Идеал в сахарной пудре

Глава 1. Семейный вечер у камина

— Довольно странный способ самоубийства для дамы, — заметил Штольман, удивленно приподняв брови.

— Да, и дело весьма деликатное. Дама сия принадлежала к высшему обществу, поэтому было решено, что расследование данного инцидента должен заниматься не просто один из лучших сыщиков Петербурга, но, в первую очередь, человек, чья деликатность в подобных вопросах известна… вот так-с.

— Весьма польщен вашим доверием, — вежливо ответил Штольман. Он уже представил себе, как должно выглядеть тело усопшей после такого способа самоубийства, и понимал, что улучшению его аппетита это никак не поспособствует.

— А могу я узнать, — осведомился он, — свидетели происшествия имеются?

— Увы, нет.

— Таким образом, самоубийство под вопросом. То ли это сделала она сама; то ли ей… помогли; то ли убили в другом месте и другим способом, а потом уже мертвое тело перенесли и, желая что-то скрыть, пристроили туда, куда пристроили, — задумчиво произнес Штольман.

— Да-с, и ваше дело — докопаться до истины, — подвело итог Высокое Начальство.

Делать было нечего. Штольман с досадой бросил взгляд в огромное окно начальственного кабинета, за которым резвилась типичная петербургская погода, а именно — холодный мелкий дождь в сопровождении злющего порывистого ветра. Сверху душу давит свинцовое небо, а дополняет ощущение бесприютности липкая изморось, сама заползающая в рукава пальто. Сначала выезд на место происшествия, а потом — опросы всех, к этому причастных… Служба есть служба.

Слава богу, вечер оказался гораздо лучше утра. Прозябший насквозь от промозглой сырости, он мечтал о горячей ванне и горячем ужине — и, по возвращении домой, обнаружил, что все это заботливо приготовлено к его приходу. Это было хорошо; еще лучше было то, что за ужином любимая жена, сидя за столом напротив, смотрела на него тем особенным теплым взглядом, которым умела смотреть только она.

Когда же после ужина он уселся на мягком диванчике перед жарко пылающим камином, а жена, пристроившись рядом, положила голову ему на плечо, он пришел к мысли, что этот мир небезнадежен.

— Любите смотреть на огонь? — тихо спросила Анна.

— Кто ж не любит — вы тоже, наверное, любите, — отвечал он, и этот простой разговор вдруг показался ему очень значительным и красивым. Внезапно стало легче дышать, словно что-то разжалось внутри, и он кончиками пальцев погладил руку Анны.

— Да… смотрите, вон там похоже на корабль, — проговорила она, улыбаясь и указывая рукой на огонь.

— Похоже, — согласился он.

Они помолчали.

— У вас неприятности на службе? — промурлыкала вдруг она мягким голосом, полным нежного сочувствия, и Штольман еще раз подивился тому, как чутко она улавливает малейшие нюансы его настроения.

— Да нет, неприятностей нет, — успокоил он ее. — Просто дело мне поручили… не слишком приятное.

— А что за дело?

— То ли самоубийство, то ли убийство. Жертва — дама из высшего общества. Пока все запутанно.

Анна подняла на него глаза.

— А может, мне вызвать ее дух и спросить, что с нею произошло? Скажите мне ее имя, и я, возможно, что-то узнаю…

Штольман молчал, глядя в огонь. Внезапно он задал вопрос:

— А в каком виде они к вам приходят, эти призраки?

— То есть? — удивилась Анна.

— Ну — вы видите их такими, какими они были при жизни? Или — такими, какими стали уже после смерти? Если человека, к примеру, зарезали — вы его видите в крови… или как?

— По-разному, — задумчиво произнесла Анна. — Иногда так, иногда этак… Но чаще, конечно, такими, как после смерти… С ранами, в крови, — Анна вздохнула.

— Тогда не надо — не стоит ее вызывать, — твердо сказал Штольман.

— Но почему «лучше не надо»? — Анна смотрела на мужа во все глаза. — Я же хочу вам помочь, Яков Платонович. Вы что — не хотите моей помощи?

— Хочу, — ответил он просто. — Но это — особый случай.

— То есть?

— Эта дама, — выговорил он медленно и четко, — бросилась под поезд. Мне страшно даже описывать вам то, что от нее осталось, — он прикрыл глаза рукой, а затем покачал головой, как бы избавляясь от наваждения, — Так что я даже и не знаю, в каком виде она к вам явится…

— Господи, — прошептала Анна, бросая на Штольмана взгляд, исполненный сочувствия. — А почему она это сделала?

— Ушла от мужа, жила с любовником, кстати — в последние месяцы употребляла морфий. А что потом — неизвестно. То ли сама от каких-то невзгод кинулась под поезд, то ли ее кто-то толкнул, — Штольман пожал плечами.

— Бедняжка, — голос Анны был полон сочувствия.

Затем она удобно пристроила ножки в домашних туфельках на медную каминную решетку, предоставив мужу возможность любоваться на то, как мило белые чулочки обтягивают изящные щиколотки. И пока он не без удовольствия предавался этому занятию, она глядела на огонь, прищурившись и явно о чем-то размышляя.

— Она была красивая? — спросила Анна внезапно.

Штольман усмехнулся, покачав головой. Женщины, ах, женщины. Стоит упомянуть в их присутствии другую даму — хоть соперницу, хоть несчастную жертву криминальной хроники — первым делом последует вопрос о внешности, ибо это для них — вопрос первый и самый насущный. Почитая свою супругу умнейшей из всех женщин, когда-либо им встреченных, он не мог не улыбнуться этой милой дамской слабости.

— Вот, — он протянул Анне карточку, извлеченную из внутреннего кармана сюртука. — Взял в доме ее мужа, снимок сделан два года назад.

Протягивая Анне снимок, Штольман мысленно увидел перед собой мужа покойной дамы, с которым имел днем непродолжительную беседу. Чопорный, сдержанно-высокомерный, муж этот говорил, холодно чеканя каждое слово:

— Полагаю, вам известны все сплетни, окружающие этот… недостойный скандал, в который я был ввергнут моей покойной супругой. Последний год об этом в свете только и говорили, — он плотно, с гримасой отвращения сжал губы.

— В течение последних двух лет я находился в провинции, поэтому не в курсе каких бы то ни было сплетен, — возразил Штольман.

— Моя супруга, — г-н Аренин дернул щекой, — оставила меня, и нашего совместного сына ради того, чтобы уйти к своему любовнику, г-ну Бронскому. Могу заявить вам, что она была порочная, бездушная женщина. Как христианин, я скорблю о ее смерти, но должен заявить, что она сделала все, чтобы прийти к такому, вполне закономерному финалу. Жернова господни… да-с. Поверьте, я достаточно перестрадал еще при ее жизни, и теперь, после ее кончины, этот разговор мне крайне тягостен. Не смею вас задерживать, — он величественно кивнул головой, давая понять Штольману, что аудиенция закончена.

