Громкое петушиное дело

Глава 1

Говорят, ничто так не подрывает присутствие духа, как бессонная ночь, проведённая в тревоге.

Утро в доме Соколовых выдалось не слишком приятным: на семейном самочувствии сказались ночные петушиные пения. Да-да, именно ночные и именно петушиные — как бы невероятно это ни звучало. Третью ночь кряду, как по расписанию, инфернально-дикое кукареканье, умноженное эхом преисподней (не иначе!), оглашало окрестности доходного дома купца Десятникова ровно с полуночи и в течение целого часу. Вопрос, откуда бы в центре Петербурга взяться петухам, проявляющим вокальные таланты в непривычное время суток, пока что не нашёл ответа в умах проживающих по соседству добропорядочных господ.

После петушиной феерии в третий, ритуальный, раз маменька со вкусом мучилась мигренью и целебными каплями, отчего прислуга пребывала в состоянии хронической боеготовности. Папенькино дурное настроение — после маменькиной феерии — ту самую боеспособность облекло в столь бесшумную ипостась, что делалось не по себе от царящей в доме тишины.

Эмилии петухи, в общем-то, докучали не так катастрофически. Спалось, положим, не так покойно, как хотелось бы, но не возводить же происходящее в ранг светопреставления! Словом, не обладала она степенью впечатлительности, свойственной её маменьке. Однако и выдержку папеньки унаследовать не удалось, потому как Эмилия твёрдо вознамерилась сейчас же нанести визит в Адмиралтейское отделение полиции (точнее, дружественному дознавателю Жеребцову). С тем чтобы вернуть здравомыслие маменьке, душевное равновесие — папеньке, и мир — семейству в целом. Благородный порыв, куда ни глянь. Ну хорошо, желание разгадать секрет петушиной мистики трёх неспокойных ночей сыграло в том не последнюю роль.

Итак, мигом покончив с кофе и заручившись папенькиным молчаливым благословением (в ответ на уклончивое «попробую что-то разузнать среди знакомых, крепитесь папенька» можно же считать таковым, верно?), Эмилия отправилась навстречу новому делу в адвокатской практике. Ну и пусть, что нанимателя не случилось… Она вполне может представлять интересы семьи.

Атмосфера полицейского отделения также не могла похвастать умиротворением. Делопроизводитель за конторкой, завидев Эмилию, отчего-то пришёл в беспокойство крайней степени. Поднялся в знак приветствия, буркнул дежурное «доброго утра», затем принялся с большим вниманием перекладывать на столе бумаги и многозначительно коситься в сторону дознавателя Жеребцова, занятого нервным просителем.

Эмилия кивнула озабоченно хмурившему вполне ещё юный лоб Жеребцову и оставила делопроизводителя наедине с его заботами. И аккуратно расположилась на стуле в уголку для посетителей, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Тем временем мирная беседа дознавателя с просителем принимала скверный оборот. Лицо дородного мужчины средних лет начало наливаться бордовым, разговор грозил перейти на повышенные тона, оба поднялись с мест — того и гляди удар хватит или просителя, или пошедшего пятнами от волнения Жеребцова.

— Да это беззаконие какое-то!.. — горячился проситель. — Что же это, мне самому им шеи посворачивать, коли полиция никак не вмешается?!

Слова его теперь прекрасно можно было разобрать, не прилагая для того больших усилий. В том смысле, что кому бы было интересно знать, какие беды с ним приключились. Хотя…

— Помилуйте, Иннокентий Поликарпович, какие шеи? — принялся увещевать Жеребцов. — Предупреждение нарушителю городовой выписал, не уймёт своих птиц — примем радикальные меры. Пресечём, остановим… накажем, — умиротворительно обещал он. — Процедура-с, соблюсти нужно.

Теперь Эмилия целиком обратилась в слух без пустых сожалений о муках совести.

Шеи посворачивать, говорите? Птиц не уймёт?

Не о том ли самом петушином нарушителе спокойствия речь?

И пострадавший — на грани нервного срыва, сродни маменькиному состоянию… Быть может, петушиное пение как-то по-особенному влияет на более восприимчивых людей?

