Эмиль

Вступление

Действующие лица романа:

Курт Редлих, коммерции советник.

Констанция, его дочь.

Эмиль Вольгемут, по прозванию «Червонный Туз».

Паула, его подруга.

Антон, его друг.

Амалия Ауфрихтиг, не слишком молодая дама из Франкфурта-на-Майне.

Барон фон Коппен, молодой дипломат.

Ассунта Лу, кинозвезда, говорящая с русским акцентом.

Фон Рейфенбах, уголовный инспектор.

Шпикер, главный прокурор в отставке.

Генрих Карц, просто богатый человек.

Доктор Кох, специалист по душевным болезням.

Преступники, комиссары, полицейские.

Место действия: возможно, в Берлине.

Время действия: после революции.

ВСТУПЛЕНИЕ, от которого я, к сожалению, не могу вас избавить и в котором знакомлю вас с Куртом Редлихом и его дочерью Констанцией.

Приходилось ли вам когда-нибудь заглядывать в квартиры выскочек-«нуворишей»? Если да, то не бросалось ли вам в глаза, что эти господа, всего лишь несколько лет тому назад ютившиеся во флигелях и украшавшие стены рекламными картинками, внезапно начали проявлять в убранстве своего жилища вкус, присутствия которого никто не мог бы у них предположить, вкус, наводящий на мысль о культуре целых поколений?

Ведь раньше тоже случалось, что такие люди внезапно богатели. Они выигрывали, в лотерею или у них умирал какой-нибудь американский дядюшка. Тогда они первым делом покупали пианино, а если дядюшка был очень богат, то меняли олеографию на картину Антона фон Вернера — не потому, что находили ее красивее, а потому, что она стоила дороже. Они снимали большую квартиру, обзаводились новой плюшевой мебелью, и немецкими коврами, украшались брильянтами, и летом, вместо одной недели в Аальбеке, проводили месяц в Свинемюнде. В своем кругу, из которого наследство или выигрыш помогали им редко выбраться, они считались «богачами», и этого им было достаточно.

Совсем не то теперь. Люди, которые еще вчера так услужливо улыбались за прилавком, продавая овощи на фунты, вдруг начали отпускать их только вагонами, почувствовали себя внезапно выросшими в общественном положении. Кроме того, темп их преуспевания был до того невероятен, что было бы смешно, если б они ограничились приобретением нового плюшевого гарнитура. Они входили в магазины мебельщиков с сознанием: «Мне стоит только подписать чек, и весь склад — мой!».

Они уже не довольствовались, как раньше, тем, что изумляли добрых знакомых горячим ужином и воскресной прогулкой на извозчике. Идеалом, к которому они стремились, были их клиенты, а из клиентов в частности те, кто приходил не сам, а посылал в магазин прислугу. У горничных они узнавали, как живут настоящие знатные господа. Свинемюнде? Фи! Знатные господа уезжают летом в Шевенинген или Довилль, весной — в Канны, а зимой — в Швейцарию. В квартирах у них висят не Антоны фон Вернеры, а Курбэ, а на паркетах лежат настоящие шелковые персидские ковры. Они не посещают бегов и велосипедных гонок, — их излюбленный спорт — гольф и поло, — не приглашают портних на дом, а посещают салоны модниц на Леннештрассе.

Да, все это было им известно, — даже то, что «общество» перестало быть замкнутым, что в него проникли случайные люди и что самая дурная репутация не служила теперь помехой при наличии автомобиля «роллс-ройс».

Так! А теперь вы поймете, кто был советник Курт Редлих: один из многих преуспевших в жизни ускоренным темпом, без каких бы то ни было переходов! Вместо граммофона и у него появился не простой рояль, а Стенвей, а из трамвая он прямехонько перескочил, минуя таксомотор, в собственный «роллс-ройс».

Честолюбие жены отнюдь не подстрекало Курта Редлиха. Она стояла в лавке своего мужа, пока ее не поразил удар. Это было задолго до того, как начался подъем в делах. Единственная их девочка ходила тогда в коротких платьях — не ради моды и страсти, к шелковым чулкам, а потому, что ей было всего восемь лет. Она посещала, правда, лучшую школу, однако росла в мещанской среде, и все ее «благородство» в сущности, сводилось к тому, что ее, единственную в школе, звали Констанцией, в то время как там в изобилии имелись Эльзы, Греты, Иды и Фриды. Но, когда ей исполнилось десять лет, и Редлих внезапно пошел в гору, к ней взяли гувернантку, которая предпочтительно говорила по-английски. Это сокровище она пронесла через все невзгоды и разорение. Английской речью она подчеркивали расстояние между собой и выскочками, хотя Констанция, довольно развитая девочка, полагала, что для «порядочных» людей вполне достаточно говорить чисто по-немецки.

Гувернантка, происходившая из очень хорошей семьи, старалась восполнить в Констанции то, что было упущено в детстве, и этим ограничивались ее заботы. На развитие характера девочки она не оказывала никакого влияния: во-первых — потому, что сама была бесхарактерна, а во-вторых — потому, что Констанцию — вылитую мать — никто не сумел бы перевоспитать. Прямодушная мать, не знавшая притворства, и гувернантка, привившая ей манеры, отличительным признаком которых является уменье притворяться, сделали то, что Констанция оторвалась от своего круга и не примкнула к тому, куда ее тянуло честолюбие отца.

Курт Редлих не знал забот. Он не был грубым человеком, который, кичась своим денежным мешком, не считается ни с чем и сильными локтями расталкивает все, что ему мешает. Каким продувным дельцом он был в своих делах, таким же простодушным человеком оказывался он в разнообразных общественных отношениях. Он испытывал чувство, точно ему позволено блистать в театре, открытом только избранной «тысяче». Ему никогда не приходило в голову, что ходит по паркету, не скользя, является искусством, которое надо изучать.

Теперь вам наверно хочется узнать, каков был внешний облик Курта Редлиха и его дочери Констанции. Окажем предпочтение дочери; она заслуживает его и с чисто человеческой точки зрения: стройная фигура, созданная для спорта, узкое лицо, светлые волосы, большие синие глаза, свежий цвет лица, ловкие, немного резкие движения. Есть женщины, при виде которых думаешь: хорошо бы увидеть ее в вечернем туалете, или на теннисе, или в утреннем кимоно! При виде Констанции невольно являлась мысль: как она, должно быть, хороша верхом! Зато папа-Редлих, несмотря на костюм от дорогого портного, все еще чем-то напоминал о кегельбане. Маленький, приземистый, с брюшком и живыми веселыми глазками, он был грузен и вместе с тем подвижен, несмотря на слишком короткие ножки. На спортивной площадке подумали бы: комический танцор; на бирже — человек, любящий рассказывать анекдоты; женщины о нем сказали бы: вот человек, который хорошо платит и не умеет наслаждаться. Он был из тех, кто, после трехлетней тренировки в гольф, каждый раз, ударяя в мяч, вздыхает о кегельбане. Такой человек в смокинге всегда производит впечатление, точно он на костюмированном балу; после десяти лет блистания в обществе он все еще, снимая вечером фрачную сорочку, испытывает облегчение, словно ему удалось на несколько ночных часов вырваться из клетки. Итак, не слишком счастливый человек! Один из многих живущих самообманом, убежденных в том, что иметь уйму денег, вызывать зависть у миллионов людей и при этом не быть счастливым — противоестественно! Один из армии злополучных богачей!

А теперь — начнем!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, из которой видно, что и квартирный вор может быть симпатичным человеком.

Как я уже сказал, богачи наших дней, в противоположность прежним, всю свою жизнь остававшимся маленькими людьми, проявляют в убранстве своих жилищ, в выборе платья и в разных других вещах много вкуса, говорящего о культуре, которой они ни в коем случае не могли проникнуться со вчера на сегодня. Но способность приспособления у людей не увеличилась. Причины этого превращения лежат глубже и весьма неутешительны. По-моему, их следует искать в исчезновении всяких индивидуальных особенностей у людей нашей эпохи. Прежде каждый человек представлял собою определенный тип, который проявлялся не только внешне, и который нельзя было стереть так же просто, как рисунок мелом на грифельной доске. Независимо от того, было ли то, что они находили красивым, изящно или безвкусно, — они имели свое суждение, и им и в голову не приходило, приносит его в жертву моде. Теперь же они превратились в стадо. Декораторы-мебельщики от них в восторге: «Современные богачи настолько умны, что предоставляют нам полную самостоятельность. Правда, въезжая в готовую квартиру, они иногда немного удивленно спрашивают: «А это красиво?». Но, если им отвечают: «Это самая последняя мода», они вполне удовлетворяются. Быть в наши дни декоратором — одно удовольствие!».

При этом забывают, что квартира и обитатели ее должны составлять одно целое и что десятипудовая жена мясника среди мебели Людовика XIV производит весьма комическое впечатление.

Так! Легко представит, что и Курт Редлих не особенно вязался с виллой в Грюневальде, отделанной лучшим архитектором.

Пройдем в его салон. Он непосредственно примыкает к огромному, увешанному гобеленами, вестибюлю. Правда, нельзя еще хорошенько разобрать, в каком стиле отделан этот салон: ампир ли это, Людовик XV или XIV? Уже полночь, и комната не освещена. Но сам хозяин виллы и сегодня еще, на восьмом году, путается в стилях своих десяти комнат. Вообще, условимся по возможности не удивляться тому, что произойдет в ближайшее время. Тогда, быть может, мы скорее подберем ключ к происшествию, безусловно не обыденному, — иначе какое я имел бы право отнимать у вас ваше драгоценное время? — но, несомненно, правдоподобному по сравнению со многим другим.

Итак, заглянем в погруженный во тьму салон виллы Редлих. Странно! То тут, то там таинственно вспыхивает и пропадает огонек. При остром зрении или в бинокль вы ясно различите, как от темной стены отделяется человеческая фигурка, легко перебегающая с места на место. Теперь, когда из окна на фигурку падает слабый лунный луч, видно, что это молодая апашка, — ведь они еще не вывелись, — стройная, с бледным лицом и большими черными глазами, изящная как газель, с карманным фонариком в руках, которым она шарит по всем углам, чтоб осветит комнату.

Вдруг она вздрагивает, склоняет голову на бок, прислушивается. Скрежет в замочной скважине дверей, ведущих из вестибюля на улицу! Она бросается к окну, но поздно! — дверь отворяется, и слышатся голоса. Девушка прячется за подлинную японскую ширму, настоящую стоимость которой хозяин виллы предлагает отгадать каждому посетителю, конечно — не из тех, кто, подобно молодой апашке, наносит ему визит среди ночи.

Покой нарушен, и темноте наступил конец. Море света, льющееся с потолка и стен, озаряет вестибюль. Входит Констанция в шикарном вечернем туалете, за ней — Курт Редлих в пальто и цилиндре. Картина напоминает сцену из оперетки, и так и ждешь, что эта комическая пара выступить вперед, сбросит пальто и пропоет дуэт.

«Плохой спектакль!» — мелькает у вас мысль, но очень скоро вы замечаете, что находитесь на ложном пути: этим двум совсем не до дуэта!.. Оживленно споря, они входят в салон, где тоже вспыхивает свет.

— А я повторяю тебе... — заявляет, повысив голос, Констанция, и бросает манто на кушетку. Но Курт Редлих не дает ей договорить:

— А я утверждаю...

— Что уже во втором раунде...

— Виллс...

— Нет! Самсон!

— Должен был дать нокаут.

Констанция вся дрожит от волнения:

— Но, папа, разве ты не видел?

— Я не слепой!

— Когда Самсон подцепил его с лева...

— Здоровый удар!

— ...если бы Виллс воспользовался промахом...

— Если бы! Если бы!

— ...и нанес ему appercount.

— Но он не нанес его!

— Вот именно!

— Потому что он балда!

— Он герой!

— Ночной колпак!

— Я люблю его!

— Ты сошла с ума!

— Папа! Успокойся!

— Ты способна подарит мне зятька-боксера.

— Хороший боксер зарабатывает двадцать тысяч фунтов в год.

— Нас это не устраивает: нам нужно генеалогическое дерево.

— Мне прежде всего нужен муж.

— Обладатель старого и хорошего имени тоже может быть мужем!

— На эксперименты я не согласна. В боксере я по крайней мере уверена, что он мужчина.

— Имей в виду: сегодня мы в последний раз на боксе.

— На скачках у тебя не слишком блестящий вид, папа!

— Но там мы в лучшем обществе.

— Наплевать мне на него!

— Я бы хотел, чтобы мы могли себе это позволит.

— А я вот — позволю себе!

— Мы для этого еще не окрепли.

— Говори, что хочешь, папа: мой муж должен быть героем!

— Может, укротителем зверей?

— Я могла бы полюбить и такого.

— Ты сошла с ума!

— Возможно.

— Я упрячу тебя в монастырь!

— На бирже тебя высмеют.

— ...в санаторию!..

— Там у меня найдут наследственное предрасположение...

— Девчонка!

— ...или дурноое воспитание.

Слова сыпались как фейерверк, в таком темпе, что апашка за японской ширмой (какое прекрасное название для фильма!) едва успевала слушать. Противники держались стойко, пока Констанция не попрекнула отца дурным воспитанием: этот удар сразил Редлиха, Он сдался.

Победительница Констанция поправляла перед зеркалом прическу, между тем как Редлих, тяжело дыша, ходил взад и вперед по зале. Затем он подошел к окну и сказал раздраженным тоном:

— Иоганн опять не спустил жалюзи.

— Иоганн утверждает, что это не дело камердинера.

— В таком случае пусть их спускает портье!

— Иоганн говорит, что портье не полагается входить в комнаты господ.

Редлих рассвирепел:

— Значит, я должен делать это сам, — закричал он, спуская жалюзи.

— Папа! — в ужасе воскликнула Констанция. — Если Иоганн это увидит!

Редлих, все еще возившийся с жалюзи, ответил:

— Позавчера ночью в одиннадцатом номере украли ковры, вчера в девятом — серебро, и, если эта шайка не суеверна и не испугается седьмого номера, то сегодня наша очередь.

— Что ж такого — при твоем богатстве!

— Конечно, мы можем себе это позволить!

— Вот видишь, папа!

Тем временем Редлих совсем спустил жалюзи и сердито ответил:

— Но я не потерплю в своем доме взломщика!

— А я ничего против не имею!

Редлих в ужасе повернулся к Констанции:

— Что это значит?

— А то, что я хотела бы пережить что-нибудь выходящее из рамок обыденного и связанное с опасностью.

— А каток, танцы, верховая езда!

— От этого еще никто не умирал.

— Ты должна радоваться, что все твои желания исполняются, и ты живешь спокойно.

— Мне это надоело!

Редлих подошел к дочери, покачал головой и сказал:

— Ты с каждым днем становишься все сумасброднее. — Затем он протянул ей руку: — Пойди, выспись, — и вышел из комнаты.

Редлих ушел. Констанция еще несколько мгновений постояла в раздумья:

— При моей незадачливости, — пробормотала она, — они, конечно, споткнутся о цифру семь. Но ведь есть люди, для которых семерка — счастливое число; и, кроме того, только трусы суеверны, а уж преступник наверно не знает страха!

Рассуждая таким образом, она подошла к маленькому стенному шкалику и достала оттуда нечто вроде мышеловки. Она поставила ее в ящик письменного стола, где мышеловка как раз поместилась, заперла его и направилась к двери. Но, взявшись за дверную ручку, она остановилась, подбежала к окну и осторожно подняла жалюзи.

«Открыть окно? — поколебалась она и затем решила: — Я приоткрою его». Едва успела она сделать это, как ее охватило сомнение.

«Не значит ли это играть с огнем? — спросила она себя и хотела было захлопнуть окно. Но в последний момент она решила оставить его открытым и успокоила свою совесть: — Ведь не сразу же кто-нибудь влезет!». Затем потушила свет и ушла.

Несколько мгновений царила мертвая тишина. Потом из-за ширмы показалась голова апашки, а за нею медленно высунулась и рука с фонарем. Она осветила комнату, вышла из-за ширмы, на цыпочках подбежала к двери, прислушалась и, убедившись, что все спокойно, зажгла лампу, стоявшую на столе: Теперь комната была полуосвещена. Потом она скользнула к окну, которое было только прикрыто, распахнула его и фонариком подала кому-то знак. Через несколько мгновений за подоконник ухватились руки, освещенные фонарем; за ними показалась голова мужчины. Он был в кепке, с шарфом, обмотанным вокруг шеи. Лицо его было не банально: резкий профиль, тонкий нос, высокий лоб, умные глаза — и в углах рта суровая складка, которая указывала скорее на энергию, чем на преступность.

Он предварительно спросил:

— Все в порядке?

— Разве иначе я подала бы знак?

Мужчина влез. Он окинул комнату взглядом:

— Наводка не обманула. Хороший дом!

— Ведь по ночам ты бываешь только в лучших домах, — ответила девушка.

Симпатичный молодой человек уже сидел на полу, скатывая шелковые персидские ковры. Перед ним лежали новейшие орудия взлома и револьвер.

— Помоги! — сказал он.

Девушка опустилась рядом с ним на колена и начала помогать ему.

— Шикарный сумах! — сказала она.

— Во сколько ты его ценишь?

Девушка кокетливо взглянула на молодого человека и заметила:

— На лисью шубку хватить.

— На это я денег не трачу. Я тебе достану ее и так!

Тем временем ковер был свернуть, и мужчина сказал:

— Подымай!

Девушка напряглась, но уронила ковер и простонала:

— Слишком тяжело! — Она взглянула на свои руки. — Больно!

— Позови Антона!

Девушка поднялась, подошла к окну и вновь подала знак фонариком. Прошло немного времени, и на подоконнике снова показались руки — на этот раз это были лапищи, а вслед за ними вынырнула голова — тяжелая и громадная. У незнакомца было скуластое лицо, низкий лоб, маленькие глазки, толстый нос и виноватый мягкий рот.

Неуклюже, по-тюленьи, он влез в окно.

— Тише! — предупредила девушка, когда Антон, спустившись на паркет, спросил:

— Не можешь справиться, Эмиль?

Молодой человек, о котором мы наконец узнали, что его зовут Эмилем, скреб ножом серебряные вазы.

— Настоящие? — спросила девушка.

— Да.

— Проклятые монограммы!

— Пока они в моде, мы никогда не добьемся удачи.

— Значит, расплавить?

— Сегодня же ночью.

— Жаль, красивый фасон! — пожалела девушка.

— Можно было б загнать за хорошие деньги!

— Разве нам удается когда-нибудь заработать? — сказал Антон и с удивительным для его неуклюжести проворством связал в тюк все ковры и скатерти.

Девушка осветила вестибюль и заметила:

— Они наверно достались ему легче, чем нам!

Эмиль прибавил:

— Ему не пришлось рисковать головой!

Он вынул из мешка, куда сложил серебро, несколько ножей и вилок.

— Так! — сказал он. — По четверти дюжины каждого сорта можно оставить ему.

Девушка, тем временем заглянув в библиотеку, сказала:

— Хорошие у него вещи!

— Покажи-ка! — ответил Эмиль и взял у нее несколько роскошно переплетенных книг. Затем, лицом и голосом выражал безграничное презрение, он прибавил:

— Выскочка.

— Почему? — спросила девушка.

— Классики в настоящем сафьяне — не читаны. Но взгляни-ка сюда! — Он сунул ей под нос несколько тоненьких, совершенно растрепанных книжек: уголовный кодекс и устав конкурсного судопроизводства — на каждой странице жирные пятна и пометки!

— Значит — шибер!

Он вернулся к буфету с серебром, вынул только что отложенные ножи и вилки и сунул их обратно в мешок:

— С такими людьми я не церемонюсь! Так! На сегодня, пожалуй, достаточно! А теперь — осторожно назад!

Антон потянул мешок и с помощью девушки вылез. Затем он ловко подхватил вещи и скрылся.

Девушка повернулась к Эмилю, который обчищал письменный стол, перебирая пачки акций.

— Германский государственный заем! — сказал он и презрительным движением сунул бумаги назад в ящик. Он вынул другую пачку, прочел: — «Акции британских алмазных копей»! — и, ухмыляясь, спрятал их в карман. Затем он встал и осторожно пощупал ящик, который Констанция, уходя, заперла. Он вскрыл его при помощи одного из инструментов, сунул в него руку и громко вскрикнул:

— Ай!

Рука его была крепко ущемлена.

— Господи, — в ужасе закричала девушка, — Капкан! Капкан для людей! Вот негодяи! — И изо всех сил потянула руку товарища, стараясь его освободить.

— Позови Антона! — приказал Эмиль сквозь слезы.

— Он ничего не сможет сделать, — ответила она.

— Попробуй выдвинуть ящик.

Они потянули, но какой-то механизм удерживал ящик.

В соседней комнате послышался шорох. Они прислушались. Чей-то дрожащий от страха мужской голос нерешительно говорил, очевидно — в телефон:

— Грабители! На помощь! Вилленштрассе семь!

Эмиль указал на воровские инструменты и шепнул девушке:

— Топор!

— Что... должна я... сделать? — спросила она со страхом.

— Отруби пальцы!

— Лучше я сама себя убью!

— Это меня не освободит!

Девушка стояла возле него с топором в руках и не знала, что ей делать.

Эмиль корчился от боли.

— Ударь! — торопил он ее.

Она занесла топор, но не ударила, а сказала сквозь слезы:

— Эмиль, я не могу!

— Тогда спасайся!

Она ответила твердо:

— Я остаюсь с тобой!

— Ты принесешь мне больше пользы, если будешь на воле. — Свободной рукой он опустошил свои карманы и протянул девушке кредитки: — Хорошенько сохранить! — сказал он. — И не продешевить ковры!

Девушка, рыдая, попросила:

— Попробуй еще раз!

Эмиль крепко стиснул зубы.

— Сдавливает все сильнее, — сказал он и громко крикнул: — Иди!

Она обняла его. Они поцеловались.

— Иди! — приказал он, и она подошла, рыдая, к окну и исчезла.

Пока Эмиль напряженно вглядывался в дверь комнаты, откуда только что телефонировали в полицию, бесшумно, незаметно распахнулась другая дверь — и за его спиной очутилась Констанция в ночном туалете, поверх которого она небрежно накинула шелковое матине. Без страха и с интересом рассматривала она свою жертву. После долгого молчания она сказала:

— Наконец-то!

Эмиль обернулся. Они смотрели друг на друга. Указав на свою руку, он презрительно сказал:

— Так ловят только зверей!

— Я люблю зверей, — ответила она и подошла ближе. — Надеюсь, что и вы принадлежите к их числу?

Он отвернулся. Констанция внимательно разглядывала его. Затем она протянула:

— Значить, вот как выглядит преступник!

— Эта штука искалечит мне руку! — сказал он.

Но Констанция вся была поглощена созерцанием своей жертвы.

— Чудесно! — воскликнула она. — Совершенно такой, каким я вас себе представляла.

— Что это значит? — спросил он удивленно.

Она ответила:

— А то, что я давно мечтала об этой минуте.

— Вы обо мне?

— О вас или о ком-нибудь другом.

— Освободите меня! — потребовал он и закусил губы от боли.

— Вы убийца?

Эмиль принял ее вопрос за насмешку, подскочил и угрожающим тоном крикнул:

— Я вам покажу!

— Чудесно, чудесно! — Она еще ближе подошла к нему. — Вы уже много народу убили?

— Думаю, что вы будете первой! — в бешенстве прошипел он.

— Божественно! — в восторге воскликнула, Констанция, а Эмиль прорычал:

— Освободите меня!

Констанция дружелюбно кивнула головой и обещала:

— Немного погодя.

— Ведь не вы будете меня кормить, если рука пойдет к черту и я больше не смогу работать!

— Вы работаете? — спросила она разочарованно.

Он указал на разгромленную комнату и ответил насмешливо:

— Может быть, вы осмотритесь кругом?

— Здорово! Вы знаете свое дело! — И, подойдя вплотную к нему, спросила: — Вы очень сильный?

— Я не советую, вам испытывать, — ответил он, схватил ее левой рукой, опрокинул на стол и крепко прижал.

— Мне больно! — закричала она.

Он нагнулся к ней и пригрозил:

— Я убью вас, или вы тут же на месте откроете мне секрет вашего капкана, чтобы я мог освободиться.

В этот момент в комнату из дверей налево вкатился дрожащий от страха Редлих в пижаме. Сначала казалось, что он хочет броситься на Эмиля. Но на почтительном расстоянии он остановился и, заламывая руки, начал его умолять:

— Не отягощайте своей совести убийством!

Эмиль отпустил Констанцию и сказал:

— Какое вам дело до моей совести? Я хочу вырваться из капкана.

Констанция вскочила, между тем, как Редлих, который от страха все еще не разобрал, что Эмиль в ловушке, продолжал молить:

— Берите все, что хотите! Только не трогайте мое дитя и меня! Идите! Идите! Кто же вас держит?

— Мерзавец! — ответил Эмиль. — Ставит капканы в письменный стол, а потом спрашивает, как дурак, кто меня держит!

— Папа об этом ничего не знает, — воскликнула Констанция. — Поставила его я из любопытства, а не для того, чтобы причинить вам боль.

Редлих, который наконец увидел и понял все, вновь обрел уверенность и даже как будто вырос. Он улыбнулся и сказал:

— Умница, дочка, умница!

Констанция обратилась к Эмилю:

— А если я теперь освобожу вас?

Редлих, только что сделавший несколько шагов по направлению к письменному столу, отскочил и крикнул:

— Ты сошла с ума? Он убьет нас!

— Клянусь, что я помог бы вам получить обратно ваши вещи!

Только после этих слов Редлих осмотрелся и понял, что его ограбили.

— Вы негодяй! — набросился он на Эмиля. — Подлец!

— Но, папа! — укоризненно сказала Констанция. — Ведь ты же его совсем не знаешь!

— Мои драгоценные ковры! — охал Редлих. — Мне хочется избить негодяя.

Но, когда он сделал угрожающее движение по направлению к Эмилю, тот совершенно спокойно сказал:

— Обращаю ваше внимание на то, что моя левая рука еще свободна, — после чего Редлих опустил занесенную руку, отошел на шаг и ответил:

— Свободна, да не надолго! Будьте спокойны!

— Все же минут на семь или на восемь, — заметил Эмиль.

— С чего вы это взяли? — спросил Редлих.

— Ближайший полицейский пост находится на расстоянии двенадцати минут отсюда. Пять минут тому назад вы звонили в уголовную полицию.

— Как тебе не стыдно, папа! — возмущенно воскликнула Констанция, а когда тот ответил:

— Я тебя не понимаю, — она прибавила:

— Мы и без полиции могли бы сговориться с этим господином.

— И, наверно, даже скорее и лучше, — подтвердил Эмиль, после чего Констанция опять повернулась к отцу и сказала:

— Вот видишь, папа!

Но Редлих заявил:

— Какие тут могут быть разговоры, когда мы ограблены?

Эмиль протянул ему свободной рукой брошюру «Конкурсное судопроизводство» и на вопрос Редлиха:

— Это что такое? — ответил:

— А сами разве вы не грабили ближних?

— А ведь он прав! — сказала Констанция.

— Ты становишься на его сторону?

— Я стараюсь вас примирить!

— Взломщика и меня?

— Вы придираетесь к словам. Я великодушное. — Он снова указал на «Конкурсное судопроизводство», лежавшее перед ним на столе. — Я веду дела и с обманщиками, если они гарантируют мне барыш...

— Не хотите ли вы сказать, что я?..

— О, нет! Для меня вы такой же делец, как и всякий другой. У вас украли вещи. Случайно мне известно, кто вор.

— Вы!

— Вероятнее всего, в таком случае вместе с вещами скрылся бы и я!

— Ваши сообщники спрятали их в безопасном месте!

— Возможно. Во всяком случае я один знаю, где они находятся сейчас и будут потом.

— Негодяй!

— Не следовало бы ругать человека, с которым через несколько минут вы вступите в интимные деловые отношения...

— А ведь он прав, папа!

— Я совершенно не понимаю, как я с вами...

— Так дайте же мне договорить!

— Полиция может явиться каждую минуту.

— Папа, ведь ты не выдашь его полиции?

— Будьте спокойны, фрейлейн! Ваш папа слишком купец, чтобы хот одну минуту сомневаться, в чем для него большая выгода: в том ли, чтобы послать меня на виселицу, или в том, чтобы получить назад свои вещи.

— Вещи найдет полиция...

— Вы отлично знаете: полиция ничего не находит! Она бессильна, пока не заговорю я. А я, клянусь вам, буду тверд.

— Вас обработают.

— Возможно.

— И тогда вы заговорите!

— Может быть. Только тогда будет поздно! Серебро уже будет расплавлено, а ковры — за границей.

После нескольких мгновений раздумья Редлих спросил:

— Ваши условия?

Эмиль улыбнулся и указал на свою правую руку:

— Было бы недостойно вас вступать в сделку с человеком, находящимся в таком стесненном положении.

— А ведь он прав, папа!

— Если вас освободить, вы убьете нас и сбежите.

— Так как я явился к вам не совсем по-джентльменски, то готов пойти на уступки.

— Ты не находишь, папа, что он говорит совсем как твои деловые друзья?

— Он надует меня!

— Папа, разве тебя может кто-нибудь надуть?!

— Итак, какие вы имеете предложить гарантии?

— В брючном кармане сзади у меня револьвер.

Редлих, который едва успел оправиться от испуга, воскликнул:

— Ужасно!

— Шестизарядный...

— Чудовищно!

— Но, папа, на то ведь он и преступник!

— К сожалению, я не могу дотянуться туда левой рукой.

— Слава Богу! — воскликнул Редлих и облегченно вздохнул.

— Если бы я мог достать его, вся эта история протекла бы для меня гораздо глаже.

— Вы должны отдать револьвер! — потребовал Редлих.

— Это я и собираюсь сделать! — ответил Эмиль, подставил ему спину и сказал: — Пожалуйста, достаньте его.

— Ты видишь, папа, он поступает честно!

Редлих, не решавшийся подойти, робко спросил:

— А вы не задушите меня левой рукой?

— Это было бы безумием, раз я пойман и каждую минуту может нагрянуть полиция.

— Если ты боишься, папа, это сделаю я. Где, вы говорите, находится оружие?

— Сзади, с правой стороны, с вашего разрешения!

— В таком случае для меня это не совсем удобно, — заметила Констанция.

— Позвольте, ведь это же чисто деловые отношения!

— Раз вы находите! — ответила Констанция и слегка смущенно подошла к нему.

— Осторожно, дитя мое! — сказал Редлих, в то время как Констанция вытаскивала револьвер из заднего кармана брюк Эмиля.

Редлих отобрал у нее револьвер, осмотрел его и сказал:

— Должно быть, очень опасная штучка?

— Руку прочь от курка! — закричал Эмиль. — Отведите дуло. Вы прострелите себе живот.

— Как он заботится о тебе, папа!

— Будьте осторожны, не натворите беды!

— Мне еще никогда не приходилось держать в руках такую вещицу.

— Зато вы умеете разбираться в конкурсных и вексельных уставах. Каждый в своей области!

Констанция достала нечто вроде ключика, сунула его в какой-то замочек в письменном столе — и дверца капкана отскочила. Эмиль высвободил руку.

— Совсем красная и распухла, — сказала Констанция. — Бедненький!

— Ближайшие несколько часов я совсем не смогу владеть рукой, — ответил Эмиль.

— Слава Богу! — воскликнул Редлих и облегченно вздохнул. Следя за движениями Эмиля, он наводил на него револьвер. Эмиль, хотя и видел это, но не обращал внимания на Редлиха, Он заметил, словно в гостях у старого приятеля:

— Не мешало бы все-таки присесть!

— Да, стулья ведь почти все, что вы нам оставили, — с горечью сказал Редлих.

— Не говорите, — ответил Эмиль и указал на несколько драгоценных ваз, картин и книг. — Я нахожу, что мы работали довольно слабо.

— Надеюсь, что тем больше усердия вы проявите при возвращении мне моих вещей.

— Будьте спокойны! Все или ничего. Полумеры мне противны. — Затем, с помощью Констанции, он придвинул три кресла к столу, на котором еще час тому назад лежала скатерть и стояла ваза с цветами.

— Как пусто! — сказала Констанция.

— Клянусь, фрейлейн, если бы я предвидел наше знакомство, скатерть не уплыла бы с остальными вещами.

— Я сейчас принесу другую, — ответила она и быстро вышла из комнаты.