— Примите мои соболезнования, — холодно ответил Штольман, направляясь к двери. Супруг покойной дамы произвел на него не слишком приятное впечатление.

Теперь он смотрел, как пальчики Анны осторожно касались фотографии. Затаив дыхание, она вглядывалась в снимок…

С фотографического портрета на нее глядела женщина редкой красоты. Роскошные темные волосы ее были уложены в невероятно сложную прическу, украшенную куафюрой из фиалок, и впридачу к этому — каким-то пышным белым перышком неведомой птицы. Ее платье из тюля на атласном чехле представляло собою что-то очень замысловатое, с декором из воланов, розеток, вышивки — но все эти чудеса сложной и хитрой отделки были сделаны так искусно, что не бросались в глаза сами по себе, а только подчеркивали очарование и прелесть дамы. Большие влажные глаза красавицы имели трогательно-детское выражение, как если бы говоря недоуменно: «Как же вы мне говорите, что это невозможно, если я этого хочу!».

Подпись под фото гласила: «Аренина Анна Аркадьевна».

Общее впечатление, которое производила дама — невероятной ухоженности, привычки к комфорту и роскоши, но главное — главное… тут Анна не могла сформулировать даже для себя…

Внезапно Анна глубоко вздохнула — у Штольмана, который наблюдал за ней внимательно, это пробудило живой интерес. Он хорошо знал этот глубокий, почти неслышный вздох — верный признак, что ее что-то взволновало…

— Вы что-то заметили? — заинтересовался он. — Что именно?

— Сама пока не поняла, — отвечала Анна растерянно, — но что-то тут не так! По-моему, это — ну никак не самоубийство…

— Женская интуиция? — улыбнулся Штольман.

Анна сделала гримаску, собираясь было разразиться целой речью по поводу того, что женская интуиция есть вещь серьезная, но внезапно обнаружила, что рука мужа вкрадчиво обвила ее талию, а дыхание его стало глубоким и тяжелым.

— А сейчас ваша интуиция вам ничего не говорит? — прошептал он тихо и интимно, касаясь губами ее нежного ушка.

Собственно, все было прекрасно понятно безо всякой интуиции — Анна была готова замурлыкать от удовольствия. Потянувшись к мужу всем телом, она шепнула только одно слово:

— Да…

Глава 2. Навеки потрясенный департамент

— Фрейлейн Цецильхен фон Плюсквамперфект, — были первые слова, которые услышала Анна, войдя на следующий день в помещение департамента. Сопровождались эти слова взрывом хохота. — Такая, могу себе представить, добродетельная педантичная зануда. На ком еще мог жениться немец…

— Зато, небось, печет отменные штрудели!

Группа молодых чиновников, покинув свои столы и деловые бумаги, сбившись в кучку, упражнялись в остроумии.

— Господа, вы опять? — возмутился проходивший мимо молодой человек в очках. — Что вы, право, зачем так-то? Вот стукнет вам самим сорок лет, тоже захотите остепениться…

— Ах, как мы любим свое начальство! — ехидно заметил один из остряков.

— Любовь к начальству — дело похвальное, — подхватил другой тем же едким тоном.

Молодые люди приготовились веселиться дальше, но тут, неожиданно для болтунов, прозвучал женский голос — негромкий, но звучно перекрывающий их голоса:

— Господа, не будете ли вы столь любезны…

Господа повернули головы и дружно приоткрыли рты.

Перед ними стояло воздушно-небесное создание, поистине — воплощение юности и весны. Прелестное личико, точеная фигурка, роскошные волосы — все это было в наличии, но бриллиант требует оправы — и оправа, надо признать, тоже была выше всех похвал. От дьявольски кокетливой шляпки до милых прюнелевых ботиночек — все было бесподобно, а уж платье нежнейшего муслина и накидка с высоким воротником были просто шедевром творчества столичных модисток; и да! — все это, плюс бриллиантовые сережки в прелестных ушках — обошлось кому-то в кругленькую сумму.

— Чем могу служить, мадемуазель? — подскочил к обворожительной даме главный остряк, глаза которого уже успели масляно заблестеть.

— Мадам, — мило поправила его Анна, как бы невзначай прикоснувшись пальчиком к венчальному колечку. Затем, обращаясь к юноше в очках, не то спросила, не то пропела:

— Не могли бы вы мне подсказать, как найти кабинет надворного советника г-на Штольмана Якова Платоновича?

— Разумеется, — юноша в очках был явно польщен тем, что дама оказала ему честь, выбрав именно его. — Я как раз являюсь секретарем г-на Штольмана, позвольте представиться — Васильков Модест Степанович, прошу вас, пройдемте…

И гордо прошагал вместе с дамой, оставив общество пребывать в слегка смятенных чувствах.

— Как о вас доложить? — спросил молодой человек, когда они остановились у дверей кабинета.

В глазах дамы сверкнули веселые искорки, и, вынув из премиленькой бисерной сумочки крошечный конвертик, она протянула его секретарю со словами:

— Передайте г-ну Штольману мою визитную карточку.

Как только секретарь скрылся за дверью, она воровато оглянулась и прильнула ухом к двери.

— Ваше высокоблагородие, к вам дама, — меж тем почтительно докладывал в кабинете секретарь, в то время как Штольман, нахмурившись, сосредоточенно разбирал на столе какие-то бумаги.

— А что вы так тяжело дышите, — машинально осведомился Штольман, не поднимая головы от документов. — Что за дама?

— Ваше высокоблагородие — красавица! — восхищенно шептал Васильков. — Писаная! Клянусь вам, я такой женщины в жизни не видел!

— Вот как? — усмехнулся Штольман.

— Не женщина, а хризантема!

— Что-то вы, — Штольман сделал недобрую паузу, — слишком возбуждены…

— Да разве я один, — виновато вздохнул секретарь, — там почитай что весь департамент…

— Что?!..

— Да извольте видеть, как прошла она по департаменту, да как на нее все глянули… Клянусь, они до конца дня теперь работать не смогут…

— А имя есть у этой дамы? Как она представилась?

— А вот-с, просили передать…

Штольман, подняв брови, извлек из прелестного конвертика визитную карточку. Глянул на секретаря. Снова на карточку.

— Ситуация начинает проясняться, — не без иронии заметил он, вставая из-за письменного стола и небрежным жестом передавая карточку секретарю. Затем, подойдя к двери, широко распахнул ее со словами:

— Добрый день, моя дорогая.

Секретарь меж тем задумчиво изучал прямоугольный кусочек плотной бумаги, на которой, в окружении завитков и виньеток, изящным шрифтом было отпечатано: «Штольман Анна Викторовна».

После чего рысью пронесся через зал департамента к кучке шутников, все еще стоящих на прежнем месте, и торжествующе-злорадно прошипел:

— Господа — хотите знать, кто была эта дама?!

