Хранитель Чужих Снов 2

Главы 1 - 30

Хранитель чужих снов. Книга вторая: Чужие лица

Ветроград, семь лет спустя. Хрустальные шары запрещены. Арсений Градов жив, но отошел от практики. Его дар распался на осколки и проявился у других. В городе появились «посевщики» — те, кто внедряет страхи в чужие сны. Лика, ночная сменщица в прачечной, видит чужие сны без фильтра. Она не умеет защищаться, но ей придется научиться — иначе она станет очередной жертвой.

Часть первая. Прачечная и её тени

Глава 1. Та, которая не выключается

Меня зовут Лика. Мне двадцать три года, я работаю ночным администратором в круглосуточной прачечной «Белая волна» на улице Гоголя. Это не мечта всей жизни — скорее убежище. Потому что в прачечной никто не смотрит на меня долго, не задает лишних вопросов и не замечает, как я внезапно падаю в обморок, когда чей-то сон слишком громко кричит в моей голове.

Я вижу чужие сны. Все. Без спроса, без фильтра, без возможности закрыть глаза. Мой мозг — как радиоприемник, который ловит все частоты одновременно. Если рядом со мной спит человек — хоть в автобусе, хоть в соседней квартире, хоть в больнице за три квартала — я слышу его сновидение. Вижу картинку. Чувствую запахи. Иногда — боль.

Это началось в двенадцать лет, после того как я чуть не утонула в городском пруду. Меня вытащили, я откашлялась, и с тех пор мир перестал быть тихим. Первое время я сходила с ума — кричала по ночам, затыкала уши, билась головой о стену, чтобы заглушить чужие голоса. Врачи ставили «шизофрению», потом «синдром Клейна-Левина», потом разводили руками. Лекарства не помогали. Меня забирали в интернат, откуда я сбегала. Потом — в психиатрическую больницу, где меня накачивали нейролептиками, и я на три месяца превратилась в овощ. Это было хуже, чем сны. Хотя бы в снах была жизнь.

Сейчас я научилась сосуществовать с этим. Не контролировать — сосуществовать. Как человек, который живет рядом с железной дорогой: поезда гремят, но ты уже не вздрагиваешь. Я различаю тысячи снов за ночь, как шум дождя. Большинство из них — скучные: забытые ключи, опоздания на работу, падения в пустоту. Но некоторые — яркие, как нож в глаз. Тогда я падаю в обморок. Потому что мое тело не выдерживает чужой агонии.

Сегодня, 13 марта, в два часа ночи, я сидела в подсобке, пила кофе из термоса и перечитывала «Мастера и Маргариту» — сто первый раз. Стиральные машины гудели ровно, за окном моросил дождь. Вдруг — толчок. Не физический, а внутренний, как будто кто-то ударил кулаком по позвоночнику.

Я закрыла глаза — и оказалась в двух снах одновременно.

Первый: девочка лет десяти в больничной палате. Ей снится, что иголки растут из стен и впиваются в кожу. Она зовет маму, но мама не приходит. Обычный посттравматический кошмар — я такие сотни видела.

Второй: мужчина лет сорока. Он стоит в пустой квартире с голыми стенами, смотрит в окно. В окне — не улица, а его собственное лицо, но без глаз. Только черные провалы. Он не боится. Он улыбается. И шевелит губами: «Ты меня видишь. А я вижу тебя».

Я распахнула глаза. Сердце колотилось так, что заложило уши. В прачечной было пусто, только машины гудели. Но я знала: мужчина из сна — реален. Он где-то рядом. И он знает обо мне.

Я взяла дневник — тридцать седьмую по счету тетрадь в клеенчатой обложке — и записала:

«Сон № 1590. Мужчина, 40–45 лет, пустая квартира, отсутствие глаз, прямая коммуникация. Угроза. Не спать до утра».

Я не спала. До шести утра сидела с открытыми глазами, перебирая в голове чужие сны, как четки. Когда пришла сменщица Таня, я сказала, что у меня мигрень, и ушла домой.

Домой — это однокомнатная квартира на первом этаже хрущевки на улице Свердлова. Вечно подтекающие батареи, сосед-алкоголик, запах кошачьей мочи в подъезде. Я закрылась изнутри на два замка, заварила ромашку, легла на диван. И сразу провалилась в сон. Свой? Чужой? Я не могла различить.

Мне снился сад. Большой, запущенный, с покосившейся калиткой. Внутри росли цветы — необычные, с хрустальными лепестками. Они звенели, когда ветер касался их. Я шла по тропинке, и каждый цветок шептал мне имя. Не мое — чужое. «Ирина», — шептал один. «Николай», — шептал другой. «Елена».

Я проснулась от того, что зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.

— Лика? — Голос мужской, хриплый, с кашлем. — Меня зовут Арсений Градов. Нам нужно встретиться. Вы в опасности.

Я не поверила. Подумала — розыгрыш. Но он назвал улицу, где я живу. Назвал цвет моей входной двери. Сказал, что человек без глаз — это не сон. Это охотник за чужими снами, и он уже знает мой адрес.

— Встретимся в парке на набережной, — сказал Градов. — В полдень. Не опаздывайте.

Я не пошла. Я испугалась. Вместо этого я просидела весь день в квартире, сжимая в руке кухонный нож. Сны не лезли — я блокировала их страхом. Это был первый раз, когда я обрадовалась, что моя голова пуста.

Но в шесть вечера в дверь постучали. Не громко — вежливо, два раза. Я подошла к глазку. Никого. Открыла — на пороге лежал хрустальный шар. Маленький, с черной нитью внутри. И записка: «Поздно прятаться. Он уже здесь».

Я захлопнула дверь. Схватила телефон. Набрала номер Градова.

— Я передумала. Встречаемся. Где?

— У вас в прачечной. Через час. И принесите шар.

Я положила трубку. Посмотрела на шар на полу. Он пульсировал, как сердце. Я накрыла его полотенцем, сунула в рюкзак и вышла в ночь.

Глава 2. Старый хранитель

Градов ждал меня у входа в «Белую волну». Я узнала его по старым фотографиям из газет — седой, сутулый, с усталым лицом и внимательными глазами. Он опирался на трость, хотя хромоты не было. Трость была, как он потом объяснил, «для маскировки» — внутри нее прятался запас соли и маленькое зеркальце.

— Показывайте шар, — сказал он без приветствия.

Я достала шар из рюкзака. Градов взял его двумя пальцами, поднес к уличному фонарю. Черная нить внутри извивалась, как змея.

— Плохо, — сказал он. — Это не просто шар. Это «контейнер души». Такие делают только в одном месте — в подпольной лаборатории на старом химзаводе. Кто вам его подбросил?

— Не знаю. Я никого не видела.

— Значит, видели во сне. Мужчина без глаз. — Он посмотрел на меня. — Вы входили с ним в контакт?

— Он сам вошел в мой сон. Я не звала.

— Тем хуже. Он охотник. Их называют «посевщиками». Они не забирают страхи — они их сеют. Внедряют в чужие сны, делают людей параноиками, а иногда убивают — остановка сердца во сне. За последний месяц в городе тринадцать таких смертей.

— Полиция знает?

— Знает. Но не может доказать. Хрустальная крошка в крови — не улика. А сны — не доказательство. Я пробовал семь лет назад. Меня назвали шарлатаном.

Он вздохнул, достал из кармана мешочек с солью и рассыпал вокруг нас круг.

— Заходите в круг. Это временная защита. Пока мы внутри, посевщик не сможет войти в ваши сны. Но защита слабая — на пару часов.

Я шагнула в круг. Градов сел на скамейку, я — рядом.

— Почему вы пришли ко мне? — спросила я. — Вы же ушли из профессии.

— Потому что вы — такая же, как я. Может быть, сильнее. Я умел входить в чужие сны только по согласию и только с пациентами. А вы видите всех без разбора. Это редкий дар. И опасный. Посевщики охотятся за такими, как вы. Им нужен ваш фильтр.

— Какой фильтр?

— Вы перерабатываете чужие сны. Не просто видите — пропускаете через себя. Для обычного человека чужой кошмар — это пытка. Для вас — пища. Вы можете забирать страхи, превращать их во что-то другое. Вы не знали?

Я покачала головой. Я не умела ничего забирать. Я только терпела.

— Научитесь, — сказал Градов. — Иначе вы умрете. Или станете одной из них.

Он достал из-под пальто хрустальную подвеску на кожаном шнурке — точь-в-точь как та, что была у него на старых фото.

— Это якорь. Он вытащит вас из любого сна, если вы трижды нажмете на него. Носите всегда. Не снимайте.

— А вы?

— У меня есть запасной. — Он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Теперь ваша очередь учиться. Ложитесь на скамейку. Я покажу вам, как войти в сон осознанно, а не просто падать в него.

Я легла. Холодная железная скамейка впилась в спину. Градов положил руку мне на лоб.

— Закройте глаза. Представьте, что ваше сознание — это комната. Со стенами. С дверью. Вы — хозяйка. Вы можете открывать дверь или закрывать. Чужие сны — это гости. Вы не обязаны впускать всех.

— Я не умею закрывать.

— Начните с малого. Выберите один сон — тот, который вы видели сегодня. Самый слабый. Не девочка в больнице, не мужчина без глаз. Что-то нейтральное.

Я перебрала утренние сны. Женщина, которая видела море. Она стояла на берегу, волны лизали ноги. Тепло. Покой.

— Вот этот, — сказала я.

— Хорошо. Теперь представьте, что вы берете этот сон в руки. Как шар. Он хрупкий. Вы можете его разбить — или сохранить. Что вы хотите?

— Сохранить. Он красивый.

— Тогда положите его на полку в вашей комнате. Создайте место для хороших снов.

Я представила. В моей ментальной комнате появилась полка. Я поставила на нее море. Волны затихли, но не исчезли.

— Получилось, — прошептала я.

— Теперь откройте дверь. Впустите другой сон. Тот, который пугает.

Я открыла. Ворвался мужчина без глаз. Пустая квартира. Он повернулся ко мне, улыбнулся.