В противоположность Констанции, чувствовавшей себя весьма непринужденной, Редлих все это время — прошу прощения, иначе сказать невозможно, — потел от страха. Он все еще сжимал в руке револьвер, нагонявший на него гораздо больше страху, чем на Эмиля, на которого было направлено дуло. Когда Констанция захотела выйти из комнаты и оставить его наедине с Эмилем, он испуганно закричал:

— Не надо, Констанция! Останься!

Но она уже вышла и вернулась. Эмиль вынул портсигар и протянул его Редлиху со словами:

— Так как вы не предлагаете, то позвольте мне...

— Как невежливо! — побранила Констанция, расстелила скатерть, поставила на стол цветы и сказала:

— Может быть, вы предпочитаете сигару?

— Откровенно говоря, да!

— Так принеси же, папа!

Было очевидно, что Редлих колебался, как следует себя держать. Наконец он встал, передал Констанции револьвер, который она равнодушно положила на стол, и вышел.

— Надень шлафрок! — крикнула она ему вслед, и затем снова повернулась к Эмилю: — Уж вы извините папу: у него свои предрассудки.

— Я не обижаюсь, — вежливо ответил Эмиль. — Такого рода случаи ведь не обыденное явление.

— Меня пленяет только из ряду вон выходящее. Господи, Боже мой, как распухла ваша рука! Я принесу воды и сделаю примочку.

— Не причиняйте себе лишних хлопот! Все обойдется!

Но Констанция уже направилась в вестибюль.

— У меня все под рукой, — ответила она и сейчас же вернулась с кувшином воды и чистым полотенцем. Она придвинула стул, села и начала прикладывать мокрое полотенце к руке Эмиля.

— Право, очень мило с вашей стороны, что вы сами исправляете причиненную вами беду.

Редлих, вошедший в шлафроке, увидел эту картину и едва, не выронил от удивления ящики с сигарами. Как ни комично было само по себе, что Редлих угощал сигарами человека, ограбившего его, — еще более характерным для шибера оказалось то, что даже в подобном положении он приволок сразу целую гору сигарных ящичков, чтобы показать свое богатство.

Он поставил их на стол, взял револьвер, раскрыл один из ящиков и отрывисто сказал:

— Пожалуйста!

— Да разве ты не видишь, папа, что у него заняты руки? — И Редлих сам вынул сигару, обрезал, протянул ее Эмилю и дал ему огня.

— Благодарю вас! — сказал Эмиль, с удовольствием затянулся и заметил: — Я всегда находил, что гораздо приятнее беседовать, покуривая сигару.

— Но мы как будто хотели поговорить о делах, — возразил не слишком вежливым тоном Редлих.

— С удовольствием! Теперь, когда опасность миновала...

— Вы считаете, что нам грозила опасность? — спросила Констанция. И, когда Эмиль указал на револьвер в руках Редлиха, она продолжала: — Вы бы стреляли?

— В вас — едва ли!

— А в папу?

— Смотря по обстоятельствам...

У Редлиха револьвер от страха выпал из рук.

Констанция же радостно сказала:

— Вот оно, долгожданное приключение, и мы обязаны им вам! Вы даже представить себе не можете, до чего глупа жизнь!

— О, нет, могу! По крайней мере иногда!..

— Разве ваша профессия такая скучная?

— Профессия — нет! Но передышки...

— Зачем же вы делаете передышки?

— Я их не делаю. Об этом заботятся другие. А это в свою очередь — их профессия.

— Ведь мы же собирались поговорить о делах, — снова вставил Редлих.

— Верно! Итак, мое дело совсем простое: я раздобываю ковры, серебро, драгоценности, одним словом все, что имеет определенную ценность...

— Как мы видим на опыте!

— Папа, не прерывай же!

— На этом, в сущности, моя деятельность кончается, потому что затем на нас набрасываются скупщики...

— Нет, укрыватели награбленного!

— Ты ведь слышишь, папа: скупщики!

— И в течение нескольких часов мы разбазариваем весь «слам» и опят готовы к новым подвигам.

— Какая, должно быть, волнующая жизнь! — сказала Констанция.

— Конечно! Такие случаи, как сегодня, бывают редко.

Теперь, казалось, заинтересовался и Редлих.

— Вы продаете тому, кто дает наивысшую цену? — спросил он.

— Для этого наш «слам» слишком горяч!

— Как вы сказали?

— Ах, да! Простите! Это на нашем жаргоне. «Слам» — это товар.

— Понимаю! Вы разбазариваете за бесценок вещи, потому, что они, так сказать, жгут вам руки?

— Я поражаюсь, как быстро вы постигли сущность моей профессии.

— И это всегда одни и те же укрыватели?

— Все на перечет!

— Одни, вероятно, специалисты по коврам, другие — по серебру...

— Нет, ваша понятливость, господин... да, ведь я еще не знаю вашего имени. — Он встал и представился: — Эмиль Вольгемут, по прозванию «Червонный Туз».

— Красивое имя, — вздохнула Констанция и знаками уговорила отца, поклониться и ответить:

— Мое имя вам, вероятно, известно.

— К сожалению, нет! Ведь я зашел сюда не по парадной лестнице, а... — И он указал на окно, которое все еще было приоткрыто.

— Констанция, закрой окно! — приказал Редлих.

— Пока я здесь, вам нечего бояться; но я все еще не знаю, с кем имею удовольствие...

И, так как Редлих молчал, то ответила Констанция:

— Наша фамилия Редлих, господин Вольгемут.

Эмиль отвесил поклон и снова сел. Затем он начал:

— Итак, господин Редлих, вы попали в точку. Имеются специалисты по серебру, по драгоценностям, по коврам, по одежде.

— Вы заранее уславливаетесь о сбыте?

— По мере возможности. Это облегчает ликвидацию.

— Ведь иначе вам пришлось бы позаботиться о хранилище?

— Вы отгадали, милый Редлих!

— Что вызвало бы лишние расходы и увеличило бы опасность...

— Как будто вы десять лет работали в нашем деле! — ответил Эмиль.

— Позвольте, позвольте! — уклонился Редлих.

— Ведь папа купец, господин Вольгемут.

— Как платят укрыватели?

— Скупщики, папа!

— Отвратительно!

— Вероятно, они пользуются вашим шатким положением?

— Браво! — воскликнул Эмиль и похлопал Редлиха по плечу.

— И в то время как вы рискуете собственной шкурой, они загребают себе барыши.

— Шайка, доложу вам! Автомобили! Шампанское! Женщины! А мы... — Он указал на свою обтрепанную одежду. — Ну, да вы сами видите!

— Поддерживаете ли вы связь друг с другом?

— Мы-то? Конечно!

— И куда попадают вещи?

— Это уж не так просто!

— Но вы можете разузнать, вам скажут?

— Разумеется, если я спрошу. Но на что мне это?

— При известных условиях пригодится и даже очень!

Озадаченный Эмиль посмотрел на него и спросил:

— Что с вами? Что вы собираетесь делать?

— Мне мерещится одно дело. Большое дело!

— Для кого?

— Для нас обоих...

— Не может быт!

— Вы знаете, что из двадцати ограбленных ни один еще не получил обратно своих вещей! Грабителей, правда, часто ловят и наказывают...

— Верно, — согласился Эмиль с печальной иронией.

— ...во славу правосудия...

— Смотря что называть правосудием, милый Редлих!

— А потерпевшие не видят своих вещей, несмотря на объявленное вознаграждение.

— И вы знаете способ, чтобы мы оставались безнаказанными, а эти... как вы их назвали?

— Потерпевшие...

— Верно!.. а потерпевшие получали бы назад свои вещи?

— Важнее последнее!

— Первое, откровенно говоря, интересует меня больше.

— Мы пойдем рука об руку — мы учредим общество...

— Вы и я? — спросил Эмиль, который не верил своим ушам.

— Да! Я учредитель, так сказать, а поскольку вы производите на меня...

— Вот видишь, папа! — радостно воскликнула Констанция.

— Что такое? — спросил Редлих.

— Ты ведь хотел сказать, что господин Вольгемут производит прекрасное впечатление.

— Не совсем, положим, такое, но во всяком случае дельное...

— Действительно, я не глуп!

— Есть у вас еще побочная профессия?

— Была...

— Но вы больше ею не занимаетесь?

— При осуществлении моих... ночных... ну, как бы сказать...

— Эскапад! — помогла Констанция.

— Очень вам признателен! — сказал Эмиль, отвешивая поклон. — Итак, при моих эскападах у меня есть возможность прибегать иногда и к своей прежней специальности.

— Разрешите спросить?

— По основной моей профессии — я корабельный стюард. — Констанция казалась разочарованной. — Но в один прекрасный день в Коломбо на пароход погрузился цирк, с которым в Сингапуре я сошел на берег.

— В качестве кого вы остались в цирке? — спросила Констанция.

— Я должен был ухаживать за дикими зверями.

— Папа!

— Но однажды во время представления на укротителя набросился тигр...

— Чудесно! — вставила Констанция.

— ...и отхватил у него руку...

— Он еще жив?

— Насколько мне известно, да. Во всяком случае с того дня я заменил его в качестве укротителя.

— Вы — укротитель зверей? — восхищенно воскликнула Констанция.

— Я был им.

— Папа!

— Я слышал.

— А почему же вы переменили профессию?

— Знаете, если долго заниматься этим делом, оно... притупляет ум.

— В нашем обществе вы получите возможность работать головой.

— Ну, я не так уж гонюсь за умственной работой!

— Не будем уклоняться от дела. Итак, мы учреждаем общество для возвращения украденного имущества.

Эмиль недоверчиво взглянул на Редлиха. Затем он сказал:

— Не изощряйтесь: на рискованные дела я всегда согласен, даже с опасностью для жизни, но на подлости — никогда!

— Я вас не понимаю.

— Но я-то вас понял! То, что вы несколько дней будете ходить по голому паркету, вместо персидских ковров, и есть пулярок никелевыми ножами вместо серебряных, — это ни на минуту не смущает моей совести. Но подводить товарищей я не согласен!

— Да зачем вам их подводить? Напротив, вы сможете мстить.

— Кому?

— Укрывателям.

— Скупщикам, папа!

— Нет, укрывателям! — в бешенстве воскликнул Эмиль. — Негодяи они, мерзавцы!

И Редлих ответил совершенно спокойно:

— Мы будем действовать против них.

— Если бы вы знали, как!

— Очень просто.

— Они такие пройдохи!

— Папа тоже, господин Вольгемут!

— Констанция! — укоризненно сказал Редлих. — Что же подумает господин... — И, так как он не мог вспомнить, Эмиль подсказал ему:

— Вольгемут! Эмиль Вольгемут! — и Редлих закончил свою фразу:

— ...что же господин Вольгемут подумает обо мне?..

— Я совсем не то хотела сказать, — извинилась Констанция. — Не правда ли, господин Вольгемут, вы меня поняли?

— Безусловно, фрейлейн....

— Констанция.

— Я могу вас называть так?

— Что пришло вам в голову? — закричал Редлих.

— Тем более что вы вступаете в компанию с папой...

— В сущности, ваша дочь права...

— Не будем же отвлекаться от дела! Итак, цель общества заключается в том, чтобы возвращать ограбленным похищенное у них имущество.

— Как вы предполагаете это осуществить?

— Во-первых, мы посоветуем публике: не обращайтесь в полицию...

— Господин Редлих, это мне крайне улыбается.

— ...мы объясняем, что с помощью полиции можно в лучшем случае добиться поимки и наказания преступников...

— Ты хочешь сказать, укрывателей, папа!

— Пусть будет укрывателей...

— Правильно, правильно! Ведь напуганные скупщики сплавляют вещи в третьи и четвертые руки...

— Вследствие чего они безвозвратно погибают для потерпевших...

— Господин Редлих! — сказал Эмиль, широко раскрыв глаза. — Я начинаю понимать!

— Ваше дело только выяснить, куда в каждом отдельном случае ваши товарищи отправляют украденное добро...

— Слам, папа!

— ...слам.

— Я понимаю, — прервал его Эмиль.

— ...а наша организация в ту же ночь его отбирает...

— Это грандиозная мысль! — воскликнул Эмиль.

— Вы понимаете, что я, с моим общественным положением, могу пойти на такое предприятие только в том случае, если...

— Прекрасно понимаю! — подхватил Эмиль, и Редлих удивленно спросил:

— Простите! Что именно?

— Вы ведь хотите сказать: если оно окажется прибыльным...

— Нет! Если оно будет покоиться на этическом основании...

— Этическое основание? — повторил Эмиль, ничего не понимая. — Это еще что такое?

— Оно никому не должно причинять какой бы то ни было несправедливости!

Эмиль казался в высшей степени удивленным:

— И с такими принципами вы разбогатели?

— У каждой вещи своя изнанка, — ответил Редлих и хитро посмотрел на Эмиля. — И у каждого дела, слава Богу, тоже.

— Ах, так! Сначала корка, так сказать — внешний покров...

— Совершенно верно! Вот в этом именно все и состоит!

— И чем толще внешняя корка, тем более вонюче содержание...

— Эти выражения, мой милый...

— Вольгемут.

— Мой милый Вольгемут, ради деловых отношений вы должны от них отучиться.

— А как вы это называете?

— Процветанием! Конечно, с точки зрения заработка...

— Ах, так! Вы, по-видимому, более передовые люди, чем мы.

— Вы забываете, что может пострадать мое общественное положение...

— Есть о чем заботиться!

— В нашем случае все заработают.

— Когда один зарабатывает, то другой теряет!

— В нашем случае — не так. Положительно, это будет образцом этического предприятия. Оно не боится анализа.

— И именно мне выпало на долю натолкнуть вас на эту мысль?

— Ваши друзья ничего не потеряют...

— Кто же будет им платить?

— Скупщики — точно так же, как до сих пор.

— Те скупщики, у которых вы, по-видимому, отберете вещи...

— Они обрадуются, что мы не притянем их к ответу.

— Кровопийцы!

— Полиции нечего будет делать...

— Не мы заставляли ее работать!

— ...ибо мы будем заботиться о том, чтобы наши клиенты отказывались от заявлений.

— Великолепно!

— Что в то же время обеспечивает безопасность вашу и ваших друзей.

— Благодаря чему мы опять-таки действуем этично, — сказал Эмиль, и в этом ясно слышалась ирония.

— Нет! Этическая сторона, — то, за что нас вскоре станут превозносить, как благодетелей рода человеческого, — это возвращение украденных вещей.

— А откуда возьмутся барыши?

— Они получаются оттого, что потерпевший, который до сих пор совершенно бесполезно растрачивал свои деньги, время и нервы на полицию и детективов, охотно заплатить от десяти до двадцати процентов стоимости вещей, если сможет без особого труда получить назад свое украденное имущество.

— Столько же платят и скупщики...

— Вы забываете, что, кроме укрепления вашей безопасности, увеличится оборот, господин Вольгемут! Ведь мы будем получать двадцать процентов со всех возвращенных вещей, а не только награбленных вами. Если вы подобьете друзей по возможности усилить свою работу, то прибыли нашего общества выразятся в миллионах...

При слове «миллион» Констанция встала и вышла.

Эмиль раздумывал. После некоторого молчания он спросил:

— А как вы представляете себе наше сотрудничество?

— Это уж дело устава общества.

— Лучше без формальностей: мы будем просто делиться.

— О нет! Предприятие надо поставить широко.

— Денег ведь у вас достаточно?

— Денег — да! Но нам нужна пара звучных имен. Вы понимаете — для показной стороны, чтобы быть обеспеченным против каких бы то ни было случайностей, одним словом: хорошее буржуазное дело!

— Гм! На этом можно заработать! Так, человек пятьдесят сотрудников я могу подобрать, а пожалуй, и больше...

— Их, конечно, не следует посвящать в наши взаимоотношения.

— Я берусь поставить дело на пятьдесят грабежей в неделю.

— Для начала этого достаточно.

— Вы, конечно, нас поддержите?

— Каким образом?

— Наводкой...

— Наводкой?

— Я хочу сказать — наводящими указаниями, где с возможно большей безопасностью можно кое-что раздобыть.

— Насколько это не будет находиться в противоречия с моей совестью.

— Этого достаточно.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил удивленно Редлих. Эмиль указал на брошюру о производстве конкурсов и заметил:

— Такой знаток законов, как вы, может себе позволить некоторый размах.

— Так как дело идет о кратковременном изъятии и вещи все равно будут возвращены владельцам, то морально я считаю себя совершенно чистым...

— Мы прекрасно понимаем друг друга!

Констанция, которая вернулась в комнату с бутылкой вина и стаканами, спросила:

— Ну, что, господа, вы уже сговорились?

— Мне кажется, что да, — ответил Редлих и протянул Эмилю руку. Они ударили по рукам, и Эмиль сказал:

— Процветем или погибнем!

— А что вы думаете насчет урегулирования этого вопроса? — спросил Редлих и указал на разгромленную комнату?

— Гарантирую, что завтра в это же время у нее будет тот же вид, что вчера, может быть, даже еще лучше.

Констанция протянула Эмилю и отцу стаканы, чокнулась и сказала:

— За новый деловой союз! — И, так как Редлих замялся, она спросила: — Что случилось, папа?

— Я раздумываю, не лучше ли вам все-таки назваться другим именем; надеюсь, вы не обидитесь на меня?

— С удовольствием! Мне это уже не впервые.

— В таком случае, попрошу вас выбрать неиспользованное вами имя...

Эмиль подумал и сказал:

— Вот это не так просто!

— Я знаю имя! — воскликнула Констанция.

— Ты?

— Герой романа, который я как раз читаю...

— Как его зовут? — спросил Эмиль, и Констанция нерешительно ответила:

— Готхольд Ауфрихтиг.

Все трое переглянулись. Затем Редлих сказал:

— В конце концов, оно не так уж плохо...

— Как я уже сказал: в этом отношении я не мелочен. Если вы находите, что это имя мне к лицу...

— Именно таким, как вы, я представляла себе героя моего романа.

— Ну, вот, — ответил Эмиль, а Редлих поднял бокал и сказал:

— Господин Ауфрихтиг! За нашу новую фирму!

Они не успели чокнуться, как на улице зажужжал подъехавший автомобиль. Собеседники встрепенулись и отставили стаканы. Констанция подбежала к окну и в ужасе закричала:

— Полиция!

— Уголовный розыск! — разочарованно сказал Редлих и опустил голову.

— Я ведь сразу сказал, что вы поторопились, — ответил Эмиль с полнейшим спокойствием. Особенно волновалась Констанция:

— Господи! Что нам делать? — воскликнула она, а Редлих заохал:

— Наше прекрасное дело!..

Эмиль только покачал головой и сказал:

— Я совершенно не понимаю вашего волнения. Что случилось?

— Да разве вы не слышите? Полиция! — ответил Редлих.

— Ну, так что же? — Он подошел вплотную к Редлиху, обеими руками схватил ворот его шелкового шлафрока и сказал:

— Разрешите на одну секунду? — В тот же момент он уже стащил с него шлафрок и накинул его на себя. С той же вежливостью снял он с ошеломленного Редлиха очки, вынул одно из стекол и сунул его в глаз в виде монокля. Взгляд в зеркало, рукой по волосам — и Эмиль, как законченный джентльмен, подошел к окну, распахнул его, высунулся и крикнул совершенно изменившимся голосом:

— Попрошу вас, господа! Я надеюсь, что грабители оставили двери открытыми.

Затем он вышел в вестибюль, куда в тот же момент вошел комиссар в сопровождении нескольких человек.

— Доброе утро, господа! — сказал Эмиль.

Комиссар ответил на приветствие.

— Как хорошо, что вы явились!

— Мы заняли все выходы. Поскольку преступники еще находятся в доме...

Эмиль прервал его на полуслове:

— К сожалению, их невозможно было заставить дождаться вашего прихода, — ответил он и предложил комиссару сигару.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ Преуспевающие

Кто хот немного знает людей, тот поймет, что построенная на таком солидном фундаменте фирма «Редлих и Ауфрихтиг»[1] проявляла кипучую деятельность, несмотря на тяжелое (экономическое положение. Если мы с читателем по прошествии каких-нибудь четырех недель заглянем в столовую Курта Редлиха, то не удивимся, что все вещи стоять на тех же местах, на которых они стояли до необычайного визита симпатичного молодого человека. В лучшем случае наше внимание привлечет то, что несколько посредственных картин на стенах заменены весьма ценными гобеленами и что закусочный стол уставлен массой деликатесов, обыкновенно встречающихся лишь в буфетах первоклассных отелей.

Наше удивление еще возрастет, если мы вспомним, что только семь часов утра и что, по-видимому, мы имеем дело с первым завтраком. Но, хотя большой круглый стол накрыть на три персоны, за ним сидит один Редлих, который выглядит более довольным, чем в ту ночь, когда мы видели его в последний раз. И, по-видимому, у него на это есть основания, ибо тот, кто рано утром намазывает такой толстый слой икры на тартинки, должен располагать не только хорошим аппетитом, но и толстым бумажником. Сначала вам кажется, что где-то в углу с громким чавканьем щенок лакает молоко; однако скоро вы убеждаетесь, что и человек, поедающий икру, может производить такие же звуки.

В комнату входить Эмиль Ауфрихтиг в купальном халате, с моноклем в глазу, останавливается позади Редлиха и явно любуется его хорошим аппетитом. И лишь спустя некоторое время, в тот момент, когда Редлих снова накладывает гору икры на хлеб, он игриво хлопает его по спине и говорит:

— Доброе утро, мой милый Курт! Ну что, вкусная икра?

Тот, с полным ртом, не оборачиваясь, отвечает:

— Превосходная!

— А как вы, вообще, довольны мною?

— Наши деловые успехи сногсшибательны!

— Нет ничего лучше солидного дела! Только в понедельник вы мне говорите, что вы любите малосольную икру, а, в ночь со вторника на среду совершенно случайно подвергается ограблению центральный склад икры Никутша...

— ...который, вместо того, чтобы обратиться к полиции, прибегает к нашим услугам...

— И уже вечером того же дня получает обратно украденный товар...

— ...и, кроме обусловленных двадцати процентов за возврат, в знак благодарности присылает нам домой ежедневно по фунту самой лучшей икры.

— Так полагается!

— Констанция выразила желание иметь рояль...

— И в следующую ночь случайно происходит ограбление Стенвея...

— ...десять украденных инструментов мы возвращаем им обратно.

— И самый лучший из них фирма посылает нам с благодарностью и признательностью.

— ...а мы рекламируем происшествие во всех крупных газетах.

Эмиль сел за стол и уныло принялся завтракать.

— Только мой желудок не переносит этой новой жизни.

— Может быт, вы лучше чувствовали бы себя, если бы не принимали каждый день ванну?

— Без утренней ванны мне весь день было бы не по себе...

— Конечно, привычка; великое дело — привычка! — ответил Редлих.

— Что бы сказали вы, если бы я каждый день напоминал вам о вашем прошлом?

— Как? Что вы хотите от моего прошлого?

— На все, что имеет отношение к вам, у вас поразительно плохая память.

— Я, право, не знаю...

— Но я-то знаю!..

— Что же вы знаете?

— А как вы себе представляете, я вступил бы с вами, в компанию, не собрав предварительно о вас сведений?

— Это переходит всякие границы!

Не обращая внимания на возмущение Редлиха, Эмиль тем же тоном продолжал:

— Я должен сказать, господин Редлих, что далеко не все, что мне довелось услышать о вас, пришлось мне по душе.

— Вы превосходите все мои ожидания!

— Я бы хотел иметь возможность сказать то же самое и о вас.

— Вы говорили о сведениях, где они? — нетерпеливо потребовал Редлих.

Эмиль достал из купального халата письмо, протянул его через стол Редлиху и сказал:

— Пожалуйста!

Редлих торопливо схватил его и начал читать:

— «Господин Курт Редлих — коммерсант, занимающийся главным образом агентурами, до войны пользовался всеобщим доверием и...».

— Теперь начинается! — прервал его Эмиль.

— «...и поддерживал честь своего имени...» — продолжал Редлих.

— Можете себе представить мое разочарование!

— «...Однако в настоящее время его имя — единственное, что говорит о его прошлом».

— За имя вы не ответственны! — сказал Эмиль и хотел отобрать письмо.

Но Редлих перевернул страницу и сказал:

— Есть еще и продолжение.

— Вот как? — ответил Эмиль, который не заметил этого, подошел вплотную к нему и громко продолжал чтение в тон Редлиху.

— «Впрочем, Господин Редлих недавно присоединил к своим многочисленным, построенным исключительно на кредите, предприятиям дело, у которого, по крайней мере, нельзя отнять этической тенденции...».

— Этическая тенденция — это я! — пояснил Эмиль, и ошеломленный Редлих мог только произнести:

— Изумительно!

— Дальше! — торопил Эмиль.

— «...Созданное им общество для возвращения украденных во время грабежа или налета вещей и достигнутые за короткое время успехи вновь укрепили доверие к коммерсанту Курту Редлиху...».

Оба одновременно остановились. Их изумление было слишком велико. Они посмотрели друг на друга, сначала сохраняя серьезный вид, потом они улыбнулись, и наконец Эмиль громко, расхохотался; Редлих продолжал чтение:

— «...тем более что в его деловом союзе с коммерсантом Эмилем Ауфрихтигом...», — новая пауза, в продолжение которой они с еще большим удивлением взглянули друг на друга, — «...если мы не ошибаемся, членом известной франкфуртской семьи, носящей ту же фамилию...».

— Что... что... что... — лепетал Редлих. Но Эмиль овладел положением, гордо выпрямился и сказал:

— Как вам повезло!

Затем они перечли:

«...тем более что в его деловом союзе с коммерсантом Эмилем Ауфрихтигом, — если мы не ошибаемся, членом известной франкфуртской семьи, — лежит залог безукоризненного и благородного ведения дела».

Они были потрясены и одновременно опустились на стулья. После небольшого молчания Редлих заявил:

— Другими словами, это значит...

— Что вы, так сказать, темная личность, — подхватил Эмиль.

— Что вы себе позволяете?

— Но благодаря деловому союзу со мной, вы находитесь на пути к восстановлению всеобщего доверия.

— Франфуртская семья возбудит дело о присвоении чужого имени.

— Вы, значит, плохо знаете мою семью!

— При чем тут ваша семья?

— Я говорю, конечно, об Ауфрихтигах.

— Какая наглость!

— Ведь в деловых отношениях мы решили пользоваться другими выражениями!

— Одним словом, какое отношение Ауфрихтиги имеют к вашей семье?

— Никакого!

— Ну, и что же?

— Моя уже давно меня забыла, а Ауфрихтиги только сейчас узнают...

— Что вам пришло в голову?

— Как только мое предприятие станет акционерным обществом и начнет, раздавать места в административном совете...

— Если бы вам это удалось!

— Я уже установил связь с Ауфрихтигамя в Берлине и выяснил, что некая фрейлейн Амалия Ауфрихтиг на Кайзераллее принадлежит к франкфуртской ветви.

— А каким образом вы завязали сношения с этой дамой?

— В чисто родственной форме.

— То есть?

— Сегодня ночью у нее была совершена небольшая кража.

— Вы сошли с ума?

— А так как у нее, как и во всех лучших семьях, имеется проспект нашего общества, то я не сомневаюсь, что еще сегодня она прибегнет к нашей помощи.

— А, если она придет, что вы намерены делать?

— Использовать мои родственные отношения.

— Да она ведь вас совсем не знает.

— А разве вы знаете всех своих дальних родственников?

— По крайней мере по имени!

— Она сама назовет их мне, и не пройдет десяти минут, как мы перемоем косточки всем тетушкам и дядюшкам.

— Вы, кажется, уже и сами верите в это родство?

— Раз все в него верят, было бы смешно, если б я сомневался.

— С вами можно воровать лошадей!

— Дело прошлое, мой друг! При моем теперешнем масштабе я взялся бы лишь за конский завод или скаковую конюшню.

Раздались два коротких звонка, один за другим.

— Ага! Барон Коппен! — сказал Эмиль.

— Так рано? Примите его!

Эмиль указал на свой купальный халат и сказал:

— В таком виде? Кроме того, ведь этот визит относится к вашей дочери.

— Надеюсь! Только сначала он должен стать консулом или советником министерства. Я имею право этого требовать при его долгах и моем состоянии.

— Я нахожу, что он во всяком случае находка для вашей семьи и для дела.

— Я на вас рассчитываю...

— Можете!

— ...и отправляюсь к нотариусу, чтобы подготовить устав для нашего «Акционерного общества».

— Жаль мальчика!

— Почему жаль?

— Такой знатный господин — и должен водиться с нами!

— Позвольте, однако! Мне кажется, вы принадлежите к франкфуртской линии?

— Я-то — да, а вот вы?

— Вы самый невероятный по наглости человек, какого мне когда-либо приходилось встречать.

— А разве вы связались бы с мямлей?

— Не думаю! — сказал Редлих и вышел, в то время как Эмиль направился в вестибюль, чтобы поздороваться с бароном.

[1] Каламбур фамилии означают «честность и искренность».

Глава 2

ГЛАВА ВТОРАЯ, в которой преступник превращается в дипломата, а дипломат в преступника.

Барон Коплен был не похож на дипломата. Правда, он был в достаточной мере, представителен, но ему не хватало чувства собственного достоинства, что, вероятно, являлось следствием финансовых затруднений, в которых он постоянно находился.

Войдя в комнату, он поздоровался с Эмилем и, не видя Редлиха, сказал:

— Господина Редлиха, по-видимому, нет дома!

Не без иронии Эмиль ответил:

— Как вы наблюдательны!

— А мне надо было с ним поговорить.

— Я знаю.

— Что вы знаете?

— Что вам не удается дипломатическая карьера.

— О. если бы только это!

— И что у вас долги.

— Поразительно!

— И что ваше единственное спасение — брак с фрейлейн Констанцией.

— Кто вам сказал?

— Мой разум.

— К сожалению, фрейлейн Констанция чинит препятствия.

— Поразительно! — передразнил его Эмиль.

— А я ее люблю.

— Она — стерва!

— Вы говорите о моей невесте!

— В таком случае — очаровательная стерва.

— Неужели я должен видеть в вас соперника?

— Для меня не может быть и речи об этой особе.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что Ауфрихтиги из Франкфурта могут иметь дела с каким-нибудь господином Редлихом, но никогда не женятся на его дочери.

— У нас, рыцарей и дворян фон Коппенов цу-Ленгфельд, как раз наоборот.

— Каждый устраивается, как ему удобнее.

— Я не хочу иметь ничего общего с делами господина Редлиха, — гордо возразил барон Коппен.

— На это я, в качестве управляющего фирмой «Редлих и Ауфрихтиг», заявляю вам, что фрейлейн Констанция Редлих выйдет замуж только за компаньона фирмы.

— Какую пользу я принесу вам?

— Вы — никакой. Но ваше имя! Оно необходимо нам для административного совета.

— Не истолкуйте дурно моих слов, но у меня чувство, точно, — да, как бы выразиться? — здесь не все обстоит так, как кажется!

— В таком случае это дело как раз и создано для дипломата.

— Увы!

— Дипломат должен выступать, принимать гордый вид, устраивать блеф.

— Если бы я это умел!

— Он может быть не умен, но должен одеваться у первоклассного портного. Он обязан владеть иностранными языками, но не обязан знать, что происходит вне его ведомства. Он должен быть сдержанным, но иметь при этом светские таланты.

— Вот их-то как раз мне не хватает! Если бы я держался развязнее в обществе!

— Послушайте, — сказал Эмиль, — мне кажется, что я могу вам в этом помочь.

— Неужели?

— Я знавал когда-то одного преступника...

Барон отшатнулся.

— Что-о... вы?..

— По обязанности, конечно!

— Вы были юристом? — спросил барон и снова подошел ближе.

— В некотором роде.

— Вы состояли на действительной государственной службе?

— Это слишком мягко сказано. Едва ли найдется хоть один параграф в уголовном кодексе, которого я не комментировал бы.

— Как ученый юрист, вы мне особенно симпатичны.

Эмиль дружески похлопал его по плечу:

— И вы мне тоже. Я люблю таких глупых порядочных людей, как вы.

Уязвленный барон отпрянул назад.

— Вы хотели рассказать мне о вашем преступнике?

— Верно! Фартовый парнишка! За карточный фокус, которым он надувал самых испытанных шулеров, его всюду стали звать «Червонным Тузом».

— И вы знаете этот фокус?

Эмиль сунул руку в карман и вынул колоду карт.

— Я всегда ношу их при себе.

— И вы думаете... что можно было бы?..

— Конечно, можно!

— ...и в салонах тоже?

— Там вы будете пользоваться наибольшим успехом.

— И даже в присутствии дам?

— Они будут считать вас феноменом и восторгаться вами.