Глава 3. Почтенная супружеская пара

Когда Анна беспечно швырнула на стол своего супруга сумочку, а сама уселась на стуле поудобнее, Штольман не удержался от вопроса:

— Как я понимаю, моего секретаря вы разыграли с целью узнать, что он мне наговорит о вас?

Анна улыбнулась с довольным видом и кивнула.

— И почему же вы не спрашиваете меня, что он сказал?

— Я подслушивала за дверью, — невозмутимо отвечала Анна.

— Любопытство — добродетель сыщиков. И как вам?

— Мне понравилось!

Штольман кивнул, уже не сдерживая улыбку. Затем спросил:

— Так что же вас привело ко мне, дорогая?

— Ммм… Я, вообще говоря, должна перед вами повиниться, — Анна потупила глазки, не забыв предварительно стрельнуть ими в сторону мужа.

— Что вы натворили? — со вздохом спросил Штольман.

— Да ничего такого… Просто все же попыталась вызвать ту даму, о которой вы говорили…

— О, нет… Анна, ну зачем? — голос Штольмана был полон укоризны.

— Да вы не беспокойтесь, — Анна взмахнула ручкой в кружевной митенке, — она не явилась. Я ее несколько раз пыталась вызвать, но нет… Я сначала думала, что ей что-то мешает. Понимаете, я ведь и вправду боялась увидеть ее такой, как после смерти… и я просила ее прийти в таком виде, какой она была за час до смерти. И я думала — может, это условие ей как-то мешает… А потом, — Анна сделала паузу, барабаня пальчиками по столу.

— И что потом?

— А потом я подумала — а может, она вообще жива? А под колесами поезда погибла другая дама?

— Это невозможно, Анна Викторовна, — Штольман улыбнулся снисходительно. — Было произведено официальное опознание, и муж покойной, — внезапно Штольман осекся. — Муж покойной, — пробормотал он, размышляя.

— Вот я об этом и подумала, — Анна подалась вперед, опершись ладонями о стол, — вдруг тот, кто опознавал тело, зачем-то солгал? Ну, могли у него быть мотивы для того, чтобы?..

— Могли… и еще какие. Если он признал в покойной свою жену, то с этой минуты он — вдовец и свободен, а желать этого он мог… У него впереди маячил развод, а это долго, это общение с Синодом, это мучительно… А так он — вдовец, и избавлен от унизительной процедуры развода… А если это вообще была инсценировка? Но кого в таком случае положили на рельсы?

— Так в том-то все и дело! — Анна подняла кверху пальчик. — Когда я подумала об этом, я решила вызвать дух по-другому. Я попросила прийти не госпожу Аренину, а просто: «Приди та женщина, которая погибла на рельсах, и приди в таком виде, какой была за час до смерти».

— И?

— Так вот: это была не Аренина, во-первых. Во-вторых — это была женщина в простом бедном платье, которое к тому же было все изорвано. И, в третьих — она была избита, синяк под глазом, на виске кровоподтек… вот так.

Штольман размышлял, машинально вертя в руках лупу.

— И что это может значить?

— Не знаю — я решила, что это стоит вам сообщить, — отвечала Анна, и, без всякого перехода, поинтересовалась:

— Яков Платонович, а что такое штрудель?

— Что? — ошеломленно переспросил Штольман.

— Штрудель.

— Что-то вроде пирожного, насколько мне известно. С яблоками.

— Он вкусный?

— Вкусный, — развеселился Штольман, — а почему вы вдруг спрашиваете?

На лице у Анны появилось шаловливое выражение. Она издала смешок и подалась всем телом вперед, словно желая что-то сообщить по секрету.

— Эти, — она потыкала пальчиком правой руки через левое плечо в сторону двери, — про вас сплетничают.

— Ах вы, маленькая ябеда, — произнес Штольман с удовольствием. Глаза его смеялись. — И что они говорят?

— Что вы, наверное, женились, на какой-то фрейлейн Цецильхен фон Плюскв… Плюсквак… ммм, не помню…

— Плюсквамперфект?

— Да-да. Такой педантичной зануде. Которая, впрочем, умеет печь штрудели… А я не знаю, что это такое.

Штольман, улыбаясь, встал из-за стола.

— Пойдемте, — сказал он, — служба не убежит, а я тут знаю неподалеку одну хорошую кофейню, в которой всегда подавали отличные венские штрудели с горячим шоколадом…

Глаза у Анны заблестели, и она вскочила, готовая радостно кинуться к дверям.

— Анна Викторовна, — Штольман поманил ее пальцем, — не торопитесь.

Подойдя поближе, он подал ей согнутую в локте руку.

— Прошу вас. Мы пройдем через департамент…

— Как почтенная супружеская пара, — чопорно подхватила Анна, подбородок которой дрожал от еле сдерживаемого смеха.

— Коей мы и являемся, — с солидным видом подтвердил Штольман.

Глава 4. Привидение с револьвером

Шоколад был еще не допит, когда в кофейню вбежал уже знакомый Анне секретарь, и, торопливо извинившись, что-то зашептал Штольману на ухо.

— Что?!

Секретарь сокрушенно кивнул.

— У себя дома, в спальне… Ваш помощник, г-н Коробейников, уже выехал туда…

— Что случилось? — мило поинтересовалась Анна.

Штольман смотрел на нее невесело.

— По нашему делу — новый труп, — доложил он. — Убит любовник этой дамы, г-н Бронский… Давайте я посажу вас на извозчика и отправлю домой.

— Я с вами, — объявила Анна. — Надеюсь, вы не откажетесь от моей помощи?

Секретарь выглядел весьма удивленным, когда Штольман спокойно кивнул супруге, ответив:

— Конечно, не откажусь.

— Слава Богу, что удалось вытащить сюда из Затонска Коробейникова, — заметил Штольман, когда они с Анной садились в пролетку. — Людей умных в этом мире — так немного, а сочетание умный-добросовестный-преданный, так вообще почти не встречается…

По прибытии на место происшествия, Штольман обнаружил следующее.

Бронский лежал в собственной постели, в костюме Адама, убитый пятью выстрелами из револьвера системы «бульдог». В соседней комнате в истерике билась молодая девица, судя по одежде (явно надетой наспех) — горничная.

— Это покойница, — всхлипывала она, — п-п-покойница… Она меня убьет, тоже…

— Вы — свидетельница происшествия? — осведомился Штольман.

Подбородок девицы затрясся, она мелко закивала и уткнулась в платок.

— Вы можете рассказать, что произошло?

— Покойница, — затравленно прошептала девица.

— Какая покойница? — терпеливо повторил Штольман.

— Аренина, — прорыдала горничная. — Та, которую паровозом на куски порубило… Это она ночью его убила…

— Если она погибла под паровозом, как она могла прийти сюда ночью? — невозмутимо спросил Штольман.

— А это привидение ее сюда приходило, — объяснила девица.

— И привидение выпустило пять патронов из револьвера?