— Не бойтесь, — сказал Градов. — Он не может причинить вам вред, пока вы в круге. Просто посмотрите на него. Что он делает?

— Он смотрит в окно. Но в окне — его лицо.

— Это его собственный страх. Он не видит себя настоящего. Он боится пустоты. Возьмите этот страх в руки.

Я протянула руку. Мужчина без глаз дернулся, но я схватила его за плечо. Он рассыпался в черную пыль, которая собралась в маленький шар. Тяжелый. Холодный.

— Теперь положите его на полку, — сказал Градов. — Но не рядом с морем. Подальше.

Я положила черный шар в угол комнаты. Он затих.

— Вы сделали это, — голос Градова звучал удивленно. — Вы переработали чужой страх за одну попытку. На это у меня ушли годы.

Я открыла глаза. Над нами висели фонари, моросил дождь. Я сидела на скамейке, мокрая, но не холодная. В груди — странная легкость.

— Это было не сложно, — сказала я.

— Потому что вы — природный хранитель. — Градов убрал руку. — Но не обольщайтесь. Мужчина без глаз — это проекция. Настоящий посевщик сильнее. Он не даст вам просто так взять его страх.

— Кто он?

— Я не знаю. Но мы узнаем. — Градов посмотрел на часы. — Защита скоро кончится. Идите домой. Завтра в это же время — здесь. Я научу вас ставить солевые круги самостоятельно.

Я кивнула. Встала. Сделала шаг из круга — и мир качнулся. В голове зашумели чужие сны, но теперь они были тише. Я сжала подвеску на груди — она была теплой.

— Арсений Викторович, — сказала я, — а вы верите, что мы победим?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я верю, что вы выживете. А победа — это другое.

Я ушла в ночь. Дождь смывал с асфальта следы соли. За углом, в темноте, кто-то стоял. Я не обернулась. Но подвеска на секунду стала ледяной.

Глава 3. Первое поражение

На следующую ночь я пришла в прачечную пораньше. Таня удивилась, но спорить не стала. Я расставила солевые круги — как учил Градов — вокруг дивана в подсобке, вокруг стиральных машин и даже вокруг входа. Дядя Валя, хозяин, увидел и покачал головой: «Ты бы лучше полы помыла». Но не выгнал. Дядя Валя добрый. Он не задает вопросов.

В час ночи я сидела в подсобке, пила чай, когда в дверь постучали. Я знала, кто это. Чувствовала — тяжелым холодом в затылке.

Я открыла. На пороге стоял мужчина. Невысокий, плотный, в черном плаще. Лицо обычное, забываешь через минуту. Но глаза — живые, как у ребенка, который нашел игрушку.

— Илья, — сказал он. — Я собиратель. Мне сказали, вы умеете читать шары.

— Убирайтесь, — сказала я. — У меня нет шаров.

— Врете. — Он достал из-за пазухи хрустальный шар — черный, пульсирующий. — Вчера вам подбросили один. Я знаю. Я его и подбросил. Хотел проверить, как вы отреагируете. Вы позвали Градова. Умно. Но бесполезно.

Он шагнул вперед. Я отступила. Солевой круг на пороге — он переступил через него, даже не заметив. Градов говорил, что защита держит только сны, а не людей.

— Чего вы хотите? — спросила я.

— Чтобы вы прочитали этот шар. — Он протянул черный шар. — Внутри — сон человека, который умер. Я хочу знать, что он видел перед смертью. Вы можете?

— Я не читаю шары. Я вижу сны живых.

— А вы попробуйте. — Он сунул шар мне в руки. — Коснитесь. Всего на секунду.

Я хотела отбросить его, но не смогла. Мои пальцы прилипли к хрусталю. Мир взорвался.

Я оказалась в операционной. Белые стены, яркий свет, запах крови. На столе лежал мужчина — тот самый, чей сон был в шаре. Он был жив, но его глаза были открыты и смотрели в потолок. Рядом стояли люди в масках. Один держал скальпель.

— Не усыпляйте его, — сказал кто-то. — Он должен чувствовать.

Мужчина закричал. Я закричала вместе с ним. Боль была реальной — нож резал живот, и я чувствовала каждый миллиметр.

Я попыталась нажать на подвеску — три раза. Ничего. Шар держал меня. Илья смеялся где-то далеко.

— Вы не выйдете, пока я не разрешу, — сказал он. — Смотрите. Учитесь. Это искусство — сеять страх.

Мужчина на столе умер. Его сердце остановилось, монитор заверещал. Я упала на колени в луже крови. Вокруг меня смыкалась тьма.

— Отпустите, — прошептала я.

— Скажите, что вы будете работать на нас.

— Никогда.

— Тогда оставайтесь здесь.

Тьма стала полной. Я потеряла сознание. Второй раз за ночь — но теперь я не просыпалась.

Глава 4. Спасатель

Я очнулась на диване в подсобке. Рядом сидел Градов. Его лицо было бледным, на лбу — капли пота. Подвеска на его груди треснула.

— Вы меня вытащили? — спросила я. Голос сел.

— С трудом. — Он показал на свой треснувший якорь. — Пришлось разбить защиту. Теперь у меня нет запасного.

— А шар?

— Илья забрал. Он хотел, чтобы вы сломались. Вы не сломались, но он понял, что вы опасны. Теперь он будет охотиться на вас серьезно.

Я села. Голова кружилась. Внутри, в ментальной комнате, полка с морем и черным шаром — все было на месте, но стены пошли трещинами.

— Он сильнее, чем я думала, — сказала я.

— Он не сильнее. Он опытнее. Но у него есть слабость. — Градов достал из кармана блокнот. — Я нашел его настоящее имя. Илья Белов. Тридцать два года. Раньше работал аниматором в детском саду. Уволили за странное поведение. Потом — пропал. Появился через два года уже как собиратель.

— Как вы нашли?

— Помог один человек. Костя. Он работает в морге. У него тоже дар — он видит последние сны умерших. Я дал ему крошку от шара Ильи, и Костя увидел его лицо.

— Мне нужно встретиться с Костей.

— Не сейчас. Сначала вы должны восстановиться. Вы потеряли много сил. — Градов встал. — Я оставлю вам соль и инструкцию. Не выходите из круга до утра. И не открывайте никому.

Он ушел. Я осталась одна. За окном светало. Я сжала подвеску на груди — она была цела. Градов пожертвовал своей ради меня. Я не знала, как отблагодарить.

Утром я закрыла прачечную, поехала в морг.

Глава 5. Сны мертвых

Морг на улице Пирогова — серое здание без вывески. Я вошла через черный ход, как велел Градов. Внутри пахло формалином и холодом. Меня встретил парень лет двадцати пяти — худой, бледный, в очках. Костя.

— Вы Лика? — спросил он. — Я слышал о вас. Вы та, кто видит сны живых. А я — мертвых. Мы команда.

Он усмехнулся, но глаза остались серьезными.

— Покажите, что вы умеете, — сказала я.

Он провел меня в комнату, где лежали тела. Три стола, на одном — молодой мужчина, на другом — женщина, на третьем — ребенок. Костя подошел к мужчине.

— Он умер вчера. Остановка сердца во сне. Перед смертью ему снился один и тот же сон две недели. Я вижу последние секунды.

Костя закрыл глаза, положил руку на лоб умершего. Через минуту он открыл их — и заплакал.

— Ему снилась собака. Большая, черная. Она сидела у кровати и шептала: «Ты умрешь, если заснешь». Он боролся две недели. На пятнадцатый день сердце не выдержало.

— Это работа посевщика.

— Да. И я знаю, кто это. — Костя достал из кармана телефон, показал фото. — Мужчина. Лет тридцати. Короткая стрижка, родинка на шее. Он приходил в морг вчера, якобы опознать родственника. Но он смотрел не на тело — на меня. Он знает, что я вижу сны мертвых. Он охотится на нас.

Я узнала лицо. Не Илья. Другой. Тот, кого я видела в снах девочки из больницы? Нет. Похож на клоуна.

— Денис, — прошептала я. — Его зовут Денис.

— Откуда вы знаете?

— Я видела его сон. Он работал в детском доме. Он сеял страхи детям.

Костя побледнел.

— Если он охотится на нас, нужно объединяться. Градов стар, он не сможет защитить нас вечно.

— У нас есть еще один союзник, — сказала я. — Анна Петровна. Она чувствует сны по запаху. Живет на окраине.

— Поехали к ней.

Мы вышли из морга. На улице шел снег. Я обернулась — мне показалось, что в окне морга стоял кто-то и смотрел. Но когда я пригляделась, никого не было.

Глава 6. Нюх на страхи

Анна Петровна оказалась маленькой сухонькой старушкой с пронзительными глазами и вечно мокрым носом. Она жила в частном доме на окраине, среди банок с соленьями и кошек. Увидев нас, она не удивилась.

— Чуяла, что придет кто-то, — сказала она, принюхиваясь. — От тебя, девочка, пахнет морем и кровью. А от тебя, парень, — формалином и страхом. Заходите.

Мы сели за стол. Анна Петровна заварила чай из каких-то трав, от которых у меня запершило в горле.

— Я не вижу сны, — сказала она. — Я их чую. Как собака. Каждый страх имеет запах. У страха высоты пахнет озоном. У страха темноты — плесенью. У страха смерти — железом.

— А у посевщиков? — спросил Костя.

— У них нет своего запаха. Они пустые. Как прозрачный шар. — Она понюхала воздух вокруг меня. — Но тот, кто за вами следит, пахнет гарью. Он был в пожаре. Или видел пожар во сне.

— Денис, — сказала я. — Он работал в детском доме. Может быть, там был пожар?

— Не знаю. Но я могу узнать. Приведите его сон сюда. Пусть он мне приснится.

— Как?

— Вы войдете в его сон и принесете мне кусочек. Как нитку. Я ее понюхаю и скажу, где он.

Я посмотрела на Костью. Он кивнул.

— Это опасно, — сказала я.

— Все опасное, — ответила Анна Петровна. — Но если не мы, то кто?