— Это значительно облегчило бы мою карьеру!..

— Вы будете окружены демоническим ореолом.

— Мое будущее держу в руках!

Барон протянул руку за картами.

— Я могу, значит, считать вас членом административного совета? — спросил Эмиль.

— Я так мало понимаю в делах.

— Иначе я не приглашал бы вас.

— Можете рассчитывать на меня!

Эмиль передал ему карты, лежавшие в футляре, и сказал:

— Руководство приложено. Даже для дипломата оно вполне понятно.

— Однако остается еще фрейлейн Констанция...

— Верно! Вы говорите о препятствиях?

— Их просто невозможно рассказать, не говоря о том, чтобы преодолеть.

— Раз мы теперь друзья, между нами не должно быть секретов.

— Она вбила себе в голову, что выйдет замуж только за смельчака.

— У каждой женщины в наше время свои прихоти...

— Конечно! Но она требует невозможного.

— Вы должны слетать на северный полюс?

— Если бы только это!

— Или войти в клетку к диким зверям?

— Я сегодня же бы к ним отправился!

— Но что же от вас требуется?

— Совершить... совершить грабеж!

Эмиль отшатнулся.

— Видите, даже для вас это слишком.

— Мерзавка!

— Вы единственный человек, с которым я решаюсь говорить откровенно...

— Разве вы считаете меня специалистом в подобных делах?

— Что вы... что вы... с какой бы стати?.. Но у меня предчувствие, что мы станем большими друзьями.

— Мне кажется, что мы уже стали ими.

— Со своей стороны я готов подтвердить это.

Эмиль подошел к шкафчику, достал, бутылку и два стакана. Барон испуганно спросил:

— Могу ли я узнать ваши намерения?

Эмиль разлил вино в стаканы:

— Ваше имя, прошу?

Барон нерешительно ответил:!

— Вольф-Дитрих.

— Эмиль! — он поднял свой бокал. — Итак, Вольф-Дитрих! На «ты» и за добрую дружбу! — Они чокнулись и выпили. Затем Эмиль поцеловал в губы барона, который, точно одеревенев, тупо смотрел на него. — Так! А теперь спокойно поговорим о грабеже...

— Вы находите?..

— Вы?

— Ты находишь... что я на самом деле...

— Ты должен! Право же, маленький грабеж быстрее сработать, чем сочинить...

— Ты предлагаешь выдумать его... чтоб о нем рассказать?..

Эмиль вскочил.

— Вольф-Дитрих! Я надеюсь, что пил на брудершафт с честным человеком!?

Вскочил и барон и тоже закричал:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что я не потерплю такого жульничества со стороны своего друга.

— Ты прав! Но представь себе, что мне придется у чужих людей...

— Таково условие...

— Что?

— Ведь могут быть и знакомые.

— Тем хуже.

— Ты даже не представляешь себе, какую чувствуешь уверенность в знакомой квартире...

— Бу-у? Ты говоришь так, как будто...

— Червонный Туз столько рассказывал мне о грабежах, что они меня больше не отпугивают. Но припомни-ка, нет ли среди твоих знакомых кого-нибудь.

— Есть... один старый дядюшка...

— Старый дядюшка — превосходный объект для грабежа.

— ...который каждый день уходит в клуб.

— И никому еще не явилась эта мысль?

— Какая мысль?

— Да ведь он положительно зазывает к себе грабителей!

— Пойдем со мной! — попросил барон.

— Ты сошел с ума? Ты, по-видимому, не знаешь, с кем имеешь дело!

— Мне тоже никогда, даже во сне, это не снилось!

— Все же — твои предки...

— Что — мои предки?

— ...были, вероятно, рыцарями... с большой дороги, и у тебя, значит, задатки для подобной профессии.

— Это было шестьсот лет тому назад и считалось тогда славным подвигом...

— Значить, и ты, так сказать, тоже совершишь дело чести!

— Ты успокаиваешь меня, да и мысль об этом скаредном дядюшке, который никак не может умереть, все более и более прельщает меня.

— В этом сказывается кровь твоих предков. Конечно, времена изменились. Есть ли у тебя опыт по взламыванию замков?

— Да нет же! Откуда?..

— Как ты думаешь проникнуть в квартиру?

— Я позвоню...

Эмиль был ошеломлен:

— И протянешь слуге свою визитную карточку?

— Нет, засыплю ему перцем глаза...

— Это банально! — Эмиль сунул руку в карман, вынул какой-то инструмент и протянул его Коппену.

— Вот возьми эту отмычку. Штука с выставки. Но только верни. С ее помощью ты откроешь бесшумно любой замок.

— А как она попала к тебе?

— Я же тебе уже сказал, что практически работал в этой области.

— А тюрьмы и исправительные дома ты изучал тоже?

— В общем — лет пять, с перерывами...

— Должно быть, очень интересно.

— Я предпочитаю современные роскошные отели...

— Разве можно сравнить?

— Главное различие в одежде.

— Среди преступников наверно попадаются и интеллигентные люди?

— Думаю, что да. — Он указал на отмычку и прибавил: — Скоро, пожалуй, ты и сам познакомишься с ними.

Барон окончательно растрогался и протянул Эмилю руку:

— Что бы я делал без тебя!

— Но ведь я с тобой! — ответил Эмиль, провожая барона.

Глава 3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ, в которой говорится о любви, самоотречении и вершинах полицейского искусства.

Когда барон ушел, Эмиль еще долго стоял и в глубоком раздумье глядел ему вслед.

«Ничего не поделаешь: мальчишка мне нравится, и мне жаль его. Как бы ему помочь?»

Он несколько раз прошелся по вестибюлю, раскрыл дверь во внутренние комнаты и громко закричал:

— Фрейлейн Констанция!

— Иду! — ответил женский голос, и в ту же минуту в комнату вошла Констанция.

— Неужели у вас нашлось для меня время? — упрекнула она Эмиля.

— Чудесный человек! — вполголоса сказал Эмиль, как бы про себя.

— Кто? — спросила Констанция.

— Барон.

— Вы серьезно?

— Да.

— Ведь он кретин!

— Это мне в нем и нравится.

— Вы меня подзадориваете!

— Я хотел бы, чтобы это было так.

— А вам что от этого будет?

— Я обрету покой. Получу где-нибудь местечко, не требующее умственной работы...

— Вы не выдержите такой жизни.

— Это хуже всего.

— Вас погубят идеи.

— К черту идеи!

Констанция подошла к нему вплотную и сказала:

— Я думала... мне казалось... вам нужен человек...

Эмиль понял.

— Как вы говорите? — нагнулся он к Констанции.

— Стоит вам только захотеть.

— И что же?

— Я, пожалуй, скажу: «да».

— Заклинаю вас не делать этой глупости!

Констанция разочаровалась:

— Значит, вы ничего ко мне не чувствуете?

— В лучшем случае, я искатель приключений...

— Вот это меня к вам и привлекает.

— На неделю-другую, как новизна. Понимаете? Вас притягивает сенсация. Но надолго ли? Или, если смотреть на авантюризм, как на профессию, у вас очень скоро пропадет к нему вкус.

— Почему же у вас он не пропадает?

— Я — совсем другое дело. Даже и на месте начальника полиции я был бы лишь преступником в маске.

— Может и я такая же?

— Вы — сумасбродка, сорвиголова. Нет! Вы — существо, созданное для любви!

— Ну, так любите меня!

Эмиль широко раскрыл объятия и воскликнул:

— Да ведь я люблю тебя, мерзкая тварь.

— Ах, ты, прохвост! — воскликнула Констанция и бросилась ему на шею.

Они поцеловались. Эмиль обнял ее и твердо заглянул в ее глаза:

— Теперь мы договорились до конца, и нам все ясно!

— Мне — давно ясно!

— И теперь ты будешь во всем меня слушаться?

— Да! Даже если ты пошлешь меня на убийство!

— То, что я потребую, будет не так уж страшно.

— Чего же?

— Ты выйдешь замуж за барона!

Констанция вырвалась, отскочила и вскрикнула:

— Что ты сказал?

— Вы должны выйти из игры.

— Кто?

— Ты с бароном.

— А куда мы денемся?

— В какое-нибудь посольство за границу. Он как раз собирался доказать свою пригодность к дипломатической службе.

— Как же я буду жить без тебя?

— Будь благоразумна, Констанция, слушайся меня. Ты не знаешь жизни. Через несколько лет, когда ты услышишь, что стало со мной, ты поймешь, что я был прав.

— Что ты собираешься делать?

— У меня нет плана, я не могу его иметь. Я отдаюсь течению.

— Ты изменись — из любви ко мне!

— Я все могу обещать, но знаю, что не сумею сдержать слово.

— Сделай попытку...

— Это бесполезно! Значит, ты выйдешь за барона?

— Если не за тебя, мне все равно за кого, хоть за него...

— А дурацкое условие, которое ты ему поставила?

— Ты о нем знаешь?

— Ты возьмешь его обратно?

— Нет, нет, нет! Так легко я не должна ему достаться.

— Ну, хорошо! А если он его выполнит?

— Тогда по крайней мере я буду уверена, что он мужчина.

— В конце концов, это можно было бы установить и другим способом.

— Но я так хочу! — упрямо заявила она.

— Принято! — ответил Эмиль.

Он протянул ей руку. Она бросилась к нему на шею:

— Я послушное орудие в твоих руках!

— Я забочусь о твоей пользе! — ответил Эмиль, прижимая ее к своей груди.

В эту минуту в комнату вошел Редлих. Констанция и Эмиль все еще держали друг друга в объятьях.

— Что это значит? — воскликнул удивленный отец.

Эмиль выпустил Констанцию, приблизился к нему и заявил официальным тоном:

— Мы только что расторгли нашу помолвку.

— Что... что такое?

Констанция бросилась к отцу с плачем:

— Папа, я так несчастна!

— Как, и тебе это чудовище вскружило голову?

— Напротив, он поставил ее на место! — сквозь слезы ответила Констанция, а Эмиль официально пояснил:

— Вы были сейчас свидетелем помолвки вашей дочери с бароном Коппеном.

Редлих оглянулся по сторонам и спросил:

— Где же барон?

— Понятия не имею! Но так как дело касается его, вы будете добры его известить.

— Ничего не понимаю!

— Этого и не требуется.

— Ах, папа, я так его люблю!

— Барона?

— Его! — зарыдала Констанция, указывая на Эмиля.

— Эмиля? — изумился Редлих.

— Если б не это, ты думаешь, я стала бы невестой барона?

Редлих схватился за голову.

— Потому что ты любишь его, ты стала... невестой барона?

— Ну, да, пойми же!

— Ничего не понимаю.

— Этого пока не требуется, — заметил Эмиль.

— Вы позже разъясните мне все. Дело в том, что там дожидается инспектор по уголовным делам фон Рейфенбах.

— Кто? — вздрогнул Эмиль.

— Ему настоятельно необходимо с вами поговорить.

— Вы все еще друг с другом на «вы»? — спросила Констанция.

Хотя все мысли Эмиля были заняты уголовным инспектором, он ответил:

— Мне, как младшему, неудобно...

— Но, поскольку я согласилась на помолвку с бароном?..

— Поэтому я должен перейти на «ты» с господином Ауфрихтигом?

— Ах, папа, ты сегодня удивительно бестолков!

— Раз вашей дочери так хочется, нам следовало бы доставить ей это удовольствие.

— Не знаю...

Констанция наполнила вином стоявшие на столе стаканы.

— Пять минут тому назад мы пили из них брудершафт с бароном, — сказал Эмиль.

— Как, вы с бароном тоже на «ты»?

— Прости, пожалуйста, но не могу же я говорить твоему зятю «вы»!

Констанция подала отцу стакан вина.

— Так! — Они чокнулись и выпили. — А теперь поцелуйтесь! — приказала Констанция.

Эмиль подошел к Редлиху:

— У тебя положительный характер, Констанция.

Редлих прыснул вином:

— Что такое? И с моей дочерью вы, то есть ты... на «ты»?..

Эмиль не дал ему договорит, поцеловав его в губы. В дверь постучали. Он крикнул:

— Войдите!

Инспектор по уголовным делам фон Рейфенбах, типичная полицейская шишка, просунул голову в дверь и спросил:

— Я не помешаю?

— Вы всегда кстати, — ответил Эмиль.

Рейфенбах повернулся к Редлиху:

— Вы сообщили господину Ауфрихтигу, что мне хотелось бы на несколько минут...

— Я всецело к вашим услугам, — заявил Эмиль, но уверенность его не была вполне естественной.

Инспектор обратился к Констанции и Редлиху:

— В таком случае я попросил бы оставить нас наедине?

— Как так? — спросил Эмиль, и ему стало не по себе. — Моему компаньону нельзя слышать?..

— Он желает говорить с глазу на глаз! — сказал Редлих, взял Констанцию под руку и вышел с нею из комнаты.

Эмиль предложил комиссару кресло. Комиссар уселся. Эмиль, по-видимому, не торопился начинать и предложил сигару. Комиссар отказался.

— Может быть, стаканчик вина? — спросил Эмиль.

— До обеда не пью.

— А бутербродик с икрой?

— Благодарю вас! Итак, слушайте!..

— Если вам слишком жарко, я могу закрыть отопление!

— Да нет же! Слушайте наконец. Вы должны помочь мне напасть на след.

— Я вам должен помочь?..

— Речь идет об опаснейшем грабителе — вы не слышали о нем?

— О ком?

— О Червонном Тузе — он гроза моих подчиненных.

— Что вы говорите?!

— Очень опасный человек!

— Вам следовало бы объявить премию за его поимку.

— Давно уже сделано. Мои люди день и ночь на ногах.

— А результат?

— После чертовски дерзкого налета на эту виллу мы напали на его след.

— Не может быт!

— Чего не может быть?

— Я хочу сказать, что вы до сих пор не поймали его.

— Он точно провалился сквозь землю!

— Вот негодяй!

— Он гений!

— Очень любезно!

— Простите, что?

— Я хочу сказать, вы преувеличиваете.

— В своей области он, во всяком случае, недосягаем.

— И вы решили его обезвредить?

— Само собой разумеется! На карту поставлен престиж полиции.

— И вы обращаетесь ко мне за помощью?

— За этим-то я и пришел.

— А почему вы думаете, что именно я?..

— Ваши сенсационные успехи...

— Вы преувеличиваете!

— С основанием вашего бюро число грабежей сократилось на двадцать пять процентов.

— И вы приписываете это моей деятельности?

— Безусловно!

— Это, конечно, очень лестно для нашего бюро. Но, если вы разрешите мне быть откровенным...

— Мне кажется, что в вашей статистике есть пробел.

— В каком отношении?

— Эти двадцать пять процентов — иллюзия, так как многие потерпевшие обращаются не в полицию, а непосредственно к нам.

— Так, значит, вы разгружаете нас от работы?

— Разумеется. Но, как коммерсант, я ничего не делаю даром.

— Но ведь мы ни в коем случае не можем вам заплатить.

— Почему же нет! Не обязательно платить наличными деньгами.

— Как вы себе представляете вознаграждение?

— Не знаю, известно ли вам, что мы намереваемся преобразоваться в акционерное общество.

— Слышал об этом.

— Нам было бы очень желательно иметь в административном совете опытного криминалиста, лучше всего — вас.

— Весьма польщен, но это придало бы обществу полуофициальный характер.

— Конечно, но зато подняло бы престиж полиции.

— Могу я на ваш вопрос ответить контрвопросом?

— Пожалуйста!

— Со своей стороны, не согласились ли бы вы предоставить в распоряжение полиции ваши редкие криминалистические способности?

Эмиль, еще две минуты тому назад полагавший, что дело идет об его аресте, был ошеломлен:

— Как? Вы хотите?..

— Это предложение исходит непосредственно от министра, который обратил внимание на ваши успехи.

— И вы находите?

— Для расследования наиболее трудных случаев...

— Которые я мог бы выбрать сам?..

— Конечно!

— Например, Червонный Туз, — этот случай меня интересует...

— Итак, я докладываю президенту полиции...

— Никто, понятно, не будет вмешиваться в мои действия?

— Могу за это поручиться.

— Задача не легкая, я очень занять...

— При добром желании все удается!

— Служить человечеству — нравственный долг.

— Человек с таким чувством долга был бы украшением нашего учреждения.

— А вы вступите в наш административный совет, если я приму ваше предложение?

— Я уверен, что при этом условии господин президент полиции охотно даст свою санкцию.

Эмиль встал, протянул руку инспектору и сказал:

— Итак, будем друзьями!

Чиновник радостно пожал ему руку и ответил:

— Я несказанно рад сообщить министру ваш ответ.

В вестибюле Эмиль заметил:

— В таком случае я могу попросить вас прислать мне дело Червонного Туза?

— Через полчаса оно будет у вас.

— И решено, что никто другой не будет заниматься этим случаем?

— Даю вам слово.

Едва уголовный инспектор ушел, как Эмиль распахнул дверь и закричал:

— Констанция! Скорей! Скорей!

— Что случилось?

— Новость!

— Надеюсь, ничего неприятного?

— По инициативе министра меня приглашают полицейским комиссаром!

— Тебя? Не может быть!

— ...и притом моей первой задачей будет обезвредить опасного преступника, над поимкой которого до сих пор тщетно трудятся мои будущие коллеги...

— Кого же?

— Бывшего корабельного стюарда Эмиля Вольгемута, ныне Ауфрихтига, известного под кличкой Червонный Туз!

Констанция присела от ужаса и изумления:

— Это уже слишком!

— Ты сомневаешься в успехе?

— От тебя можно ожидать всего!

Глава 4

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ, в которой Эмиль знакомится со своей новой семьей.

Эмиль раздумывал, где бы ему достать еще парочку приличных акционеров для учредительного собрания членов нового акционерного общества. В комнату влетел Редлих с криком:

— Пришла та самая фрейлейн Ауфрихтиг и желает переговорить с кем-нибудь из нас.

— Превосходно! У меня вполне подходящее настроение. Президент полиции сильно поддал мне жару. Новая родня может гордиться мною.

— Так, значит, ты в самом деле хочешь?..

— Ну, конечно! Пусть она минутку подождет — мне надо спешно позвонить по телефону.

— Однако не можешь же ты принять ее в таком виде, — сказал Редлих, а Эмиль, стоявший перед зеркалом, рассмеялся:

— Правда! Ведь я все еще в купальном халате. Но я нахожу, что он мне очень к лицу. И, в конце концов, с родственницами незачем церемониться!

— Ты, значит, примешь ее в таком виде?

— Да! Я думаю, благодаря халату мы легче сговоримся.

Слуга убрал со стола; Эмиль позвонил по телефону.

— Люцов, 19-84. Кинобиржа? Здесь «Редлих и Ауфрихтиг». Послушайте, мне нужны трое корректных мужчин. Визитка, брючная складка и цилиндр — по сколько это обойдется?.. Двойная такса? Ладно!.. Да нет! Наоборот! Интеллигентного выражения не нужно. По возможности глупее... Они должны изображать акционеров на общем собрании: хорошая выправка, приятная внешность, вежливая улыбка — лучше всего глухонемые... Таких нет? Жаль!.. Должны ли они уметь ездить верхом? Какая чепуха! Разве вам приходилось видеть галопирующее общее собрание? Ну, так вот!.. Верно! Они должны сидеть смирно и слушать с понимающим видом. Обыкновенные мужчины, а не гарнитур из модного магазина и не эксцентрики из варьете, жонглирующие шкапами и стульями! Ну, вы наконец поняли? Я на вас полагаюсь.

Он повесил трубку и позвонил; слуга распахнул дверь и впустил фрейлейн Амалию Ауфрихтиг.

Вполне понятно, что Эмиль был заинтересован первой встречей с новой родственницей. Правда, фрейлейн Ауфрихтиг не являла собой ничего неожиданного. Она не была ни молода, ни стара, ни красива, ни уродлива. У нее было невыразительное лицо, но чувствовалось, что она из хорошей семьи. Слегка стародевический облик смягчался изящным туалетом. Забота о наружности, не накладывая на нее индивидуального отпечатка, говорила о том, что называют счастьем и что в лучшем случае является лишь брачной связью, перешедшей в привычку.

Эмиль нашел ее не обольстительной, но вполне сносной. Он с изысканной любезностью поднялся и, указывая на свой купальный халат, сказал:

— Простите, сударыня, с шести часов я пытаюсь одеться, но мне никак не удается: каждую минуту новый клиент.

— Может быть, я мешаю... но вы должны понять...

— Конечно, я понимаю; пожалуйста, присядьте!

— Я так взволнована! Я лучше постою!

Эмиль, собиравшийся сесть, остановился и сказал:

— В таком случае разрешите и мне...

— Так вот: представьте себе, меня ограбили! Полиция...

— Позвольте! — прервал он ее. — Вы заинтересованы в том, чтобы получить обратно свои вещи, или чтобы поймали злоумышленников?

— Конечно, я хочу получить свои вещи!

— Тогда прежде всего вы должны позаботиться о том, чтобы полиция ничего не знала.

— Да почему же? — удивленно спросила она.

— Потому что полиция своими объявлениями, назначением премии, обысками вызывает беспокойство укрывателей. А в результате украденные вещи перебрасываются дальше и прячутся в укромные места.

— А вы? Как поступаете вы?

— Никаких допросов, никаких протоколов, ни разговоров, ни бумаг — просто знание дела и быстрота!

— Да, но для чего же существует полиция?

— Не говорите: она незаменима для проведения обязательного оспопрививания и для ловли бродячих собак!

— Значит, можно рассказать вам про мое несчастье?

— Прошу вас!

— Так вот, представьте себе, я всегда ложусь спать в десять часов...

— Как в десять часов?

— В десять!

— Да, для чего же вы вообще живете?

— С тех пор, как умер мой муж...

— О, сударыня, вы — молодая вдовушка?

— Уже десять лет...

— Не может быть?!

— Почему?

— Значит, вы вышли замуж ребенком!

— Я польщена! Но мне кажется, что как раз сегодня я отвратительно выгляжу.

— Как же вы обыкновенно выглядите, если это вы называете отвратительным?

— Сегодня у меня не было ни времени, ни настроения... Когда волнуешься, не обращаешь внимания...

— Волнение вам очень к лицу.

— Мне уже давно не приходилось встречать таких любезных молодых людей.

Она вынула зеркальце, которое Эмиль тотчас же у нее выхватил:

— Разрешите подержать?

— Право, вы очень любезны! — сказала она, оправляя прическу и пудрясь.

Эмиль воскликнул:

— Чудесно! Слишком хорошо!

Она еще раз порывисто схватила зеркало и стерла немного пудры.

— Так лучше?

— Разрешите! — сказал он и пальцем стер пудру с ее лица. — Так! — Он поднес ей зеркало. — Прошу убедиться!

Она улыбнулась:

— Вы правы! Вы умеете успокаивать. Я удивляюсь самой себе.

— Умоляю вас, сударыня! Стоит ли так волноваться, из-за кражи? Наша обязанность — возмещать ущерб, уничтожая поводы к волнениям...

— Это действительно очень мило с вашей стороны. Вы знаете, когда я спала, с моего туалетного стола выкрали колье, которое оценивается в десять тысяч марок.

— Я ценю его вдвойне, — заметил Эмиль.

— Вы?.. почему?..

— Сударыня, вы забываете, что жемчуг поднялся в цене на сто процентов.

— Я вас не понимаю.

— Большая жемчужина в середине одна стоит шесть тысяч марок.

— Откуда вы знаете про большую жемчужину?

Эмиль сунул руку в карман, вынул колье и положил его перед ней на стол.

— Это мое колье! — воскликнула она.

— Кража, должно быть, совершена до двенадцати часов ночи, так как по донесениям моих агентов, которые по ночам следят за всеми гнездами укрывателей, воры уже в половине первого были со своей добычей на Гренадирштрассе.

— В двенадцать часов пятьдесят минут воры вышли от скупщика, у которого спустя десять минут мои агенты отобрали колье.

Амалия была ошеломлена.

— Но как же это возможно?

— Спорт, сударыня! Один находит удовольствие в том, что держит скаковую конюшню, другой совершает на собственной яхте кругосветное путешествие, а мне приятно помогать моим согражданам в борьбе против преступности.

— Как благородно!

— Эгоизм, сударыня! Этот спорт успокаивает нервы и веселит меня.

— Ваша деятельность указывает на возвышенный образ мыслей!

— Скорее на воспитание. Конюшня, в которой родился и вырос, определяет и характер.

— Вы наверно происходите из старой дворянской семьи.

— Из буржуазной. И я горжусь этим. — Он притворился испуганным. — Да, в деловом усердии я, кажется, забыл представиться?

— Да, вы забыли...

— Простите! — воскликнул он, вскочил и назвался: — Ауфрихтиг! Эмиль Ауфрихтиг!

— Как? Может быть, из...

— Я не берлинец!

— Я тоже!

— Родина моей семьи — Франкфурт-на-Майне.

— Неужели вы потомок Якова-Ефраима Ауфрихтига?

— Мой прадед!

— Не может быть!

— Вы его знали?

— Ну, я еще не настолько стара, — возразила Амалия. — Он умер в тысяча восемьсот двадцать седьмом году.

— Правильно! Да, но откуда вы так осведомлены о моей семье?

— Потому что она и моя семья!

— Как? Что? Вы? Да, теперь я припоминаю ваше имя!

— Если Яков-Ефраим ваш прадед, то вы — внук Мартина Ауфрихтига!

— Совершенно верно.

— Следовательно, сын дяди Фердинанда?

— Это мой отец!!

— Значит, вы племянник Манфреда Ауфрихтига?

Эмиля бросало в жар и холод. Разве возможно запомнить все эти имена?

— Милый дядя Манфред! — преувеличенно громко сказал он.

— Это мой отец!

— Не может быть. Тогда, значит, я...

— Мой троюродный племянник!

— Правильно! Значит, вы та самая тетя Амалия! Когда я был маленьким, мама мне так часто рассказывала о вас.

— Мы были очень привязаны друг к другу — Элла и я...

— Элла? Какая Элла?

— Ваша мама!

Амалия вздохнула. Эмиль вздохнул еще глубже.

— Разве вы знаете? — спросила Амалия.

— Конечно, я знаю; я знаю все!

— Мне кажется, что детям тогда ничего не сказали?

Эмиль почувствовал, что теряет почву.

— Это вы должны были сказать мне раньше, — заметил он.

— Что сказать? — удивленно переспросила Амалия.

— Я хочу сказать, что я... еще до сих пор страдаю от этого!

— Давно ли вы узнали судьбу вашей матери, моей бедной тети Эллы?

— Не будем говорить об этом!

— Вы правы! Я не хочу бередить старых ран.

— Если бы вы знали!..

— Могу себе представить!

«Я, к сожалению, не могу!» — подумал Эмиль.

— Сколько вы, как сын, должны были перестрадать!

— Я и сейчас страдаю! — ответил Эмиль, действительно страдая.

— Вы тогда уехали в Пенанг?

— Пенанг?

— Неужели нам налгали? Нам сказали, что вы с отцом и сестрой после катастрофы уехали в Пенанг.

— Да! Да, мы там действительно были. Дни, недели, месяцы! — ответил Эмиль, не имея ни малейшего представления, где находится Пенанг.

— Ваш отец еще жив? — спросила Амалия.

— Вы не знаете?

— Наша семья ничего о нем больше не слышала.

— Замечательно! — вырвалось у Эмиля, и, когда Амалия непонимающим взглядом посмотрела на него, он повторил:

— Замечательно... ему живется!

— Он был гений! К сожалению, только слишком большой оптимист.

— Не говорите ничего о папе! Он сделал все, что мог, для меня и моей сестры... — Эмиль запнулся, не зная, как назвать свою сестру.

— Для Эрны?

— Да. Какая у вас память!

— Она была таким прелестным ребенком.

— Она и теперь очаровательна!

— Ей уже лет двадцать пять?

— Так и есть!

— Замужем?

— Да, но...

— Несчастный брак?

— Нет! Нет! Но вы же понимаете — Берлин не Пенанг!

— Кто ее муж?

— На все руки мастер.

— У него нет определенной профессии?

— Знаете, как у нас в Пенанге.

— Ужасно жарко там у вас, не правда ли?

— Ужас — особенно летом!

— Давно вы оттуда?

— Недели две...

— Как? Да ведь оттуда два месяца пути!

— Мы сократили путь на аэроплане.

— Морем? Как интересно!

— Очень интересно! — согласился Эмиль и подумал: «Если бы я имел хоть малейшее представление, где находится эта дыра!»

— А почему же вы не отыскали нас во Франкфурте? Мы приняли бы, вас с распростертыми объятиями.

— Я решил сначала создать себе положение.

— Узнаю Ауфрихтига!

— Я несу с честью свое имя.

— Как мой покойный отец! Вылитый папа!

— Мне часто это повторяли.

— Вот почему вы сразу показались мне таким очаровательным!

— И меня с первой же минуты потянуло к вам.

Амалия была растрогана. Она подошла ближе к Эмилю:

— Так как мы теперь родственники...

— Я чувствую это!

— Будем говорить друг другу «ты».

Она протянула ему руки. Он схватил их.

— Можно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, поцеловал ее в губы. Но по тому, как кротко она это приняла, было видно, что «нет» не могло слететь с ее уст.

Глава 5

ГЛАВА ПЯТАЯ, в которой Червонный Туз первый раз надувает своего компаньона.

Не успела удалиться троюродная тетушка Амалия, как снова, доложили о приходе инспектора по уголовным делам фон Рейфенбаха. У Эмиля и теперь еще это имя вызывало неприятное чувство. Что могло спустя час привести его вновь? Не было ли в конце концов все его поведение лишь разведочным маневром? В таком случае отлично придумано! Даже слишком остроумно для полиции! Червонный Туз — опасный преступник; вместо того, чтобы ждать, когда его поведут арестованным в полицию, он добровольно отправится в клетку. Прелестно! Он представляется президенту уголовной полиции и намерен приступить к исполнению своих обязанностей, а вместо того, чтоб отвести ему кабинет для занятий, агенты препровождают его в тюремную камеру. Чудесно придумано! А на утро обыватель, прочтя в газете: «Гениальный трюк полиции! Самоарест опасного преступника», ухмыльнется и, радуясь, что о нем пекутся умные власти, с аппетитом позавтракает.

«Ну, нет! Этому не бывать! — сказал себе Эмиль. — Я хочу создать себе спокойную и безопасную жизнь, как и все буржуа. А если мне помешают, я снова объявлю войну. Я слишком уважаю себя, чтоб быть посмешищем!»

Он сам открыл дверь.

— Прошу вас, господин инспектор!

Вошел фон Рейфенбах в сопровождении чиновника, тащившего огромный пакет.

— Чему я вторично обязан удовольствием?.. — спросил Эмиль.

Фон Рейфенбах снял пальто:

— Вы разрешите мне сесть?

Эмиль, для которого больше не было сомнений в том, что дело идет о полицейском трюке, подвинул ему стул:

— Пожалуйста!

Фон Рейфенбах начал:

— По темпу моей работы вы можете судить о важности, которую я придаю вашему делу.

— Я поражаюсь вашему усердию!

— Я лишь исполняю свой долг и действую в духе моего учреждения.

— Которое может гордиться таким ревностным служащим!

— Делаешь то, что в твоих силах...

— Не будучи особенно щепетильным в выборе средств.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне известны случаи, когда в президиум полиции разными хитрыми уловками заманивали людей, которых хотели арестовать...

— Если указать им настоящую причину, они вряд ли пошли бы.

— Значит, вы одобряете такой метод?

— При известных условиях — да!

Эмиль смерил инспектора взглядом и спросил:

— Для Червонного Туза, например, вы применили бы его?

— Без сомнений!

— И вы думаете, что Червонный Туз позволит себя провести?

— Так как с сегодняшнего дня его дело находится в ваших руках, у меня нет никаких оснований в этом сомневаться.

— Значит, президент согласился?

Фон Рейфенбах указал на огромный пакет, под тяжестью которого почти сгибался полицейский чиновник:

— Вот, уважаемый коллега, я вам доставил все дело Червонного Туза!

Эмиль широко раскрыл глаза. Неужели он ошибался, подозревая полицию в коварстве?

— А под каким именем, — спросил он нерешительно, пока чиновник разворачивал пакет, — фигурирует он в протоколах?

— Под кличкой Червонного Туза. У негодяя дюжина имен, и все, конечно, фальшивые!

— Очень любопытно, — заметил Эмиль, между тем как фон Рейфенбах выложил перед ним гору протоколов.

— Что? — в ужасе отпрянул Эмиль. — Не может быть, чтобы все это относилось к одному человеку!