— Я сама видела! — вскинулась девица.

— А где вы находились в момент происшествия? — поинтересовался Штольман.

Девица потупилась.

— Почему вы сказали, что она вас тоже убьет? У нее что — к вам тоже какие-то претензии?

— С барином я была, — опустивши глазки, пролепетала девица, — в постеле евонной…

— Дальше.

— Вдруг шаги и входит со свечой покойница-то. А в руках пистоль. Барина позвала по имени, а как он проснулся — давай палить по нему…

— А в вас не стреляла?

— Я не знаю, я под одеяло спряталась…

— Надежная защита от выстрела, — согласился Штольман. — А дальше?

— А все, ушла она…

— А у покойницы… какие основания были барина ненавидеть?

— Дык бил он ее, барыню-то… пока она от него не сбежала.

— А давно сбежала?

— Да уж недели три как…

— Дверь не взломана, — доложил Штольману Коробейников. — Следов отмычки нет. Прислуга на кухне божится, что все были в доме, и все ключи, что были — при них. Но самое интересное — вот, смотрите, — он протянул Штольману револьвер.

— Где вы нашли?

— В корзине для бумаг, в соседней комнате… И, как удалось установить, этот револьвер принадлежит убитому…

— А теперь давайте я вам сам расскажу, как дело было, — предложил Штольман, обращаясь к горничной. — Вы сами застрелили своего барина из его же револьвера. Никто в квартиру не заходил. А причина — ну, возможно ревность, или жестокое обращение…

— Не убивала я, — обмерла девица.

— Следов отмычки нет, дверь не взломана. Значит, в квартиру входил либо тот, у кого был ключ, либо — никто не входил вообще. У кого-то из знакомых вашего барина был ключ от его дома?

— Не знаю я… А привидения через стену проходить могут, вот! — выдала девица, всхлипнув.

Штольман молчал, задумавшись. Ах, Затонск, что ж ты сделал с закоренелым материалистом! Штольман слишком хорошо помнил дело Ферзя, когда после смерти старого шулера происходили вещи весьма загадочные. Бог мой — три необъяснимых смерти в один день, причем последней смерти он сам был свидетелем… Но увы — привидение к делу не пришьешь.

— Да, похоже придется спрашивать совета у эксперта, — пробормотал он.

Поймав его взгляд, Анна сказала:

— Мне надо побыть в комнате, где произошло убийство… Нет, — вдруг протянула она руку к мужу, — побудьте со мной в этой комнате. Мне что-то не по себе… Тут что-то такое… зловещее.

Усевшись на диване в комнате убитого, Штольман смотрел, как жена его, присев к столу и зажмурившись, принялась шептать:

— Вызываю дух Алексея Бронского… Явись мне…

Внезапно она вздрогнула, уставившись в угол комнаты.

— Кто убил вас? — прошептала она.

И тут Штольман увидел, что лицо ее изменилось; как бы охваченная страхом, она отшатнулась, закрыла голову рукой… и в ту же минуту словно очнулась.

— Боже, — прошептала она.

— Что с вами? Что вы видели? — произнес Штольман, быстро подойдя к ней.

Анна прижалась к нему, дрожа всем телом; он слышал даже, как постукивают ее зубы…

— Этот убитый, я видела его. Только он ничего мне не ответил — то есть на мой вопрос. А произнес только одно слово…

— Какое?

— Красивая… это он мне сказал, словно оценивая меня. А потом стал подходить ко мне, и рука у него была за спиной… и не знаю почему, но мне стало так страшно, — Анна растерянно пожала плечами. — А глаза у него — такие злые… А потом он вынул руку из-за спины, а в руке — плетка… И руку занес, словно чтобы ударить…

— Тут еще один свидетель, — доложил Коробейников, заглянув в комнату.

— Кто?

— Да мужик кухонный, как он себя называет…

«Кухонный мужик» оказался малым лет сорока, с удивительно живыми и умными глазами.

— Ну а чё рассказывать-то, — пожал он плечами. Спал, слышу — выстрелы. Сдуру и решил глянуть, что там. Был бы поумнее — не совался бы. А так выглянул — а она в меня и пальни…

— В вас?!

— Ну а пуля-то с чего в косяке дверном, аль вы не видели, — спокойно возразил мужичок. — Пальнула, да промазала, а может, пужнуть хотела.

— Кто она была?

— Дык Аренина эта, барыня, Анна Аркадьевна. Полюбовница барина, бывшая.

— Да что ты врешь, — вмешался Коробейников. — Ее же паровозом на куски разрезало!

— Ну уж звиняйте, барин, не знаю, кого разрезало, — решительно возразил мужик, — но эта была неразрезанная, а цельная, тоись, вот как есть!

Глава 5. Мокрые шпалы

На следующий день…

— Знаете, — возбужденно-радостно начал свой доклад Штольману Коробейников, — мне сегодня здорово повезло! Дело в том, что…

И действительно — Коробейникову сегодня просто повезло, хотя сначала задание, которое дал ему Штольман, казалось безнадежным.

Прошла уже почти неделя с момента несчастного случая. Что можно узнать нового, даже если облазить всю станцию? Тем более, как уже было сказано, свидетелей трагедии — не было.

Побродив по железнодорожным путям в одиночестве и насладившись хорошей погодой, Коробейников проголодался и остановился возле двух баб, торгующих пирожками. Жуя пирожок с капустой, Коробейников оглядывался по сторонам, лениво слушая разговор торговок.

— Да успокойся ты, поправится твоя Аграфена, — говорила одна из них, в то время как другая всхлипывала, утирая глаза концом платка. — Может, ее просто напугал кто…

— Да хоть бы знать, кто и чем, если так! — отвечала другая. — А то прибегла Грунька домой вся в слезах, зубы стучат, а потом горячка началась… А сейчас горячка-то прошла. А она лежит, лицом к стенке, и не встает…

— Слухай, — а это не в тот ли день было, когда какая-то барыня под поезд кинулась? Может, девчоночка твоя видала, как ее поездом… того?

Пирожок чуть не попал Коробейникову не в то горло; он навострил уши.

Уже через полчаса он беседовал с худенькой русоголовой девочкой, которая взирала на него с затравленным видом.

— Как тебя там… Аграфена? Расскажи мне все, Груня, что видела, не бойся. Я из полиции.

Девочка молчала. Коробейников на минуту задумался, затем продолжал:

— Пойми, если тот, кого ты боишься, знает, что ты что-то видела, он придет и убьет тебя, и я не смогу тебя защитить. А если ты нам скажешь, кто он, я его арестую, и тебе ничего не грозит…

— Вы правда его поймаете? — прошептала вдруг девочка.

— Правда.

— А пока его не поймаете, вы никому не скажете, что это я про него сказала?

— Не скажем.

— Честно-честно? — пискнула она.

— Да.

Девочка молчала, собираясь с духом.