Разгневанный проситель же вопреки ожиданиям в виде нарастающего скандала будто разом растерял запал, сник и устало опустился на стул.

— Так ведь сил терпеть нет, — глухо пожаловался он. — Жуть находит страшная от этих адских пений, часы встают, и кровь в жилах стынет. Словно на краю пропасти стоишь — такое рисуется в воображении. Вы уж, Леонид Артемьевич, голубчик, разберитесь… — поднял взгляд на дознавателя проситель, поднимаясь с места. — Пойду я. Простите старика за несдержанность.

— Ну что вы, Иннокентий Поликарпович! — Вскочил вслед за ним Жеребцов. — И будьте покойны, разберёмся, как есть разберёмся.

Как только проситель покинул участок, напряжённая атмосфера немного спала. Жеребцов устало потёр лоб и улыбнулся Эмилии, затем протянул перед собой руку в приглашающем жесте.

— Эмилия Сергеевна, прошу извинить, что не смог уделить вам время сразу, служба-с, — повинился он.

— Не стоит, я не в обиде, — улыбнулась Эмилия, обойдя по краю жеребцовский стол и усаживаясь на прежнее место несчастной петушиной жертвы. — Вижу, у вас отлично выходит справляться со служебными хлопотами. С потерпевшими на краю бездны, — кивнула она на заполненный бланк протокола на столе дознавателя.

Жеребцов тяжко вздохнул и расположился за столом напротив Эмилии. Сложил бумаги в папку, аккуратно завязал тесёмки.

Намёк понял, но поделиться деталями происшествия не желает… Что ж, придётся ему в том помочь.

— Неспокойные нынче ночи, Леонид Артемьевич, не находите? — светским тоном нежно продолжила атаку Эмилия.

Тот снова выдержал тягостную паузу, но игнорировать вопрос ещё раз не решился.

— Ах, Эмилия Сергеевна, сыплете мне соль на рану… Только не говорите, что вы тоже по поводу петухов жалобу явились подать, — трагично сложил брови домиком Жеребцов.

— Много ли жалоб поступило? — неумолимо наступала Эмилия.

— Много, — сокрушённо кивнул тот, совсем приблизившись к капитуляции.

Эмилия одобрительно улыбнулась дознавателю, направив капельку расположения в его сторону — вряд ли он заметит наведённую эмоцию, но это поможет ему сделаться более решительным в желании поделиться…

Звякнул дверной колокольчик, и вошедший мигом завладел всеобщим вниманием.

— Здравия желаю, выше высокоблагородие! — рявкнул за их спинами делопроизводитель, и Жеребцов стремительно вскочил с места навстречу высокому начальству.

— Доброе утро, Леонид Артемьевич, ну что за неучи, обращение по чину не знают…

Эмилии оказалось достаточно слышать голос. Не поворачивая головы, она пыталась унять рой собственных мыслей.

Кречетов!

Как? Ну как он это делает? Ведёт слежку за нею? Быть того не может… И более всего похоже на бред. Или помимо прочих талантов у него исключительный нюх на намерения невесты посетить полицейское отделение по личной и не очень надобности?

— Так точно, ваше благородие! Исправимся! — с готовностью отозвался Жеребцов, немного растерянно косясь на Эмилию: он явно был озадачен тем, что она не торопится поприветствовать Кречетова.

Глупо надеяться, что он её не заметит или не узнает. Но…

— Эмилия Сергеевна, какая приятная встреча, — не преминул воспользоваться её замешательством Кречетов, приблизившись и приняв для поцелуя руку. — Совершенно не удивлён. Как бы вам удалось пройти мимо громкого петушиного дела?

— А я удивлена, представьте себе, — с излишней умильностью ответила она. — Что же сюда могло привести целое сыскное отделение в вашем лице, Дмитрий Георгиевич? Из громких дел здесь только петушиное. Не правда ли, Леонид Артемьевич? — обернулась к Жеребцову она.

Судя по проявленному участию к потерпевшему господину, других достойных внимания дел в Адмиралтейском отделении и не было вовсе.

Жеребцов только кивнул и перевёл виноватый взгляд на начальство.