— Все дело носит название «Червонный Туз и его сообщники» и содержит описание всех налетов этой опасной шайки.

— Откуда вы можете знать, что эти налеты совершены им, раз вы его не поймали?

— Всюду тот же метод, те же нити; протоколы читаются, как уголовный роман.

— Чуть-чуть велико для романа, — заметил Эмиль, а комиссар ответил:

— Последнюю главу, повествующую о поимке этого злоумышленника, надеюсь, напишите вы, чтобы мы наконец могли покончить с этим делом, пропитанным потом полудюжины моих лучших агентов.

— Я приложу все усилия, чтобы этого добиться.

— Согласно правилам, дела, собственно говоря, нельзя выносить из полицейского президиума. В данном случае президент счел возможным сделать исключение.

— Будьте совершенно спокойны, у меня оно в самых верных руках.

— Я в этом убежден!

Эмиль с большим трудом поднял груду протоколов и сказал:

— По-видимому, действительно тяжелый парень!

— Я не желал бы вам повстречаться с ним ночью.

— Он и убийца?

— Он шагает по трупам!

— Значит, запротоколированы человеческие жертвы?

— Этого нет! Негодяй работает так осторожно, что никогда не удается ни помешать ему, ни даже просто его заметить.

— И то, что он шагает по трупам, следовательно, тоже еще не доказано?

— Но позвольте: человек, который так выглядит...

Эмиль невольно схватился за голову.

— Как выглядит? — спросил он, озадаченный. — Откуда вы знаете, как он выглядит?

Комиссар перелистал несколько протоколов, указал на какую-то фотографию и сказал:

— Вот его портрет!

У Эмиля было не особенно умное выражение лица, когда он взглянул на фотографию.

— Так, значит, вот каков он!

— Разве он не ужасен?

— Я этого не нахожу.

— Ведь черты его дышат преступностью!

— Возможно, что вы проницательнее меня. По-моему, он производит довольно симпатичное впечатление. Но как к вам попала эта карточка? Ведь его еще ни разу не удалось поймать!

— Да! — сказал комиссар и улыбнулся с видом превосходства. — Благодаря хорошим отношениям, которые мои агенты поддерживают с девушками из тех кругов, конечно — только для видимости!..

— Они притворяются влюбленными, а потом выпытывают то, что им нужно, не открывая девушкам, кто они?

— Разумеется!

— Гм! Нельзя сказать, что эти средства были очень благородны!

— Ничего не поделаешь!

— И какая-то девушка подарила вашему агенту, — он указал на карточку, — эту фотографию?

— Подарила? Плохо же вы знаете этих девушек!

— Значит, он ее выкрал?

Комиссар махнул рукой и поправил:

— Реквизировал по долгу службы...

— Ничего не сказав девушке?

— Если бы она узнала, то, думаю, бедняга ушел бы от нее в довольно растрепанном виде!

— Да, но откуда же известно, что эта украденная фотография изображает Червонного Туза? Она говорила о нем?

— Да нет же! Эти девушки ничего не расскажут. У них невозможно что-нибудь выпытать, даже когда удается затащить их в президиум.

— Значит, вы только предполагаете, что эта карточка...

— Мы знаем! Потому что на обороте написано: «Червонный Туз своей Марии к Рождеству».

— Очень старая фотография, конечно?

— Из чего вы это заключаете?

— Такой бороды в наше время никто не носит.

— В тех кругах носят. Там это считается красивым. А уж такой преступник никогда не снимет ее, хотя борода может выдать его. Этого не потерпит его милая.

— Значит, вы уверены, что он все еще носит бороду?

— Безусловно.

— Это меня успокаивает.

— Простите, что?

— Я сказал, что это меня успокаивает, потому что облегчает его поимку. Между прочим, вы обратили внимание на сходство...

— С кем?

— Вам оно не бросается в глаза? — Эмиль показал на свое отражение в зеркале: — Взгляните-ка!

— Я вижу только вас, — сказал комиссар.

— Вы не находите, что я...

— Похожи на фотографию? Ничего подобного! Правда, у вас энергичное лицо, но не похожи ведь вы на преступника!

— А с бородой я был бы тоже не похож?

— Возможно, что в верхней части лица имеется некоторое сходство, но в остальном ни малейшего намека. А кроме того, по-моему, этот человек — тяжеловес с такой, — он широко раздвинул руки, — грудью, между тем, как вы стройны и худощавы.

— То есть, таким вы представляете его себе?

— Мы это чувствуем. Достаточно одного лица, чтобы судить о человеке.

— Это успокаивает меня, окончательно успокаивает!

— Между прочим, мы уже много раз нападали на его след, но он регулярно в последний момент ускользал от нас.

— Значит, его видели ваши агенты?

— Ну, конечно! Я ведь не полагаюсь на одного себя. Описание Червонного Туза, данное многими девушками, подтверждает мои предположения.

— И вы уверены, что девушки в этих случаях говорят правду?

— Они ведь не знают, что их выспрашивают полицейские агенты.

— Вы так думаете?

Фон Рейфенбах недовольно ответил:

— Может, по-вашему, эти люди хитрее нас?

— Да! — ляпнул Эмиль, но опомнился и быстро прибавил: — Нет, не хитрее, но осторожнее.

— Ваши успехи меня обезоруживают, ибо несомненно, что вы, в частности ваши агенты, за последнее время достигли больших результатов, чем мы. Поэтому мы очень заинтересованы в том, чтобы познакомиться с усовершенствованными приемами ваших сотрудников.

— Мой милый коллега! — ответил Эмиль. — Если я должен выдать вам свой метод, который является коммерческой тайной и ключом к моим успехам...

— Так как вы с сегодняшнего дня принадлежите нашему ведомству, мы хотим обратить ваше искусство на пользу всего человечества.

— Вы требуете от меня больших жертв.

— Мы это знаем. Но, быть может, найдется способ примирения. Подобно патенту, министерство внутренних дел может откупить у вас ваш метод работы.

Эмиль подумал немного и крикнул во внутренний телефон:

— Пусть господин советник сейчас же спустится вниз! — Затем он снова обратился к Рейфенбаху и сказал: — Если бы дето касалось одного меня! Я не денежный человек! Но у меня есть компаньон — и я безусловно понял бы, если бы господин Редлих, семейный человек, стал на чисто практическую точку зрения и сказал: «Да разве я Господь Бог?». Так он отвечает, когда к нему обращаются по делам благотворительности.

В эту минуту раскрылась дверь, и в комнату вошел Редлих. При виде комиссара он сказал:

— Вы все еще здесь?

— Снова здесь, — поправил фон Рейфенбах.

— Прежде дело шло только о моей особе. Теперь же обсуждается секрет нашего делового успеха.

Редлих побледнел.

— Ведь вы не думаете?.. — начал он нерешительно. Эмиль перебил:

— Господин фон Рейфенбах хочет, чтобы я, переходя в уголовную полицию, принес с собой в виде, так сказать, приданого наш секрет.

— Что? Как? Ты хочешь?..

— Без тебя ничего...

— Чтобы я?.. Да разве я Господь Бог?

Эмиль повернулся к комиссару и указал на Редлиха:

— Вы слышите? Что я вам говорил?

— Чтобы я выпустил из рук мой секрет!

— Разве это была не моя идея?

— Нет, моя! Ты натолкнул меня на нее своим нале...

— Хорошо! — оборвал его Эмиль. — Она принадлежит нам обоим.

Редлих, с побагровевшим лицом, бегал по комнате, только теперь поняв всю несуразность положения. Он остановился перед Эмилем, посмотрел на него, выпучив глаза, и сказал:

— Да ты совсем спятил? Ты хочешь свой... мой секрет... полиции?.. Ты забыл, что ты...

— Я великолепно все помню, но твердо решился.

— Ты сошел с ума!

— Мы не одни!

— Именно поэтому!.. — Он незаметно дернул Эмиля за халат и обернулся к инспектору: — Разрешите... посовещаться минутку наедине с компаньоном?

— Не надо! — заявил Эмиль.

— Надеюсь, что ты не всерьез собираешься...

— Вполне серьезно!

Редлих был в полном отчаянии.

— Да ведь ты же отдаешь себя...

— ...в руки полиции, — докончил Эмиль. — Нас обоих! Но благо человечества выше наших личных интересов!

— Он сошел с ума, господин инспектор: не слушайте его! Он лжет!

— Я понимаю, что вы так горячо отстаиваете свои интересы, господин советник, — ответил фон Рейфенбах, приняв официальный вид. — Однако мне кажется, что вы пересолили. С сегодняшнего дня господин Ауфрихтиг — комиссар уголовной полиции, тем самым — чиновник и мой коллега. И мой долг, таким образом, защищать его от оскорблений.

— Что? — сказал Редлих и широко раскрыл рот. — Вы защищаете...

— Да! По долгу начальника! Господин Ауфрихтиг проявил себя, — иного я от него и не ожидал, — бескорыстным и законченным джентльменом, меж тем, как вы...

— Я схожу с ума!

— Коллега, — воскликнул Эмиль — я не хочу быть виновником нервного припадка. Если вы желаете, чтобы я посвятил ваших сотрудников в наш метод ведения дела, необходимо выдать материальную компенсацию господину Редлиху.

— Что мне с этого? — возразил Редлих.

— Я думаю, что все зависит от суммы, — заметил Эмиль.

— Пусть даже будет целый миллион! Мое имя! Мое дитя!

— Вы не умрете с голоду, господин советник! — презрительно сказал фон Рейфенбах.

— Так как речь идет об инструктировании, — продолжал Эмиль, — то необходимо, чтобы я, как инструктор, обладал известным авторитетом.

— Совершенно верно!

— Итак, если меня хотят сделать полицейским комиссаром, мне нужен, по крайней мере, чин советника.

— Он сошел с ума! — простонал Редлих.

— Я подготовлю, в министерстве соответствующее распоряжение, — ответил Рейфенбах. — Но для этого необходимо, чтобы вы хоть бы в общих чертах изложили нам свой метод.

Эмиль, подумав, сказал:

— В таком случае я попрошу вас откомандировать сюда нескольких подчиненных вам агентов, без которых вы можете обойтись, на завтрашний вечер к восьми часам. Я прочту им лекцию; желательно присутствие и высших чиновников...

— Как будто я согласен...

Фон Рейфенбах поднялся, отвесил Редлиху не слишком почтительный поклон и пожал Эмилю руку.

— И не правда ли, коллега, вы за делами не забудете о Червонном Тузе?

— Я уже давно смотрю на это дело, как на свое собственное, — ответил Эмиль, провожая инспектора к дверям.

Редлих опустился на стул и сказал:

— Он сошел с ума. Я засажу его в сумасшедший дом!

Глава 6

ГЛАВА ШЕСТАЯ, в которой Эмиль знакомится с неким господином из «общества».

События следовали одно за другим в таком темпе, что Эмилю до самого вечера не удалось заглянуть в протоколы. В немногие свободные минуты он не без некоторого сожаления вспоминал о монотонности, с какой он жил до своего «перехода к буржуазному существованию». Так, мягко выражаясь, называл он происшедшее с ним превращение.

Хотя, бесспорно, интересно проследить за его мыслями, и заглянуть в тот мир, где он еще так недавно жил, однако не будем задерживать повествования. Кроме того, описание преступной среды легко может произвести впечатление романа, а я ни в коем случае не хочу, чтобы те, кого я заставляю вместе с Эмилем пережить его победное шествие, воскликнули: «Совсем как в кинематографе!». Будем надеяться, что Паула и Антон, с которыми до совместного ограбления виллы Редлиха Эмиль жил образцовой семейной жизнью, основанной на любви, искренности и общности интересов, еще дадут о себе знать. Вполне понятно, что Эмиль, при обилии в новом для него мире незнакомых лиц, не имел времени заниматься своим прошлым. Однако легко догадаться, что Паула и Антон, составлявшие прежде с Эмилем одно целое, головой которого являлся Эмиль, сердцем — Паула, а телом — Антон, растерялись. В особенности тревожилась Паула.

Но так как в данный момент мы ничего определенного о них не знаем, то вернемся обратно в кабинет, где все еще метался и ждал возвращения Эмиля, красный, как рак, Редлих. Редлих вполне серьезно обдумывал, как запрятать Эмиля в санаторий под предлогом «душевной болезни, опасной для окружающих». Ведь не представит никакой трудности убедить врачей, что не может быть нормальным человеком тот, кто, происходя из хорошей франкфуртской купеческой семьи, являясь шефом большой фирмы, вдруг начинает утверждать, что много лет был главой неуловимой шайки преступников! Его засадят в сумасшедший дом и даже не позаботятся о том, чтобы сначала проверить столь бессмысленные утверждения, особенно, если он, советник Редлих, набросает историю болезни и прошлого Эмиля. Однако нельзя терять времени! От Эмиля можно ждать всего. И Редлих выбежал из комнаты, чтобы переговорить с одним своим приятелем-врачом.

В то время как Эмиль поспешно переодевался, к дому подъехал всем в городе известный и всеми уважаемый гофрат Карц, маклер крупного масштаба по строительным делам, в своем новом автомобиле марки «Майбах». Где бы в четырехмиллионном городе ни возводилась оригинальная постройка, к ней имел отношение Генрих Карц. Он был похож на негра. Отсутствовал только самый существенный признак: он был белокож. Но именно этим он еще больше обращал на себя внимание, так же, как белый слон. На него смотрели и думали: как забавно, что он не черный! И затем его представляли себе в виде черного танцора в сером фраке и сером цилиндре в каком-нибудь варьете.

Когда Эмиль вошел в комнату, гофрат Карц уже сидел, развалившись, в удобном кресле и курил гавану. Он не встал, когда вошел Эмиль, а в упор посмотрел на него и сказал:

— Здрасьте!

— Здрасьте! — ответил Эмиль и прибавил: — Надеюсь, я вам не помешал?

Карц, слегка опешив, поднялся и сказал:

— Я полагаю, что вам известно мое имя.

Эмиль покачал головой и ответил:

— Нет!

— Хорошо! Ну, так вот, я гофрат Карц! — И он замолчал в ожидании эффекта.

— Тот самый, чье имя красуется на всех заборах? — спокойно переспросил Эмиль.

— Странная характеристика, — ответил Карц. — Да, это я! Однако вы больше ничего обо мне не слышали?

— Всякое читаешь иногда в газетах!

— Я руководитель одного из крупнейших концернов послевоенного времени.

Эмиль улыбнулся.

— Почему вы улыбаетесь? — спросил Карц.

— Я радуюсь.

— Чему?

— Тому, что вам, вероятно, хорошо живется.

— Ага!

— Господи! Откуда вы это знаете?

— Двенадцать комнат на Курфюрстендамм[1], вилла в Вандзее[2], именьице в Марке, три автомобиля и контора в городе.

— Господи! Откуда вы это знаете?

— Вы, конечно, значитесь в списке наших клиентов.

— Может быть, вы осведомлены также и о моих делах?

— Ими, в лучшем случае мог бы заинтересоваться государственный прокурор, — ответил Эмиль, а гофрат с облегчением вздохнул и сказал:

— Тогда я спокоен!

— Вы, вероятно, по поводу кражи?

— Да! Представьте себе, сегодня разгромили всю мою картинную галерею. В ней был один Липло Мемми, два Яна Стейна, один Греко, два Пьера Легро, полдюжины Гюбнеров и дюжина Коренсов, а может быть и наоборот, во всяком случае — пятьдесят восемь штук...

— Вы, по-видимому, старый коллекционер?

— Да, я начал собирать два года тому назад.

— Галерея застрахована?

— Очень высоко!

— В таком случае я не дал бы этому делу хода. Вам возвратят убытки, вы купите себе три дюжины новых картин и еще получите даровую рекламу.

Гофрат недоверчиво посмотрел на него:

— То, что вы говорите, золотые слова! И это действительно ваше мнение?

— Важнее ваше мнение. Ведь вы явились сюда, чтобы предложить мне какое-то дело.

— Вы не коммерсант, а феномен!

— У меня своя профессия, также как у вас.

— В наше время суть не в профессии, а в манере пользоваться ею!

— Человек вашего положения это понимает.

— Да, знаете, бывает разное.

— Ваш случай представляется мне крайне простым. Вас обокрали. Наша задача — возвращать потерпевшим украденные вещи. Я могу вас успокоить. Они находятся у нас в полной сохранности. Приняты меры, чтобы ни одна из картин не попала за границу.

— Вы ведь сказали, — нерешительно возразил гофрат, — что я сделал бы лучше, не давая хода этому делу...

— Я сказал это, чтобы испытать вас.

— Ведь вы же знали, что я гофрат...

— Именно поэтому! Мне известна также и страховая сумма.

— Каким образом?

— Такое предприятие, как наше, должно быть информировано обо всем. Если бы мы приступали к нашим розыскам только после кражи, мы не далеко ушли бы. Впрочем, я не нахожу, что страховая сумма велика для таких ценных картин.

— Вы уверены, что вернете картины?

— Мы или кто-нибудь другой... В конце концов, может быть, и полиции хоть раз повезет...

— Этому надо помешать!

— Я не понимаю...

— Вы должны получить картины в свои руки.

— Я? Почему я?

— Ваше общество. И когда мы будем их иметь...

— Тогда мы поговорим!

— ...они должны исчезнуть!

— Вы хотите получить страховую премию? Очень сожалею! В такого рода жульничествах мы не участвуем! Правда, у нас есть, свои коммерческие приемы, до которых никому дела нет, но в остальном мы вполне солидная фирма.

— Я предлагаю вам триста тысяч марок!

— Постойте! — вздохнул Эмиль. — Вы воображаете, что мы живем до установления твердой валюты?

— Триста тысяч золотых марок! — повторил Кард.

— А за что же вы мне их предлагаете? — спросил Эмиль, близкий к обмороку.

— За бесшумное возвращение и такое же бесшумное уничтожение картин.

— Меня не так легко сбить с толку, — сказал Эмиль. — Я побывал, не моргнув глазом, в переделках, где самые закаленные преступники теряли голову. От вашего предложения у меня все перепуталось. Триста тысяч марок! Это позволит мне ликвидировать все предприятие...

— Вам не придется больше шевельнуть пальцем...

— И я заживу порядочным человеком...

— Да, и это! Если вы придаете этому значение.

Эмиль очнулся:

— А вы сами не придаете?

— Что в наше время называть порядочностью? — ответил он. — Понятие стало растяжимым.

— У кого есть деньги, тому вообще не нужно переступать законы.

— Что значит, не нужно? — спросил Кард. — Если бы честность являлась потребностью, вы были бы правы. Однако у большинства людей потребность иметь больше, чем у другого, сильнее потребности быть порядочным человеком. Отсюда компромисс, молчаливо принятый обществом, по которому достаточно считаться порядочным человеком.

— У меня нет желания войти в эти круги!

— Мой круг — лучшее общество.

— В нем такие же люди, как вы!

— Не все, но большинство...

— И все друг друга знают?

— Это не имеет значения. Время от времени небольшой скандал, — что ж, очень мило! Есть даже круги, которые только этим и живут. Но это опасная штука. Часто скандал не ограничивается одним первоначальным кругом, он разрастается, втягивает людей... К чему же подвергаться опасности?

— Вот как? — изумился Эмиль, и не менее пораженный гофрат спросил его:

— В каком же кругу вращаетесь вы?

— В другом. Он тоже не слишком хорош. В нем тоже подвергаешься опасности, но там нет лжи.

— Такого круга нет, по крайней мере — среди хорошо воспитанных и образованных людей!

С Эмилем произошла какая-то перемена. Казалось, он стряхнул с себя какую-то тяжесть и мог опять легко дышать. Он громко рассмеялся.

— Что с вами? — опросил гофрат.

— Я вам очень благодарен. Я радуюсь.

— Чему?

— Тому, что не принадлежу к образованным и хорошо воспитанным людям.

— Но к каким же вы принадлежите?

— К другим! Если бы вы знали, как это приятно, хотя и связано с опасностью!

Гофрат посмотрел на него со страхом:

— Вы переутомлены, вам нужно отдохнуть.

— Иными словами, вы считаете меня сумасшедшим!

— Нет. Я только советую вам поберечься.

— Я смею думать, что вы пришли ко мне не для этого.

— С деловой частью ведь уже покончено!

— В какой форме?

На лице гофрата изобразилось сомнение в степени вменяемости Эмиля. По этой-то причине он спросил:

— Может быть, лучше заключить сделку в письменной форме?

Эмиль положил перед ним лист бумаги и сказал:

— Пожалуйста!

Гофрат Кард написал:

«Нижеподписавшийся, главный директор Ауфрихтиг, настоящим обязуется прибегнуть ко всем имеющимся в его расторжении средствам для разыскания украденных у господина X во время налета картин и немедленно по разыскании все картины уничтожить. За эту работу нижеподписавшийся X. обязуется уплатить главному директору Ауфрихтигу триста тысяч марок, из коих вносятся: сто тысяч при заключении договора, следующие сто тысяч — в день исполнения договора, остальные — через четыре недели после исполнения».

— Вот! — сказал гофрат. — Эту бумагу вы должны подписать. А так как нам лучше не доверять ее пишущей машинке, то, быть может, вы будете настолько любезны и собственноручно ее перепишите, чтобы у вас на руках осталась копия?

— Очень забавно! — сказал Эмиль, вчитываясь. — X, вероятно, вы.

— Это не важно.

— В таком случае вы, конечно, разрешите, чтобы и я вместо своего имени поставил Y?

— К сожалению, я не имею чести вас знать.

— Так же, как и я вас!

— Обо мне вы можете навести справки в любой берлинской справочной конторе. Я отвечаю за сумму, во сто раз большую.

— А если вы не захотите платить?

— Почитайте-ка референции! Случайно у меня с собой одна. — Он сунул руку в карман и вынул какую-то бумажку. — От кого же она? — Он развернул бумагу и прочел: — Правильно, от Нордштерна! Интересно узнать, что ты за человек и как о тебе думает свет! Итак, что же здесь написано: «Гофрат Кард принадлежит к самым выдающимся и уважаемым...»

— Шибером, — подхватил Эмиль.

Гофрат подскочил:

— Как вы смеете!

— Я позволяю себе говорить правду.

— Вы возьмете свое выражение обратно, — кипятился гофрат.

— Нет! — ответил Эмиль. — Не возьму и не дам вам удовлетворения. Но вы можете не волноваться: никто ничего не слышал...

Гофрат оглянулся.

— Двери закрыты и обиты войлоком, — успокоил его Эмиль. Прошу вас, садитесь, чтобы мы могли закончить наше дело.

Гофрат сделал движение, по которому можно было догадаться, что он не считает вопроса исчерпанным.

— Право, не нужно господин гофрат, — уверил его Эмиль. — Я заранее знаю все, что вы хотите сказать.

Кард сел и указал на бумагу:

— Желаете вы, чтобы я читал дальше?

— К чему? Ведь люди верят вам больше, чем мне.

— Кто? — нерешительно спросил гофрат.

— Нотариусы. Я могу рассказывать все, что мне угодно, они все-таки останутся при своих сведениях, по которым вы — выдающийся, уважаемый...

— Ведь не думаете же вы, надеюсь, что эти сведения исходят от меня?

— Конечно, я это думаю. Должен же кто-нибудь надувать этих людей!

— Надувать?

— А так как заинтересованная сторона — вы, то все эти сведения, хотя бы и косвенно, исходят от вас.

— Даю вам честное слово...

— С благодарностью его отклоняю.

— Вы беспрерывно меня оскорбляете.

— Вы ошибаетесь. Я только позволяю себе роскошь не лгать.

— Но... это... же... не... годится. Я ни в коем случае не могу от вас...

— Пока мы с вами вдвоем, я не могу понять, почему нельзя быть откровенным. Итак, как же с договором X—Y? Вы согласны?

— Отвечаете ли вы за свое Y?

— Прежде чем ответить, я должен узнать, почему вам так необходимо уничтожить картины. Они краденые?

— Милостивый государь! — воскликнул гофрат, вскочив. — Вы, по-видимому, не знаете, с кем...

Эмиль с улыбкой покачал головой:

— Да сидите же, наконец, и радуйтесь, что хоть четверть часа можете не разыгрывать комедии...

— Вы бросаете мне обвинение в краже и требуете, чтобы я при этом спокойно сидел?

— Да, — хладнокровно ответил Эмиль. — Ведь я уже сказал вам, что нас никто не слышит. Итак, прошу вас, сядьте!

Карц, усаживаясь, сказал:

— Картины, конечно, не краденые.

— Что ж с ними такое?

— Чтобы вы меня поняли...

— Я вас очень хорошо понимаю.

— Это случилось в тысяча девятьсот...

— Если вы желаете рассказывать сказки, то, пожалуйста, не в служебное время!

— ...во время инфляции...

— Я хочу знать, что с картинами?

— Они — поддельные!

Эмиль разинул рот:

— Вы знаете это наверное?

Гофрат кивнул.

— И утруждаете нас!

Это было не совсем понятно, для Карца по крайней мере, и он пропустил замечание мимо ушей.

— Если мои картины мне возвратит кто-нибудь другой, а не вы...

— Жульничество выплывет наружу, и вас арестуют за обман, после назначения экспертизы по страховому полису...

— Я откажусь от страховой премии. Но буду скомпрометирован в обществе...

— И вы два года поддерживали этот обман?

— Время от времени, когда кто-нибудь начинал сомневаться в их подлинности, я «уговаривал» его — вы понимаете? Должен вам сказать, что копии сделаны мастерски.

— Знаю, знаю!

— Как? Вы-то откуда знаете?

— Я ведь вам говорил уже, что нам в точности известно, где имеются ценные объекты, могущие привлечь грабителей. О вашей галерее мы совсем недавно затребовали отзыв у одного знатока, который бывает у вас в доме... У некоего... да, как его? Борн... Борн... Бернер! Доктор Петер Бернер! Он обошелся нам в триста марок.

— Да, вам, милейший, не повезло. Этот человек не беспристрастен. Он из тех, кто, благодаря моим, — он сделал весьма недвусмысленный жест, — горячим уверениям переменил фронт. Не можете же вы требовать от человека из общества, чтобы он сегодня по своему убеждению говорил: «нет», завтра, убежденный моими доводами: «да», а послезавтра, по вашей просьбе, снова «нет». В таком случае вам пришлось бы предложить ему по крайней мере втрое.

Эмиль взглянул на часы и сказал:

— Итак, господин гофрат, сейчас половина шестого! — Он закричал в телефонную трубку: — Транспортное отделение? Да? Говорит правление! Сколько у вас свободных автомобилей?.. Достаточно? Отправляйтесь немедленно на Лертербангоф. В пять сорок восемь приходит бременский поезд с нашими людьми, которые сегодня ночью отобрали у скупщиков все похищенное на вилле в Грюневальде.

Гофрат, навалившись на стол, почти вплотную придвинул голову к телефону, желая проверить, на самом ли деле Эмиль с кем-то говорит, или же мистифицирует его. Он услышал, как низкий мужской голос ответил в телефон: «Так точно, господин директор!» Затем снова заговорил Эмиль:

— Пусть автомобили отправятся с Лертербангофа в Грюневальд, на Херташтрассе — один, и возвратят картины владельцу, господину гофрату Карцу.

— Вы уже разыскали картины? — спросил гофрат и опустился в кресло.

— Думаю, что да, — ответил Эмиль, снова снимая трубку: — Отделение наружной охраны? Правление! Известно ли уже, какие картины отобрали наши люди, которые сегодня ночью преследовали скупщиков до Бремена?.. Уже? Сколько? Пятьдесят восемь — одна поврежденная?

— Верно! — сказал Карц и тонким батистовым платком вытер пот, выступавший у него на лбу. — Пятьдесят восемь, а поврежденная — это Греко! Картины мои! Слава Богу! Я снова могу дышать! Вы — гений, господин директор! А теперь распорядитесь, чтоб ваши люди не доставляли мне картин домой. Поместите их в одной из ваших кладовых, следите, как бы не вспыхнул пожар — полотно легко воспламеняется, а если по вашей неосторожности что-нибудь все-таки случится, позаботьтесь о локализации огня. Так! — Он вытащил из кармана чековую книжку: А теперь я дам вам чек на триста тысяч марок — что вы на это скажете? — Он взял перо и выписал чек. — Легко заработанные деньги — гонорар за маленькую неосторожность!

Он протянул чек Эмилю. Тот рассмотрел его и спросил:

— А как высока была страховая сумма? Цифра вылетела у меня из головы.

— Сумма довольно значительная, — ответил Карц.

— Я хочу ее знать.

— Два миллиона триста пятьдесят тысяч марок.

— Боже милостивый! — воскликнул Эмиль и ухватился за письменный стол. — Вы надуваете в большом масштабе!

— Какие некрасивые выражения, но дело, пожалуй, не совсем обычное...

— В таком случае чек правильный, — сказал Эмиль.

— В каком смысле?

— Наш устав гласит: десять процентов с возвращенного имущества! Вы передали нам лишнее, а именно шестьдесят пять тысяч марок, если это не случайность...

— Это сделано умышленно...

— Тогда примите благодарность от фирмы и ее сотрудников.

Он нажал кнопку. Появилась секретарша, которой он сунул чек со словами:

— Передайте, пожалуйста, этот чек в бухгалтерию. Двести тридцать пять тысяч идут в приход, а шестьдесят пять тысяч — в кассу взаимопомощи служащих. Ночные издержки, — продолжал он, обращаясь к Карцу, — и обратный транспорт в Грюневальд мы не считаем особо...

Гофрат подскочил на месте:

— Ведь не всерьез же вы намерены транспортировать картины...

— Ни слова больше об этом пункте!

— В таком случае отдайте чек.

— Вопрос ликвидирован, и я не вижу к тому оснований.

— Это жульничество! — кричал Карц. — Я заявлю в полицию!

— Не утруждайте себя, господин гофрат! Вы находитесь перед комиссаром уголовной полиции Эмилем Ауфрихтигом.

Карц ухватился за стол, чтобы не свалиться со стула.

— Что-о-о-о? Вы... коми?.. коми...

— ...комиссар уголовной полиции! — подхватил Эмиль. — Вам как будто несимпатично это должностное лицо?

— У... у меня... большие связи...

— Поджоги караются каторжными работами.

— Я... могу... быть... вам... полезен в вашей карьере.

— Подстрекатель наказуется наравне с преступником...

— У меня... бывает... министр...

— Неудачная попытка тоже карается...

— У нас в концерне есть вакансия в административном совете.

— ...тюрьмой и лишением гражданских прав.

— Никакой работы и тридцать тысяч марок в год.

— Нечего молоть ерунду, лучше убирайтесь-ка подобру поздорову!

Гофрат снова извлек свою чековую книжку.

— Незаполненный чек! — пробормотал он и протянул Эмилю чековую книжку. — Возьмите!

— Вон! — взревел Эмиль и раскрыл дверь.

Гофрат схватил цилиндр и, как побитая собака, поплелся к двери.

— И чтобы вы больше не смели являться ко мне! — сказал Эмиль, когда гофрат пробирался мимо него. Затем он захлопнул за ним дверь, пробормотав: «Черт побери!», и распахнул окно.

[1]Улица в западной части Берлина, где живут преимущественно шиберы.

[2]Ближайшая окрестность Берлина, в 40 минутах езды.

Глава 7

ГЛАВА СЕДЬМАЯ, о том, как Эмиль за дипломатическим чаем убивает бобра.

Меж тем, как гофрат Карц потерпел поражение у Эмиля, барон Коппен на небольшом приеме у министра иностранных дел добился первого успеха на паркете дипломатического салона! И произошло это следующим образом:

Супруга премьер-министра принимала. Кого — она не знала и сама. Это решалось в секретариате министра. Супруг только сказал во время обеда:

— Двадцать человек к чаю. Утром я даже помнил, кто. Но с тех пор у меня было одиннадцать заседаний, и я забыл. Значит, не важные господа.

— Португальцы? — спросила супруга.

— Пожалуй! А быть может и еще кой-кто.

— Значит, опять сюрприз! Когда я смогу принимать приятных мне людей?

— После выборов в рейхстаг, если нас отставят.

— Кого — нас? Ты хочешь сказать — тебя. Я во всяком случае проводила свою роль министерской жены ко всеобщему удовольствию и сохраняла в моих салонах дух высшего общества, поскольку глупое; снисхождение к этой умной политике не заставляло меня принимать людей, которые залезают руками в сахарницы и режут картофель ножом.

— В наши дни иначе нельзя, — ответил министр.

— Зато теперь среди дипломатов можно встретить людей, которые, кроме имени и рода, обладают еще и умом.

— Не может быт!

— Что тебя удивляет?

— И они не нарушают стиля?