— За тетькой дядька гнался, с топором, — пролепетала она. — А тут поезд. А тетька эта хотела на другую сторону рельсов перебежать, прямо перед паровозом. Дядька-то с топором ее уже почти догнал, а если б она успела, то поезд бы ему, дядьке-то, дорогу бы перекрыл, а она бы успела убежать…

— И не успела?

Аграфена облизнула губы, закрыла глаза и помотала головой.

— Она на шпалах поскользнулась, и головой об рельсу шарахнулась. Шпалы мокрые были, ночью дождик шел, — пояснила она. — Потом привстать хотела, а тут… паровоз, — Аграфена перевела дыхание.

— А что за дядька? Ты его знаешь?

Девочка кивнула.

— Он тут, в третьем доме от нашего живет, Архипом звать. Говорят, — она понизила голос, — он на каторге был. А тетька эта с ним жила, вроде как жена евонная, только говорили, что она ему никакая не жена, а так… А еще говорят, что он всех убивает и грабит, вместе с Евсейкой, другом евонным. А эту… жену свою он бил все время. Вот она от него и хотела сбежать, да не вышло…

— Ясно, — кивнул Коробейников, и, подумав, добавил, — Ничего больше особенного не заметила?

Девочка призадумалась, потом пролепетала:

— Она не в своем платье была. Это, как особенное, — щитово или не щитово?

— Щитово, — кивнул Антон Андреич., — а почем ты знаешь, что платье чужое было?

— Ха! — девочка мотнула головой, — да она вечно в затрапезе ходила или в коленкоровом штопаном. А тут — платье на ей новое было, синего бархату, на подоле серебром расшитое, и накидка… только тетька эта тощая была, а платье на ей висело, словно чужое…

— Вот как?!

Дом Коробейников нашел быстро. Но сразу ему почудилось неладное.

Ибо в указанном доме дверь была приоткрыта. Запах же, ударивший в нос, был настолько невыносим, что все стало ясно еще до того, как Коробейников с городовым вошли в комнаты. Бывший обитатель жилища лежал на полу с раной в груди, нанесенной, судя по всему, заточкой — и, судя по всему, лежал уже много дней.

— Кто ж его так-то, — пробормотал городовой.

— А где его друг? У него же друг был, вроде?

— Евсейка-то? — недоуменно переспросил городовой. — Так он еще третьего дня на поезд садился, сам видел. Я еще спросил, чего мол уезжаешь?

— А что ответил?

— Да, грит, с Архипом бабу не поделили!

— Какую бабу?

— А Нюську, полюбовницу Архипову. Сперва он ее в какой-то ночлежке подобрал, она к нему липла — оно понятно, неохота обратно в ночлежный дом-то; ну, а потом… Евсейка-то молодой, а Архип старый уже, ну и началось у них…

— Что началось?

— Да бил он Нюську смертным боем за Евсейку-то.

— А где ж Нюська-то?

— А кто ж ее знает! Уж сколько дней, как пропала…

— Ситуация начинает проясняться, — повторил Коробейников любимую фразу шефа.

И теперь Коробейников сидел у стола Штольмана, сияя от детской радости, что так успешно выполнил задание.

— Таким образом, что мы имеем, — подвел итог Штольман докладу Коробейникова. — На рельсах погибла не г-жа Аренина, а некая Нюська, сожительница Архипа, причем Архип бил ее за попытки изменять ему с неким Евсеем. На момент смерти Нюськи Архип был еще жив, ибо гнался за Нюськой с топором; логично ли предположить, что Евсей просто отомстил Архипу за смерть своей любовницы?

— Самое главное — где теперь искать этого Евсейку… Тем более, что никто, кажется, не знал даже его фамилии… Кабы местный житель, а то — из бандитов…

— Евсейку теперь искать негде, а жаль, — согласился Штольман, — мы могли бы хоть что-то узнать.

— Но как на Нюське оказалось платье и накидка г-жи Арениной, если все так, как вы предполагаете?

— Попробуем это выяснить как-то по-другому, — вздохнул Штольман.

Глава 6. Исповедь г-на Аренина

Сидя в элегантном домашнем кабинете г-на Аренина, Штольман колебался, прикидывая, как начать разговор. Наконец начал так:

— Г-н Аренин, вы, вероятно, уже слышали о трагической смерти г-на Бронского?

Аренин переменился в лице.

«Так играть он не смог бы, — подумал Штольман, — он искренне изумлен».

— Поверьте, я мог бы вызвать вас к себе в управление и провести допрос по всей форме, но, принимая во внимание ваше положение в обществе… Короче, я приехал сам, чтобы задать вам несколько вопросов.

— Прошу вас, — пробормотал Аренин. Он его надменности не осталось и следа.

Штольман помолчал, затем произнес медленно и четко:

— Расскажите мне правду о той женщине, которую вы опознали, как свою жену… Ведь это не она была, не так ли?

— Видите ли, — замялся Аренин, — когда меня попросили опознать женщину, погибшую под колесами поезда, я уверенно опознал только одежду моей жены. Лицо было изуродовано так, что я честно сказал, что не могу ничего утверждать — она это или нет. Тем не менее, на основании того, что я опознал одежду, а также украшения и сумочку, было выписано свидетельство о смерти.

— Но полиции сейчас отлично известно, кто была та, которая погибла, — возразил Штольман. — И, более того, нам отлично известно, что в это самое время ваша жена была жива и находилась в вашем доме, о чем вы не могли не знать…

Это был блеф. Штольман не мог знать наверняка, где в тот момент находилась супруга г-на Аренина. Он просто решил рискнуть наудачу…

— Вы, я вижу, уже все знаете, — Аренин побледнел. — Недаром о вас говорят, как о лучшем сыщике Петербурга…

— Итак?

— Хорошо, я расскажу вам всю правду, — Аренин собрался с духом. — Уж не знаю, что мне грозит, хотя я виновен только в лжесвидетельстве… Вы производите впечатление очень умного человека, и вы, быть может, сумеете меня понять…

Аренин внимательно посмотрел на Штольмана, скользнул глазами по его руке, по обручальному кольцу, и тихо спросил:

— Вы, как я вижу, женаты, г-н Штольман?

— Женат, — коротко кивнул Штольман, стараясь сохранить poker-face: он не любил касаться своей личной жизни в разговорах с кем бы то ни было, это было слишком интимно для него, да и вообще — такие разговоры он считал крайне дурным тоном.

— И, как я вижу, очень счастливо, — заметил Аренин. — У вас глаза как-то этак потеплели, когда вы сказали, что женаты…

— Не буду отрицать, — спокойно согласился Штольман.