— Всё верно, оно. Боюсь, это дело не так просто, как кажется на первый взгляд, — посерьёзнел Кречетов и повернулся к Жеребцову. — Скажите, Леонид Артемьевич, не было ли… странных жалоб от пострадавших в доме Десятникова? И расскажите, будьте любезны, что собою представляет хозяин тех петухов?

— Ровным счётом ничего особенного. Савелий Игнатьевич Корытников, из мещан, бывший часовых дел мастер. Снимает квартиру третий месяц. Но, по всей видимости, немного того-с, тронулся умом-то: недавних пор секрет движения времени разгадывает, да экстравагантные эксперименты ставит.

— Вот как? Негодяй прямо-таки сразу выложил свои замыслы? — уточнил Кречетов.

— По крайней мере, не скрывал, — кивнул Жеребцов. — В протоколе о нарушении спокойствия и благолепия так и зафиксировано. Ни петухов не скрывал, ни замыслов. Изобретённый агрегат демонстрировал охотно.

— Агрегат?

— Да. Многого, правда, рассказать о том не могу, в тот момент меня больше интересовали петухи. Что по поводу странных жалоб… Сначала я не придал значения, а теперь вспомнил. Вдова коллежского асессора Мымрина — соседка снизу, абсолютно уверена, что по вине петухов её стенные часы встают каждую полночь при полном заводе. А булочник утверждает, что у него опара три дня киснет да не поднимается. Ах, да! Ещё девица Харламова всё то время, как петухи голосят, в беспамятстве пребывает.

— И Иннокентий Поликарпович тоже жаловался на странные, и даже жуткие, ощущения — мол, на краю пропасти будто стоит, — напомнила о сегодняшнем просителе Эмилия.

С упоминанием каждого случая Кречетов делался всё мрачнее и мрачнее.

— Дмитрий Георгиевич, это дело для сыскной части, так? — поинтересовалась Эмилия.

— Да, есть основания полагать, что жалобы эти имеют под собой объективные основания — всплески магического фона в районе дома Десятникова тому подтверждение. Осталось разобраться, кто этот Корытников: случайный первопроходец или злой гений.

— Первопроходец в чём? В вопросе подчинения времени? — изумилась Эмилия.

— До подчинения времени, конечно, ему вовек не добраться, силёнок не хватит, но... Любопытно взглянуть, каким макаром ему удаётся минуты замедлять или торопить, — задумчиво протянул Кречетов. — Что ж, навестим же петушиного предводителя. Изымем и агрегат, и птицу, проявить благоразумие Корытников не пожелал. Эмилия Сергеевна, с удовольствием, провожу вас до дому.

— Спасибо, но нет, дорогой Дмитрий Георгиевич, я с удовольствием составлю компанию вам с Леонидом Артемьевичем, — обворожительно улыбнулась она Жеребцову.

— Чьи интересы вы сейчас представляете? Не общественности, так семьи, правильно я понимаю? — сокрушённо вздохнул Кречетов.

— Общественности, — кивнула Эмилия. — Возмущённой, прошу заметить. Если вам нужны персоналии, то дело станет за малым, — заверила она.

Кречетов только махнул рукой и поспешил подставить даме локоть.

И всё? Не станет препятствовать? Вот это подарок судьбы! Главное сейчас — не выглядеть слишком счастливой и довольной.

— Не стоит упражняться на Жеребцове, — понизив голос, миролюбиво потребовал Кречетов, когда они шли к пролётке, — он и без чар готов во всём тебе услужить. А зря.

— Не понимаю, о чём ты, — буднично отозвалась Эмилия. — Наши с Леонидом Артемьевичем цели, как адвоката и правоохранителя — защитить покой жителей столицы — прекрасным образом совпадают, только и всего.

— Естественно. А как же иначе? — понимающе закатил глаза Кречетов.

За дверью квартиры петушиного нарушителя спокойствия было на удивление тихо. Ни обычной птичьей суеты, ни вообще каких бы то ни было звуков. Полнейшая, если не сказать, гнетущая тишина — по-видимому, злодей отлучился по своим злодейским делам. Хотелось верить, что не на птичий рынок за новой партией пернатых. Неужели расправился с петухами? Или Иннокентий Поликарпович выполнил страшное обещание?