Министр сделал несколько удивленное лицо и спросил:

— Разве я шокирую кого-нибудь? Разве я нарушаю стиль?

— Ты — нет, — ответила супруга.

— Ты хочешь сказать, что и я... Слушай, это оскорбительно!

— Я совсем не хотела тебя обидеть. Ты — исключение, если не по уму, то по умению приспособляться.

— Это большой комплимент, — ответил министр.

— Потому что нужно много ума, чтобы в подходящую минуту представиться глупым.

В пять часов супруга министра и апартаменты были готовы к приему. Первым явился барон фон Коппен.

«Ага! — подумала супруга министра. — Значит, внутренние дела! Персонал! Следовательно, можно будет не напрягаться. И дневного туалета было бы достаточно!»

Барон отвесил поклон и сказал:

— Его превосходительство рассчитывал на меня... Ведь я вырос в России.

— Ах, так? — ответила супруга министра, которая уже давно перестала искать смысла в том, что говорилось за дипломатическим чаем. Она только произнесла: — Бедная Россия! — А барон заметил:

— Жалко ее, очень жалко!

Лакей возвестил ряд русских фамилий.

«Ах, Боже, Боже! — подумала супруга министра. — Советские! Достаточно было прошлогодней парижской модели!»

В салон вошли дамы из русского посольства.

Она приветствовала их по-французски, они ответили по-немецки.

Супруга министра представала барона:

— Барон говорит по-русски.

— Очень приятно, — ответила одна из дам и что-то спросила барона по-русски. После его ответа дама раздраженно отвернулась: — Я не понимаю по-польски.

— Ах, барон! — воскликнула супруга министра. — Мне казалось, вы провели детство в России?

— В Варшаве, — ответил барон. — Потому-то его превосходительство предполагал, что я говорю...

— Достаточно! — отмахнулась супруга министра. Но барон считал себя обязанным вступиться за своего патрона.

— Я вращался только в польских кругах, — продолжал он, — но я не хотел противоречить его превосходительству.

«Безнадежный болван!» — подумала супруга министра и приветствовала супругу министра юстиции, как раз входившую в салон:

— Как давно я не имела удовольствия... — при этом подумала: «Я вообще могла не одеваться!»

Тут появилось несколько, дам из высшей финансовой знати, которые провели сезон в Лондоне и были одеты в новейшие модели. Это совсем озадачило супругу министра.

Она подозвала барона Коплена и поручила ему спросить у министра, не потрудится ли он спуститься, потому что она не знает, что ей делать с таким разношерстным обществом.

Министр позвонил внутренним телефоном секретарю:

— Скажите-ка, что за люди сегодня к чаю у моей жены?

— Одну минуту, ваше превосходительство! — ответил секретарь и соединился с одним из директоров министерства.

— Какой характер носит сегодняшний дипломатический чай у супруги нашего шефа?

— Я должен осведомиться в отделах.

— Это слишком затянется: министр ждет!

— Еще минутку, ваше превосходительство! — бросил секретарь ожидавшему у телефона министру.

У ее превосходительства, супруги министра иностранных дел, тем временем появилось несколько японских дам в европейских туалетах, с которыми она уж совсем не знала, что начать. Беседа велась о ранней осени. Барон заявил, что листья желтеют, а супруга министра внутренних дел заметила, что у нее в саду деревья еще совсем зеленые.

— Они наверно в меньшей степени подвергались действию солнечных лучей, — вмешался барон.

— Вы хотите сказать — в большей? — возразила русская дама.

Завязалась дискуссия о влиянии солнца на цветение и увядание деревьев.

«Слава Богу! — подумала хозяйка. — Они нашли тему!» — и ей хотелось отправить барона к черту, когда он притащил из библиотеки книгу и, прочитав из какой-то научной статьи несколько строк, которых никто не понял, положил конец спору и — тем самым — оживленной беседе.

Секретарь как раз докладывал своему шефу, министру иностранных дел:

— Дальневосточный департамент организовал этот чай потому, что японское посольство выразило желание познакомиться с дамами русского представительства, которые до сих пор держались в стороне от всех приемов.

— Ага! А куда же девался директор департамента?

— Простите, ваше превосходительство, его забыли пригласить.

— Неслыханно! Что же моя жена будет делать с таким смешанным обществом? У него наверно имелись определенные темы.

— Согласно пожеланиям японского посла.

— Пусть приезжает со службы, как есть, в чем попало.

— Простите, ваше превосходительство, но он уже ушел домой.

— Тогда звоните ему домой!

— Уже звонил — к сожалению — безуспешно!

— О чем же эти господа будут говорить, если он не даст тем? У них нет никаких точек соприкосновения. Я не желаю, чтобы перед моей женой ставили такие неразрешимые задачи.

— Конечно, это очень неприятно. У директора наверно была программа...

— А теперь из нее остались одни антракты! Ужасно! Ступайте наверх, помогите моей жене. Я не могу уйти, я жду французского посла.

— Это доставит мне только удовольствие, ваше превосходительство!

Министр повесил трубку и подумал:

«Хотел бы я взглянуть на выражение лица, с которым он сказал, что это доставит ему удовольствие!»

Когда секретарь вошел в салон, его охватила атмосфера скуки. Вокруг столов сидели дамы, любезно улыбаясь, когда взгляды их скрещивались. Между прочим русская дама сказала хозяйке дома:

— Эти petits-fours превосходны!

На что супруга министра с улыбкой ответила:

— Я очень рада, что они вам нравятся.

Остальные подумали: «Как неуместно говорить о еде!»

Супруга министра внутренних дел, которая сидела за одним столом с японскими дамами, заметила:

— Вам понравилась «Мадам Баттерфляй» в государственной опере? Я нахожу, что парижская постановка гораздо лучше.

— И тут и там, — ответила японка, — совершенно ложное представление о японской жизни.

«Какая неловкость! — подумала хозяйка дома. — Теперь еще не хватает, чтобы...». — Она не успела додумать мысль, как барон ляпнул:

— Тайфун!..

— Ужасная история! — оборвала его хозяйка и, обращаясь к японке, сказала: — Ваша страна, говорят, прекрасна! Как жаль, что от Берлина до Токио так далеко.

— Не дальше, чем от Токио до Берлина, — ответила маленькая женщина. — Столько говорят о нашей стране и не хотят приложить никаких усилий, чтобы познакомиться с нею непосредственно.

Остальные японки широко раскрыли глаза и с удивлением смотрели на свою соотечественницу. Как она решилась быть такой смелой и высказать то, что думала!

— Два месяца морского пути от Генуи до Иокогамы, — заметила другая дама. — У кого же в наши дни есть время на такие путешествия?

— Тридцать дней через Россию, — ответила японка.

— А через Америку — еще скорее!

— Я бы никому не посоветовал ехать через Сибирь, — сказал барон.

— Почему? — спросила русская.

Хозяйка дома бросила барону взгляд, заставивший его умолкнуть, затем она сказала:

— Судя по всему, что я слышала, путешествие по России столь же удобно, как и безопасно.

— Почему же нет? — спросила русская. — Ведь не дикари же мы!

— Я обязательно, — заявила супруга министра, — поехала бы через Россию, если бы захотела отправиться в Японию.

После небольшой паузы супруга министра внутренних дел заметила:

— Надеюсь, что эта прекрасная осенняя погода удержится.

— Как будто совсем весна!

— А уже ноябрь! — послышались реплики.

— Зима, говорят, будет очень холодная.

— Вы так думаете?

— Тогда, наконец, будут носить меха из-за морозов, а не из-за моды!

— Бедные люди...

— ...у кого нет вовсе мехов!

— Есть еще и более бедные!

— Я слышала об этом.

— Как это должно быть ужасно!

— Особенно в России, — вставил барон.

— Почему именно в России? — спросила русская.

— Потому что там еще холоднее.

— Там люди к этому привыкли, — отрезала супруга министра и представила дамам секретаря, шепнув ему: Удалите барона!

Дамы снова взялись за чашки.

— Да, да! — сказала русская, а супруга министра ответила:

— Вы правы!

— Вы здесь больше не нужны, — сказал секретарь барону, на что он ответил в своем испуге так громко, что одна из русских дам услышала:

— А я как раз хотел показать свой фокус.

Секретарь с удивлением посмотрел на него, а русская дама оглянулась и громко сказала:

— Какой фокус?

— Карточный, — ответил он.

Все общество пришло в движение.

— Ах, как интересно! Покажите, — просили дамы, а супруга министра нелицеприятно шепнула:

— Только не осрамите нас!

Барон вытащил из кармана колоду карт.

— Прелестно! — воскликнула одна из дам. — Вы всегда носите с собой карты?

— С сегодняшнего дня, — ответил он, подошел к столу, перетасовал карты, дал трем дамам вытянуть по одной, попросил посмотреть, запомнить их и затем передать, не показывая, хозяйке дома на сохранение. Потом он сказал:

— У меня в руках всего одна колода в тридцать две карты. Значит, каждая карта повторяется один раз. А теперь я вам скажу, какие карты вы вынули и передали на сохранение ее превосходительству.

Все были глубоко заинтересованы.

Барон подумал, или сделал вид, что думает, и сказал:

— Дама пик, девятка треф, червонный валет!

— Неверно! — закричали все три дамы и сказали в один голос: — Червонный туз!

Но барон покачал головой, супруга министра подняла руку и показала: пиковая дама, трефовая девятка, червонный валет.

— Но ведь я ясно видела червонного туза.

— Я тоже!

— Я могла бы поклясться в этом, — уверяла третья, но барон ответил:

— Не думаю, сударыни! Не могут же быть три червонных туза в одной колоде.

Возбуждение росло.

Барон повторил свой фокус с тем же успехом.

Дамы были в восторге.

— Невероятно! — Замечательно! — Страшно интересно! — Чудесно! — Как весело!

— Мой милый барон! — пела хозяйка дома. — Теперь, когда вы так блестяще развлекли нас, откройте же нам свой секрет.

Окрыленный успехом барон, державшийся теперь более уверенно, ответил:

— Дипломат может обманывать, но должен уметь молчать!

— Браво! — сказали дамы и захлопали в ладоши. Но их любопытство было слишком велико.

— Скажите нам по крайней мере, от кого вы узнали этот фокус, — попросила одна из русских дам.

— От главного директора «Акционерного общества по возвращению украденных вещей».

— Об этом обществе приходится слышать всякие чудеса.

— Этот человек — гений! — заявил барон.

— Почему так трудно познакомиться с подобным человеком? — сказала русская дама, а супруга министра ответила:

— Ведь не знаешь, кто он такой!

— Насколько мне известно, он из очень хорошей семьи, — заступился барон.

— Вот видите! Вот видите! — закричали дамы, но барон немного умерил свое восхваление и прибавил:

— Конечно, из буржуазной.

— В наши дни это не составляет разницы, — сказала хозяйка дома. — Как вы считаете, милый барон, его можно было бы пригласить?

— Конечно! — ответил тот. И дамы, которые еще полчаса тому назад, словно мимозы, поклевывали свои пти-фур — впрочем, видели ли вы когда-нибудь клюющих мимоз? — расшалились, как дети.

— Пригласить, пригласить! — кричали они. — Наконец-то хоть какое-нибудь приключение! — И, обращаясь к хозяйке дома: — Ваше превосходительство, у вас просто очаровательно!

Барон позвонил по телефону.

— Я нахожусь у супруги министра иностранных дел. Все дамы дипломатического корпуса...

— Молодые? Красивые?

— Нет, но влиятельные!

— Это мне все равно: итак, в чем дело?

— Ваш карточный фокус произвел впечатление взорвавшейся бомбы.

— Как ваше повышение?

— Назначение советником посольства обеспечено.

— Что ж! Будьте довольны! Или вы сразу хотите стать послом?

— Дамы желают с вами познакомиться.

— Как, со мной?

— Я им, конечно, сказал, что автор этого фокуса — вы.

— Вы сошли с ума? Как вы могли? Есть там кто-нибудь из полиции?

— Из полиции? Тут только дамы из высших кругов дипломатического корпуса.

— Скажите им, что фокус ваш.

— Я не украшаюсь чужими перьями!

— Вы никогда ничего не добьетесь.

— Так приезжайте же!

— И не подумаю.

— Ведь вы хотели мне помочь! Мне придется разочаровать дам, если я им скажу, что вы не хотите приехать.

— Ну, хорошо! На пять минут!

— Большое спасибо!

Волнение и напряжение дам росло с каждой минутой. Они говорили теперь только о налетах, ночных нападениях, грабежах на улицах, обо всех этих ужасах, угрожающих спокойствию и жизни честных граждан, и превозносили директора Ауфрихтига, который охотился за нарушителями порядка, карал их и отбирал у них добычу.

— Благодетель рода человеческого!

— Герой!

Возбуждение достигло высшего предела, когда Эмиль, свободно и уверенно, точно вступая в круг интимных друзей, направился к дамам и поцеловал руку супруге министра, в которой он тотчас же признал хозяйку дома.

— Мы тронуты тем, что вы уделили нам несколько минут вашего, наверно драгоценного времени, — сказала супруга министра.

— Ради моего друга, барона, я готов и на большие жертвы, — ответил Эмиль, на что русская дама заметила:

— Значит, побыть с нами — жертва?

— Жертвы — мои клиенты, у которых я отнимаю это время.

— Мы в восторге от карточного фокуса, который нам показал барон.

— Представьте, он исходит от одного опасного налетчика, поимку которого мне доверила полиция!

— Как интересно!

— А кто ж его научил?

— Он сам додумался. Это, так сказать, оружие, с которым он отправляется в поход!

— Однако ведь нужен ум, чтобы выдумать такую вещь.

— Конечно!

— Такому человеку незачем заниматься грабежами. Он достоин лучшей деятельности. При теперешней безработице...

— Что же! Тот, кто в состоянии выдумать подобное, наверно и вообще не заурядный человек, — заметила супруга министра.

— Он стоит куда выше среднего уровня!

— Вы его знаете? — спросила русская.

— Очень хорошо. Он гений-организатор. Если бы ему пришло в голову организовать преступников, у берлинцев не было бы больше ни одной спокойной ночи.

— Как жаль, что его посадят в тюрьму!

— Нельзя же оставить преступника на свободе, — заметил барон. Но супруга министра не дала ему договорить:

— Почему нельзя? — спросила она. — Этот человек наверно грабит только потому, что не может найти другого применения своим способностям.

— Да, но если бы мне пришлось по каким-либо причинам отказаться от дипломатической карьеры, — поддержал барона секретарь, — то вряд ли у меня явилась бы мысль стать грабителем.

— Мы говорим об исключительно одаренных людях, — ответил Эмиль. — Об этих, ну, как бы выразиться? — упрямых, быть может слишком оригинальных характерах, неспособных заниматься профессией, которая им не по душе.

— И этого человека вы хотите поймать и посадить? — спросила русская.

— Не без сожаления, можете быть уверены, — ответил Эмиль.

Никто не заметил, как появился сам господин министр и, чтобы не мешать разговору, сел в переднем салоне, откуда мог следить за беседой.

— А в вашем деле разве нет применения этому человеку? — спросила супруга министра.

— Конечно, есть, даже превосходное!

— Ну, вот!

— Ваше превосходительство недооценивает полицию. Этот человек не пробыл бы у меня и двадцати четырех часов, как его уже обнаружили бы сыщики.

— А если вы за него вступитесь?

— Даже если ваш супруг и все министры покроют его, буква закона сильнее всех министров.

— Значит, его нельзя назначить на какой-нибудь высокий пост?

— И государство от этого в убытке.

— Если бы еще он был один, но таких наверно много?

— Я сам знаю полудюжину молодцов, которых не проведет ни Пуанкаре, ни Ллойд-Джордж.

— Из какой же среды происходит такой человек?

— Этот разыскиваемый Червонный Туз был стюардом на одном океанском пароходе. Лучшая школа для дипломата! Он знает языки, знаком с людьми всех стран света и всех профессий. Перед ним они выказывают себя в своем настоящем виде. Море удивительно влияет на человека! Оно пробуждает в нем потребность довериться кому-нибудь. Равным себе люди не открываются из принципа. Он — нечто среднее между членом общества и прислугой. Пассажиру кажется, что он не унизит себя, если открывает ему свою душу. Начинается с какого-нибудь пожелания. На океанском пароходе нет ни одного пассажира, у которого не было бы неудовольствия. У одного — слишком мала каюта, другому не нравится ее расположение, третий не хочет верхней койки, четвертый стремится переменить место за столом, пятому врач назначил диету или он ищет случая познакомиться с дамой из каюты номер девять, — вот ряд примеров. Во всяком случае, на каждое желание каждого из этих пассажиров откликаюсь я...

— Как вы?

— Я хотел сказать: старший стюард. Благодаря этому появляется известное доверие. Конечно, всегда сохраняется некоторая дистанция, которую большею частью оберегают не пассажиры, а стюард. Такой человек знает людей, его не так-то легко провести.

— А чем может он стать впоследствии?

— Ничем! Неисчислимые соблазны окружают его. Даже сильный человек перед ними подчас не устоит. Маленький проступок против собственности, небольшая оплошность — и он выбит из колеи: его способности применимы лишь вне буржуазного общества.

— Как несправедливо! — сказала русская дама. — Ведь он является лишь жертвой обстоятельств.

А супруга министра заметила:

— Можно утешиться тем, что он исключение. Простые люди не придают большого значения тюрьме. В низших кругах с этим не считаются, и освобожденные арестанты всегда находят работу.

— А этот не найдет! — продолжал Эмиль. — На заводе рабочие отказываются работать в одном помещении с кем-нибудь, кто хоть раз сидел в тюрьме. Он должен погибнуть.

— Как отвратительно! — сказали дамы.

— Кто в первый раз «засыпался» и, отбыв наказание, выходит на волю, тот делает попытки, но ничего не находит. А если что-нибудь и найдет, то через некоторое время его снова прогоняют. Ну, что ж! Он опять идет грабить. И в следующий раз, когда он снова выходит на свободу, он уж даже не пробует устроиться, как порядочный человек.

Министр иностранных дел вышел из своего прикрытия. Он поздоровался с дамами, и секретарь представил ему главного директора Ауфрихтига. Супруга министра рассказала все, что было, и закончила свой доклад словами:

— А директор был настолько любезен, что бросил свою работу и уступил нашей просьбе, — за что мы ему очень благодарны. Не правда ли, господа?

Гости оживленней, чем это принято, поддержали супругу министра.

— Я слушал вас с интересом, — сказал министр, обращаясь к Эмилио. — Все эти недочеты, мне, конечно, хорошо известны. Они существуют во всем мире. Однако у нас есть общества, пекущиеся об отбывших наказание.

— Да, но их недолюбливают, и бывшие арестанты видят в них скорее назойливость, чем благодеяние.

— В таком случае им, значит, нельзя помочь.

— О, нет, можно! Надо только дать себе труд проникнуться их психологией. К человеку, просидевшему три года в тюрьме, конечно, следует подходить с другой меркой, чем к обыкновенному среднему человеку, находящемуся на свободе. Значит, и в обращении с ним надо применять другие принципы. Тот, кто сидел, если даже он и, виновен, всегда испытывает чувство, что с ним поступили несправедливо. Либо наказание было слишком строгое, либо судья был, пристрастен, либо, несмотря на свое преступление, он не чувствует за собой вины, так как его принудили обстоятельства, воспитание, голод, жена, дети, нужда, а государство, по его мнению, обязано заботиться о том, чтобы те, кто хотят работать, имели работу. Короче говоря, среди сотни арестованных не найдется и одного, который считал бы свое наказание справедливым. Такой арестант носится с мыслью, что с ним поступили несправедливо. Это в корне меняет всего человека. Он становится озлобленным, упрямым, врагом государства, врагом общества, врагом работы — все это вещи, о которых он раньше никогда не думал. Что же получается, когда он выходит на свободу? К попечительству он, конечно, подходит с глубоким недоверием. Последите когда-нибудь за таким выпущенным из тюрьмы: он шатается по улицам; пара заработанных грошей у него в кармане. Куда ему деться? Он идет в трактир, пьет, играет, ищет убежища. Деньги быстро тают. Размышления недолги. Выбор невелик. Кражи, грабежи, налеты следуют один за другим. Его ловят. Он сидит снова...

— Это все известно! — сказал министр. — Предлагаете ли вы какие-нибудь реформы? Можете ли вы что-нибудь изменить?

— Улучшить — могу. Карательный принцип должен быть уничтожен.

— Но, послушайте! Что, же вы поставите на его место?

— Принцип труда.

— Это лозунг!

— Нет, ваше превосходительство! Это — миросозерцание! Налагая наказание, вы исключаете человека из общества, а приучая к труду, вы делаете из отщепенца — гражданина. Труд не должен быть ни наказанием, ни насилием, а скорее должен являться благодеянием и именно так восприниматься этими людьми. Задача государства, то есть исполнительной власти, состоит в том, чтобы пробудить в арестованных любовь к труду. Судьба преступников не должна быть вручаема голодным, необразованным и плохо оплачиваемым тюремщикам! Задача государства — чрезвычайно благородная. Если завоевать доверие преступников, тем самым уже будет найден путь к исправлению.

— Как это верно! — сказали дамы.

— Но исправляйте только тогда, когда у вас есть возможность помочь! Иначе вы сделаете этих людей еще более несчастными.

— Ваша идея очень хороша, — сказала супруга министра юстиции. — Однако предложите конкретные реформы.

— Я охотно составлю записку в защиту метода, при помощи которого это исправление должно осуществляться.

— Сделайте это, — попросил министр.

— Со временем!..

— А что будет с выпущенными на волю? — спросил министр.

— Прием отбывших наказание и желающих работать на государственную службу должен быть нашей почетной обязанностью. Покончим с заколдованным кругом: из тюрьмы на улицу, с улицы в убежище, из убежища на грабеж, с грабежа обратно в тюрьму. Его необходимо разорвать. Из тюрьмы — в чистую комнату. Вы понимаете, что значит для человека, покидающего тюрьму, если разрешен первый вопрос: «Куда?», если его введут в чистую комнату и скажут: «Здесь ты будешь жить» и поставят на стол цветы? Я вас уверяю: вся душа переродится в таком человеке! «Завтра в семь часов утра ты пойдешь на работу, а с пяти часов ты свободен!». Так легко обращаться с людьми! Ничего не надо делать, лишь бы по-человечески относиться к ним!

— Простите, господа, — сказал министр. — Вы пришли к нам в гости, а не для того, чтобы слушать доклад о выпущенных на свободу преступниках.

Дамы горячо запротестовали:

— Ах, нет! — Напротив! — Совсем наоборот! — Продолжайте, продолжайте!

Японка поднялась и сказала:

— Я с удовольствием осталась бы еще, чтобы послушать вас. Но уже половина восьмого.

— Половина восьмого! — заволновались все и поднялись.

— Как быстро летит время за такой волнующей беседой!

— Могу ли я попросить вас посетить нас? — сказала Эмилю одна из дам высшей финансовой знати.

— И я тоже прошу вас, — сказала другая. А русская дама не выпускала руки Эмиля, благодарила за интересный день и говорила:

— Я расскажу моему мужу. Это ему будет очень интересно. Когда можно вас ждать?

Дамы окружили его, а супруга министра протянула барону руку и сказала:

— Милый барон! Хот вы и не говорите по-русски, но все-таки я вам очень благодарна. Ваш друг — незаменимый член общества.

— Не только общества, — ответил министр. — Он должен быть в министерстве.

— Я думаю, что вряд ли он... — вставил барон.

— Почему же нет? — ответил министр. — На высокий пост, конечно!

— Не лучше ли, при его уменьи держать себя в обществе, применить его на дипломатическом поприще? — заметила супруга министра. — Ведь в Брюсселе свободно место посланника...

— Да, но это будет несколько форсированная карьера, — ответил министр.

— Что ты! — возразила супруга. — В наши дни!..

Только теперь дамы отпустили Эмиля и распрощались с хозяйкой дома. Они снова и снова уверяли ее, что давно уже так приятно не проводили время. Когда они находились уже в первой гостиной, смуглая дама из финансовой знати еще раз повернулась к Эмилю и повторила:

— А вы не забудете: своего обещания, вы познакомите меня с Червонным Тузом?

— Даю слово!

— Как вы думаете, когда вы его поймаете?

— Ваше нетерпение усилит мое рвение.

— Как вы любезны! Вы думаете, я буду разочарована?

— Если я не слишком разочаровал вас, то вам понравится и Червонный Туз...

— Разве он похож на вас?

— Говорят!

— Вы становитесь мне все более и более интересным.

Эмиль поцеловал руку смуглой даме из банковских сфер.

Когда он спускался по лестнице, его бегом догнал барон.

— Господин директор! — закричал он, сильно взволнованный.

Эмиль, который подсознательно всегда был готов к какой-нибудь: неприятной неожиданности, остановился и спросил:

— Что случилось?

— Вы обещаете взять меня с собой в Брюссель?

— Что мне делать в Брюсселе? — спросил Эмиль.

— Вы будете послом.

У Эмиля задрожали колена. Он сел на лестницу, бормоча:

— Я буду послом!..

Секретарь, слышавший разговор, похлопал барона по плечу и сказал:

— Из вас никогда не выйдет дипломат! — Затем, повернувшись к Эмилю, он успокоил его: — Нагнать на вас такой страх! Это, конечно, была только шутка со стороны министра, но назначение в министерство внутренних дел на пост начальника тюремного департамента вам обеспечено.

— Министерство внутренних дел, тюремный департамент... — повторял Эмиль, схватившись за перила, чтобы не упасть. — Прошу вас, господа, поддержите меня, а то я полечу с лестницы!

Они подхватили под руки и помогли ему сесть в автомобиль. Затем они простились с ним. Когда автомобиль завернул за угол, секретарь сказал барону:

— Перед ним большая карьера!

Эмиль же сидел, откинувшись назад в своем автомобиле, улыбался и думал: «Моя семья во Франкфурте на Майне может гордиться мной!»

Глава 8

ГЛАВА ВОСЬМАЯ, в которой Эмиль знакомится с кинозвездой.

Не думайте, милые читатели, что те сомнения, которые сейчас возникли у вас, не родились и у Эмиля, этого некогда симпатичного молодого человека, обратившегося в важную персону. «Это непрочный и незаслуженный взлет, не опирающийся на достижения, — говорил он себе. — Такой взлет — результат блефа. Если бы все эти люди знали, кто я, земля на несколько секунд перестала бы вертеться и человечество схватилось бы за животики от хохота. Но так как во мне видят только молодого человека по имени Эмиль, происходящего из почтенной франкфуртской купеческой семьи, то то же самое, что со мной, могло бы ежедневно случаться с миллионами других молодых людей. Однако с ними этого не случается! Следовательно, что-то скрытое внутри меня, не проявляясь во вне, должно действовать на окружающий мир вроде внушения. Это — безусловно психологически очень интересное явление, которое стоило бы рассмотреть подробнее. Конечно, если б было время. У меня его нет, потому что, когда я вернусь в свою контору, там наверно уже будет сидеть полудюжина клиентов и ждать меня. Однако, так как я отдаю себе ясный отчет в своих успехах, то я знаю также, в какой я опасности. Если в подсознании многих действительно таится нечто вроде предчувствия, как быстро подсознание может перейти в сознание, предчувствие — в подозрение, подозрение — в уверенность! В этом, значит, состоит успех, но темп определяю я, сам этого не зная — его подсказывает мне инстинкт. Инстинкт говорит: чем выше ты подымаешься, тем прочнее ты стоишь. Если ошибутся полицейские, они слетят; мировая картина от этого не изменится. Если ошибутся комиссары, возникнет маленький скандал, из которого извлекут пользу репортеры. Если позволит надуть себя президент полиции, придут в движение министр и пресса, разразится публичный скандал. Значит, эти господа заинтересованы в том, чтобы замять мое дело. Но, если в смешном положении окажется министр, то будет поколеблен авторитет правительства. Разве пойдут на это ради какого-нибудь грабителя? Грабителей — сотни тысяч, а министров — всего дюжина. Нет и нет! Предполагаю, конечно, что эти господа рассуждают так же логично, как и я, — что еще далеко не доказано. Значит, я поступлю правильно, если, подымаясь в гору, позабочусь о безопасности Червонного Туза».

С этим решением он вошел в свой кабинет, где его в большом нетерпении уже ждал Редлих.

— Вас спрашивает дама...

— Дама? Вся приемная полна людей, которые хотят поговорить со мной. — Эмиль снял шляпу и пальто. — Однако не может же быть, чтобы все эти люди были ограблены?

— Отгадай-ка сначала, кто желает поговорить с тобой.

— В конце концов я, пожалуй, поспешил с переменой профессии!

— Ты, может быть, уже жалеешь, что стал порядочным человеком? — сказал Редлих, и в его голосе послышался легкий упрек.

Эмиль громко расхохотался и ответил:

— Ты называешь это порядочностью — вступить в компанию с таким человеком, как ты, а моих старых друзей... — он подумал о Пауле, но не произнес ее имени, — ...оставить на произвол судьбы!

В эту минуту в комнату влетела дама. Какое там дама, звезда! Знаете ли вы, что такое звезда? Женщина между двадцатью пятью и пятьюдесятью годами, открытки с портретами которой висят во всех писчебумажных магазинах, при чем ими упивается подрастающая молодежь. Шоферы и портнихи вешают эти открытки в виде украшения на стены своих комнат. У звезд большей частью просветленное лицо и декольтированная грудь. Их туалетный стол выглядит как витрина первоклассного парфюмерного магазина. Но замечательны — их имена. Их не зовут, как обыкновенных смертных, Мартой Шульц или Эльзой Мейер, — простите, их именно так и зовут, — но они называют себя Пиа де-Гроот или Астарта Авалун — сами не зная, что это значит. Такого сорта люди редко встречаются в жизни, где на них едва ли обращают внимание; их видишь в кино, где они на экране переживают всевозможные трагедии, к вящему удовольствию публики — всегда заканчивающиеся благополучно.

Как я уже сказал, в комнату вошла кинозвезда. Маленькая круглая шляпа, сидевшая, на голове точно приклеенная, тонкое узкое лицо и глаза, казавшиеся двумя огромными кляксами, хрупкая фигурка, подвижные руки, отсутствие бедер и вихляющая походка. Иногда — по тонкому расчету — всего на мгновение показывалась стройная ножка. Посетительница была закутана в соболя. Посетительница называлась Ассунтой Лу, при чем было неизвестно, что такое — Лу: имя или фамилия.

Женщины, подобные Ассунте Лу, стараются обратить на себя внимание еще до того, как слуга берется за ручку двери. При этом они говорят с иностранным акцентом для того, чтобы подумали, что они находятся в чуждой обстановке. Ассунта говорила с сильным русским акцентом.

— Прочь вы, обезьяна! — закричала она, взволнованно раскрывая дверь, отстраняя боя и влетая в комнату: — Я не привыкла ждать!

Эмиль, в противоположность Редлиху, лицо которого выражало безграничное восхищение, рассердился и сказал, указывая на боя, беспомощно торчавшего у дверей:

— Вы знаете, что, проникая без доклада, вы подводите боя? Это может стоить ему службы.

— Ну так что ж! — ответила Ассунта и обратилась к бою: — Если вас рассчитают, я принимает вам на двойное жалованье!

Эмиль слегка опешил и сказал:

— Вот как!

— Вас это удивляет! Вы, кажется, не знает, кто стоит перед вами.

— Очень красивая, но чересчур бойкая дама!

— Превосходно! Красивая и бойкая! И больше ничего? Вам ничего не бросается в глаза?

— На вас необычайно ценный соболь.

— На мне? Если вам интересно, у меня дюжина меховых пальто, среди них горностаевое манто, застрахованное на сто тридцать пять тысяч золотых марок.

— Это чрезвычайно меня интересует.

— А меня ничуть! — набросилась она на него. — Но в каком же мире вы живет, если не знает, кто я? — Она повернулась к Редлиху, который вертелся и пыжился и положительно не знал, как выразить свое восхищение. — Господи, как смешно! — воскликнула она. И вы тоже не знаете, кто я?

— Самое прекрасное, самое очаровательное, самое обольстительное создание, которое мне за мои...

— ...шестьдесят пять лет пришлось встретить, — подхватила она его слова, а он с жаром поправился:

— Пятьдесят пять, с вашего разрешения!

— Десятью годами больше или меньше в вашем возраст безразлично! Все равно — вы старая развалина.

Редлих заволновался и придвинулся ближе к ней.

— Я-то вижу, что вы развалина, — рассмеялась она. — Вылитый тайный советник — мой знакомый! Да неужто вы меня не узнаете?