Мы договорились встретиться через два дня. К этому времени я должна была найти сон Дениса.

Вернувшись в прачечную, я легла на диван в солевом круге и закрыла глаза. Я не умела искать сны по заказу. Но Градов научил меня открывать дверь. Я открыла ее настежь.

Тысячи снов хлынули внутрь. Женщина, которая боится рака. Мужчина, который изменяет жене и боится разоблачения. Ребенок, которому снится, что его бросили. Я перебирала их, как карты. Искала запах гари.

Нашла на рассвете. Сон: детский дом, коридор, запах дыма. По стенам бегут дети. Кто-то кричит: «Денис, помоги!». А Денис стоит в конце коридора и улыбается. В руке — спички.

Я схватила этот сон, как нитку, и выдернула. Он остался у меня в руке — тонкая, черная, пахнущая гарью.

Я проснулась, зажав нить в кулаке. Поехала к Анне Петровне.

Она понюхала нить, закрыла глаза. Сказала:

— Он в старом кинотеатре «Заря». На подстанции скорой помощи. Там сейчас никого нет, кроме него и его жертв.

— Каких жертв?

— Он держит там людей в коме. Вколачивает им свои страхи, как гвозди. Если мы не остановим его, они умрут.

Я позвонила Градову. Он сказал: «Ждите. Я приведу подмогу». Приехал через час с двумя парнями в черном — знакомые из старой жизни, как он выразился. У них были пистолеты и хрустальные амулеты.

— Мы идем туда сегодня ночью, — сказал Градов. — Лика, ты войдешь в его сон и отключишь его дар. Остальные — прикрывают.

— Я не умею отключать дар.

— Научишься на месте. Или умрешь.

Мы поехали. В машине я сжимала подвеску и молилась всем богам, в которых не верила.

Глава 7. Клоун

Кинотеатр «Заря» был заброшен лет десять. Внутри пахло сыростью и мочой. Но в подвале горел свет. Мы спустились по лестнице, ступая тихо. Охранник у входа спал — Градов сказал, что это от снотворного. Его не тронули.

В подвале было пусто. Только кресла, аппарат для ЭЭГ и три человека, лежащие на раскладушках. Мужчина, женщина, ребенок. Все в коме, с капельницами.

В центре стоял Денис. Короткая стрижка, родинка на шее. В руке — хрустальный шар, внутри которого бился красный огонь.

— Вы пришли, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ждал. Особенно тебя, Лика. Градов говорил, что ты сильная. Посмотрим.

Он щелкнул пальцами. Парни Градова упали, заснув на месте. Градов выстрелил в воздух — пуля не задела Дениса, он даже не вздрогнул.

— Сны не боятся пуль, — сказал он. — Только других снов.

Он посмотрел на меня. Я почувствовала, как мое сознание начинает проваливаться — он тянул меня в свой сон.

— Не сопротивляйся, — прошептал Градов. — Иди за ним. Я постерегу твое тело.

Я закрыла глаза и провалилась.

Сон Дениса был детским садом. Качели, горка, песочница. Но все было покрыто сажей, игрушки разбиты, а в воздухе пахло гарью. В центре площадки стоял клоун в ярком костюме, с красным носом и ножницами в руках.

— Здравствуй, Лика, — сказал клоун голосом Дениса. — Нравится мой театр? Здесь я учу детей не бояться. То есть — бояться. Правильно.

— Ты псих, — сказала я. — Ты убиваешь людей.

— Я дарю им яркие сны. Самые яркие. Страх — это искусство. Ты же хранитель — ты должна понимать.

Он взмахнул ножницами. Из ниоткуда появились дети — десятки детей, с пустыми глазами. Они окружили меня, зашептали: «Лика, останься с нами. Здесь весело».

Я попыталась нажать на подвеску — три раза. Ничего. Денис смеялся.

— Твой якорь не работает в моем сне. Я блокирую выход. Ты останешься здесь. Станешь моей куклой.

Я закрыла глаза. Вспомнила ментальную комнату. Полку с морем и черным шаром. Стены в трещинах. Я взяла черный шар — страх мужчины без глаз — и разбила его об пол.

Из шара вырвалась тьма. Она окутала меня, защитила от детей. Денис закричал:

— Что ты делаешь? Это мой сон!

— Теперь мой, — сказала я.

Я шагнула к нему сквозь тьму. Схватила за шиворот. Вдавила в землю. Он забился, как рыба.

— Отпусти! Я все расскажу! Про Агату, про лабораторию, про чиновника!

— Кто такая Агата?

— Главная. Она научила меня. Она сильнее всех. Она тебя убьет, если я не вернусь.

— Ты не вернешься, — сказала я. — Ты останешься здесь, в своем кошмаре. Навсегда.

Я вырвала из его груди светящийся шар — его дар. Сжала. Шар треснул и рассыпался в пыль.

Денис закричал и исчез. Детский сад рухнул. Я нажала на подвеску — в этот раз она сработала.

Я открыла глаза в подвале. Денис лежал на полу, без сознания, из носа текла кровь. Парни Градова просыпались. Три человека на раскладушках открыли глаза — кома прошла.

Градов помог мне встать.

— Ты победила, — сказал он. — Но это только начало. Агата — та, кто создала Дениса. Она узнает о его поражении и придет за тобой.

— Я готова.

— Нет, не готова. — Он показал на мои волосы. — Посмотри.

Я взяла прядь. Седые волосы. Три. Я постарела на год за одну битву.

— Каждый раз, когда ты забираешь дар, ты теряешь часть себя, — сказал Градов. — Такова цена.

Я посмотрела на свои руки. Молодые, но уже с первыми морщинами.

— Плевать, — сказала я. — Жить — дороже.

Мы вышли из кинотеатра. На улице рассветало. Снег шел крупными хлопьями. Я сжала подвеску и пошла домой.

Глава 8. Шёпот в пустоте

После битвы с Денисом я не спала трое суток. Не могла. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его — клоуна с ножницами, который рассыпался в пыль, но пыль не исчезала. Она оседала на моих лёгких, и я просыпалась с кашлем и железным привкусом во рту.

Градов сказал, что это нормально. «Ты забрала дар. Часть его осталась в тебе. Теперь ты носишь его как шрам». Он дал мне успокоительное и велел не выходить из солевого круга. Но я вышла. На вторые сутки мне позвонил Костя.

— Лика, приезжай. В морге новое тело. Оно тебе не понравится.

Я приехала. Костя провёл меня в холодную комнату. На столе лежала женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с длинными тёмными волосами и открытыми глазами. Она не была мертва — она была пуста. Как выеденное яйцо.

— Что с ней? — спросила я.

— Остановка сердца во сне. Но не как у других. Посмотри на её зрачки.

Я наклонилась. В зрачках — никакого отражения. Только тьма.

— Ей снилась пустота, — сказал Костя. — Абсолютная. Ни звуков, ни запахов, ни света. Ничего. Она умерла от скуки? От отсутствия смысла? Я не знаю. Но перед смертью она видела одно лицо.

Костя показал фото с камеры наблюдения. Мужчина в капюшоне, лица не разобрать. Но я узнала походку. Илья.

— Он вернулся, — сказала я. — После того как я вышла из его шара, он не успокоился. Он нашёл новую жертву.

— Не новую. — Костя перевернул тело. На спине женщины были следы от игл. Множественные, старые. — Её мучили долго. Неделями. Каждую ночь — пустота. Она сошла с ума ещё до смерти.

Я отвернулась. Меня вырвало в раковину.

— Мы должны найти его раньше, чем он убьёт следующего.

— Мы не знаем, где он.

— Зато знает Анна Петровна.

Мы поехали к старушке. Она встретила нас на пороге, бледная, с трясущимися руками.

— Я чуяла, что вы придёте, — сказала она. — Он здесь был. Илья. Приходил ночью. Хотел забрать мой нюх. Сказал, что пустота пахнет интереснее всего.

— Что вы ему ответили?

— Я плюнула ему в лицо. Он засмеялся и ушёл. Но перед уходом сказал: «Передай Лике, что Агата ждёт её в старом театре. Придёт одна, без Градова. Иначе следующая жертва — не чужая, а своя».

Я похолодела.

— Кто такая Агата?

— Главная, — сказала Анна Петровна. — Мать страхов. Она не сеет их сама — она растит тех, кто сеет. Илья и Денис — её дети. Теперь она хочет познакомиться с тобой лично.

— Ловушка, — сказал Костя. — Не ходи.

— Если я не пойду, она убьёт кого-то из нас.

— Она убьёт тебя.

— Тогда вы будете знать, где её искать.

Я обняла Косто, поцеловала Анну Петровну в морщинистую щёку и пошла к выходу. На пороге обернулась:

— Если я не вернусь через сутки, скажите Градову, что я его любила. Как отца.

— Ты вернёшься, — сказал Костя. — Ты слишком упрямая, чтобы умирать.

Я вышла под снег. Театр, о котором говорил Илья, стоял на окраине. «Колизей» — некогда роскошное здание с колоннами, теперь заброшенное и мрачное. Я вошла через центральный вход. Внутри пахло плесенью и чем-то сладким — может быть, старыми духами, может быть, разложением.

В зрительном зале горел один прожектор. Он освещал сцену, на которой стояло кресло. В кресле сидела женщина. Лет тридцати пяти, с идеально гладкой кожей и пустыми глазами. Не без глаз — в них была тьма, как у той мёртвой женщины в морге. Но она была жива. И улыбалась.

— Лика, — сказала она. Голос звучал отовсюду и ниоткуда. — Садись. Поговорим.

Я не села.

— Ты Агата?

— Я — та, кто собирает собирателей. Илья и Денис — мои дети. Ты убила одного и сломала второго. Я должна быть зла. Но я скорее заинтригована.

— Ты убиваешь людей. Через их сны.

— Я дарю им чистоту. Пустота — это не боль. Это покой. Разве ты не хочешь покоя? Твоя голова полна чужих криков. Я могу забрать их. Все. Ты станешь свободной.

— Я не хочу твоей свободы.

— Тогда умри.