— В таком случае, скажите мне, как женатый человек, — Аренин выговаривал слова, стараясь казаться спокойным, но видно, что эта тема была для него весьма волнующей, — не кажется ли вам, что наше общество крайне гадко относится к семейным людям, к понятию семьи… к правам женатого мужчины? Пока женщина в барышнях ходит, она неприкосновенна, но едва вы отвели ее к алтарю — все переменилось! Все мужчины в обществе смотрят на замужнюю даму, как на свою законную добычу. И ведь, заметьте, не ради того даже, чтобы себе забрать, жениться, нет… Замужнюю совратить — это спорт, как говорят англичане, это — похвастать друг перед дружкой добычею… Они говорят о какой-то любви, но там нет ничего, кроме тщеславия… И при этом муж, супруг для них — персонаж комедии, наставить ему рога почетно и лестно… возмутительно!

— Согласен с вами, — коротко отвечал Штольман.

— Ужаснее всего, что и женщину воспитывают так, чтобы она не слишком могла противиться такому обращению, — Аренин прошелся по комнате, хрустя пальцами. — Все эти романсы, книжки про любовь, любовь… ради которой можно пожертвовать всем — вероятно, в том числе и семейным долгом — на этом воспитывают юных девушек… Их учат хорошим манерам и красиво одеваться — но дальше что? Кто им скажет о хоть каком-то самопожертвовании во имя долга, в том числе — долга супружеского?

Он пожевал губами, как бы собираясь с духом выговорить что-то совсем уж невыносимое для него.

— Вы думаете, — медленно произнес он, — этот Бронский… был первым увлечением моей супруги?

— Не первым? — заинтересовался Штольман.

— Разумеется, нет. При ее полном неуважении к моим чувствам и собственному долгу… стала бы она ждать девять лет с момента свадьбы, чтобы устроить это первый раз? Конечно, нет. Первый раз она преподнесла мне свою измену так, будто она сама убита горем из-за своего падения, и поверьте, я был настолько наивен, что сам был готов рыдать вместе с нею… оплакивать ее слабость, делить ее отчаяние…, но когда это стало повторяться раз за разом, и каждый раз сопровождался все той же мелодрамой на тему «как она страдает из-за своей ошибки», я намекнул ей, что это уже становится монотонным… Ну, а когда она, не убоявшись стать посмешищем сама и сделать посмешищем меня, ушла к любовнику — все пришло к развязке. Я раньше терпел ради сына, но теперь…

Он помолчал.

— Им хватило бесстыдства предложить мне взять вину на себя. Ну, вы же знаете — у нас при разводе тот, кто виновен в прелюбодеянии, не имеет права вступить в брак повторно, а ей очень хотелось замуж за этого Бронского. Я, в таком случае, был бы опозорен и потерял возможность вступить во второй брак. И, вы знаете, я был готов даже согласиться на это, вы, наверное, понимаете, почему?

— Почему же? — осведомился Штольман, приподняв брови.

— А потому, что мне хотелось, чтобы этот Бронский оказался сам в моем положении. Эти хищники, вроде Бронского — Аренин дернул щекой, — разорители чужих гнезд, считают доблестью влезть в чужой дом, все изломать… Так пусть же он получит в награду за свое поведение вечный союз с бездушной злой особой, которая не умеет считаться ни с кем и ни с чем, кроме собственных сиюминутных капризов. Я согласился поначалу, но потом произошло событие, которое резко поменяло мои планы…

— И какое же?

Аренин барабанил пальцами по столу. Потом проговорил медленно:

— Нет, так вы не поймете, я должен рассказать вам с самого начала…

Не знаю, встречали ль вы таких женщин, которые не могут любить просто, искренне, без хитростей. Нет — им нужно непременно мучить мужчину, играть с ним, как кошка играет с полузадушенной мышью, то отпуская, то вонзая когти… Им надо непременно то приманить мужчину лаской — то оттолкнуть от себя; то заставить его поверить, что вся ее жизнь в нем одном — то тут же облить холодом… Моя жена была именно такой, и мне кажется — ее измены тоже были не ради даже самих измен, а — как часть ее жестокой игры со мной. То она заставляла поверить меня, что все наши размолвки в прошлом и впереди — новая жизнь, полная любви, то — уходила в новое увлечение… Ах, г-н Штольман, не дай вам Бог попасть в зависимость от дурной женщины, когда и умом и душой понимаешь всю меру ее испорченности, но не можешь никаким огнем выжечь ее образ из сердца…

Штольман молчал. Он вспоминал, как корчилась в огне фотография Нины, и как он до последней минуты смотрел и смотрел на ее лицо в пламени, а потом — очень долго смотрел на кучку пепла…

— Продолжайте, прошу вас, — сказал он.

— Я более всего боялся потерять ее. Я терпел унижения, терял свое достоинство, угождая и ненавидя, но страх пустоты, в которой я окажусь, если потеряю ее… Порой я желал себе смерти, ибо смерть казалась мне легким выходом по сравнению с той агонией сердца, которая начиналась во мне при мысли, что ее рядом со мной не будет…

А потом случилось то, чего я боялся более всего. Я пришел домой, а ее — не было. В комнатах было темно, тихо и пусто. Я искал письма, хоть записки, но она не удостоила меня даже этим. И эти темные комнаты, этот ужас отверженности…

Он закрыл лицо ладонью.

— Принято считать, что мужчины умные и гордые, сильные духом не могут стать добычей такой женщины, — но, поверьте, могут. Она ведь не сразу покажет вам свою подлинную суть. Она войдет в ваше доверие исподволь, она, словно ядовитое растение, прорастет в вашу душу тысячами корней — и только когда вы уже будете оплетены этими путами, — тут-то она и покажет себя. Такие женщины — как наркотик, и, привыкнув к ним, вы окажетесь вынуждены получать каждый день новую порцию этой отравы, а иначе…

Аренин вдруг замолчал, и, пристально взглянув на Штольмана, тихо спросил:

— Что с вами, г-н Штольман? У вас сейчас лицо такое, словно вы увидели привидение…

— Дальше, прошу вас, — вздохнул Штольман.

— Дальше? Я слег, вот что было дальше. Заболел. Доктора не знали, что со мной делать… Лежал недели две, не мог есть, и бог знает, сколько я еще бы пролежал так, но случилось событие, которое сильно перевернуло все в моей жизни. Скажите, г-н Штольман — у вас были в детстве какие-нибудь… привязанности?

Штольман удивлено приподнял брови.

— У меня была, — продолжал Аренин, — моя мать однажды взяла на воспитание дочь дальних родственников. Предвосхищая ваш вопрос, скажу, что между нами не было даже намека на что-то большее, нежели дружба. Да и дружбы, собственно не было. Ну, вертелся вокруг меня ребенок, который был меня моложе на семь лет, что мне в этой девочке? Я, правда, знал, что эта девочка всегда будет на моей стороне, что всегда ее глаза, устремленные на меня, будут полны участия, но разве я ценил это?

Я не видел в ней женщины — эта соломенная шляпка, косичка с бантом… Но главное, что мне мешало увидеть в ней женщину — это ее искренность, как ни странно это звучит. Ее готовность поднести вам всю душу свою на блюдечке вот просто так, потому что любит…, а ведь женщина, о! — она должна быть блестящей и недоступной, ее надо завоевывать… как любим мы все усложнять.