— Мне кажется...

Она повернулась к бою, который все еще, стоял в дверях.

— Посрамите своих хозяев: докажите мне, что вы больше понимаете в искусстве, чем они.

Бой нерешительно сказал:

— Ведь вы известная кинозвезда.

— Ассунта Лу! — воскликнул Редлих с облегчением и отвесил глубокий поклон.

Она приняла это как нечто должное и обратилась к Эмилю:

— Вам не стыдно?

— У меня, к сожалению, нет времени, чтобы посещать кино.

— На мой новый фильм вы пойдете! В мою ложу! Такой красивый мужчина должен показываться в обществе. Это и для вашего дела будет рекламой. Публика заинтересуется, кто сидит в артистической ложе, за Ассунтой Лу.

— Наше предприятие не нуждается в рекламе.

— Что? Вам не нужна реклама? Вы хотите сказать, что достигли процветания честными способами?

— Не совсем так, нам везло!

— Но, если правильно поставить рекламу, можно сидеть сложа руки.

— Вы, вероятно, пришли не для того, чтобы мне это рассказать?

— Невоспитанный человек! Если бы вы мне не нравились, я бы очень рассердилась.

— Итак, что вам угодно?

— Прежде всего папироску!

Эмиль вынул свой портсигар, но Редлих опередил его; изогнувшись, он стоял перед дивой, с портсигаром в правой и с горящей спичкой в левой руке.

— Забавно! — сказала Ассунта, закуривая. — И вы, очевидно, родились не в шелковой пижаме...

— В мое время их не носили...

— Знаю. Но мы, русские, всегда обращаем внимание на воспитание. Отец мой, граф Ассунта Лудович, любил говорить: скот останется скотом, даже если запереть его в золотой хлев.

— У вас прелестная манера, говорить любезности, — заметил Эмиль, но Редлих за нее вступился:

— Женщина, и к тому же графиня, может себе все позволить!

— Однако мне кажется, что нам пора, наконец, перейти к делам, — заметил Эмиль.

— Не желает ли графиня снять шубу? — спросил Редлих и сейчас же встал за ее спиной в позу лакея, широко расставив руки.

— Нет, что вы! Я приехала прямо из ателье и не успела даже переодеться.

— По вам этого не видно, — сказал Эмиль.

— Есть же еще люди, которым нужно объяснять значение Ассунты Лу в современной культуре!.. — возразила она.

— Итак, вас ограбили, — сказал Эмиль, чтобы сразу перейти к делу. Ассунта вскочила и сказала:

— Вот удача! Когда? Пока я была в ателье?

— Да нет же! Я только предполагаю...

— Так оно и есть!

— Ну, вот видите!

— Мне сказали, что вы специалист по всем вопросам, относящимся к грабежам.

— Пожалуй...

— Тогда, значит, вы знаете мою коллегу Уллу Улль?

— Это та самая дива, которая во время моторных гонок упала в Бодензее?

— Вот она — реклама! Позор! Все об этом прочли!

— Но ведь ее спасли?

— «Спасли»! Когда я это слышу! Опасность, что здесь обвалится потолок, реальнее, чем, та, которой она подвергалась.

— Ловкая женщина! Но, может, вы снимете палантин!

— Нет! — энергично крикнула Ассунта и еще плотнее закуталась. — Ведь я вам уже говорила, что приехала прямо из ателье и не успела переодеться.

— Но вы же в чем-нибудь одеты!

— Кто вам это сказал? Ничего на мне нет: я играю Монну Ванну!

— Здесь очень жарко, — сказал Редлих.

— А мне ничуть, — возразила она.

— Значит, вы пришли по поводу Уллы Улль? — сказал Эмиль.

— Вот еще! — ответила Ассунта. — Из-за нее я не сделаю ни шагу. Но, если вы знаете Уллу Улль, тогда наверно вам знакомо имя Туки-Таки?

— Не та ли это дива, которая из-за несчастной любви бросилась под поезд?

— Конечно! — воскликнула Ассунта и в бешенстве забегала по комнате. — Ей отрезало голову и ноги и раздробило позвоночник...

— Ужасно! — заохал Редлих. — Что же, она, вероятно, погибла?

— Боже сохрани! Такая еще не то выдержит! В тот же вечер она выступала в одном скетче — голову она держала в левой руке, а ноги в правой. Публика совсем взбесилась!

— Если вы намерены рассказывать нам о забавных рекламных трюках, мне придется попросить вас придти в другое время.

— Вы находите их забавными, я же считаю их просто глупыми! Она легла на рельсы, подкупив стрелочника, чтобы он остановил поезд.

— Какая дрянь!

— Я должна сказать, что от меня требуют слишком многого. Сначала меня заставили три часа Монной Ванной трястись на кобыле в ателье, а потом приходится выслушивать от двух взрослых людей, какие знаменитости Улла Улль и Туки-Таки, между тем как Ассунту Лу не знают даже по имени...

— Но, уважаемая графиня! Я ведь слышал о вас, — сказал Редлих, чтоб успокоить ее.

— Не говорите все время «графиня»! Графинь столько же, сколько в море песчинок! А Ассунта Лу — только одна!

— Если я вас правильно понял, — сказал Эмиль, — вы страдаете от реклам ваших коллег?

— Мало сказать — страдаю! Я бешусь! Я разрываюсь! Я погибаю!

Редлих, незаметно передвинувший рычаг центрального отопления, опять приблизился к диве.

— Это от жары, графиня! Не пожелаете ли вы все-таки снять шубу...

— Поросенок! — воскликнула Ассунта и повернулась к нему спиной.

— Вы, значит, должны перещеголять ваших коллег? — спросил Эмиль.

— Слава Богу! — воскликнула она и облегченно вздохнула. — Наконец-то вы поняли.

— К сожалению, я должен вас разочаровать, — ответил он, — у нас не рекламное бюро.

— При чем тут бюро? Я — красивая женщина, а вы, кажется, галантны...

— Может быть, но я слишком занят.

— Для меня у вас найдется время. У меня замечательная идея.

— А именно?

— У меня есть жемчужное колье.

— Которое должно быть украдено у вас.

— Вы угадали!

— Эта идея приходила уже многим и до вас.

— Да, мой милый, но с моим колье — дело особенное!

— А именно?

— Попробуйте угадать?

— Неужели оно...

— Да! Оно настоящее!

— Этого, действительно, еще не бывало...

— Не правда ли?

— И вы согласны на риск!

— Да! Вы удивлены?

— И вы наметили в своем кругу человека, способного украсть у вас ваше колье?

— Полдюжины таких людей!

— И вы уверены, что колье будет возвращено?

— Нет! Потому-то я к вам и обратилась. Об этом должны позаботиться вы.

— Пустяк! В двадцать четыре часа мы отнимем у вора колье.

— Это мне не подходит! Вы не должны этого делать!

— Но чего же вы от нас хотите?

— Ничего на первых порах. Сначала кража должна произвести впечатление.

— Я понимаю. Вы говорите о рекламе при помощи прессы?

— Вообще о скандале. Подумайте, мужчина влезает ночью ко мне в комнату...

— Вы спите при открытом окне? — заволновался Редлих.

— В эту ночь кражи, конечно!

— Разрешите спросить, как высоко ваша спальня?

— В бельэтаже. С вашим брюшком не взобраться.

— Жаль! Но на худой конец, можно пройти через дверь...

— Как? Вы бы согласились?

— Сегодня же ночью, если вы пожелаете.

— Это, конечно, проще всего, — ответила Ассунта. — Вы, я уверена, не выпустите жемчуга в дурные руки. Но кража до мельчайших подробностей должна быть похожа на настоящую. Полиция относится очень подозрительно к киноартисткам, она должна найти всю обстановку профессиональной кражи.

— В этом вы можете положиться на нас, — сказал Редлих. — Мы соорудим вам кражу со всеми атрибутами, с отпечатками пальцев, следами, просмоленной бумагой, забытыми воровскими инструментами и каким-нибудь шейным платком, наводящим полицию на след преступника.

— Превосходно! Да, вы оказались полезным человеком!

— Надеюсь доказать вам это сегодняшней ночью.

— Это дело не для тебя, — заявил Эмиль.

— Почему же? — удивился Редлих.

— Очень жаль, если ты не дорожишь нашим положением.

— Но ведь это будет проделано только для вида, — вмешалась Ассунта Лу.

— Никогда нельзя предвидеть, во что это выльется!

— Есть у вас кто-нибудь другой на примете? Я ведь не настаиваю именно на нем.

— А я настаиваю! — ответил Редлих. — Это в моем вкусе. Я не потерплю, чтобы кто-нибудь посторонний...

Эмилю пришла в голову мысль, которую он по различным соображениям не высказал вслух. Он оборвал Редлиха на полуслове и сказал:

— Нет, это не будет посторонний.

— Ты мне завидуешь! Ты хочешь сам...

— Вы напрасно волнуетесь, господа, — вмешалась Ассунта. — Речь идет только о колье, а не обо мне.

— Именно потому ни мой компаньон, ни я не будем подвергать себя опасности, а проделает это третий, за которого я ручаюсь.

— Превосходно! Во сколько обойдется мне эта операция?

— За такой пустяк мы не возьмем ничего.

— Но ведь тому, кто симулирует кражу, придется заплатить?

— Он сделает это между прочим — больше по долгу чести, чем по обязанности.

— А вдруг он не окажется джентльменом? Представьте мое положение: я не смогу закричать, иначе проснется прислуга — и его поймают.

— Этот человек вас не тронет.

— Я вам верю. Однако теперь мне действительно жарко...

Она расстегнула воротник и нижнюю пуговицу шубы; Редлих очутился возле нее.

— Нельзя ли открыть окно? — попросила Ассунта.

— Нет! Я простужусь на смерть! — возразил Редлих. — Но, в благодарность за симуляцию кражи, вы могли бы на минутку скинуть шубу.

— Ты никогда не будешь джентльменом, — сказал Эмиль и, обращаясь к Ассунте Лу, спросил: — Какова ценность колье?

— Триста пятьдесят тысяч марок.

— Я говорю не о ценности, которую вы сообщаете для публичного скандала, а о настоящей стоимости?

— Около тридцати тысяч марок.

— В таком случае, расходы по возвращению его составят три тысячи марок.

— Скандал того стоит!

— Значит, я могу познакомить вас с господином, который сегодня ночью вас обокрадет?

— А это необходимо?

— Я думаю, что для ваших нервов будет полезнее, если; среди ночи перед вами не окажется совершенно незнакомый человек.

— Вы очень внимательны!

Эмиль посмотрел на часы и сказал Редлиху:

— Насколько мне известно, у тебя в шесть заседание административного совета, а уже четверть седьмого.

— Вы можете воспользоваться моим автомобилем, — сказала Ассунта.

— Благодарю вас! — ответил Редлих и попрощался с Ассунтой Лу. — Я надеюсь вскоре иметь удовольствие повидать вас и не по делу.

— Конечно! Это удовольствие вы можете иметь каждый день, — заметила Ассунта.

— Вы осчастливили меня! — воскликнул Редлих.

— Для этого вам стоит только пойти в кино. Уж где-нибудь да идет фильм с Ассунтой Лу!

Редлиха передернуло.

— Разрешите откланяться, графиня! — сказал он, целуя ей руку.

— Нечего лизаться! — воскликнула Ассунта и резким движением отдернула руку.

В дверях Редлих еще раз поклонился и ушел.

Когда он вышел, Эмиль подошел к Ассунте, взял ее за подбородок и сказал:

— Ну-ка, взгляни на меня!

— Вы сошли с ума?

— А теперь брось эту ерунду с русским акцентом и говори так, как тебе полагается.

— Это наглость! — воскликнула Ассунта.

— Я ручаюсь за Берлин! Верно? Может быть, даже Норд-Берлин[1].

— Откуда вы это взяли?

— Большинство людей притворяются другими, чем они есть на самом деле.

— Если бы кто-нибудь подошел так к вам!?

— Я лишь поразился бы его наблюдательности.

— Может, вы хотите убедить меня, что вы принц?..

— Во всяком случае, я сыграю роль принца лучше, чем ты — графиню.

— Не смейте говорить мне «ты»!

— Мне нравится твоя наглость!

— Если бы я знала, чего вы от меня хотите!

— Милое дитя! Ведь такое идиотское имя, как Ассунта Лу, может выбрать только женщина, которая ни о чем не имеет понятия — даже о немецкой грамматике. А «лизаться» русские графини не говорят. Я думаю, что зовут тебя просто Клара Шульце...

— Это неправда!

— Ну, Фрида Мюллер.

— Лотта Краузе — зовут меня! — выпалила Ассунта вне себя, после чего Эмиль раскрыл объятия и с сияющим видом сказал:

— Ну, вот, Лотта! Приди в мои объятия!

Ассунта бросилась ему на шею и, всхлипывая, сказала:

— За что ты меня так мучишь!

— Разве теперь тебе не легче? — спросил он.

— Да! — всхлипнула Ассунта. — Ты мне сразу понравился, и я так рада, что нашелся по крайней мере хоть один человек, для которого я не Ассунта Лу!

— Как Лотта Краузе, ты нравишься мне гораздо больше.

— Вечно это притворство! Это ужасно!

— Никто так не сочувствует тебе, как я!

— Какой ты добрый!

— Но как пришла тебе в голову эта сумасшедшая история о русском графе?

— Мне внушил ее один индийский фильм.

— Индийский? Ассунта — как будто индусская богиня?

— Что-то в этом роде.

— А что означает Лу?

— Это ящик Пандоры!

— Что такое?

— Я не знаю. Но, кажется, есть такой роман, я его не читала; но студент, который жил у моих родителей, сказал мне: «Фрейлейн Краузе, вы настоящая Лу!» Что он хотел этим выразит, я не знаю.

— Я приблизительно могу себе представить. Но какое отношение имеет все это к русскому графу?

— А его я придумала сама. Ассунта Краузе — не годилось, а фамилия ведь нужна; я и сделала из Лу — Лудович: это ж звучит по-русски!

— Ты находишь?

— Ну, может, по-польски.

— Или по-берлински. А потом ты возвела себя в графское достоинство?

— Да! На моих картонках стоит: «Ассунта, графиня Лудович», а внизу в скобках: «Ассунта Лу». Каждый ребенок знает, что это значит...

— Лотта Краузе!

— Нет! Знаменитая кинозвезда, которая собирается подписать трехлетий контракт в Америку и, чтобы добиться; повышенного оклада, нуждается в скандале...

— Хочет быть обворованной...

— Ты ведь хотел познакомить меня с вором...

В половине восьмого Эмиль взглянул на часы и подошел к телефону:

— Алло! Это вы? Превосходно! Зайдите, пожалуйста, ко мне.

— Он опасен? — спросила Лотта Краузе.

— В каком отношении? — удивился Эмиль.

— Я спрашиваю, он способен убить?

— Какие глупости!

Эмиль представил вошедшего господина:

— Барон фон Коппен — графиня Лудович, кинозвезда Ассунта Лу.

Барон подошел к фрейлейн Краузе, щелкнул каблуками, отвесил поклон и сказал:

— Какая честь, уважаемая графиня!

— Сегодня ночью вам предстоит еще большая честь — вы совершите кражу у графини.

Барон опешил:

— Я? Какую кражу? — заволновался он.

— Вы оставите своего дядю в покое и вместо него... — Он повернулся к фрейлейн Краузе и спросил: — В котором часу вам удобнее всего, графиня?

Фрейлейн Краузе несколько смутилась:

— Я ведь не знаю, барон, насколько вы свободны этой ночью. Мне было бы всего удобнее — часов около двух.

— И что же, простите, я должен буду изъять?

— Жемчужное колье, с туалета графини...

— С ночного столика, — поправила фрейлейн Краузе, не спуская глаз с барона.

— Графиня будет присутствовать? — осведомился барон.

— Если вы ничего не имеете против, барон, то я буду лежать в постели, рядом с ночным столиком.

— Мне это доставит только удовольствие.

— И мне тоже. Но вы не обидитесь на меня, если я не приглашу вас остаться. В таком положении — вы понимаете сами...

— Разумеется, графиня! А где — разрешите спросить — должно это произойти?

— Лейбницштрассе одиннадцать, бельэтаж направо. Но не влезьте по ошибке налево. Вы можете натолкнуться на неприятную неожиданность — там живет боксер с женой.

— Окна высоки? — спросил Эмиль. — Впрочем, ты, наверное, ловко влезешь.

— Чтобы попасть в спальню Ассунты Лу, я готов сделаться акробатом.

Эмиль замялся, а графиня сказала угрожающим тоном:

— Барон! Имейте в виду, что сфера ваших действий ограничена ночным столиком. — Она простилась с Эмилем, потом с бароном: — Сегодня ночью, в два часа!

— Простите, графиня, но я вряд ли успею предварительно вам завезти свою визитную карточку.

— Однако вам не мешало бы познакомить барона с расположением квартиры, — посоветовал Эмиль.

— Но вы ведь слышали, что барон спешит!

— Некуда ему спешить, — заметил Эмиль и спросил барона: — Куда ты собираешься?

— С фрейлейн Констанцией в оперу.

— Слишком много для одного вечера, — возразил Эмиль. — Ступай сейчас с графиней; я извинюсь за тебя перед Констанцией.

Барон распахнул дверь и вышел с фрейлейн Краузе. Эмиль вернулся к письменному столу, покачал головой и сказал:

— Мы, отщепенцы, все-таки, лучшие люди!

[1] Северная часть Берлина, где живет мещанское население.

Глава 9

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ, в которой мы узнаем, что стало с прежними друзьями Эмиля.

Дорогие читатели, сопровождающие Эмиля в буржуазном обществе! Я с удовольствием избавил бы вас от экскурсии на дно человеческого бытия. Подъем ведь всегда отраднее падения, даже если оно и не является результатом моральной низости, — так же как возвышение человека не всегда предполагает наличность каких-нибудь особенных достоинств. Во всяком случае, с обычной меркой нельзя подходит к людям, опустившимся на дно. Сейчас мы увидим, почему.

Когда наш друг Эмиль совершил свой, столь решающий для течения его жизни, налет на виллу советника Редлиха, Паулу — как мы припоминаем — с трудом удалось убедить покинуть своего друга в его отчаянном положении. Если бы зависело от нее, она бы не тронулась с места. Но воля Эмиля восторжествовала. Такой человек не подведет, если довериться ему слепо!

Так думала Паула в ночь, когда выпрыгнула в окно и шла с Антоном домой.

Тот попробовал ее утешить:

— Эмиль побывал и не в таких переделках — и всегда он выпутывался. Он и на этот раз не увязнет!

Но Пауле, хотя она была смелой девушкой и не легко падала духом, что-то подсказывало: «На этот раз он влипнет!».

Они отправились с коврами к скупщику на Бейсельштрассе. Скупщик-перс, скрыв свое восхищение при виде прекрасных ковров, сказал:

— Не Бог весть что! Триста марок им крайняя цена! Куча денег по нашему времени!

Антон и Паула переглянулись; оба подумали: «Если бы здесь был Эмиль!»

— Шестьсот, — сказал Антон.

Перс расхохотался:

— Отчего бы не тысячу?

— Они того стоят, — сказала Паула. — А, может, и еще больше!

— А во что они обошлись вам? — Перс указал на порванные брюки Антона. — В цену старых штанов!?

— Не ваше дело, — буркнул Антон, а Паула со слезами прибавила:

— Они обошлись нам слишком дорого!

Перс поднял голову и спросил:

— Разве кто засыпался?

Паула опустила глаза.

— Эмиль, что ли? — допытывался перс.

Паула и Антон молчали, а перс глухо, словно говорил о покойнике, сказал:

— И вправду дорогая цена!

После небольшой паузы заговорил Антон:

— Эмиль выкарабкается!

Перс покачал головой:

— Они его не скоро выпустят.

— Надо выждать, — сказал Антон.

— Раз они схватили Эмиля, то дело — дрянь! — ответил перс. — Больше трехсот не плачу!

— Негодяй! — крикнул Антон и швырнул ему ковры под ноги. Перс вышел за деньгами и передал их Антону. Затем он подошел вплотную к Пауле и с вожделением посмотрел на нее:

— Если Эмилю будет крышка, переходи ко мне!

— Гадина! — крикнула девушка и оттолкнула перса. Антон пересчитывал деньги.

— Сама придешь, — сказал перс и обнял ее.

Антон ударил его кулаком в подбородок. Перс растянулся на полу.

— Пойдем! — сказал Антон, беря Паулу за руку. Выйдя на улицу, они прокрались до ближайшего угла и скрылись в какой-то подворотне.

— Так будет с каждым, кто тебя тронет! — сказал Антон.

— Спасибо, — ответила Паула и пожала ему руку.

Тут начинается тернистый путь Паулы. То, что я вам рассказываю, — правдивая история беспомощной, но горячей в любви девушки, а не вымысел романиста. Я избавлю вас от ее биографии, пропущу ее безрадостное детство, умолчу о матери-проститутке и отце-сутенере...

Принято думать, что бедные девушки менее стойки, чем буржуазные. Как это неверно! Никто ими не интересуется, семья меньше всего заботится о них. Еще хорошо, если такая девушка пройдет школу и чему-нибудь научится. «Зачем трудиться такой красавице!» — говорят молодые люди. «Наверно, воображает, что лучше нас!» — издеваются девушки и смеются ей вслед. Паула знала стенографию и писала на машинке. Ей опротивела домашняя грязь, и она переселилась в другой квартал. Здесь соблазны сталь тоньше и опаснее, и искусители более коварны: они лицемерят, клянутся и обещают. Но Паула осталась тверда. Какой-то кельнер, бывалый человек, стал ухаживать за ней. Он понравился ей. Правда, он был безработный, из-за своей разборчивости. Он служил в первоклассных отелях, говорил на трех языках, а потому был требователен. «Если хоть раз себя продешевить, — говорил он, — потом уже не получишь хорошего места». Она ему верила, но требовала законного брака. Он согласился: ради такой хорошенькой девушки не трудно сходить к нотариусу. Когда на другое утро она хотела уйти на службу, он удерживал ее: «Ты сошла с ума? Моей жене нет надобности работать!» — «На что же мы будем жить, пока ты не найдешь места?». Он свел ее с каким-то богатым другом. Она сопротивлялась, начались побои, ее упорство ослабело. Через несколько недель он послал ее на улицу. Она познакомилась с Эмилем. Они почувствовали внутреннюю близость. Кельнер не отпускал Паулу. Сила оказалась на стороне Эмиля. Попытки Паулы найти работу разбивались об ее прошлое, когда она говорила о нем; когда же умалчивала, полицейские уличали ее, а хозяева выгоняли. Энергия покидала ее. Она озлобилась и научилась ненавидеть. Она ненавидела богатых, буржуазию, коротко говоря — всех виновников своей судьбы. В таком состоянии она сошлась с Эмилем. В обоих сохранился остаток нравственной силы. Они опускались, конечно, но сознавали это ежеминутно, оправдывая себя борьбой за существование. В глубине души у них таилась тоска по спокойной жизни. Они понимали безнадежность положения и одурманивали себя. Однажды Паула сказала:

— Иногда мне кажется, что мы все-таки добьемся возможности жить и работать, как все.

— Ты все еще надеешься? — спросил Эмиль.

— Бывают минуты, когда я твердо верю в будущее.

— Хотелось бы знать, на каком основании?

— Я скажу, и не смейся, Эмиль!

— Говори!

— Нужно верить в себя.

— Верить?

— Да!

Эмиль не смеялся. Он был очень серьезен.

— Если во что-нибудь верить всем сердцем, — как я верю в тебя, — тогда и бояться нечего!

— Разве ты боишься, Паула?

— Иногда. Когда тебя нет. Я боюсь одиночества — и покоя.

— Мы не должны копаться в своих чувствах, Паула, мы всегда должны действовать. Тогда как-нибудь проживем!

— В том-то и беда, что боишься покоя и все-таки жаждешь его.

— Такие люди, как мы, не должны прислушиваться к себе, Паула! Это нас губит!

Так говорили они вечером, а ночью забрались с Антоном в виллу советника Редлиха. Через час Эмиль был пойман, и Паула осталась одна.

В полицейском объявлении, появившемся на другой день в газетах, говорилось, что отважному налетчику — Червонному Тузу — при появлении полиции в последнюю минуту удалось скрыться, выпрыгнув из окна, но что на след его уже напали и что вскоре он будет пойман.

Из этого Паула заключила, что Эмиль скрывается от преследователей, и первое время не наводила о нем никаких справок, чтобы не привлечь к себе внимания полиции и не подвергнуть опасности возлюбленного, если в один прекрасный день он станет искать у нее убежища. Бесконечно тянулись для нее дни и ночи. Несмотря на крайнюю бережливость, деньги, на которые она вела так называемое «хозяйство», быстро растаяли. Антон предложил ей свою поддержку, и, так как выбора не оставалось, они приняла ее. Но, когда через неделю приблизительно он сказал:

— Да брось, наконец! Эмиля уже и след простыл, — она тихо ответила:

— Я его жду.

— Он наверно уже за границей.

— Я поеду за ним.

— Для этого надо знать, куда ехать!

— Я узнаю.

— Хотел бы я знать, как?

— Он меня вызовет, когда придет время.

— Так ты прождешь до седых волос.

— Не так уж страшно!

— Он, должно быть, давно примазался к пароходу, ведь он всегда хотел удрать!

— Только со мной!

— Сама видишь, как он тебя бросил.

— Не натравливай меня на него!

— Да я ничего не говорю. Мне его недостает! Эмиль всем нужен. Но такой человек не прилипает к стенкам.

— Что ты хочешь сказать?

— Все мы присасываемся к чему-нибудь как клопы — всегда в одних и тех же домах, в одних и тех же притонах, а фараоны знают здесь каждое укромное местечко. Как будто весь Берлин состоит из двух-трех улиц Моабита. Эмиль на море так же у себя, как мы на Бейсельштрассе. А сидишь ли у него на коленях ты или какая-нибудь чернявая — ему безразлично.

— И ты еще говоришь, что знаешь Эмиля?

— Может, я и ошибаюсь, но не думаю. Если он теперь торчит на Таити или в Гонолулу — он давно нас всех позабыл.

— Ты и сам в это не веришь!

— Гм... гм...

— Тебе хочется, чтоб так было?

Антон заколебался:

— Пожалуй, я эгоист.

— Ты по крайней мере честен!

— Со мной, Паула, тебе было бы спокойнее: никто не посмел бы подойти к тебе.

— Но я не люблю тебя!

— Я это знаю.

— И никогда не полюблю...

— А, может, когда-нибудь и полюбишь?

— Я не разлюблю Эмиля, где бы он ни был: в Моабите или на Гонолулу.

— А если Эмиль полюбил другую?

— Если он здесь, я всегда смогу убедиться, что он любит только меня.

— А если он уехал?

— Тогда я узнаю про измену...

— И он не узнает...

— О чем?

— Что ты живешь с другим.

— Не раздражай меня! Я сказала — нет, и довольно!

— Ведь я тебя не тороплю.

— Ни сегодня, ни завтра, и вообще никогда! Я все сказала! Если ты не хочешь, чтобы я ушла, не говори больше об этом.

— Хорошо! Я обещаю! — Он протянул ей руку, которую она приняла. — Но в одном я должен быть уверен.

— В чем же?

— На Эмиля я согласен. Но, если он не придет и не даст о себе знать и ты больше не захочешь ждать, — тогда, если ты решишься взять другого, — другим, Паула, должен быть я: обещай мне это!

— Я не могу обещать того, чего никогда не будет.

— А через три года?

— Я буду ждать!

— А через пять? Ты все еще будешь ждать?

— Да!

— Но я не потерплю, чтобы ты закисла и пропала. Ты должна пользоваться жизнью.

— Что может дать мне жизнь?

— Немногое, но, наверно, больше, чем сейчас!

— Выбрось все это из головы — на сегодня и на...

— Не говори — навсегда, — подхватил он. — Скажи: если не Эмиль, то ты.

— Так и быть, обещаю!

— Смотри, сдержи свое слово!

— Но, если ты так относишься ко мне — хотя бы только в мыслях, я не могу больше брать от тебя денег.

— Паула! Неужели ты думаешь, что я ловлю тебя на слове?

— Конечно, нет! Но иначе я не могу... и тут я ничего не могу поделать... — Антон все еще держал протянутую руку. — Если ты берешь с меня условное обещание, я отказываюсь...

Антон, увлеченный мыслью, что, если когда-нибудь место Эмиля, займет другой, то этим «другим» будет он, не задумывался о тяжелых для Паулы последствиях такого обещания.

— По рукам! — сказал он, весь дрожа.

— Согласна, — протягивая ему руку, ответила она.

Антон заплакал как ребенок.

Паула знала, что искать Эмиля ночами в притонах и в разных укромных местах не имело смысла. Если бы он был недалеко, то нашел бы возможность дать о себе весточку. Какая между ними, несмотря на малое расстояние, разверзлась пропасть, — она и не подозревала.

Все из одежды и обстановки ее двух комнатушек, в чем она могла себе отказать, она заложила. Этого хватило на несколько дней. О работе нечего было и думать. Обострился процесс в легких, Антон предлагал ей деньги, навязывал их, потихоньку подбрасывал...

— Я не могу их принять, — говорила она. — Как ты сам не понимаешь, Антон?

— Почему же?

— Ради Эмиля.

— Ты же мне их отдашь когда-нибудь!

— Откуда я их достану?

— Может тебе повезет!

Паула, бледная как смерть, с глубокой тенью под глазами, подошла к нему вплотную и спросила:

— Разве так выглядит человек, которому еще может повезти?

— Я не желаю больше хранить твоих денег, — сказал Антон и положил перед ней сто марок.

— Это что? — спросила Паула.

— Твоя треть — с того раза, — ответил он и, так как она все еще, казалось, не понимала, прибавил: — Когда мы с Эмилем в последний раз...

— Ты обжулил Эмиля?

— Паула!

— Ведь ты мне тогда сказал, что мы с Эмилем получили половину?

— Ни на грош меньше.

— Понимаю! Я оскорбила тебя подозрением. Прости меня.

— Возьми эти деньги: они твои. Вы с Эмилем сделали больше, чем я. Без вас я никогда в жизни туда бы не забрался.

— Это твои счеты с Эмилем. Меня они не касаются.

— А когда его нет?

— Тогда подожди — и сбереги для него деньги.

— Но они тебе пригодятся!

— Твои деньги мне не нужны.

— Тогда возьми его деньги! Я знаю, что ты хранишь для него несколько тысяч.

— Взялась сохранить — и сохраню; это нетрудно!

— Эмиль, будь он здесь, сам заставил бы тебя принять кое-что на прожитие!

— Но его здесь нет.

— Ты должна поступать так, как если бы он был здесь!

— А если, как ты говоришь, он полюбил другую и давно нас забыл, и в один прекрасный день, вспомнив о своих деньгах, потребует их обратно, — что будет тогда?

— Тогда пусть убирается к черту! — заорал Антон, — если он такой подлец!

— Это по-твоему, а не по-моему, — ответила Паула. — Денег я не трону.

— А чем ты будешь жить?

Паула опустила голову и тяжело вздохнула.

— Ах, так! — сказал он и отвернулся от нее. — Ну, что ж!

В дверях он остановился:

— Ты думаешь, Эмиль будет доволен?

— Я объясню ему все — и он поймет.

— Значит, он понятливее меня.

— Антон, я знаю, что ты желаешь мне добра, но изменить нельзя ничего.

— Я с этим не примирюсь!

— Ты ничего не сможешь сделать.

— Это мы еще увидим!

Он вышел.

Паула все еще думала, что Эмиль не писал ей по болезни или потому, что находился, в опасном положении. Тем не менее она решилась на крайность. Так называла она возвращение к ремеслу, к которому ее некогда принудил муж. Но прежде она еще раз обошла, озябшая и с пустым желудком, все больницы, амбулатории, ночлежки и пристанища. Дома по вечерам она всегда находила бутерброды и цветы на столе.

— Уж этот мне Антон! — говорила она, поблагодарив в душе.

Намерение выйти на улицу было отброшено.

Как-то утром, уходя, она оставила на столе записку:

«Милый Антон! Я очень тебе благодарна, но все это лишнее! Чем это лучше денег?

Паула».

Когда в этот вечер она, полумертвая, пришла домой, еды на столе не оказалось, но на обороте записки было приписано:

«Как хочешь, Паула, но умоляю тебя, не спеши: завтра я раздобуду тебе работу. Я начеку.

Антон».

Паула застыла над запиской, вчитываясь в слова: «завтра я раздобуду тебе работу».