Она щёлкнула пальцами. Зал погрузился во тьму. Я провалилась в сон — не свой и не чужой. Это была пустота. Абсолютная. Ни звуков, ни запахов, ни тела. Только я и бесконечная тьма.

— Оставайся здесь, — сказала Агата. — На час, на день, на год. Ты потеряешь счёт времени. Сойдёшь с ума. А потом умрёшь. Как та женщина в морге.

Я попыталась нажать на подвеску — три раза. Ничего. Якорь не работал в пустоте. Не за что было зацепиться.

Я закрыла глаза. Открыла — та же тьма. Я закричала — звук поглотился. Я попыталась вспомнить море, полку, цветы — ничего. Пустота пожирала воспоминания.

«Это конец», — подумала я.

Но в этот момент я почувствовала запах. Слабый, едва уловимый. Гарь. Сон Дениса. Чёрный шар, который я разбила в его сне, оставил во мне частицу. Она не исчезла — она ждала.

Я взяла этот запах, как нить. Потянула. Из пустоты проступил образ — детский сад в саже. Качели. Разбитые игрушки. Я не была в пустоте. Я была в голове у Агаты. А она когда-то была ребёнком, который пережил пожар.

Я разорвала тьму. Открыла глаза в зрительном зале. Агата сидела в кресле, но её лицо было искажено.

— Как ты вышла?

— Ты не пустота, — сказала я. — Ты — девочка, которая боялась огня. Ты создала посевщиков, чтобы другие боялись так же, как ты. Но ты не мать страхов. Ты — их первая жертва.

Агата закричала. Из её глаз потекли слёзы — чёрные, как нефть.

— Замолчи! Ты не знаешь!

— Я знаю. Потому что я тоже боюсь. Но я не сею страх. Я его забираю.

Я подошла к ней. Положила руку на лоб. Внутри неё клокотал ураган — тысячи страхов, которые она собрала за годы. Я начала перерабатывать их один за другим. Это было как чистить авгиевы конюшни. Больно. Долго.

Агата обмякла. Её глаза стали пустыми, но уже не злыми — просто пустыми. Она потеряла дар. И память. И себя.

Я убрала руку. Повернулась и пошла к выходу. На пороге меня встретил Илья. Он стоял с пистолетом.

— Ты убила её, — сказал он.

— Я освободила.

— Нет. Ты сделала её овощем. А я не хочу быть овощем.

Он поднял пистолет. Я не успела ничего сделать — в следующую секунду раздался выстрел. Не из его пистолета. Илья упал. За его спиной стоял Костя с дымящимся стволом.

— Ты не должен был приходить, — сказала я.

— Ты тоже. — Он улыбнулся. — Теперь квиты.

Мы вышли из театра. Агату забрала скорая — вызвал анонимно. Илью — полиция (он выжил, пуля задела плечо). Мы сели в машину Кости, поехали к Анне Петровне.

— Ты победила, — сказал Костя.

— Нет. Я только начала.

Я посмотрела на свои волосы в зеркале заднего вида. Седых стало в два раза больше.

Глава 9. Плата за победу

Через три дня после битвы с Агатой я проснулась от того, что не могла пошевелить правой рукой. Она онемела — от плеча до пальцев. Как будто кто-то пережал нерв. Градов осмотрел меня, покачал головой.

— Это цена, — сказал он. — Ты переработала слишком много страхов за раз. Твоя нервная система не выдержала.

— Она восстановится?

— Не знаю. — Он помолчал. — У меня после дела Холодова начались судороги. Прошли через полгода. Но седина осталась навсегда.

Я посмотрела на себя в зеркало. Мне двадцать три, а выгляжу на тридцать. Седые пряди, морщины вокруг глаз, тёмные круги. Но я была жива. И это главное.

Костя привёз мне лекарства от Анны Петровны — какие-то травы, которые пахли полынью и мятой. Я пила их через силу.

— Ты должна восстановиться, — сказал Костя. — Потому что Агата была не одна. У неё были союзники. Один из них — чиновник из Москвы. Он финансировал лабораторию, где делали шары.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел его сон. Не напрямую — через Агату. Когда ты её чистила, я заглянул в её голову. Там был мужчина. Дорогой костюм, кожаные перчатки, кейс с деньгами. Он говорил: «Делайте свою работу, а я прикрою».

— Нам нужно его имя.

— Его зовут Андрей Владимирович. Советник по особым поручениям. Он в Ветрограде раз в месяц. Следующий приезд — через неделю.

Я села на кровати. Рука всё ещё не двигалась, но я сжала левую в кулак.

— Мы должны встретиться с ним. Не как враги — как партнёры. Он даст нам ресурсы, а мы — информацию. А потом предадим его первыми.

— Ты уверена? Он опасен.

— Я тоже опасна.

Глава 10. Стеклодув

Перед встречей с чиновником мне нужен был новый якорь. Старый потрескался после битвы с Агатой. Градов сказал, что есть в городе одна женщина — Зоя, которая делала шары для него много лет. Она ушла из профессии, но, может быть, вернётся ради хорошей цели.

Я нашла её мастерскую на улице Кузнечной. Маленькое помещение, пахнущее газом и расплавленным стеклом. Зоя оказалась женщиной лет сорока, с короткими пепельными волосами и руками, покрытыми мелкими ожогами. Она сидела за верстаком и выдувала вазу, не глядя на меня.

— Градов прислал? — спросила она.

— Да.

— Скажи ему, что я больше не делаю шаров. У меня сын болен. Я не могу рисковать.

— Чем болен?

— Ему снятся кошмары. Каждую ночь. Я перепробовала всё — психологи, лекарства, даже экстрасенсов. Ничего не помогает. Он просыпается с криком и не может уснуть до утра. Я не сплю уже два года.

Я посмотрела на неё. Под глазами — синяки, как у меня когда-то.

— Я могу помочь, — сказала я. — Я забираю страхи.

— Ты — та самая Лика? — Она подняла голову. — Я слышала о тебе. Ты победила Агату.

— И Дениса. И Илью. Но каждый раз я теряю часть себя. — Я показала на седые волосы. — Это плата.

— Моему сыну десять. Он не хочет терять часть себя. Он хочет просто спать.

— Я не заберу его страх. Я его переработаю. Он останется с ним, но перестанет быть врагом.

Зоя помолчала. Потом встала, подошла к полке, достала хрустальную подвеску — такую же, как у Градова, только с синим отливом.

— Это мой последний якорь. Делала для себя, но не пригодился. Возьми. А за сына расплатишься делом.

— Каким?

— Мне нужны новые заказы. Без шаров я умру с голоду. Если ты будешь присылать ко мне людей, которым нужна защита для снов, я буду делать амулеты. Договорились?

— Договорились.

Я взяла подвеску. Надела на шею рядом со старой. Они зазвенели друг о друга, как колокольчики.

— Приводи сына сегодня вечером, — сказала я. — В прачечную. Я там работаю.

Зоя кивнула. Я вышла на улицу. В руке у меня была новая подвеска — холодная, чистая, как совесть перед боем.

Глава 11. Сын Зои

Мальчика звали Лёня. Десять лет, светлые волосы, огромные глаза с синяками. Он не спал много ночей. Зоя привела его в прачечную в восемь вечера. Я расстелила на диване чистое бельё, зажгла свечу (для успокоения) и попросила Лёню лечь.

— Что тебе снится? — спросила я.

— Комната. Белая. В ней нет дверей. Я сижу на стуле, и стены движутся ко мне. Медленно. Я знаю, что они меня раздавят. Но я не могу встать. И не могу проснуться.

— Кто тебя туда посадил?

— Я сам. — Он заплакал. — Я боюсь, что мама умрёт. И тогда я останусь один в этой комнате. Навсегда.

Я посмотрела на Зою. Она стояла у двери, кусала губы.

— Можно я войду в его сон? — спросила я.

— Не навреди ему.

— Я не наврежу.

Я легла рядом с Лёней, положила руку ему на лоб. Закрыла глаза. Провалилась.

Белая комната. Ни окон, ни дверей. Лёня сидит на стуле, сжавшись в комок. Стены движутся — медленно, неумолимо. Я подошла к нему.

— Лёня, это я. Лика.

— Уходи. Стены раздавят тебя.

— Они не раздавят. Это твой страх. Ты можешь его остановить.

— Как?

— Представь, что в стене есть дверь.

Он закрыл глаза. Дверь появилась — маленькая, деревянная.

— Открой её, — сказала я.

Он открыл. За дверью была комната его матери — уютная, с ковром и игрушками. На кровати сидела Зоя, улыбалась.

— Я не умру, — сказала она. — Я здесь.

Лёня заплакал и бросился к ней. Стены остановились. Комната расширилась, стала обычной.

Я вышла из сна. Лёня спал спокойно, улыбаясь. Зоя плакала навзрыд.

— Спасибо, — прошептала она. — Чем я могу отблагодарить?

— Сделай мне нож. Хрустальный. Такой, чтобы резать нити чужих снов.

— Такого не существует.

— Сделай. Я заплачу.

Она кивнула. Я встала, пошатываясь. Переработка страха Лёни отняла больше сил, чем я думала. Правая рука снова онемела. Но я улыбнулась.

— Приходи за ножом через три дня, — сказала Зоя. — И береги себя.

Я вышла на улицу. Ночной Ветроград дышал холодом. В кармане зазвонил телефон — Костя.

— Лика, он приехал. Андрей Владимирович. Остановился в гостинице «Ветроградская». Я устроил тебе встречу через знакомого. Завтра в полдень.

— Спасибо.

— Будь осторожна. Он опаснее Агаты. Потому что он не верит в сны. Он верит только в деньги и власть.

— Тогда я покажу ему такой сон, что он поверит.

Я положила трубку. Зашла в круглосуточную аптеку, купила бинты и обезболивающее. Завтра будет трудный день.

Глава 12. Союз с дьяволом

Андрей Владимирович ждал меня в лобби гостиницы. Высокий, седой, в безупречном костюме. В руке — кожаный кейс. Он улыбнулся, как старому другу.