Не так давно она написала мне и попросила протекции для своего сына. Муж ее умер, она осталась почти без средств. Я предложил ей помощь — но, поглощенный своим горем, попросту забыл об этом, однако она приехала… И, знаете, всколыхнулись этак вот воспоминания… о добрых детских глазах, теплом участии… Знаете, она, Наташа, сидела вот так рядом со мной, за окном шелестел дождь, и я сказал себе: не хочу больше страдать! Я понял, что дороже всех страстей мне это чувство тихой умиротворенности в душе… не знаю, понимаете ли вы меня…

— Вполне, — кивнул Штольман.

Глава 7. Лжесвидетельство слабого человека

Ну, а теперь позвольте перейти к тому, что случилось дальше. Я успел, еще до приезда моей подруги детства, объявить жене, что согласен на развод, и согласен взять вину на себя. После — мои планы переменились, но из-за моей болезни я не успел об этом ей сообщить.

Ну, а потом случилось то, чего я не предвидел…

Дело в том, что этот Бронский изначально хотел только легкой интрижки — а теперь был в ярости, что ему навязывают брак, которого он не желал вовсе. Он уже тогда тяготился их связью, когда она перебралась к нему. Но когда я согласился на развод, и он понял, что от брака с Анной ему не увильнуть — он это воспринял, как щелчок захлопнувшегося капкана. Он стал смотреть на Анну с ненавистью. Он начал пить… и, наконец, настал день, когда он поднял на нее руку. Да, это был первый раз, но не последний. Она же подливала масла в огонь, устраивая истерику за истерикой, и не понимая совершенно, что перед ней не я — готовый вечно терпеть и прощать — а злой хищник… И кончилось все тем, что в один холодный ненастный вечер она, не стерпев жестокого обращения, пришла к дверям моего дома — просить разрешения вернуться…

Она отпустила извозчика, но не решалась постучать в дверь. Во время нашего последнего разговора она заметила, что я очень переменился к ней, стал равнодушен. Она боялась, что я просто не впущу ее. И так она ходила по улице, все не могла решиться, а между тем время шло…

И вот — уже совсем стемнело, когда она почти решилась постучать в дверной молоток…, но в это самое время из темноты вынырнули три фигуры. Как потом рассказала моя супруга, это были двое мужчин и женщина, но лиц она не помнила… Они затащили ее в подворотню, приставили к горлу нож, и не только ограбили, но и сняли с нее все — даже платье. Оставшись на ледяном ветру в одном дезабилье, она поняла, что тут уж не до деликатностей. В двух шагах от нее была дверь черного хода нашего дома, она постучала в нее, и кухарка ей открыла… Сами понимаете, не мог же я выгнать на улицу женщину в подобном положении! К тому же она сильно простыла, да еще и нервная горячка, да следы от побоев… Одним словом, возвращение под крышу дома законного супруга вышло у нее… как бы это сказать… — Аренин сделал выразительную паузу.

— Да уж, — согласился Штольман.

— Да-с, так вот… Моя кузина, Наташа, сразу уехала, сказав, что ее присутствие в доме при таких обстоятельствах не совсем уместно. Кончились наши тихие вечера и задушевные беседы… А я оказался в обществе женщины, которой попросту боялся! Я боялся снова заболеть прежней болезнью, не знаю уж, как назвать эту болезнь, но любовью я бы это точно не назвал это нездоровое пристрастие… тем более что она снова начала говорить о своем искреннем раскаянии — но я знал уже цену этой искренности и этому раскаянию…

— А развестись — вы уже раздумали к тому времени? — поинтересовался Штольман.

— О нет, конечно, не раздумал! Но — это же дело долгое, а за это время она бы успела снова завладеть моим расположением к ней — уж поверьте, я знал, что она возьмет надо мной верх. Я мечтал освободиться — сразу! Вырваться одним рывком! Но как? Я думал об этом день и ночь. Не знаю, может, я слабый человек… да вроде не слабый, но эта женщина просто колдовством каким-то всегда заползала мне в душу, даже если я пытался эту душу держать застегнутой на все пуговицы…

Губы Штольмана были плотно сжаты, глаза прищурены, он словно смотрел вдаль — куда-то в свое прошлое. Потом он кивнул своему собеседнику и тихо попросил:

— Продолжайте, прошу вас.

— А тут вот и подвернулся случай. Безумие! Я, который всегда считал честность святым правилом для себя… Но соблазн был очень велик. В сущности, я же не сказал ни слова лжи — одежду опознал, а про лицо сказал, что опознать его невозможно. Ну, а потом вернулся домой и сообщил жене о том, что сделал.

Были слезы, истерика, как я мог — и все прочее…

— Но она же могла пойти в полицию и обвинить вас в лжесвидетельстве, — заметил Штольман.

— Могла, о, конечно! — желчным тоном возразил Аренин. — Она даже угрожала мне этим. Но я сказал, что я ее не удерживаю. Пусть идет — вот только обратно я ее не пущу! И останется она на улице, без денег и куска хлеба. Общество от нее отвернулось, а ее друзья… о, они готовы посочувствовать, но взять на себя заботу о ее содержании? Да еще при том, что общество их осудит за помощь падшей женщине? И тут я впервые увидел в ее глазах подлинный страх. Она поняла, что я — ее единственная надежда в этом страшном холодном мире, и что манипулировать мною, как прежде, она уже не сможет…

И вот тогда я и предложил ей выбор. Пусть она уезжает за границу, одна, я дам ей денег и паспорт на чужое имя. Обещал присылать еще денег, по мере надобности, но при условии, что она никогда более не объявится в России… Или — пусть идет в полицию и заявит, что она жива, но тогда ее ждет нищета, ведь в случае развода я не дам ей ни гроша. И она, как женщина практичная, сделала свой выбор. Она уехала в Ниццу третьего дня, вечером…

— То есть именно в тот день, когда ранним утром был убит Бронский, — уточнил Штольман. — И, кстати, границу она уже пересекла…

— А я и забыл про это убийство, кстати, — с некоторым удивлением протянул Аренин. — Так кто же его убил, все-таки?

— Скажите, ваша жена выходила из дома ночью перед отъездом?

Аренин рассеянно пожал плечами.

— У нас были разные спальни, как вы сами понимаете… так что выйти из дому через черный ход и зайти обратно она могла, никем не будучи замеченной. А к чему вы клоните?

— У вас есть адрес вашей жены?

— Да, она сказала, что я могу ей писать в Ниццу, на адрес отеля N.

Штольман вздохнул.

— Тогда напишите ей, что полиция располагает свидетельскими показаниями о том, что именно она убила г-на Бронского. Это подтверждают горничная и повар г-на Бронского, которые ее отчетливо видели. По всей вероятности, она, покидая навсегда Россию, решила так отомстить человеку, который сломал ее жизнь…

В комнате повисло молчание. Аренин прикрыл лицо рукой. Штольман молчал, думая о чем-то своем.