Так просидела она весь вечер и ночь; на лестнице послышались шаги Антона.

— Войдите!

Собрав последние силы, она поплелась к дверям. Вошел Антон.

— Ну, как с работой? — умоляюще спросила Паула.

На лице Антона был написан печальный ответ.

Паула лишилась сознания. Антон снес ее вниз по лестнице, почти не чувствуя ее тела. Он отвез ее в таксомоторе в больницу.

— Это ваша дочь?

Антон кивнул.

— Она почти мертва от голода. Отчего вы ее не кормите?

— Она отказывается от пищи.

— На что она жаловалась?

— Кажется, на легкие...

Врач нагнулся к Пауле.

— Она едва дышит, сказал он. — Почему вы не пришли раньше? — Прежде чем Антон успел ответить, врач повернулся к санитару: — А есть ли у нас вообще места?

Санитар отрицательно покачал головой.

— А кто вы, собственно, такой?

— Работаю на постройке, — солгал Антон и положил на стол несколько марок.

— Сначала предъявите свои документы в контору.

— Может, сначала вы займетесь Паулой?

— Предоставьте эту заботу нам, — набросился на Антона врач. — Вы сами не слишком спешили. — Врач снял с Паулы юбку и блузу. — Кожа да кости! — Антон взглянул через плечо на врача и зажмурился.

— А, вот как! — сказал врач, указывая на незажившие рубцы на спине. — Вы еще били ее к тому же!

— Нет, я не бил.

— А кто же?

— Негодяй-муж!

— Она замужем?

Антон, подумав, что с замужней, пожалуй, будут лучше обращаться, ответил:

— Да.

— Тогда о том, чтобы ее приняли в больницу, должен просить муж.

— Но ведь он ее бьет!

— Это нас не интересует.

— Он умер!

— Если он умер, то бить ее не может. Сударь, вы кажетесь мне весьма подозрительным.

— Раньше был; с тех пор прошло много лет.

Врач указал на контору:

— Ступайте туда. И советую вам не давать ложных сведений. Мы все проверим, и, если что-нибудь окажется неверным, ваша дочь вылетит завтра на улицу, а вы попадаете, куда следует!

Антон еще раз взглянул на Паулу и, как побитая собака, медленно побрел в контору.

Когда на утро он явился за справкой в контору — справиться о здоровье своей «дочери», его провели в маленькую комнатушку и незаметно заперли ее снаружи. Не прошло и пяти минут, как вошел управляющий конторой с полицейским чиновником.

— Вы нам дали вчера ложные сведения, хотя старший врач и предупреждал вас.

— Только потому, что иначе вы отказали бы в приеме больной!

— Тем самым вы совершили преступление, равносильное подлогу.

— Я ничего не подписывал.

— Не валяйте дурака! Мы знаем, кто эта девушка.

— Что же, она опять на улице?..

— Зарабатывает для вас денежки!

— Что?.. что?.. — заорал Антон и с поднятыми кулаками наступал на чиновника. — Повторите-ка еще раз!

Чиновник бросился на него, но Антон отшвырнул его к стенке.

— Что вы сказали про эту девушку?

Чиновник боязливо покосился на полицейского, который вытащил из-за пояса резиновую палку, и ответил:

— Мы знаем, что говорим!

— Собака! — крикнул Антон и ударил его кулаком по лицу. В ту же секунду его оглушила резиновая палка полицейского. Пока он без чувств лежал на полу, полицейский надел на него наручники.

Антон очнулся и, не удивившись поручням, поднялся.

— Марш! — скомандовал полицейский.

Антон обратился к чиновнику с побитым глазом:

— Простите, но я хотел бы знать, как здоровье больной.

— Мы ее вышвырнули! — взревел чиновник. — Таких тварей мы не принимаем! — А когда Антон вновь подступил к нему, опустил голову, словно бык, полицейский опять оглушил его резиной и потащил к дверям.

— Сволочь! — выругался ему вслед чиновник.

Глава 10

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, в которой Эмиль едва не падает жертвой § 51.

Секретарь министра иностранных дел сейчас же после дипломатического чая пригласил к себе своего друга, бывшего прокурора Шпикера. Шпикер до срока вышел в отставку, ибо предпочитал бороться с преступниками не по долгу службы, а в виде спорта. Как чиновник, он был связан тысячью всевозможных соображений и параграфов. Во всех прокуратурах мира его уважали, а в цехе международных преступников — боялись. С необыкновенным нюхом и бесстрашием он соединял железную волю, для которой не существовало ни трудностей, ни опасностей; не считаясь ни с чем, он грубо шел к цели, и жертва доставилась ему живой или мертвой.

Прокуратура иногда, и после его отставки, в особо трудных случаях прибегала к его услугам, которые он оказывал безвозмездно, из любви к своей профессии, как он говорил, а на самом деле из честолюбия и авантюризма. Любовь к сенсации тоже была ему свойственна! Чем же иначе можно объяснить, что человек в его положении назначил премию в двадцать тысяч марок тому, кто сумеет его надуть? Или это было просто коммерческий трюк? Во всяком случае тираж его журнала «Борьба с Преступностью», в котором он объявил об этой премии, удвоился.

Когда друг-секретарь упрекнул его, заметив, что эта шумиха может повредить его престижу, он ответил:

— Мое состояние позволяет мне быть независимым. Те, кому мое поведение не нравится, могут убираться к черту. Пока что я пользуюсь доверием властей даже в большей степени, чем мне это желательно. Шкапы мои доверху наполнены делами — все случаи, с которыми власти не могут справиться.

Секретарь рассказал ему о главном директоре Ауфрихтиге и сообщил о намерении пригласить его в министерство.

Бывший прокурор был против замещения такого ответственного поста чиновником, о котором было известно только то, что он обладает какими-то особенными способностями и происходит из хорошей семьи.

— Сдал ли он, по крайней мере, какие-либо экзамены, служил ли где-нибудь чиновником? — спросил прокурор.

— Не думаю, — ответил секретарь. — Он selfmade man[1], как и многие в наши дни.

— Смелый опыт, опрокидывающий все традиции!

— Я не понимаю, почему нельзя привлечь к государственной работе одного из талантливых, свободно развившихся людей? Этак все они уйдут в промышленность!

— Однако не мешает хорошенько пощупать его прошлое.

— Дамы у министра пришли от него в восторг.

— Конечно, я не решаюсь спорить со вкусами этих дам. Это небезопасно!

— Они гордятся тем, что открыли его, и заявляют, что не потерпят его отсутствия на своих дипломатических чаях.

— В таком случае пусть правительство учредит новый путь устроителя дипломатических развлечений.

— Вы ошибаетесь, милый друг. Он не шарлатан, он безусловно серьезный человек. Кроме качеств, приятных в обществе, у него есть еще и ум.

— Как он выглядит?

— Как человек из хорошей дворянской семьи.

— Уж не фантазер ли он?

— У него бывают идеи... Я не скажу, чтоб они были оригинальны, но темперамент, с которым он их высказывает, увлекателен.

— Что это за идеи?

— Реформа карательной системы и государственная помощь отбывшим наказание преступникам.

— Да ведь это ужасно! Если во главе такого движения станет авторитетный лидер, то тюрьмы скоро превратятся в излюбленные места развлечений. Для занятия хорошей должности кандидату придется предъявлять удостоверения о многолетнем пребывании в исправительном заведении.

— Вы преувеличиваете.

— Нет! Такая опасность реальна. Вся уголовная система пошатнется от такого однобокого человеколюбия! Если ваш молодой человек действительно талантлив...

— Так оно и есть. Он доказал это своей коммерческой деятельностью...

— В таком случае вы должны привлечь его к государственной службе.

— Значит, все-таки?..

— Ну, да! Околачиваясь на свободе, он принесет нам немало вреда, Когда он поступит на службу, явится возможность его обезопасить. Пока что в атмосфере ваших канцелярий буяны-реформаторы быстро успокаивались. То же случится и с ним. Где же он обретается?

— В настоящую минуту им завладела полиция.

— В качестве кого?

— Уголовного комиссара.

— Это невероятно! Реформы — это очень мило! Но нельзя же так круто... Из уголовного комиссара нельзя делать сразу советника! Нужна известная постепенность.

— Вспомните Наполеона!

— Хорошо! Сделайте вашего Ауфрихтига императором, я согласен.

— Значит, вы находите, что от уголовного комиссара к императору ближе, чем к советнику?

— Во всяком случае, это меньше взбудоражит чиновничество.

— Однако поговорим серьезно.

— Пожалуйста! Я говорил вполне серьезно. Шутку с Наполеоном позволил себе не я. Я согласен с вами, что этого опасного человека нужно обезвредить назначением на какой-нибудь ответственный пост.

— Неприлично, чтобы дам в салоне министра развлекал простой полицейский комиссар.

— Однако нельзя же советникам министерства навязать какого-то полицейского комиссара в качестве начальника?

— Давайте, поговорим с ним лично.

— Это будет лучше всего!

Секретарь позвонил к Эмилю по телефону. Между ними произошел следующий разговор:

— Господин директор Ауфрихтиг?

— У телефона!

— Меня удивляет, что вы сидите дома по вечерам. Холостяк, как вы...

— Работа, господин секретарь! Когда днем приходится занимать таких высокопоставленных дам...

— Не желаете ли вы выпить со мной стаканчик виски? Есть о чем — сами знаете — поговорить...

— Очень сожалею, но, право, я не знаю...

— Министр возбудил сегодня днем вопрос...

— Ах, так! Вы говорите о...

— ...о вашем переходе в министерство.

— К сожалению, я не сумею к вам вырваться...

— Но почему же?

— Сегодня ночью было серьезное ограбление!

— Как... у вас?..

— Конечно, не у меня, но я о нем слышал...

— Стоит ли заниматься таким вздором?

— Иногда даже очень!

— Дело в том, что мы как раз собираемся отменить ваше назначение на пост уголовного комиссара.

— Нет, нет! Вы не должны этого делать.

— Эта должность не для вас, дорогой мой!

— Однако она привлекает меня.

— Мы предложим вам нечто еще более привлекательное.

— В таком случае я очень заинтересован!

— Значит, я могу вас ждать?

— Через четверть часа.

Эмиль не успел еще повесить трубку, как в контору незаметно вошел Редлих. За ним — маленький господин с лысинкой, в золотых очках и седенькой острой бородкой. В дверях стояли двое мужчин, похожих на профессиональных боксеров в штатском. Господин с седой бородкой что-то шепнул им и захлопнул у них под носом дверь; затем, указывая на Эмиля, все еще стоявшего к ним спиной, сделал какой-то знак Редлиху. Это как бы означало, что он уступает Редлиху первенство — честь, которую Редлих не сумел оценить. Он боязливо держался позади пожилого господина, который, наконец, осторожно направился к Эмилю, не доходя нескольких шагов, остановился, откашлялся и произнес:

— Позвольте мне...

Эмиль обернулся:

— Кто вы? Как вы сюда попали?

Господин указал на Редлиха, который попятился к дверям.

— Меня пригласил господин советник. Присядьте, пожалуйста.

— Кому вы предлагаете присесть? — удивился Эмиль. Мне, что ли?

— Ведь вы же стоите.

— Вам это мешает?

— Для нашей беседы будет удобнее, если вы сядете.

— А кто же вы такой?

— Доктор Игнац Кох.

— Врач по душевным болезням?

— Вы меня знаете?

— И как еще! Ведь вы тот самый человеколюбивый господин, который под известным давлением охотно подводить людей под параграф пятьдесят первый.

— Только тогда, когда имеются медицинские основания.

— Ну, конечно! Большинство людей стоит на грани нормального.

— Только там, где эта грань перейдена, вмешиваюсь я.

— Я буду иметь вас в виду, — ответил Эмиль. — При такой бурной жизни, как моя, легко очутиться в положении, когда пожелаешь... Вы понимаете?

— Нет!

— ...не дурно воспользоваться благодеяниями параграфа пятьдесят первого.

— Поэтому-то я и пришел.

— Послушайте, это превосходная идея! Человек, рассчитывающий со временем распутать свои обстоятельства, объявив себя ненормальным, должен обратиться к психиатру заблаговременно, когда дела его еще хороши, иначе ему никто потом не поверит.

— Вы говорите бессвязно.

— Не втирайте мне очков!

— Я только устанавливаю факт.

— Верно! Вам приходится себя в этом убеждать.

— Не пытайтесь меня сбить.

— Если это может успокоить вашу совесть, я отлично притворюсь сумасшедшим.

— Вам нечего притворяться.

— Прежде чем вы поставите диагноз, нам нужно условиться о гонораре. Я не мелочен. Мне необходимо свидетельство, освобождающее меня от всякой ответственности и в то же время предохраняющее от интернирования в сумасшедшем доме.

— В данном случае это едва ли удастся.

— Тогда я отказываюсь от ваших услуг.

— Но я-то не могу отступиться!

— Уж не хотите ли вы навязать мне свою консультацию?

— Я надеюсь, что мы обойдемся без насилия.

В эту минуту Редлих распахнул дверь, врач подал знак, и спутники его вошли в комнату.

Эмиль громко расхохотался:

— Это все ты подстроил, Курт! Такое дурацкое коленце мог выкинуть только ты. Ты, чего доброго, рассказал доктору Коху, что я убеждаю себя, будто я совсем не Эмиль Ауфрихтиг из Франкфурта-на-Майне, а давно разыскиваемый преступник...

— Это он действительно мне говорил, — пробормотал, растерявшись, врач. — Значит, вы этого не утверждаете? Значит, вы просто шутили? Скверная шутка, должен вам сказать. Она бросает тень на ваши умственные способности.

— Я бы не сказал этого категорически, — ответил Эмиль.

— Ни один врач в мире не признает вас нормальным, — уверял доктор Кох.

— Приятно слышать, — ответил Эмиль. — А если б было наоборот?

— Как наоборот?

— ...если б какой-нибудь преступник заявил, что он — главный директор «Бюро по розыску похищенных вещей»?

— Конечно, это было бы таким же безумием.

— Значит, я обеспечен вдвойне, — ответил Эмиль.

— Но зачем вы разволновали этой нелепой шуткой господина Редлиха?

— Я хотел, чтоб врач его успокоил; теперь он знает, что нам нечего бояться. Он вечно всего трусил, а больше всего полиции.

— Он боится полиции?

— Он очень нервный. Ради него мне пришлось принять довольно важный пост в уголовном розыске. Административная работа меня совсем не привлекает, но я решил, что Редлих успокоится, если узнает, что я служу в полицейском управлении.

— Вы... в управлении... — недоумевал врач.

— С сегодняшнего дня я — комиссар уголовной полиции; но очень возможно, что завтра я буду директором «тюремного департамента» в министерстве.

Врач отскочил, повернулся к Редлиху и неуверенно произнес:

— Мне кажется, он все-таки не в своем уме!

Эмиль пропустил это замечание мимо ушей и продолжал:

— Я еще не дал окончательного согласия. Но я употреблю все мое влияние, чтобы предохранить общество от легкомыслия, с которым психиатры объявляют сумасшедшими совершенно нормальных людей.

— Теперь уж, наверное, я засажу вас! — возмутился врач и хотел было подать знак своим помощникам, чтобы они схватили Эмиля, но ему помешал телефонный звонок.

Эмиль подошел к телефону:

— Кто говорит? А, отлично! Одну минуту, господин секретарь! — Затем он повернулся к врачу и передал ему трубку: — Пожалуйста, доктор, скажите секретарю министра, что, к сожалению, я не могу принять его приглашение, так как вы решили немедленно отправить меня в сумасшедший дом.

Врач растерялся, машинально взял телефонную трубку и услышал голос секретаря:

— Где вы пропадаете? Мы вас ждем. Министр на вас рассчитывает...

Трубка выпала из рук врача. Эмиль подхватил ее и крикнул:

— Еду немедленно! — Затем он кивнул врачу и Редлиху: — До свиданья, господа! А вы, доктор, когда-нибудь мне понадобитесь! — И быстро вышел из комнаты.

[1] Англо-американское слово, обозначающее человека, обязанного своим успехам и положением исключительно самому себе.

Глава 11

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ, в которой Эмиль сталкивается с бывшим прокурором.

Совещание в министерстве длилось всего несколько минут.

Секретарь министра представил Эмиля старому криминалисту. Когда он произнес: «Бывший прокурор Шпикер!», Эмиль заметно вздрогнул, а Шпикер, от которого это не ускользнуло, подумал: «Какой нервный человек!»

Эмиль поклонился:

— Я имею удовольствие говорить с известным... — но быстро поправился: — Я хочу сказать, знаменитым прокурором Шпикером?

— Именно, — ответил бывший прокурор и с улыбкой прибавил: — Пока вы не стоите передо мной в качестве обвиняемого, вам нечего бояться.

А секретарь министра подхватил:

— В частной жизни господин прокурор довольно мягок!

— Вы сталкиваетесь с преступниками? — спросил бывший прокурор.

Вопрос попал в цель: Эмиль снова вздрогнул, и прокурор сказал:

— Как видно, нет. Ведь вы дрожите уже при одном упоминании о них.

— Вас рисуют таким свирепым...

— Значит, вы дрожите предо мной?

— Да нет же! С какой стати!

Эмилю явно изменяла обычная уверенность и выдержка.

— Ведь вы, кажется, назначили довольно высокую премию тому, кто сумеет вас надуть?

— Не хотелось ли бы и вам принять участие в этом соревновании? — спросил бывший прокурор. — Мне говорили о вас, как об исключительно дельном и, — простите, в моих глазах это комплимент, — коварном человеке. Двадцать тысяч марок в наши дни — не пустяк!

Эмиль снова овладел собой.

— Деньги меня не прельщают. Вообще, у меня нет времени для шуток.

— Это звучит презрительно, — заметил бывший прокурор.

— Если хоть половина того, что о вас рассказывают, правда... — вспылил Эмиль, но прокурор перебил его:

— Что тогда?

Эмиль опомнился, обозвал себя мысленно болваном и закончил:

— Тогда вы несравненно коварнее меня.

— Тем более вас должен был бы прельстить наш матч!

— Я ведь уж сказал...

— Я удваиваю премию.

— Для этого меня сюда привели? — спросил Эмиль секретаря.

— Конечно, нет, — ответил тот. — Я понимаю ваше недоумение...

— Я давно уже ничему не удивляюсь.

— Речь идет о намерении его превосходительства господина министра, высказанном им сегодня днем. Сам по себе, конечно, случай необычайный. Уже одно то, что частный человек, вдруг назначается уголовным комиссаром, выпадает из всей нашей практики. Но когда уголовный комиссар без каких бы то ни было переходов назначается советником министерства, это уже граничит с переворотом!

— Я не стремлюсь к карьере.

— Я это знаю и далек от того, чтобы попрекать вас тщеславием. Наоборот, я считаю, что вы приносите жертву, отказываясь от руководства доходным предприятием.

— Я замечаю, что вы собрали обо мне самые точные сведения.

— Репутация вашей семьи служит мне достаточной гарантией.

— Бывают исключения — даже в лучших семьях...

— К которым вы не принадлежите!

— Это звучит не слишком лестно для моей родни.

— Я хотел этим подчеркнуть ваши исключительные личные качества. Впрочем, я опираюсь на мнение ваших родственников...

— Откуда вы их знаете?

— Я позволил себе завязать сношения..

— С кем? За такое короткое время?

— С одной вашей берлинской родственницей.

— Неужели с теткой Амалией?

— Именно эта дама рассказала мне о вас все.

— И вы уверены, что она ничего от вас не скрыла?

— Безусловно. Трудности, побежденные вами, не в пример остальным членам вашей многочисленной семьи, говорят в вашу пользу.

— Согласен, мне пришлось нелегко!

— Во всяком случае, для человека с таким блестящим прошлым можно сделать исключение по службе.

— Лестный отзыв о моем прошлом в устах такого компетентного человека, как вы, мне особенно приятен.

«Какой фразер!» — подумал бывший прокурор.

— Однако, — продолжал Эмиль, — в прошлом моем есть вещи, о которых тетя Амалия или не знает, или нарочно умолчала.

— Наверно ничего особенного: какие-нибудь женские истории!

— С этого началось.

— Человек, как вы, изъездивший полсвета, конечно пережил больше, чем другие. Это-то и поднимает вас над средним чиновничьим уровнем.

— Не все мои приключения были вполне невинными.

— Но, благодаря им, вы приобрели опытность!

— Правильно!

— Вы же никого не убивали! — пошутил бывший прокурор.

— Но почти во всех прочих грехах я повинен.

— Значит, можно рассчитывать на ваше согласие?

— Президент полиции меня не отпустит.

— Какое это имеет значение? Мы просто распорядимся. Весь вопрос будет улажен простым телефонным разговором.

— Для меня нет. Сначала я должен выполнить одно задание, над которым напрасно бьются наши следователи...

— А в чем оно заключается? — спросил секретарь министра.

— Оно касается «шнифера» — Червонного Туза.

— Чертовский молодчик! — сказал бывший прокурор, а секретарь министра заметил:

— Да разве это дело для такого человека, как вы? Не станете же вы тратить на это время!

— Этот человек меня интересует.

— Кто? Квартирный вор?

— Я вас понимаю, — сказал бывший прокурор. — Меня он тоже интересует.

Эмиль резко повернулся к нему и спросил:

— Почему же вас? Ведь, насколько мне известно, вы не состоите больше на службе?

— Что не мешает, однако, властям и теперь еще прибегать к моей помощи в особенно трудных случаях.

— И в деле Червонного Туза...

— И в этом деле.

— Разрешите узнать результаты?

— Я пока изучаю его дело. Парень мне нравится.

— Очень рад!

— Чему же вы рады?

— Тому, что вы облегчите мою задачу.

— Ведь вы только что сказали, что дело Туза у вас. Мне выдали на руки лишь иностранные протоколы. Вероятно потому, что я владею языками.

— Я тоже. Могу вас попросить передать мне и эти протоколы?

— Не отнимайте у меня дела о симпатичном молодчике!

— Условием принятия новой должности я поставил, чтобы дело Червонного Туза было поручено исключительно мне.

— Это для вас не работа, — вмешался секретарь министра, но Эмиль резко возразил:

— Поскольку господин прокурор не считает себя достаточно компетентным...

— Для обращения с преступниками нужен опыт, которым я за свою более чем двадцатилетнюю практику в достаточной мере запасся, — сказал прокурор. — В данном случае зверь крупный, а мелкоту можно предоставить низшим уголовным агентам...

— Всегда ли они нащупывают верный метод? — спросил Эмиль.

— Почти всегда, — успокоил его прокурор. — Для отбросов общества резиновая плетка все еще самое испытанное средство вразумления.

— Сначала поймайте зверя!

— Господин Ауфрихтиг прав, — заметил секретарь министра. — Но жаль растрачивать его способности на ловлю преступников! Для этого существуют полицейские собаки и сыщики.

— Я предлагаю компромисс, — ответил Эмиль. — Позвольте мне сначала справиться с моей задачей — во-первых, потому, что господин: прокурор пробудил во мне интерес к Червонному Тузу, а во-вторых — из уважения к президенту полиции, который и обратил на меня ваше внимание. Мне не хочется его подводить. — Про себя Эмиль подумал: «Кто знает; при каких еще обстоятельствах я с ним столкнусь».

— Приняв наше предложение, вы выйдете из прямого подчинения полицейскому президенту. На гражданской службе полицейская субординация необязательна, — возразил секретарь министра.

— Вы забываете, что я еще не чиновник.

— Можно узнать, какой срок вам потребуется для этого дела? — осведомился секретарь министра.

— На это я отвечу, когда у меня сосредоточатся все материалы, в том числе и ваши.

— Давайте лучше работать вместе. Мой опыт будет вам весьма полезен.

— Я предпочел бы обойтись без помощи.

— Ведь для вас это дело отнюдь не является пробным камнем.

— Для меня — оно спорт!

— Я не признаю такого отношения к службе, — заметил секретарь министра.

— А я его понимаю, — возразил прокурор и обратился к Эмилю: — Итак, будем действовать независимо, каждый за свой страх и риск. Это может получиться довольно забавно. Ваш козырь — ценные, наводящие материалы, а у меня — мой опыт. Наши шансы, следовательно, одинаковы. Очень интересный матч...

— Но, господа! Мы ведь на службе, а не на спортивной площадке!

— От нашего спортивного честолюбия служба может только выиграть, — ответил бывший прокурор Шпикер и вновь обратился к Эмилю: — Предлагаю пари на десять тысяч марок. Вы согласны?

— Формулируйте его.

— Очень просто: кому удастся захватить Червонного Туза, тот и выиграл.

— Все равно, живого или мертвого?

— Конечно! Какое значение имеет жизнь такого человека? Жаль труда и затрат, вызванных его процессом.

— Так как в ваших глазах он — дикий зверь, а для охотника особенно интересно заполучить крупного хищника живым, то это условие следовало бы оставить и для Червонного Туза.

— Пусть будет так, — сказал прокурор.

Они ударили по рукам, при чем Эмиль сделал это с чувством человека, выкрутившегося из смертельной опасности, и подумал:

«Ему бы теперь задержать меня — и дело в шляпе!»

Дальнейшей беседе, которая приняла бы наверно интересный оборот, положил конец секретарь министра. Он пожал руку Эмилю со словами:

— А после этого матча вы принадлежите нам!

— С разрешения прокурора, — ответил Эмиль.

— Почему так? — удивился секретарь. — Причем здесь он?

— Ведь не спроста же вы привлекли его к нашей беседе?

— Господин Шпикер не только мой друг, но и знаток человеческой породы.

— А вы, прокурор, одобряете выбор вашего друга-секре­таря? — спросил Эмиль.

— Безусловно!

Сославшись на неотложные дела, Эмиль простился и вышел.

— Ваше впечатление? — спросил министерский секретарь.

— Ловкий парень. Типичный дипломат.

— Значит, вы не считаете его крутым человеком?

— А, может, пройдоха...

— Да ведь это далеко не одно и то же!

— Конечно! Если он показал нам свое настоящее лицо, я вам советую использовать его в дипломатических салонах: он часами будет поддерживать беседу, не говоря ровно ничего. Если же то, что мы видели, лишь его маска, то на любой должности, куда бы вы его ни пристроили, он будет опасен, и я предложил бы отправить его послом в Боливию или на Таити.

— Из каких же, в данном случае, соображений он надевает маску и скрывает свое настоящее лицо?

— Этого я, конечно, не мог себе уяснит за какие-нибудь десять минут.

— Вы так привыкли иметь дело с людьми, у которых есть что скрывать, что уже заранее считаете всякого человека неискренним.

— Так как большинство моих удач в жизни я приписываю именно этому принципу, то намерен и впредь оставаться ему верным.

— Я тоже не слишком доверчив, но нужно ведь делать исключения!

— Я и делаю их, но не на этот раз. Если ваш молодчик из Франкфурта и в самом деле крупный зверь, — в чем я уверен, — то он не без оснований прикидывается посредственностью...

— Иными словами, он что-то скрывает!

— Я буду рад, если это выяснится в нашей совместной работе.

Глава 12

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ, в которой Констанция знакомится с Паулой.

Трудно себе представить, как много иногда может случиться с человеком за день. Правда, к моменту нашего рассказа наступило уже девять часов вечера. Вспомнив начало этого дня: завтрак с компаньоном, после утренней ванны, и проследив весь путь Эмиля до самого порога министерства, невольно приходишь к заключению, что, если бы какой-нибудь писатель нагрузил всеми этими событиями один день пьесы или романа, то его высмеяли бы.

Тот, кому этот темп покажется невероятным, может распределить события на неделю или на целый месяц.

Снисходя к подозрительности, которую средний читатель противопоставляет всему, что происходить в нашем романе, из боязни прослыть глупым или легковерным, я настолько, мне кажется, завоевал его доверие, что проведу контрабандой еще одно событие. Хотя Эмиль и не принимал в нем личного участия, но оно оказалось для его будущего более решающим, чем посещения тети Амалии, кинозвезды Ассунты Лу, инспектора полиции, значительнее даже, чем его присутствие на дипломатическом чае и связанный с ним разговор под вечер в министерстве.

Что же случилось? Так, часов около семи вечера Паулу, которая уже давно исчерпала все средства найти Эмиля, вдруг потянуло на то место, где она в последний раз побывала вместе с ним. Надежды у нее почти не было. Все газеты в один голос утверждали, что Эмилю непосредственно перед прибытием полиции удалось улизнуть. Итак, поиски были безнадежны с первой минуты. Собрав последние силы, она поплелась, прижимаясь к стенам, по мертвым улицам, к Грюневальду. Она ни о чем не думала, подталкиваемая отчаянием. Какое-то смутное решение зарождалось в ней. Дольше тянуть было невозможно: это она сознавала твердо. Ее повлекло к роковому месту. Все, что отделяло ту ночь от сегодняшней, позабылось. Несчастье случилось вчера, наступил сегодняшний день, а завтра — все будет кончено. Все мрачное, тяжелое, отвратительное в промежутке померкло. Еще раз войти в гостиную на грюневальдской вилле, закрыть глаза, провести рукой по письменному столу, а потом — конец!

Ей нечем было рисковать или терять было нечего. Кто, как она, готов на все, тому неведом страх!

Тень проскользнула мимо привратника...

«Кто мог бы это быть?» — подумал он и снова впал в дремоту.

В саду тишина. Песок хрустел под шагами Паулы. Сердце билось учащенно — от воспоминаний, не от страха! Она увидела полуотворенное окно, как тогда... В каком-то безрассудном порыве, утратив всякое представление о, действительности, даже не заглянув в комнату, она влезла в окно.

В это время в гостиной находилась, уже знакомая читателю, Констанция Редлих, девушка добрая, отзывчивая, с неуравновешенным и несколько резким характером. Надо сказать, что положительные качества в ней преобладали и что, попади она в хорошие руки, она наверно стала бы настоящим человеком. Констанция умела рассуждать, в противоположность импульсивной Пауле. Констанция трезво относилась к действительности, к чему Паула была неспособна. Констанция была сознательно-порядочным человеком, Паула же привыкла действовать, во всем подчиняясь слепому инстинкту. Свойства той и другой объяснялись не врожденными свойствами характера, а влиянием среды.

Паула сразу заметила Констанцию и тихо сказала:

— Простите...

Констанция вскрикнула:

— Кто вы? Как вы вошли сюда?

— Выслушайте меня, прошу вас.

— Вы одна, или... — она жестом указала на окно, — ...там еще кто-нибудь?

— Одна. Если вы позовете людей, меня засадят в тюрьму, хотя я не собиралась украсть у вас даже наперсток.

— Я не закричу. Вам дурно. Присядьте.

— Спасибо. Но я спешу!

— Но окно я все-таки прикрою.

Паула медленно осмотрелась и сказала:

— Да... Это она.

— Вы кого-нибудь ищете? — спросила Констанция, и в ту же секунду у нее мелькнула догадка, в которой она не решилась себе признаться.

— Больше не ищу. Я искала. Месяцами я ничего другого не делала. Все кончено. Я больше не могу.

— Может, вы голодны?.. или глоток вина?..

— Спасибо! — ответила Паула, покачав головой. — Мне больше ничего не надо.

Она подошла к письменному столу и забормотала так громко, что Констанция услышала:

— Да, это было тут!

Она закрыла глаза и дотронулась до ящика, совсем так, как она это задумала. Бескровные губы зашевелились.

— Эмиль!

— Кто вы?! — громко воскликнула Констанция.

— Его невеста, — ответила Паула, не открывая глаз. Констанция всплеснула руками.

— Может, вы что-нибудь знаете о нем?

Констанция стояла беспомощная и взволнованная.

— Я? О, нет! Откуда же мне...

— Но ведь он был же здесь — тогда в последний раз...

— Вы говорите, наверно, о грабителе?

— Да, о нем.

— Это случилось так давно!

— А мне кажется — только вчера.

— С тех пор ведь прошло полгода.

— Возможно, но не для меня! Вы ничего о нем не знаете? Я оставила его здесь...

— Разве и вы тогда здесь были?

— Да, я тоже была. Его захватили в капкан, как лесного зверя.

— Это было подло с моей стороны!

Паула открыла глаза.

— Это вы поставили ему ловушку?

Констанция опустила голову.

— Да, это сделала я, но я не злая...

— Я не виню вас — ведь мы пришли вас ограбить.

— А человек, ущемленный капканом, оказался...

— Эмилем!

— Он ваш жених?

— Вы его видели? Видели после меня и выдали полиции?

— Ничего подобного! Наоборот, я навела полицию на ложный след.

— Зачем вы это сделали? — спросила Паула.

— Чтобы спасти его.

— И он спасен?

— Да.