— Лика Самойлова. Та самая, что победила Агату. Я наслышан.

— А я наслышана о вас. Вы финансировали её лабораторию.

— Финансировал. И буду финансировать, если вы не предложите мне более выгодный контракт.

Он указал на кресло. Я села.

— Я не буду работать на вас. Но я могу обмениваться информацией.

— Какой?

— Вы знаете, где лаборатория. Я знаю, как уничтожать посевщиков. Вы даёте мне доступ к базе данных пропавших людей — я нахожу тех, кто стал жертвой. А вы получаете статистику и отчёты. Для отчётности перед начальством.

— Вы умная девочка. — Он достал из кейса планшет, открыл карту. — Вот координаты лаборатории. Старый химзавод, подвал. Там сейчас никого нет — Агата всё бросила. Но оборудование осталось. Можете забрать.

— Что вы хотите взамен?

— Один сон. Не мой — моего конкурента. Я хочу, чтобы вы вошли в его голову и нашли компромат. Где он прячет деньги, с кем спит, кого боится.

— Я не шпион.

— А кто вы? Хранительница? Вы уже шпион. Вы влезаете в чужие головы каждый день. Просто сделайте это один раз осознанно.

Я посмотрела на него. В его глазах не было зла. Только холодный расчёт.

— Имя, — сказала я.

— Виктор Павлович Сазонов. Депутат. Спит в своей загородной резиденции каждую ночь. Вот адрес.

Он протянул мне визитку. Я взяла.

— Если я найду компромат, вы дадите мне доступ к базе пропавших?

— Даю слово.

— Слова чиновника для меня ничего не значат. Дайте аванс.

Он подумал, достал из кармана флешку.

— Здесь база данных за последний год. Триста двадцать семь пропавших. Некоторые из них — жертвы посевщиков. Работайте.

Я взяла флешку. Встала.

— Я сделаю это. Но не для вас. Для них.

Он улыбнулся:

— Какая разница?

Я вышла из гостиницы. На улице моросил дождь. Я сжала флешку в кулаке и пошла в морг — к Косте.

Глава 13. Компромат

Сон депутата Сазонова оказался скучным. Ему снился офис, горы бумаг и бесконечные совещания. Но в углу офиса была дверь, которую он никогда не открывал. Я открыла.

За дверью — тайная комната. Стены увешаны фотографиями женщин. Не порнография — шантаж. Каждая фотография с датой, местом, суммой. Сазонов собирал компромат на всех, кто мог ему помешать.

Я сделала снимки ментальной камерой (Градов научил — сохранять образы в шаре). Вышла из сна.

На следующий день я встретилась с Андреем Владимировичем в парке. Отдала флешку с компроматом.

— Этого достаточно? — спросила я.

— Более чем. — Он убрал флешку в карман. — Вы опасная женщина, Лика.

— Я знаю. Теперь ваша очередь. Доступ к базе.

— Он у вас уже есть. Флешка, которую я дал, — полная. Я не обманул. Но предупреждаю: если вы используете эту информацию против меня, я уничтожу вас. Не через сны — через прокуратуру. У вас нет лицензии, вы практикуете без образования. Тюрьма.

— Я не боюсь тюрьмы. Я боюсь только одного — что не успею спасти тех, кого можно спасти.

Он кивнул, повернулся и ушёл. Я осталась на скамейке, под дождём. Флешка лежала в кармане. Триста двадцать семь имён.

Глава 14. Охота по списку

Я вернулась в прачечную, закрылась в подсобке и начала разбирать базу данных. Триста двадцать семь человек. Дети, женщины, мужчины. Пропавшие без вести. Некоторые — год назад, некоторые — неделю. Я выбрала тех, кто пропал недавно — у них был шанс быть ещё живыми.

Первым в списке был мальчик, Серёжа, десять лет. Пропал из детского дома три дня назад. Я поехала в тот детский дом. Вошла в сон воспитательницы. Увидела: Серёжу забрал мужчина в чёрном плаще. Илья? Нет, другой. С родинкой на щеке.

Я позвонила Косте:

— Есть новый посевщик. Работает в детском доме на Ленинской. Нужно вытащить мальчика.

— Я подключу Анну Петровну. Она почует его запах.

Мы встретились у детского дома в полночь. Анна Петровна принюхалась и указала на подвал. В подвале мы нашли Серёжу — он лежал на матрасе, с закрытыми глазами, в коме. Рядом сидел мужчина с родинкой. Он улыбнулся:

— Вы опоздали. Он уже мой.

Я вошла в его сон. Это была копия детского дома, только всё горело. Мужчина стоял в центре пожара и смеялся.

— Ты не вытащишь его. Он слишком глубоко.

Я нашла Серёжу в углу, свернувшегося клубком. Взяла за руку. Вырвала из сна. Мужчина закричал, его сон рухнул. Я вышла.

Серёжа открыл глаза. Живой.

Мужчину арестовали. Но он успел сказать: «Андрей Владимирович вас предаст. Он работает на нас».

Я не поверила. Зря.

Глава 15. Предательство

Через неделю после спасения Серёжи мне позвонил Андрей Владимирович.

— Лика, у меня для вас новое задание. Очень важное. Встретимся в гостинице.

Я приехала. Он сидел в кресле, улыбался. Рядом стояли двое крепких парней.

— Вы хорошо поработали. Компромат на Сазонова помог мне подписать важный контракт. Но теперь вы стали неудобны.

— Что вы имеете в виду?

— Вы слишком много знаете. О лаборатории, о базе, о моей роли. Вы — угроза.

Он кивнул парням. Они скрутили меня, вкололи шприц в шею. Мир поплыл.

— Вы умрёте во сне, — сказал Андрей Владимирович. — Естественная смерть. Остановка сердца. Никто не заподозрит.

Я провалилась в тьму. В этот раз — без запахов, без образов. Просто падение. Бесконечное.

Я попыталась нажать на подвеску — рука не двигалась. Паралич. Он вколол мне миорелаксант.

«Конец», — подумала я.

Но в этот раз меня спасли не мои силы. Меня спасли те, кого я спасла раньше.

Глава 16. Костя

Я очнулась в морге. На холодном столе. Рядом стоял Костя, бледный как простыня.

— Ты была на волосок от смерти, — сказал он. — Я нашёл тебя в гостинице. Анна Петровна почуяла запах — она знала, что что-то не так.

— Андрей Владимирович?

— Сбежал. Но мы знаем, где он. Он полетел в Москву. Но перед этим он успел активировать своих людей. Посевщики получили приказ уничтожить всех, кто нам помогает.

— Анна Петровна?

Костя опустил глаза.

— Её нашли мёртвой в её доме. Остановка сердца во сне. Она не проснулась.

Я закричала. Рванула с койки, упала на пол. Костя подхватил меня.

— Она умерла не зря. Она успела передать мне запах его главного посевщика. Мы знаем, где он.

— Мне всё равно. Я хочу убить Андрея Владимировича.

— Не убить. Обезвредить. Как Агату. Забрать его сны. Сделать его пустым.

Я вытерла слёзы. Встала.

— Веди.

Мы поехали на старый химзавод — ту самую лабораторию, которую Андрей Владимирович показал на карте. Внутри никого не было, кроме одного человека. Посевщика. Мужчина лет тридцати, с пустыми глазами, сидел в кресле и ждал нас.

— Вы пришли, — сказал он. — Я знал. Андрей Владимирович приказал убить вас. Но я не буду. Я хочу, чтобы вы убили меня.

— Зачем?

— Потому что я больше не могу. Я сею страхи уже десять лет. Каждую ночь я вижу лица своих жертв. Я хочу покоя.

— Я не убиваю. Я забираю дары.

— Тогда забери.

Я подошла к нему. Положила руку на лоб. Внутри него была пустота — не та, что у Агаты, а другая. Пустота отчаяния. Я вытянула её, как нить, свернула в шар. Мужчина закрыл глаза и уснул спокойным сном.

— Он будет жить? — спросил Костя.

— Да. Но без дара. Как обычный человек.

— А Андрей Владимирович?

— Его очередь.

Глава 17. Погоня

Мы вылетели в Москву на следующий день. Костя достал билеты через знакомых (у него были связи в полиции). В Москве мы поехали в офис Андрея Владимировича — бизнес-центр на Тверской. Охрана не пустила. Тогда мы подождали до вечера.

Он вышел из офиса в девять вечера, сел в машину. Мы проследили до его квартиры на Кутузовском.

— Как мы попадём внутрь? — спросил Костя.

— Я попрошу Зою. Она сделала мне хрустальный нож. Им можно резать замки.

Я достала нож — маленький, прозрачный, острый как бритва. Поднесла к дверному замку. Металл поддался, как масло. Мы вошли.

Андрей Владимирович сидел в гостиной, пил виски. Увидел нас — не удивился.

— Вы живы, — сказал он. — Молодцы. Но убить меня не получится. У меня охрана.

— Мы не убивать, — сказала я. — Мы забирать.

Я подошла к нему. Он попытался позвать охрану, но Костя зажал ему рот. Я положила руку на лоб.

Внутри него не было страхов. Не было снов. Он вообще не видел снов — много лет. Бессонница. Его даром была власть, а не сны. Я не могла забрать то, чего нет.

— Бесполезно, — сказала я. — Он пустой.

— Тогда что делать? — спросил Костя.

— Оставить его. Но забрать его память о нас. Чтобы он забыл, что мы существуем.

Я вошла в его сознание — единственное, что там было: цифры, имена, контракты. Холодный ум. Я нашла воспоминания обо мне — встречу в гостинице, компромат, приказ на убийство. Стерла их. Как ластиком.

Андрей Владимирович обмяк. Открыл глаза — мутные, ничего не понимающие.

— Кто вы? — спросил он.

— Санитары, — сказала я. — Вы упали. Всё в порядке.

Мы вышли из квартиры. Костя держал меня под руку — я шаталась. Переработка памяти отняла последние силы.

— Ты как? — спросил он.

— Жива. Но больше не могу. Мне нужно отдохнуть.