Дожидаться жильца не стали. Жеребцов распорядился пригласить управляющего с дубликатом ключей, чтобы в скором времени взглянуть лично не только на признаки присутствия птиц, но и исследовать помещение на предмет подозрительных практик.

Обстановка в квартире производила странное, не слишком приятное впечатление — большая гостиная с тремя окнами, выходящими во двор-колодец. С порога в лицо дохнуло затхлостью и пылью, кислым запахом птичника; в заставленную метрономами и разнокалиберными часами комнату свет проникал скупо, сквозь щели между тяжёлыми бархатными шторами. Квартира больше напоминала лавку старьёвщика или мастерскую безумного механика.

В углу у окна был организован злополучный птичник. Семь петухов различных мастей: пёстрые азиатские с поистине королевскими гребнями набок, два иссиня-чёрных и огненно-рыжий с пышным хвостом. Они сидели на жёрдочках и будто бы дремали. Совы, ей-богу, а не петухи! Чем дольше Эмилия их рассматривала, тем больше склонялась к мысли, что сон этот неестественен. Казалось, птицы оцепенели, застыли чучелами и оставались совершенно недвижимы. Эмилия едва сдержала порыв, чтобы не дотронуться до ближайшего петушиного крылышка.

Однако Кречетов, словно уловив её намерения, приложил палец к губам, мол, шуметь не стоит, пусть спят себе. Странно всё же выглядело происходящее: почему птичник не только не переполошился приходом незнакомых людей, а даже глазом не моргнула ни одна из птиц.

В любом случае к идее Кречетова прислушаться стоило. Кто его знает, что в головах у этих созданий?

Жеребцов тем временем зачарованно разглядывал загадочный ящик на столе. Это был агрегат, собранный, по-видимому, из частей разных часовых механизмов, музыкальных шкатулок и ещё бог весть чего. Он не имел верхней крышки, и внутренности его были прекрасно видны глазу: семь золотистых валов (по числу петухов?), медные шестерни разных размеров, сцепленные зубцами в хитрую передачу; бесчисленное множество пружин, кожаных ремней и винтиков составляли собой поистине сложнейшую систему. Только вот для чего и что регулирует этот механизм?

Вдруг Жеребцов, в припадке любознательности — не иначе! — медленно протянул руку к агрегату и нажал зазывно торчащий на боку латунный рубильник, не отрывая взгляда от шестерней агрегата. Произошло это столь неожиданно, что Эмилия и рта не успела открыть и испуганно отпрянула от стола. Стоящий у окна Кречетов дёрнулся от звука — щелчок в полной тишине комнаты вышел неимоверно резким и громким, будто выстрел — и с негодованием уставился почему-то на Эмилию. Но благоразумно оставив взаимные немые упрёки до лучших времён, они вслед за Жеребцовым вернули своё внимание к агрегату. А посмотреть было на что.

Валы вращались, пружины с тихим звоном сжимались и разжимались, шестерни мерно щёлкали, поблёскивая маслянистой смазкой. От всего этого исходило ровное, нутряное гудение, какое слышишь на больших башенных часах за минуту до боя. Тревога внутри нарастала, казалось, вот-вот и произойдёт нечто...

— Не стоило хроностат запускать, — раздался вдруг за их спинами тихий, бесцветный голос. — Синхронизацию придётся завершать не в тот час…

Худой, осунувшийся мужчина в потрёпанном сюртуке, — Корытников, вне всяких сомнений — бледной тенью метнулся к агрегату. Меланхолично осмотрел движущийся механизм, устало вздохнул. Затем потёр меж собою сухие ладони и, прикрыв глаза, прошептал что-то неразборчивое и по-цыгански прищёлкнул пальцами.

После проделанных манипуляций Корытникова, маятники имеющихся в избытке метрономов на полках, столе, подоконниках разом пришли в движение, но отбивая ритм совершенно не в такт: одни быстро, мелко дрожа, другие медленно, величаво. Хотелось зажать уши, чтобы прекратить это нещадное тиканье, но… Что же, если безумный часовщик решит сообщить нечто важное? И откуда он, простите, взялся?