— Вы… дадите ход этому делу? — тихо спросил Аренин.

— Да ведь я уже ответил вам на этот вопрос, когда попросил вас написать ей, — спокойно возразил Штольман. — Какой смысл в том, чтобы дать делу ход? Достать ее из-за границы мы не сможем. А если она будет знать, что по возвращении в Россию ее ждут суд и, возможно, каторга… она уж точно сюда не вернется, так что вы можете спать спокойно… Ну, а материалы, которые мы успели собрать по этому делу, будут мирно лежать в архиве… на всякий случай!

Глава 8. Похвальное стремление к совершенству

«Домой», — сказал себе Штольман, выходя из дома Аренина.

Возвращаться в управление не было смысла. День уже клонился к закату. Дело, по сути, раскрыто, но ловить — некого. Неожиданно он почувствовал, что исповедь Аренина что-то разбередила в его душе. Обычно он не возвращался домой так рано, но сейчас… сейчас он устал. Хотелось ванны, ужина и чая.

Впрочем, даже не в ужине дело. Хотелось той теплой, домашней атмосферы, к которой он уже успел привыкнуть…

Дом встретил его темными комнатами.

Это было непонятно.

Он уже привык, что Анна — его Анна — всегда ждет его, живет и дышит им одним. Но комнаты были пусты. И на какую-то долю секунды ему вдруг показалось, что все это — его жизнь с Анной — было сном, теплым и прекрасным сном. А на самом деле сейчас он увидел то, что было всегда — холодный пустой дом, холодная пустая постель…

«Абсурд, очнись же» — сказал он себе.

Но было и что-то еще, что его насторожило…

В спальне он не заметил шелкового халатика, небрежно брошенного на спинку стула, на диване не валялась забытая книжка — не было того милого уютного беспорядка, который всегда обозначал ее присутствие. Было чинно, чисто и холодно.

Да что же это. Если она ушла, то куда?

Он позвонил. На звонок явилась горничная и уставилась на хозяина с преданным видом.

— Анна Викторовна давно ушла?

Горничная посмотрела на него с недоумением и произнесла следующее:

— Так, ээээ… — и развела руками.

Вероятно, она хотела к этому что-то добавить, но Штольман быстро перебил ее:

— Она сказала, когда вернется?

— Так, ээээ… — повторила горничная.

— Может, записку оставила? Где она? Я услышу сегодня что-то членораздельное? — взорвался Штольман.

— Так, ээээ — оне никуда и не уходили-с; оне дома-с, — возразила горничная.

— Где? — Штольман оглянулся.

— Так на кухне-с.

— Что?!

— Так уж часа три чего-то стряпать изволят…

Штольман пронесся мимо нее на кухню, распахнул дверь, да так и остался стоять, прислонившись к дверному косяку.

По кухне плыл запах печеных яблок и душистого теста. На одном противне располагались свежевыпеченные штрудели; другой, испачканный мукой, был уже пуст — выпечку сняли с него и переложили на большое блюдо, засыпав сахарной пудрой.

Картину дополняла большая поваренная книга.

Супруга г-на Штольмана, закутанная в огромный — явно не ее размера — кухонный передник, сидела на высоком табурете возле стола. Вид у нее был трогательно самодовольный — она была явно в восторге от свой домовитости. Помешивая ложечкой в чашке чая, она приготовлялась дегустировать свое творчество. Но хитрый штрудель оказался слишком горячим, и Анна Викторовна, желая его остудить, машинально на него подула…

Результат оказался столь же предсказуем для Штольмана, сколь неожиданным для Анны — сахарная пудра, взлетев облачком вверх, густым слоем осела на прелестном точеном носике и милых румяных щечках…

Неожиданно Штольман услышал смех — свой собственный. Господи, он сто лет не смеялся так от души — над своим недавним нелепым страхом, над всем одиночеством своей прошлой жизни… Господи, да куда она могла уйти! Она тут — всегда есть и будет…

— Ну что вы смеетесь, Яков Платоныч, — пролепетала Анна слегка обиженно и тут же прыснула.

— Анна Викторовна, вы решили стать идеальной женой? — осведомился Штольман.

Не в силах удержаться от смеха, Анна только кивнула головой.

— Ах вы мой… идеал в сахарной пудре, — пробормотал Штольман.

ЭПИЛОГ

— Скажите, а что все-таки показалось вам странным в прошлый раз, когда я показал вам фотографию?

Анна покачала головой, улыбнулась немного растерянно.

— Да знаете, Яков Платоныч, как-то одно с другим не сходилось, понимаете… Вот дайте мне снимок еще раз, я вам покажу…

Взяв в руки фотографию, Анна провела по ней пальцем.

— Видите, Яков Платоныч? Прическа, эта куафюра, фиалки, перья… Я уж не знаю — одному богу известно, сколько времени она потратила, чтобы ей на голове создали такую сложность. Я понимаю, ухоженность для дамы — великое дело, но здесь это уже просто похоже на манию какую-то. Тут надо, — Анна покрутила в воздухе руками, подбирая слова, — надо не просто заботиться о себе, а любить, обожать себя до последнего пальчика и нежить себя как ребенка любимого … И это платье, столько в нем всего… видать, намучилась модистка… раз десять переделывала по требованию заказчицы…

А теперь представьте — с другой стороны — эта страшная смерть на рельсах. Такое жестокое самоубийство. Такая страшная боль… Это как же надо себя саму не любить, не жалеть, пренебрегать собой, чтобы обречь на такие страдания…

Нет, одно не сходится с другим. И потом, Яков Платоныч, смотрите… Она же была красавица, и себя подавала, как красавицу, видите? Чтобы все от ее красоты ахнули — и мужчины, и дамы… А тут — отдать себя на то, чтоб тебя вот так изуродовало, и в таком виде предстать перед всеми…

Нет, совсем не сходится. Если бы она даже решилась умереть…, но допустим, исстрадалась, захотела покоя — и решилась … Но чего не может уж совсем человек — это идти против своей природы и привычек! Она бы убила себя совсем не так — а чтобы не причинять страданий себе, такой милой и нежной… например, нашла бы снотворное, чтобы умереть во сне… тем более морфий у нее был под рукой. И перед тем, как принять смертельную дозу морфия, она бы уж позаботилась сделать еще раз и прическу роскошную, и лучшее платье надела бы, чтобы остаться в памяти у всех как красавица, а не как… ну, вы понимаете…

Анна подняла на мужа свои огромные глазищи, и, словно смущенная своей длинной речью, спросила:

— А почему вы сейчас снова об этом заговорили?

— Да так, хотел понять ход вашей мысли, — Штольман задумчиво смотрел на огонь. — Вы, как всегда, оказались правы!