— Поехали домой. В Ветроград.

Мы сели в поезд. Я уснула на плече у Кости. Мне снился сад. Цветы, которые я посадила — страхи переработанных людей. Они цвели. Один цветок завял — Анна Петровна перестала бояться. Навсегда.

Я проснулась в слезах.

Глава 18. Возвращение

Поезд медленно полз по заснеженным полям. Я сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как мимо проплывают чёрные деревья, похожие на вены. Костя спал на соседнем сиденье, подложив под голову свою куртку. Я не могла уснуть — в голове гудели чужие сны, но теперь они были тише, чем раньше. Щит Зои работал.

За две недели в Заозерье я успела многое. Градов научил меня ставить ментальные блоки не только на время, но и на постоянной основе. Теперь я могла ходить по городу и не падать в обморок от каждого чиха спящего прохожего. Чужие сны стали шёпотом вместо крика. Я научилась отключать их, как радио. Но платой стала седина — теперь я красила волосы каждые две недели, иначе выглядела на пятьдесят.

Мы возвращались в Ветроград, потому что Анна Петровна позвонила и сказала: «Здесь неспокойно. Кто-то сеет страхи в детском доме на Лиговском проспекте. Трое детей в коме. Я чую запах — тот же, что у Агаты. Но она мертва?»

Я не знала, мертва ли Агата. Пустота не умирает. Она меняет форму.

— Просыпайся, — толкнула я Костю. — Через час будем на месте.

Он открыл глаза, мутные, невыспавшиеся.

— Ты выглядишь ужасно, — сказал он.

— Взаимно.

Он улыбнулся. Улыбка у него была кривая, детская — единственное, что осталось от того парня, который работал в морге и видел сны мертвых. После того как я вернула ему память, он стал другим. Более живым, что ли. Или более уязвимым. Он знал, что его дар может убить его — слишком много чужих смертей проходило через его голову. Но он не бросал.

— Ты боишься? — спросил он.

— Чего?

— Детского дома. Снова дети. Снова посевщики.

— Я боюсь не успеть.

Поезд замедлил ход. Вокзал Ветрограда встретил нас грязным снегом и запахом дешёвой выпечки из ларька. Мы вышли на перрон. Город был серым, как всегда. Но мне показалось, что небо стало ниже.

Анна Петровна ждала нас у выхода. Она похудела, нос её морщился, как у ищейки.

— Плохие новости, — сказала она без приветствия. — Детский дом закрыли на карантин. Никого не пускают. Но я нашла другой вход — через подвал. Вам нужно идти сегодня ночью.

— Почему сегодня?

— Потому что завтра трое детей в коме станут четырьмя. Я чую.

Я посмотрела на Костю. Он кивнул.

— Идём.

Глава 19. Детский дом

Детский дом на Лиговском был старым, ещё дореволюционной постройки, с облупившейся лепниной и заколоченными окнами. Внутри, как объяснила Анна Петровна, жили сорок детей — сироты и отказники. Последний месяц там начали происходить странные вещи: дети просыпались с криком, некоторые впадали в ступор, трое — в кому.

Мы подошли к зданию в полночь. Анна Петровна осталась снаружи — её задача была чуять приближение опасности. Костя и я проникли через подвальное окно, которое она нашла.

В подвале пахло плесенью и чем-то сладковатым. Я сразу узнала этот запах — гнилые фрукты. Посевщик.

— Он здесь, — прошептала я.

Мы двинулись по коридору. На стенах — детские рисунки: солнце, дом, собака. И один рисунок, который заставил меня остановиться. На нём была нарисована женщина в чёрном платье, с пустыми глазами. Агата. Подпись детским почерком: «Наша новая мама».

У меня похолодело внутри.

— Она вернулась, — сказала я Косте. — Или не уходила.

— Но ты забрала её дар.

— Я забрала пустоту. Но форма осталась. Кто-то мог занять это место.

На втором этаже мы нашли спальню. Десять кроватей, на трёх — дети в коме. Остальные сидели на кроватях, не спали, с открытыми глазами, как куклы. Они не реагировали на нас.

— Они в трансе, — сказал Костя. — Их сознание заблокировано.

— Кто это сделал?

— Я, — раздался голос из темноты.

Из угла вышел мужчина. Лет сорока, в очках, с бейджиком «Психолог». Он улыбался.

— Меня зовут Виктор. Я работаю здесь три месяца. Агата была моей учительницей. Когда она исчезла, я решил продолжить её дело. Кто-то же должен сеять страхи. Дети — лучший материал. Их сны чистые, как лист бумаги. На них можно нарисовать что угодно.

— Ты псих, — сказал Костя.

— Я художник. — Он достал из кармана хрустальный шар — чёрный, с красными прожилками. — Этот шар — мой шедевр. Внутри — сон, который убьёт любого, кто в него войдёт. Хотите проверить?

Он швырнул шар в меня. Я отшатнулась, но шар разбился об пол, и из него вырвался чёрный дым. Дым обволок меня, и я провалилась.

Глава 20. Сон Виктора

Я стояла на поле. Вокруг — пшеница, но не золотая, а чёрная, как сажа. Небо — красное. Вдали — силуэт виселицы. На виселице — дети. Те самые, из комы. Они не качались, а смотрели на меня пустыми глазами.

— Добро пожаловать в мой театр, — раздался голос Виктора. — Здесь нет выхода. Только боль.

Из-под земли начали выползать руки. Мёртвые руки, с длинными пальцами. Они хватали меня за лодыжки, тянули вниз. Я попыталась нажать на подвеску — три раза. Ничего. Виктор блокировал якорь, как когда-то Агата.

Но теперь я была сильнее.

Я закрыла глаза. Вошла в свою ментальную комнату. Стены были целы, полки полны — я переработала сотни страхов за последние недели. Я взяла самый сильный — страх смерти, который я забрала у умирающего старика в хосписе. Он был чёрным, тяжёлым, пульсирующим.

Я разбила шар об пол.

Из него вырвалась смерть. Не метафора — настоящая, осязаемая, с косой и чёрным плащом. Она посмотрела на меня пустыми глазницами и сказала: «Ты призвала меня. Кого убить?»

«Виктора», — подумала я.

Смерть развернулась и шагнула в темноту. Поле содрогнулось. Виселица рухнула. Дети упали, но не разбились — они превратились в обычных спящих детей.

Из темноты донёсся крик Виктора. Он длился несколько секунд и оборвался.

Сон рухнул. Я открыла глаза.

Виктор лежал на полу спальни, мёртвый. Остановка сердца. Чёрный шар, который он держал в руке, треснул и рассыпался в пыль.

— Ты убила его, — сказал Костя. В его голосе не было осуждения — только усталость.

— Он убил бы детей. У меня не было выбора.

Дети начали просыпаться. Трое в коме открыли глаза и заплакали — обычные дети, напуганные, живые.

Я стояла посреди спальни, трясясь. Седина покрыла почти все мои волосы. Мне было двадцать три, но в зеркале (я увидела своё отражение в стекле шкафа) отражалась женщина под сорок.

— Пойдём, — сказал Костя, беря меня за руку. — Мы сделали всё, что могли.

Мы вышли через подвал. Анна Петровна ждала нас снаружи, принюхиваясь.

— Смертью пахнет, — сказала она. — Но не детской.

— Виктор мёртв, — сказала я.

— Хорошо. Но это не конец. Я чую ещё одного. В городе. Сильного.

— Откуда ты знаешь?

— Запах гнилых фруктов не уходит. Он усиливается.

Я посмотрела на Костю. Он был бледен.

— Чиновник, — сказал он. — Андрей Владимирович. Он не оставил нас. Он просто ждал.

Глава 21. Тишина перед бурей

Мы вернулись в прачечную. Дядя Валя, увидев меня, охнул: «Ты постарела на десять лет за одну ночь». Я не стала объяснять. Просто попросила его никого не впускать.

Костя уснул на диване в подсобке. Анна Петровна сидела в кресле, перебирала чётки и шептала молитвы. Я не спала. Смотрела на хрустальные шары, которые мы собрали за последние месяцы — десятки, на полках, в ящиках, в рюкзаках. В каждом — чей-то страх, который я переработала. В каждом — частица моей жизни.

Я поняла, что больше не могу. Не физически — морально. Каждый забранный страх стоил мне года жизни. Я начала считать: двадцать три года + тридцать седых волос = примерно тридцать лет жизни. Я выглядела на сорок, но чувствовала себя на шестьдесят.

— Ты думаешь о смерти? — спросила Анна Петровна, не открывая глаз.

— Я думаю о том, сколько ещё смогу.

— Столько, сколько нужно. Но не больше.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ.

Я замолчала. Взяла в руки пустой шар — подарок Зои, который я носила с собой на случай, если нужно будет записать чей-то страх. Посмотрела на него. Внутри — пустота. Как во мне.

Я решила: после того, как мы разберёмся с Андреем Владимировичем, я остановлюсь. Вернусь в Заозерье, буду жить с котами и читать книги. Пусть кто-то другой спасает мир. Я заслужила покой.

Но покой не приходит к тем, кто носит в себе сотни чужих страхов.

На следующее утро позвонила Зоя.

— Лика, пропал Миша.

— Как пропал?

— Он вышел гулять и не вернулся. Я обзвонила всех друзей, больницы, морг. Нигде нет. А вчера вечером он сказал странную фразу: «Мама, ко мне приходил дядя в очках. Он сказал, что если я пойду с ним, Лика не пострадает».

У меня оборвалось сердце.

— Андрей Владимирович, — прошептала я. — Он взял Мишу в заложники.

— Зачем? — Зоя плакала.

— Чтобы я пришла к нему. Он хочет мой дар. Или мою смерть.

Я повесила трубку. Костя проснулся, услышал разговор.

— Мы идём к нему? — спросил он.

— Идём. Но не так, как он хочет. Мы подготовимся.

Я позвонила Градову в Заозерье. Он сказал: «Я слишком стар, чтобы драться. Но я могу быть якорем. Если вы войдёте в его сон, я буду держать вас за руку здесь. Якорь на расстоянии».