— Прекратите немедленно, не в цирке, в самом деле! — раздражённо приказал Кречетов, но Корытников будто и не слышал его вовсе.

— Но не извольте беспокоиться, господа, это лишь калибровочные инструменты. Они помогают держать ритм.

«Ритм?!» — хотела возмутиться Эмилия, но промолчала.

Зато не унимался Корытников: теперь он повёл рукой в петушиную сторону, и птицы мигом освободились от оцепенения, зашевелились. Пушили хвосты, взмахивали крыльями, переступали на жёрдочках с ноги на ногу, будто ждали разрешения…

— Не бойтесь, милая барышня, ничего страшного не случится, — зачем-то пообещал он Эмилии и перевёл взгляд на огненно-рыжего петуха.

Проклятая птица, повинуясь неслышному приказу, пришла в совершеннейшее неистовство — принялась бить крыльями, затем взлетела на шкаф и оттуда разразилась таким громким кукареканьем, что в ушах зазвенело.

Кречетов молча и решительно бросился в сторону петушиного предводителя, и вдруг на долю секунды всё замерло. Присутствующие застыли изваяниями, будто на фотографической карточке. Эмилия встретилась взглядом с Корытниковым: тот был явно доволен произведённым эффектом. Не успела она испугаться, как торжество в его глазах быстро потухло. Время вернулось к привычному бегу: Кречетов вмиг срутил нарушителя. Корытников уж не улыбался — лёжа на полу с заломленными за спину руками трудно сохранять достоинство, а уж тем более ликование.

Что же это было? Замедление времени? Как страшно и интересно разом!

Корытников не сопротивлялся, не спорил, не протестовал против крайних мер. А даже и будто сам добивался такой реакции… Ведь он, как могло показаться со стороны, не сделал ничего плохого или угрожающего жизни людей. Только сбивчиво бормотал что-то о птицах, что они якоря времени, просил не трогать их, о ценности его исследований, об уникальности агрегата и хронорезонансе. При этом с такой мольбой смотрел на Эмилию, что стало немедленно его жаль, и пока городовые яростно ловили не менее ожесточённо кукарекающих петухов по всей квартире, пыталась смягчить отношение Кречетова к задержанному. Но не слишком в том преуспела.

Вечером по приглашению папеньки на ужин явился Кречетов. Маменьке для радости хватило бы и самого визита, а уж вместе с вестями о прекращении ночных петушиных пений — делали того настоящим героем, достойным праздничного приёма.

Эмилии не меньше других хотелось знать подробности.

— Что ж, Эмилия Сергеевна, женская интуиция вас не обманула. Корытников — не такой уж злодей! — начал рассказ Кречетов. — Нет, в глазах пострадавших от петухов — несомненный злодей!

— Тот самый случайный гений, надо же, — скептически отозвалась Эмилия.

— Не случайный, но гений вполне. Доведённый до крайности гений. Он три года обивал пороги Академии наук, писал прошения, пытался заинтересовать хоть кого-то хроностатом — и всюду получал отказ или насмешки. Никто не верил, что можно локально искажать время с помощью звуковых резонансов. И тогда он решил: единственный способ достучаться до власти — совершить нечто громкое, но безобидное. Чтобы его непременно арестовали за что-то не слишком неприятное. Нарушение покоя — идеальный вариант.

— Так петухи и их адские концерты были прикрытием? Хитро. Как, кстати, он заставлял их кукарекать по часам?

— Смесь примитивного гипноза и хронорезонанса, пока точно не объясню. Корытников знал, что рано или поздно заинтересует сыскное отделение, а через него и «нужных людей». Часы вставали, тесто не поднималось, люди впадали в транс — всё это побочные эффекты, но никто не пострадал. Будучи под арестом, он попросил передать государю чертежи хроностата. И знаете, — Кречетов загадочно понизил голос, — час спустя пришла телеграмма из Михайловского: Корытникова под личную опеку берёт сам академик Иванников. Ну как вам итог громкого петушиного дела?