— Это опасно для тебя.

— Я уже всё равно умираю, Лика. Врачи сказали — рак. Три месяца осталось. Лучше провести их с пользой.

Я не плакала. Слёз не было. Только холодная решимость.

Глава 22. Логово чиновника

Андрей Владимирович ждал нас в своём особняке на набережной. Три этажа, охрана, камеры. Мы не могли войти через дверь. Поэтому мы вошли через сон.

Анна Петровна нашла его запах — сладковатый, как гнилые фрукты, но с примесью железа. Она сказала: «Он не спит. Он не спит уже три дня. Он ждёт вас наяву. Но его охрана спит. Я чую — у них сны, чужие, вколотые. Он контролирует их через сны».

— Значит, мы отключим охрану, — сказал Костя. — Я войду в их сны и выключу их.

— Ты умеешь? — спросила я.

— Научусь. Прямо сейчас.

Мы стояли у особняка, в кустах напротив. Была полночь. Снег падал крупными хлопьями. Костя закрыл глаза, положил руки на землю — он чувствовал сны охранников через землю (новый трюк, который он открыл в себе). Через пять минут он открыл глаза.

— Готово. Они спят. Крепко. До утра.

Мы перелезли через забор. Охрана лежала на постах, живая, но без сознания. Внутри особняка горел свет. Мы прошли через пустые коридоры, поднялись на второй этаж. В кабинете за столом сидел Андрей Владимирович. За его спиной стоял Миша — живой, но с пустыми глазами, как кукла.

— Лика, вы пришли, — сказал чиновник, не поднимая головы. — Я знал, что вы не оставите ребёнка.

— Отпусти Мишу. Он не имеет отношения к нашим делам.

— Все имеют. — Он поднял голову. Глаза у него были красные — он действительно не спал три дня. — Я хочу ваш дар. Не забирать — купить. Назовите цену.

— Дар не продаётся.

— Тогда я заберу его силой. — Он достал из стола хрустальный шар — огромный, размером с арбуз, чёрный, с красными молниями внутри. — Это коллекция. Сто лучших страхов, которые я купил у посевщиков. Если я разобью его, они вырвутся и войдут в каждого в этом доме. Включая мальчика. Он умрёт в ту же секунду.

— Ты убьёшь и себя.

— Я готов к смерти. А вы?

Костя шагнул вперёд, но я остановила его.

— Что ты хочешь взамен?

— Вы войдёте в мой сон. Посмотрите, чего я боюсь. И заберёте мой страх. Навсегда. Я хочу стать бесстрашным.

— Это убьёт твою личность.

— Я знаю. Но я устал бояться. Каждую ночь мне снится, как меня разоблачают, сажают в тюрьму, расстреливают. Я хочу спать спокойно.

— Ты чудовище, — сказал Костя.

— Возможно. Но чудовища тоже хотят покоя.

Я посмотрела на Мишу. Он не двигался. Его глаза были стеклянными.

— Я сделаю это, — сказала я. — Но сначала отпусти мальчика.

— Нет. Сначала войдите в мой сон. Потом я отпущу.

Я легла на пол. Костя держал меня за руку. Градов на другом конце провода (мы созвонились по громкой связи) сказал: «Я с тобой. Не бойся».

Я закрыла глаза и провалилась в сон Андрея Владимировича.

Глава 23. Сон чиновника

Это был не сон. Это был ад.

Я стояла в зале суда. Огромном, с рядами скамеек, заполненных людьми — все они смотрели на меня. Но я была не собой — я была Андреем Владимировичем. Судья в чёрной мантии поднял молоток.

— Подсудимый, вы признаёте себя виновным в коррупции, взяточничестве и организации убийств?

Я хотела сказать «нет», но из моего рта вырвалось: «Да».

— Тогда приговор — расстрел.

Люди на скамейках зааплодировали. Из толпы вышли двое в форме, взяли меня под руки, повели к стене. Я пыталась сопротивляться, но тело не слушалось.

— Это не мой страх, — сказала я себе. — Это его. Я просто наблюдатель.

Я вышла из тела Андрея и стала собой. Стояла в углу зала и смотрела, как его приставляют к стенке. Он плакал. Настоящий, живой страх — не того, что его убьют, а того, что его увидят слабым.

— Ты боишься не смерти, — сказала я ему. — Ты боишься позора.

Он повернул голову, посмотрел на меня сквозь слёзы.

— Забери это, — прошептал он. — Забери этот страх. Я больше не могу.

— Если я заберу его, ты перестанешь бояться вообще. Ты станешь безрассудным. Ты убьёшь себя или других.

— Мне всё равно.

Я подошла к нему. Взяла за руку. Из его груди вырвался чёрный шар — маленький, но тяжёлый, как свинец. Это был его страх разоблачения. Я сжала его.

— Теперь ты свободен, — сказала я.

Шар исчез у меня в ладони. Я переработала его — он стал прозрачным и лёгким. Андрей Владимирович улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он.

И исчез.

Сон рухнул. Я открыла глаза.

Чиновник лежал на полу, без сознания, но живой. Миша стоял на том же месте, но его глаза снова стали живыми.

— Лика? — сказал он. — Мама звала тебя. Можно я пойду домой?

— Иди, — сказала я. — Ты свободен.

Миша выбежал из кабинета. Костя помог мне встать.

— Ты забрала его страх? — спросил он.

— Да. Теперь он ничего не боится. Даже тюрьмы.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но мы выиграли время.

Мы вышли из особняка. На улице рассветало. Снег перестал. Я посмотрела на свои руки — новые морщины, новая седина. Я выглядела на пятьдесят.

— Ещё один такой бой, и я умру, — сказала я Косте.

— Не будет больше таких боёв, — сказал он. — Я обещаю.

Он не мог обещать. Но я сделала вид, что верю.

Глава 24. Горькая победа

Андрея Владимировича арестовали на следующий день. Он не сопротивлялся — он ничего не боялся. Он дал показания против себя, назвал всех сообщников, сдал явки. Его посадили на двадцать лет. В тюрьме он стал библиотекарем и, говорят, был счастлив. Он не боялся даже заключённых.

Мы с Костей вернулись в прачечную. Анна Петровна встретила нас с пирогами.

— Пахнет победой, — сказала она. — Но с горечью. Ты постарела, девочка.

— Я знаю.

Я легла на диван и уснула на двадцать часов. Мне снился сад. Цветы увядали — люди переставали бояться, и их страхи исчезали из моего сада. Это было хорошо. Но один цветок — чёрная роза — не увядал. Он рос и становился всё больше. Агата. Или то, что от неё осталось.

Я проснулась в слезах.

Костя сидел рядом.

— Тебе приснилось что-то плохое?

— Мне приснилось, что она вернётся.

— Кто?

— Пустота.

Он обнял меня. Я не плакала — слёзы кончились.

Глава 25. Ошибка

Месяц мы жили спокойно. Я принимала пациентов — обычных людей с обычными кошмарами. Забирала их страхи, перерабатывала в свет. Седина росла, но медленнее. Я красила волосы в рыжий, чтобы не пугать клиентов.

Костя работал в морге. Он нашёл тело женщины, которая умерла во сне, и в её крови была хрустальная крошка. Посевщик. Новый. Тот, кого мы не знали.

— Он действует в спальном районе, — сказал Костя. — Я нашёл адрес — панельная девятиэтажка. Жертвы — одинокие старики. Их страхи — смерть, одиночество, забытьё.

— Мы должны остановить его.

— Я пойду один. Ты устала.

— Нет. Мы идём вместе.

Мы поехали вечером. Анна Петровна осталась дома — она кашляла, у неё была простуда. Зоя дала нам новые амулеты.

Девятиэтажка была серой, с облупившимися балконами. В подъезде пахло мочой и кислыми щами. Костя поднялся на третий этаж, постучал в квартиру. Никто не открыл. Он достал отмычки (научился у бывшего взломщика, которого мы спасли от посевщика) и открыл дверь.

Внутри было темно. На полу — три тела. Старики. Мёртвые. В центре комнаты сидел мужчина в чёрном. Он не обернулся.

— Вы пришли, — сказал он. Голос молодой, лет двадцати. — Я ждал.

— Кто ты? — спросил Костя.

— Я — тот, кого вы не смогли спасти. Помните детский дом на Лиговском? Я был там. Я видел, как вы убили Виктора. И решил, что вы — такие же монстры, как он. Только притворяетесь добрыми.

— Мы не убивали его. Он умер от собственного страха.

— Врёте. — Мужчина повернулся. Молодое лицо, глаза безумные. — Вы вошли в его сон и убили. Я видел. Я был в соседней комнате. Я всё видел.

Он поднял руку. В ней был хрустальный шар — большой, чёрный.

— Этот шар — ваш страх. Я собирал его месяц. Страх Лики — потерять близких. Страх Кости — умереть во сне. Я вложил их в один шар. Если я разобью его, вы умрёте оба.

— Ты не посмеешь, — сказал Костя. — Ты же не хочешь быть убийцей.

— Я хочу справедливости.

Он разбил шар об пол.

Чёрный дым вырвался и разделился на две части. Одна вонзилась в меня, другая — в Костю. Я упала на колени. В голове зазвучал голос: «Ты потеряешь всех. Сначала Костю. Потом Анну Петровну. Потом себя. Ты умрёшь одна, в пустой комнате, и никто не придёт».

Я попыталась нажать на подвеску — но пальцы не слушались. Страх парализовал меня.

Костя закричал. Он схватился за голову и упал на пол. Я видела, как его лицо искажается — ему снилось, что он умирает во сне, как те, кого он видел в морге.

— Костя! — закричала я. — Не слушай! Это не твой страх! Это его!

Но Костя не слышал. Он катался по полу, выл. Я поползла к нему, схватила за руку. Вошла в его сон.

Глава 26. Сон Кости

Морг. Серые стены, холод, запах формалина. Костя лежал на столе — не как врач, а как тело. С закрытыми глазами, с биркой на ноге. Я подошла к нему.

— Костя, проснись.

Он открыл глаза — пустые, как у мёртвого.

— Я умер, Лика. Я всегда боялся этого. Что однажды я засну и не проснусь. И это случилось.

— Это не случилось. Ты жив. Ты в своём сне. Вставай.

— Не могу. Страх держит меня.

Я посмотрела вокруг. В углу морга стоял тот парень — молодой, безумный. Он улыбался.

— Он умрёт, — сказал парень. — Это справедливость.

— Нет. — Я шагнула к нему. — Справедливость — это когда виновный наказан. Костя не виновен. А ты — да. Ты убил трёх стариков. Ты — убийца.

— Они были никем. Одинокими. Никто не пришёл на их похороны.

— А кто придёт на твои?

Парень замер. В его глазах мелькнул страх.

— Никто, — прошептал он.

— Значит, ты тоже одинок. Ты хотел отомстить, но мстишь сам себе.

Я подошла к нему и взяла за руку. Из его груди вырвался чёрный шар — его собственный страх одиночества. Я сжала его. Он рассыпался.

Парень упал на колени и заплакал.

— Что я наделал? — прошептал он.

— Ты убил людей. Ты ответишь. Но Костя не умрёт.

Я повернулась к Косте. Он сидел на столе, живой.

— Идём, — сказала я. — Нам пора.

Я нажала на подвеску — три раза. Мы выпали из сна.

В реальности прошло всего несколько секунд. Парень лежал на полу, без сознания. Костя сидел, тяжело дыша.

— Живой? — спросила я.

— Живой. — Он посмотрел на меня. — Лика, у тебя волосы…

Я взяла прядь. Белая. Вся. Седина покрыла мою голову полностью. Я выглядела на семьдесят.

— Ничего, — сказала я. — Покрашу.

Но мы оба знали: это был последний раз. Ещё один страх — и моё сердце не выдержит.

Глава 27. Последний пациент

Парня звали Сергей. Ему было девятнадцать. Он вырос в детском доме, был свидетелем смерти Виктора и решил, что мы — злодеи. Его судили, но, учитывая психическое расстройство, отправили на принудительное лечение. Он больше не сеял страхи. Его дар (а он был посевщиком, хотя и не знал этого) исчез, когда я забрала его страх одиночества.

Я закрыла центр. Дядя Валя продал прачечную. Таня ушла работать в другую. Анна Петровна умерла через месяц — не от болезни, от старости. Ей было восемьдесят три. Она заснула и не проснулась. Ей снились цветы. Я была рядом.

Костя остался в морге. Мы виделись редко — я переехала в Заозерье, к Градову. Он умирал от рака, и я ухаживала за ним. Мы говорили о снах, о страхах, о жизни.

— Ты пожалела? — спросил он однажды.

— О чём?

— Что не отказалась от дара, когда могла.

— Я не могла. Это было бы предательством себя.

— А теперь?

— Теперь — тоже. Но я устала.

Градов умер через две недели. Во сне. Я держала его за руку. Ему снилась Елена — женщина в синем халате, которую он не смог спасти. Она улыбалась ему. Он улыбнулся в ответ и закрыл глаза.

Я похоронила его рядом с Анной Петровной. На могиле посадила рябину.

Глава 28. Сад

Я осталась одна в доме Градова. Ветроград был далеко. Я не видела чужих снов — щит Зои работал, а новых страхов я не забирала. Я жила тихо, пила чай, читала книги, гуляла по лесу.

Но иногда, по ночам, я снимала щит. И слушала. Город шумел снами за сто километров. Тысячи голосов. Миллионы страхов. Я могла бы войти в любой, забрать, переработать. Но я не входила. Потому что знала: каждый забранный страх — это кусочек моей жизни. А жизнь уже коротка.

Мне снился сад. Тот самый, что я построила в своей голове. Цветы увядали — люди переставали бояться. Новые не росли — я не забирала страхи. Сад пустел.

Но в центре сада осталась одна роза. Чёрная. С шипами, как когти. Она не увядала. Она росла.

Агата.

Я поняла, что пустота не умирает. Она ждёт. Когда я умру, она вернётся. Или найдёт нового носителя. Костю? Зою? Мишу? Кого-то, кто не готов.

Я проснулась в холодном поту. Седина блестела в лунном свете. Я выглядела на восемьдесят, хотя мне было двадцать четыре.

— Я не дам тебе вернуться, — сказала я в темноту. — Я не умру, пока ты жива.

Чёрная роза в моём саду качнулась. Как будто услышала.

Глава 29. Возвращение

Через полгода мне позвонил Костя.

— Лика, нужна твоя помощь.

— Я больше не работаю.

— Здесь дети. Четверо в коме. Тот же почерк — пустота. Она вернулась.

Я молчала. Смотрела на свои руки — морщинистые, старые. Сердце стучало неровно.

— Я не выдержу, Костя. Ещё один страх — и я умру.

— Тогда умрём вместе. Но дети живы. Ты можешь их спасти.

Я закрыла глаза. Увидела сад. Чёрная роза распустилась, из неё текла кровь.

— Я еду.

Я села на поезд. Ветроград встретил меня снегом и ветром. Костя ждал на вокзале. Он постарел — не так, как я, но морщины появились.

— Ты решилась? — спросил он.

— Я решила умереть, если нужно. Но сначала — спасти детей.

Мы поехали в больницу. Четверо детей лежали в палате интенсивной терапии, подключенные к аппаратам. Их сны были пусты — пустота выпила их страхи, оставив только тело.

— Кто это сделал? — спросила я.

— Не знаю. Но запах тот же — гнилые фрукты. Агата.

— Агата мертва.

— Или притворялась.

Я подошла к первому ребёнку, мальчику лет семи. Положила руку ему на лоб. Вошла в его сон.

Пустота. Белое пространство. Ни стен, ни пола, ни звука. И в центре — женщина в чёрном платье. Агата. Живая.

— Здравствуй, Лика, — сказала она. — Я скучала.

— Ты умерла.

— Я ушла. Но пустота не умирает. Я ждала, когда ты ослабеешь. Теперь ты старая, больная, почти мёртвая. Я легко тебя победю.

— Дети не виноваты. Отпусти их.

— Они — мои заложники. Если ты отдашь мне свой дар, я отпущу их.

— Мой дар — это я. Без него я умру.

— Ты и так умрёшь. Но дети будут жить.

Я посмотрела на пустоту. На Агату. На её пустые глазницы. И поняла: она не хочет моего дара. Она хочет моей смерти. Потому что пока я жива, она не может стать полной. Я — её противоположность. Я — свет, она — тьма.

— Я не отдам дар, — сказала я. — Но я могу предложить сделку.

— Какую?

— Ты отпускаешь детей. Я ухожу из Ветрограда навсегда. Ты остаёшься здесь. Но ты не трогаешь никого, кто не хочет тебя. Ты будешь сеять страхи только в тех, кто сам приходит к тебе.

— Зачем мне это?

— Потому что иначе я разобью свой сад. Все страхи, которые я переработала, вырвутся на свободу. Они уничтожат и тебя, и меня, и город. Ничья победа.

Агата задумалась. Её пустые глазницы смотрели сквозь меня.

— Ты блефуешь.

— Проверь.

Я вошла в свой сад. Чёрная роза выросла до неба. Я взяла её за стебель. Шипы впились в ладони. Я потянула. Роза не поддавалась.

— Я вырву её, — сказала я. — И всё рухнет.

— Нет! — Агата закричала. — Стой! Я согласна.

Она щёлкнула пальцами. Дети исчезли из пустоты. Я открыла глаза — в палате они дышали ровно, выходя из комы.

Агата исчезла. Но я знала, что она вернётся. Такие, как она, не уходят навсегда.

Глава 30. Хранительница

Мне двадцать пять. Я живу в Заозерье, в доме Градова. Волосы мои белы, как снег. Сердце болит каждый день. Врачи говорят: «Старческое сердце», а мне нет и тридцати.

Я не беру чужие страхи. Не вхожу в сны. Я просто живу. Иногда ко мне приходят люди — те, кто слышал обо мне. Я учу их не бояться. Не забираю страх, а показываю, как с ним подружиться. Это безопаснее. И дешевле — для меня.

Костя приезжает раз в месяц. Он женился. У него дочь. Он не передал ей свой дар — слава богам. Дочь спит спокойно.

Зоя переехала в другой город. Миша здоров. Она больше не делает шаров — говорит, что стеклодувное искусство умерло вместе с эпохой посевщиков.

Анна Петровна и Градов похоронены рядом. Я ухаживаю за могилами. Каждое воскресенье.

Агата не появлялась. Но чёрная роза в моём саду не увяла. Она ждёт. Я тоже жду.

Однажды ночью мне приснился сон. Свой. Я шла по полю, усыпанному цветами. Каждый цветок — чужой страх, который я переработала. Они пели. Тихо, как колыбельную. Я шла к горизонту, где небо встречалось с землёй. Там стояла женщина. Не Агата. Мать.

— Ты устала, дочка, — сказала она.

— Да. Можно я отдохну?

— Можно. Но сначала закончи дело.

— Какое дело?

— Жить.

Я проснулась. За окном светало. Снег таял. Весна.

Я выпила чай, надела старое пальто, вышла на крыльцо. Вдохнула воздух. Пахло землёй и первой травой.

Я не знала, сколько мне осталось. Может, год. Может, десять. Но я знала одно: пока я жива, пустота не победит. Я — хранительница чужих снов. И это не профессия. Это судьба.

Я закрыла дверь. Пошла в лес. Собрала первые подснежники. Поставила на могилу Градова и Анны Петровны.

— Я справлюсь, — сказала я ветру.

Ветер не ответил. Но мне показалось, что кто-то шепнул: «Знаю».

Я улыбнулась. Вернулась в дом. Села за стол, открыла новую тетрадь. На первой странице написала:

«Хранитель чужих снов. Книга третья. Начало».

Потом зачеркнула. Написала:

«Хранитель чужих снов. Книга вторая. Конец».

Закрыла тетрадь. Заварила чай. Жизнь продолжалась.