— Вы в этом уверены?

— Даю вам слово.

Паула не могла побороть волнения. Она схватила руку Констанции и поцеловала ее.

После долгого молчания Паула сквозь слезы спросила:

— А вы знаете, где он теперь?

— Он в безопасности, и ему хорошо.

— Наверно, далеко отсюда?

— Нет, не особенно...

— Почему он не пишет?

— Из осторожности.

— И это вы помогли ему бежать?

Констанция кивнула.

— Несмотря на то, что он вас ограбил?

— Мне стало жаль его!

Они замолчали. Паула отпустила руку Констанции и поднялась.

— Скажите же, где он?

Констанция, оробев, солгала:

— Не знаю!

— Но вы же сказали, что он недалеко?

— Об этом говорит вся картина его спасения...

— Вы не договариваете: вы знаете больше, чем хотите сказать.

— До чего мне вас жалко! — вырвалось у Констанции. Паула вся как-то съежилась.

— Значит, другая? — прошептала она.

— Успокойтесь, совсем не то!

— Какая вы хорошая! — сказала Паула, взглянув на нее с благодарностью.

— Я... я...

— Что с вами?

— Я ведь тоже люблю его!

— Вы! Его?

— Он для нас обеих недостижим. И, если вас это может утешить, знайте, что никакой третьей женщины между нами нет!

Констанция громко всхлипнула и обняла Паулу.

— Не думайте больше о нем, — сказала она. — Я тоже должна его забыть.

— Я ничего не понимаю, — ответила Паула.

— Вы не должны о нем разузнавать!

— Он боится, что я его выдам?

— Он даже не знает... не догадывается, что вы его ищете.

— Он не может этого не знать! Он знает это так же твердо, как потерявшийся ребенок уверен в том, что мать его разыщет!

— Не все женщины похожи на вас.

— Ведь ищут же пропавшую собаку, как же мне не искать его? Нет, этого он обо мне не подумает.

Так как Констанция молчала, потупившись, Паула спросила:

— Может, вы знаете, что он думает?

Констанция взглянула на заплаканное лицо Паулы.

Щадя ее, она сказала:

— Я так предполагаю, потому что он ведь... — И, так как она замялась и не договорила, Паула бросилась к ней, схватила ее за руку и крикнула:

— Умер?

Констанция промолчала.

— Конечно! — прошептала Паула.

В дверях она повернулась к Констанции:

— Благодарю вас!

Констанция подбежала к ней и обняла ее.

— Благодарю вас! — повторила Паула и выскользнула.

Констанция посмотрела ей вслед.

— Это лучше правды: так ей будет легче!

Глава 13

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ, в которой идет речь о краже у фрейлейн Ассунты Лу.

Трудно себе представить, до чего быстро работает иногда бюрократическая машина. После легкого нажима сверху немедленно последовало назначение Эмиля. И, хотя его и назначили советником министерства, однако сразу откомандировали в распоряжение уголовной полиции, чтобы — как значилось в приказе — собрать необходимые материалы и сведения для составления проекта реформы карательной системы. В действительности же это было уступкой Эмилю, который утверждал, что сначала ему необходимо покончит с делом Червонного Туза.

Ему удалось составить докладную записку о реформе; он велел размножить ее и к ужасу своего начальства, вручил в ландтаге лидерам партий. Пресса подхватила ее. Общественное мнение горячо обсуждало все «за» и «против». Вся страна была потрясена фактическим материалом, собранным им.

«Наконец-то не теоретик, — говорили повсюду, — а человек, проникший в самую суть дела, не кабинетный ученый, а деятель, чуткий к человеческому горю, законодатель, не только растравляющий раны, но и указывающий путь к их исцелению!.. Вот реформатор высокой марки, с которым можно поздравить ведомство юстиции!» Правда, как всегда, раздавались недовольные голоса. Одна газета, например, писала:

«В лице этого безусловно выдающегося человека министерство внутренних дел приобрело сотрудника, который принесет ему не много радости. Скоро оно убедится, что пустило, как говорит пословица, козла в огород! Конечно, многие из поднятых господином Ауфрихтигом вопросов достойны внимания, но, в общем, создается впечатление, что за счет безопасности буржуазного общества он уделяет слишком много внимания психологии преступников».

Такого рода голоса остались в меньшинстве. С легкой руки Эмиля на все лады проповедовали гуманное отношение к преступнику.

Какая головокружительная перемена! В то время как министр с секретарем сидели над утренними газетами, обдумывая способ дисциплинарного давления для вновь назначенного чиновника, президент полиции приветствовал своего нового, уважаемого сотрудника, указывая на достигнутые им грандиозные успехи в качестве шефа фирмы «Редлих и Ауфрихтиг», благодаря которым он обратил на себя внимание как широких, так и высокопоставленных кругов. Он называл Эмиля «любимцем богов» и выражал надежду, что, хотя он безусловно скоро будет призван к более ответственным делам, однако и за короткое время сумеет поднять вверенный ему департамент и укрепит доверие населения к полиции.

Эмиль не был тщеславен. И вообще, главное несчастье его состояло в том, что он не был практиком и редко умел извлекать выгоду из создавшегося положения. Даже в знаменательный первый вечер на вилле Редлиха не он, а Редлих воспользовался обстоятельствами...

Эмиль ответил полицейскому президенту:

— Все в жизни — случай: одного он делает преступником, другого — миллионером. Способности — не заслуга; как мы их применяем — зависит от среды, в которую нас ставит жизнь. Я всегда отдавался течению, но везде твердо исполнял свой долг. Я не хочу, чтобы меня бранили, если я не нравлюсь, и не люблю, чтобы меня расхваливали за то, что, собственно говоря, существует только в вашем воображении. Жизнь ведь глупа! Вы даже не имеете понятия, до чего она глупа, если принимать ее всерьез. — Он вдруг спохватился и воскликнул: — Что за вздор я болтаю? — И, приосанившись, прибавил: — Я ведь беседую с представителями одной из самых внушительных властей. Фундамент, на котором покоится существование полиции, это субординация. — Эмиль впал в почти офицерский тон: — А я чуть было не позволил себе острить! Господа! Господин президент! Я отдаю себе полный отчет в трудности моей задачи. Я надеюсь, что сумею оправдать оказанное мне доверие.

Лицо президента прояснилось: это были слова доброго старого времени, золотые слова, больше ста лет произносившиеся при подобных обстоятельствах, слова, уцелевшие после всех революций! Эмиль продолжал свою речь, а президент ему тихо поддакивает.

— Я рассчитываю на чрезвычайно ценное сотрудничество моих товарищей. Лишь при условии, что каждый в отдельности исполняет свой долг, являясь звеном единой цепи и служа интересам государства... — Эмиль даже сам в то время испугался своих слов, меж тем как президент полиции сиял, как командир полка, принимающий рапорт: — Лишь при этом условии, — повторил Эмиль, — может быть достигнут успех! Полиция, уважаемые коллеги, должна относиться ко всем гражданам, независимо от их социального положения, с одинаковой предупредительностью. — На лбу президента появилась прежняя складка. — Не забывайте, что правонарушители в душе нередко хорошие люди... — на лбу президента обозначилась новая складка, — ...что у всех нас есть недостатки и что все мы более или менее ответственны друг за друга.

Президент оттянул указательным пальцем воротничок и шумно вздохнул. Он счел своим долгом остановить Эмиля и незаметно протянул ему записку:

«Уважаемый коллега, вы говорите не к порядку дня».

«Черт! — подумал Эмиль. — Что со мной такое? Опять не туда махнул!». — Он выпятил грудь и продолжал изменившимся тоном:

— Однако все это подлежит компетенции высших властей. Для нас, служащих, основной закон — исполнение долга. Если мы забьем свои головы умствованием, то от этого, естественно, пострадает наша служба. Здесь не должно быть места никакой сентиментальности. Наш девиз — наступление, натиск! С этим девизом я вступаю в вашу среду. С этим девизом мы победим!

Эмиль с трудом удержался от троекратного «Гох!»

Полицей-президент крикнул «браво» и пожал ему руки. Комиссары и низшие служащие испытывали чувство, точно они летят с американских гор: они срываются в пропасть, а через миг взлетают наверх!

Естественным отголоском официального, собеседования явились толки и споры в канцеляриях.

— Это один из старой гвардии! — сказал седобородый комиссар. — Наступление и натиск! Это звучит как кавалерийский сигнал. Парень мне нравится!

— В таком случае вы его не поняли, — возразил молодой коллега. — Он хочет, чтобы мы снюхались с этим сбродом и вступили с ними в товарищеские сношения.

— Это военная хитрость, — заметил третий.

В эту минуту появилась два агента, доставившие преступника. У него был вид джентльмена. Визитка, правда, была порвана, и цилиндр помят. На лице и на руках — кровоподтеки. Все это с успехом могло быть результатом какого-нибудь несчастного случая. На преступника он похож не был.

— Где вы его взяли? — спросил пожилой чиновник. — С виду он просто хлыщ! Конечно, все бывает...

— Хорош хлыщ! — воскликнул сыщик помоложе. — Да ведь профессия у него на лице написана! Вырядился как шут: лакированные туфли и шелковые носки! — Он подошел к нему и осмотрел его с ног до головы. — От парня разит духами. Фу, ты, дьявол! С раннего утра и на пустой желудок — выкинуть такое коленце! И таких еще любят женщины!.. Сколько за вами приводов?

Молодой человек вздрогнул и улыбнулся:

— Клянусь вам — ни одного!

— Ах, так! Вы, значит, притворяетесь невинным младенцем? Вы, конечно, не при чем! Ну! Кто это вас так вырядил?

Молодой человек, явно стесняясь порванного костюма, произнес:

— Вы не поверите, как мне совестно беседовать с вами в таком виде. Если бы кто-нибудь меня видел!..

— Хорош приемчик, а? Не представляйтесь сумасшедшим, милый друг! Комедии на нас не действуют!

Вмешался пожилой чиновник:

— Человек, который выглядит как вы, принадлежит к лучшему обществу, либо находится на содержании у женщин.

— Что вам пришло в голову? — в ужасе ответил тот. — Ведь это ужасно! Разве у меня такой вид?

— За десять шагов видно.

— Ужасно! — воскликнул злополучный денди и закрыл лицо руками.

— Я говорю, — набросился на него чиновник помоложе, — приберегите ваши комедии для суда! Мы не идиоты.

— Где вы забрали этого человека? Верно, его отшила какая-нибудь девка.

— В кафе Куль.

— Ну, вот! Все ясно! Достаточно!

— Выясним его личность. Ваше имя?

Молодой человек смутился:

— Это необходимо?

— Идиот! Нечего притворяться! Советую вам не выдумывать фальшивых имен: вам придется отвечать еще и за ложные показания! Мы ведем записи. Альбом преступников и отпечатки пальцев все равно изобличат вас.

— Но я...

— Сейчас говорю я! — прервал его чиновник, — Лицо ваше мне знакомо. Итак, когда мне пришлось иметь с вами дело?

— Я, право, не знаю.

— Не прошлым ли летом на курорте? — издевался уголовный инспектор.

— Возможно, я не помню.

— Но я-то помню!..

— В таком случае мы, вероятно, встречались в Карлсбаде?

— Где?

— Или на Риги-Кульм?

— Послушайте! — заорал чиновник. — Если вы думаете, что я позволю водить себя за нос, вы ошибаетесь. Итак, как вас зовут?

— Если это так необходимо, — но вы даже не поверите, как это мне неприятно — ради других... Нельзя ли этого избежать?

— Он действительно, кажется, крутит, — сказал уголовный инспектор, а помощник набросился на арестованного:

— Ваша фамилия?

Молодой человек опустил голову:

— Коппен!..

— Это действительно так?

— Вы даже можете записать: барон фон Коппен!

— Похоже на то! Итак, запишите: Коппен. Имя?

— Вольф-Дитрих!

— Послушайте, это звучит, не слишком правдоподобно. Кто был ваш отец?

— И это относится к протоколу?

— Нет! — пояснил писарь. — Ваша профессия?

— Ее мы уже знаем, — заметил инспектор. — Чем занимались раньше?

— Дипломатией!

— Что-о-о!? Дипло?.. Послушайте, молодой человек, шутка не дурна. У вас есть юмор. Может, — не стесняйтесь, — вы были рейхсканцлером?

— К этому я и стремился, но теперь, после катастрофы...

— Пишите: «без определенных занятий».

— Но я ведь...

— Нас это не интересует. Дальше: «признаю, что в ночь с четвертого на пятое марта»... когда это было? — спросил инспектор у агента.

— Около четырех.

— Ну, вот и пишите: «от трех до четырех, как обычно, находился в кафе Куль».

— Позвольте! Я в жизни там не был...

— Знаем! Вы, конечно, впервые попали в это кафе и даже не знали, как его зовут.

— Я узнал от вас.

Уголовный инспектор затрясся от смеха.

— Так и есть! — обратился он к помощнику. — Он слышит название кафе впервые... А район вам тоже незнаком? А из девчонок, которые топчутся там до рассвета, вы тоже никого не знаете, господин барон?

— Мне нечего делать в этом квартале.

Уголовный инспектор обратился к агентам:

— Вы видели, как он отбирал у девчонок деньги?

Агент ответил нерешительно:

— Как будто нет...

— Но вы подслушали разговор и сделали из него вывод?

— И этого как будто не было...

— Значит, вам рассказали девчонки?

— Девчонки...

— ..конечно, боятся огласки. Они опасаются мести альфонса. Значит, как я уже сказал, он «общественно-опасен». Ничего не поделаешь! Показания девушек необходимы. — Он обратился к совершенно подавленному барону. — Лучше всего откровенно сознайтесь, что брали у девушек деньги!

— Я ничего не понимаю...

— Итак, вы сознаетесь! Весьма разумно с вашей стороны. Ведь вас все равно уличили.

— Я был взволнован, выпил чашку кофе и положил на стол десять марок, а может и двадцать... но, когда подошел кельнер, их уже не оказалось... Кажется, одна из девушек, — не помню какая, их так много стояло кругом, — заплатила за меня двадцать пять пфеннигов; вероятно, та самая, что взяла со стола двадцатимарковую бумажку.

— Вы хотите сказать, дала?

— Нет, взяла!

— Но получили вы от кого-нибудь эту бумажку?

— Что?

— Не задавайте глупых вопросов. Может, вы хотите меня уверить, что каждому посетителю кафе Куль при входе в заведение портье сует в руку двадцать марок?

Пожилой чиновник и агенты расхохотались.

— Вы юморист, коллега! — воскликнул пожилой, на что молодой, указывая на Коппена, ответил:

— Такая сволочь, чего доброго, вообразит, что к ней относятся серьезно.

— Мы ничего не видели, — заявили агенты.

— Да и не надо, — заметил инспектор, — он ведь сам сознается. Итак, запишите: «Я сидел по обыкновению, ночью с девушками за столиком в кафе Куль и пил кофе. Когда я хотел расплатиться двадцатимарковой бумажкой, объяснить происхождение которой я отказываюсь, бумажка вдруг исчезла. По всему вероятности, ее присвоила девушка и уплатила за мой кофе. Назвать ее имя также отказываюсь. Одежду и средства к существованию я добываю тем же предосудительным способом». Так! Все это вы можете подписать, не опасаясь никаких последствий.

— А потом мне можно уйти? — спросил барон.

— Раньше, во всяком случае, вы должны подписать протокол.

Он протянул барону перо и спросил одного из агентов:

— Протокол исчерпывает все?

— Все, — ответил тот, — кроме кражи.

— Кражи? Какой кражи?

— Это выяснилось позже, в том же кафе.

— У вас удивительная манера — усложнять самое простое дело. Вы доставляете человека за сутенерство...

— За кражу, господин инспектор.

— Об этом вы до сих пор не проронили ни слова.

— Я не хотел мешать допросу.

— Так, значит, он совершил и кражу?

— Да.

— Докладывайте!

— Мы заметили, — прочел агент по записной книжке, — как в открытое окно одной из вилл на Лейбницштрассе около двух часов ночи влез какой-то мужчина. Вслед за тем комната осветилась, опустились шторы, и вскоре свет погас.

— И вы не догадались последовать за этим человеком? — спросил пожилой комиссар.

Агент ответил:

— Я был занят.

— А вы? — спросил инспектор второго.

— Я подумал, что, раз он так ловко влез, то наверно тем же путем полезет обратно. Кроме того, я следил и за остальными окнами и за входом.

— А тем временем там могли кого-нибудь убить, — вставил пожилой комиссар, на что агент ответил:

— Мы бы тотчас это заметили. Во всяком случае, прошло не больше получаса, как снова на секунду вспыхнул свет, сейчас же погас, и человек полез обратно. Мы спрятались, заметили, что он разорвал визитку и брюки, спускаясь с балкончика, и незаметно последовали за ним.

— Почему же вы его не схватили? — спросил комиссар.

— Потому что хотели выяснить, нет ли у него сообщников.

— Это было умно.

— Он мчался, точно угорелый, затем завернул за ближайший угол и вбежал в кафе Куль, куда мы незаметно последовали за ним.

— Вы поступили правильно!

— Быть может, эти двадцать марок он подцепил во время кражи, — сказал пожилой комиссар, на что молодой ответил:

— Но, коллега, мы уже знаем, что это деньги проститутки, которая забрала их у него, расплачиваясь в кафе. — Затем он обратился к барону: — Чем вы можете дополнить рапорт нашего агента?

Барон все это время шарил по своим карманам, выказывая сильное волнение.

— Отвечайте! — набросился на него инспектор. — Вы признаете то, что говорится в рапорте?

— Я не слышал ни слова.

— Вы оглохли?

— Нет! Но я потерял колье.

— Какое колье?

— Жемчуга Ассунты.

— Молодой человек! Перестаньте, вы, наконец, притворяться сумасшедшим?

Барон, не обращая внимания на инспектора, вывернул все карманы, сорвал с себя визитку и жилет, и закричал в полном отчаянии:

— Жемчуга Ассунты! Их украли!

— Вы в полицейпрезидиуме, а не на киносъемке.

— Мы установили, — заявил агент, — что квартира, в которую пробрался преступник, принадлежит киноактрисе Ассунте Лу.

— Послушайте! — крикнул инспектор барону, еще шарившему в своих карманах: — Вы уличены! Бросьте уловки! Сознайтесь в краже!

— Конечно, я сознаюсь. Как же иначе могло попасть ко мне колье?

— Наконец-то я добился правды! — вздохнул инспектор. — Пишите: «Далее, признаю, что проник ночью в квартиру киноактрисы Ассунты Лу с намерением ее...» — Он взглянул на барона. — С какой целью? На любовное свиданье, обычно, не лезут в окна. Сознавайтесь, что вы хотели ее ограбить!

— Конечно! Я получил задание похитить ее колье.

— Откуда? От кого?

— Я обещал это сделать...

— Значит, вы утверждаете, что действовали по поручению?

— Само собой разумеется! Иначе, как могло придти мне в голову украсть у незнакомой дамы абсолютно ненужное мне колье?

— Теперь только не хватает, чтобы вы назвались миллионером — ведь бароном вы уже оказались!

— У меня нет никакого состояния.

— И вы втираете нам очки, будто колье вам абсолютно не нужно?

— Не думаете же вы, я надеюсь, что я собирался его продать! — взволнованно воскликнул барон. — Его безусловно украла одна из девушек. Я заклинаю вас, господин советник, или как вас там, арестуйте этих девушек! Иначе я попаду в ужаснейшее подозрение! Вся моя карьера будет погублена, если я не возвращу колье!

— Обычная история! Хоть бы раз вы, сволочи, придумали что-нибудь новое! Колье, конечно, в момент ареста вы подбросили одной из своих девчонок. — Инспектор обратился к агентам: — Вы могли бы получше за ними следить!

— Каждая минуту дорога! — настаивал барон. — Глупая девушка ведь ничего не понимает в ценности колье. Она продаст его первому встречному. А если они вынут камни, вещь пропадет безвозвратно.

— Вы нас не проведете, — сказал молодой чиновник. — Мы не глупее вас: если вы натравливаете нас на девчонок, то совершенно ясно, что колье не у них.

— Еще в кафе оно было при мне. А так как я не мог его обронить по дороге сюда, то оно там и осталось!

— Молчите! — прикрикнул инспектор и опять принялся за диктовку: — Пишите: «Насильственно проникнув в квартиру Ассунты Лу, с намерением ее ограбить, украл у нее колье».

— Да, это верно!

— Вот видите, это мне нравится! Что вы украли еще?

— Ничего!

— Там, где лежало колье, были наверно еще другие драгоценности?

— Целая куча колец, браслетов, брошек...

— И вы их не прихватили с собой? Милый человек, вы все же не производите впечатления такого дурачка, чтоб вам могли поверить!

— Речь шла только о колье, а теперь, когда оно исчезло, станут говорить, что я его украл.

— В этом вы можете быть уверены!

— Я несказанно счастлив, что вы арестовали меня.

— Что?

— С минуты, когда я вылез из окна Ассунты Лу, и вплоть до ареста, слежка за мной не прекращалась. Значит, я не имел никакой возможности спрятать колье. Если бы я его выбросил...

— Это исключается! — сказал агент. — Мы заметили бы.

— Значит, его украла одна из девушек в кафе.

— Эту возможность мы не отвергаем, — заявил комиссар и обратился к агентам: — Вам известны эти девушки?

— Более или менее, — ответили агенты.

— Немедленно произвести у них домашний обыск! — распорядился уголовный инспектор, а барон умоляюще прибавил:

— Только у всех одновременно.

— На это у нас не хватит людей.

— Ведь девушки, у которых побывала полиция, предупредят товарок...

— Предоставьте эту заботу нам! Найдется колье сейчас или нет, не имеет сейчас никакого значения. Важно, что мы заполучили вас!

Пожилой комиссар покрутил торчащие усы и заметил:

— Мне сдается — мы сделали недурной улов.

Глава 14

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Интермеццо

В то самое утро, когда барона фон Коппена доставили как общественно-опасного преступника в полицейпрезидиум, новоиспеченный советник Эмиль Ауфрихтиг сидел в своем служебном кабинете, изучая переданное ему дело Червонного Туза. Здесь трактовались только германские похождения преступника. К делу была приложена справка о том, что часть материалов о Червонном Тузе затребована для ознакомления полицией Лондона, Парижа, и Нью-Йорка. Другая справка сообщала о передаче этих протоколов, с согласия иностранных властей, бывшему главному прокурору Шпикеру.

Первый служебный шаг Эмиля свелся, вполне понятно, к тому, что он позвонил по телефону к бывшему прокурору. Он еще раз попросил его о временном предоставлении ему иностранных протоколов для составления общей картины дела. Прокурор наотрез отказал:

— Никак не могу! Сам сижу над актами, изучаю протоколы! Такого наглеца, как этот Туз, мне за всю мою практику не приходилось встречать.

— Я вижу в нем ряд симпатичных черт, — заметил Эмиль. — В других условиях из него выработался бы тоже недурной прокурор.

— Однако! — обиделся Шликер. — Что за сравнения! Впрочем, он делает промах за промахом, и я не понимаю, как он до сих пор не попался. Любопытно, нет ли и в ваших материалах указаний на «состояния сентиментального аффекта», когда он пренебрегает всякой осторожностью?

— Нечто подобное у меня наблюдается. Доказательство, что он еще не окончательно озверел.

— Вы в каждом преступнике выискиваете что-нибудь хорошее!

— Потому что я смотрю на них, не как на диких зверей, за которыми надо охотиться, а как на достойных жалости людей, которым надо помочь.

— С такими взглядами вам следовало бы стать пастором.

— Посмотрим, чьи взгляды возьмут верх, — ответил Эмиль.

— Меня увлекает наше состязание, — сказал бывший прокурор. — И я во всякое время готов удвоить сумму премии!

— До свиданья! — крикнул Эмиль и повесил трубку.

Тем временем полиция устроила уличную облаву и обыскала квартиры девушек, посещавших кафе Куль. Результатом явился арест одной из девушек и нескольких мужчин без определенных занятий. Все произошло, как предвидел барон. Девушка, у которой побывала полиция, пробежала несколько дворов, перелезла через ограду и свистом предупредила подругу, заплатившую двадцать пять пфеннигов за кофе барона и в виде компенсации вытащившую у него из кармана колье. Подруга, мгновение поколебавшись, куда бы спрятать ожерелье, вспомнила о девушке, которая недавно начала посещать кафе и жила неподалеку. Прихватив колье, она бросилась к девушке, еще лежавшей в постели:

— За мной гонятся фараоны! — крикнула она, подкинув ей ожерелье, и той же дорогой вернулась домой. К ней, действительно, нагрянула полиция, грозила, расспрашивала и удалилась ни с чем. Но через полчаса пришли к ее товарке, доверчиво спрятавшей колье. Первая девушка этого не ждала, потому что подруга была «новенькая» и не состояла у полиции на учете. Но владелец кафе выдал агентам имена и адреса всех девушек.

Полиция нашла колье и арестовала девушку. На редкость красивая и невероятно истощенная, от слабости, она едва держалась на ногах и отказалась давать какие-либо показания.

— Делайте со мной, что хотите, — сказала она уголовному комиссару. — Мне все равно!

Комиссар продиктовал дежурному протокол:

«Я, подруга не имеющего определенных занятий и безработного Коппена, получила от него на сохранение жемчужное ожерелье, будучи осведомлена, что оно им украдено и что таким образом я становлюсь виновной в укрывательстве».

— Прочтите ей протокол еще раз! — приказал комиссар. Дежурный повторил.

— Да вы совсем не слушаете! — заорал комиссар.

Девушка испуганно вздрогнула:

— Ведь я уже сказала, что мне все равно.

— Вы должны подписать!

— Подписать я могу.

.Дежурный дал ей перо и подсунул бумагу. Девушка подписала.

— Ваш друг все равно сознался, и ложные показания ни к чему не привели бы!

Она удивленно взглянула на комиссара:

— Кто сознался?

— Коппен.

Паула покачала головой.

— В чем он сознался?

— В ограблении.

Измученная девушка вздрогнула и внезапно преобразилась. Лицо ее оживилось, в глазах появился блеск:

— В каком ограблении? — крикнула она исступленно.

— В ограблении кинозвезды — Ассунты Лу.

— Ассунты Лу? — повторила девушка и еле внятно прошептала: — Лишь бы не Эмиль!

— Уведите ее! — приказал комиссар.

Глава 15

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ, в которой Эмиль впервые допрашивает преступника.

Если бы это повествование было романом, то, может быть, следовало бы отметить для поддержания симпатии читателя к нашему герою, что Эмиль и на новом своем посту, в первую очередь заботился об исполнении обязанностей и — лишь во вторую — о своей личной безопасности. Но из уважения к правде надо, к сожалению, признаться, что это было не так. Атмосфера полицейпрезидиума первое время его угнетала. В этом смысле на него повлияло также изучение протоколов, которые выставляли его прошлое в совершенно бессмысленном и тупом виде, между тем как в воображении Эмиля оно рисовалось рядом интересных, приключений. Вспомнив, что в этот самый час бывший прокурор вчитывается в заграничные протоколы, ничего в них не понимая и рассматривая каждое похождение лишь с точки зрения уголовного кодекса, Эмиль впервые утратил хорошее настроение.

С неприятным чувством он предвидел встречу с прежними друзьями в качестве обвинителя и преследователя. Не то, чтобы он боялся за себя и свою безопасность, — о том, что они могут его выдать, он не думал вовсе, — но мысль, что ему придется стоять перед бывшими товарищами с унизительным чувством, какого он никогда не испытывал, даже будучи арестованным, угнетала его.

Он встал прикрыть дверь в соседнюю комнату, где пожилой комиссар допрашивал как раз арестованного. Он заметил лишь стриженую голову и спину человека, сидевшего против чиновника. На столе лежала груда мехов. Не закрывая дверей, Эмиль отошел в сторону и, незамеченный комиссаром, услышал следующий вопрос:

— Вы, значит, настаиваете на том, что три норковые шубы, пальто из каракульчи и четыре собольих гарнитура, найденных в вашей квартире, принадлежат вашей жене?

— Именно так, господин судья!

— Хотя весь остальной гардероб вашей жены состоит из старого демисезонного пальто, грязной юбки и трех ситцевых блуз?

— У каждой бабы свой конек! Моей вот дались меха!

— Откуда же взялись деньги на такую роскошь?

— Знаете, господин судья, у теперешних жен лучше не спрашивать!

— Не станете же вы меня уверять, что у вашей жены — любовники и что это их подарки?

— Я ничего не думаю!

— К тому же, жена ваша не молода и не красива...

— Попробуйте-ка сказать ей это!

— И давно перешла за тот возраст...

— Ничего, сойдет еще!

— Знаете, во сколько оценены эти меха?

— Понятия не имею!

— В сорок тысяч марок.

— Здорово! Да ведь это целое состояние!

— А что вы скажете, если я вам сообщу, что в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое марта был ограблен меховой магазин Аренд на Лейпцигерштрассе?

— Бывает!

— И что там были украдены вот эти самые меха, найденные у вашей жены?

— Скажите, пожалуйста, господин судья! Вот как можно поплатиться за свое добродушие!

— Добродушие?

— За то, что позволяешь своей жене развлекаться!

— В каких же случаях ваша жена надевала свои меха?

— Уж не тогда, конечно, когда гуляла со мной!

— Значит, когда уходила на свидание с любовниками?

— Это скользкая тема, господин судья; позвольте ее не касаться!

— Где же вы были в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое?

— Там же, где обычно.

— А где же вы обычно бываете?

— То тут, то там. В зависимости от погоды и времени года.

— В марте — весна.

— Бывал в марте и снег. Я помню, например, в тысяча девятьсот одиннадцатом году...

— Это меня не интересует.

— Но и меня не интересует то, о чем вы спрашиваете!

— Я не хочу знать, где вы были в тысяча девятьсот одиннадцатом году, я хочу знать, где вы были двадцать шестого марта тысяча девятьсот двадцать пятого года.

— Утром, часов около восьми, я отправился в курятник...

— Я спрашиваю, про вечер! — в бешенстве прорвал его комиссар.

— А я говорю про утро. Как сейчас помню, петух запутался в изгороди...

— Я спрашиваю, где вы были вечером двадцать шестого марта.

— Где же я мог быть? Дома, конечно. У нас нет денег на вечерние развлечения.

— Но вас видели...

— Мало ли кто меня видит!

— А именно видели вас выходящим из дому в одиннадцать часов. Вы даже сказали кому-то «добрый вечер!».

— Вот это уж вранье!

— Почему?

— Потому что я всегда говорю: «мальцейт»[1]. Можете спросить, кого хотите.

— Что такое? Вы говорите в одиннадцать часов ночи «мальцейт»?

— Так уж я привык. Это злит народ: у них в животах пусто, а они думают, что я только что поел.

— Ну, хорошо! Предположим, что этот человек ошибся и вы сказали не «добрый вечер», а «мальцейт».

— Если вы сами признаете, что он ошибся, как же вы можете верить такому свидетелю?

— Тот же человек видел, как вы возвращались в три часа ночи с большим пакетом.

— А что я сказал тогда?

— Это не существенно.

— Ну, и бездельник же этот человек, если он проторчал всю ночь около моего дома!

— Он торгует на вашем углу спичками.

— А разве ночная торговля разрешена?

— Конечно, нет!

— И человека, нарушающего обязательное постановление, вы считаете достоверным свидетелем?

— Сознайтесь же наконец, что меха украдены вами!

— Сначала скажите вы мне, оштрафован ли свидетель.

— Какое это имеет отношение к мехам?

— К каким мехам?

— Найденным у вас в доме!

— Да мы же теперь говорим о спичках. Подумайте только, господин судья: человек по ночам нарушает полицейские правила...

— Черт вас побрал бы!.. Не бесите меня!

— Меня раздражают такие вещи!

Эмиль, в противоположность уголовному комиссару, обладавший; достаточным юмором, оценил находчивость преступника, сводившего в критические моменты разговор на мелочи, забыл, где он находится, и рассмеялся.

Преступник не шевельнулся. Комиссар взглянул на дверь и вскочил.

— Мое почтение, господин советник!

— Я вам не помешаю? — спросил Эмиль.

— Полюбуйтесь на этого негодяя! — сказал комиссар.

— Предоставьте-ка его мне!

Преступник даже не привстал.

— Господин советник разрешает мне остаться? — спросил комиссар.

— Оставьте нас лучше одних, — ответил Эмиль.

Комиссар поклонился и вышел. Эмиль, перелистывая дело, бормотал:

— Карл Пфлауме, пятнадцать приводов: грабеж, насилие, воровство. Ограбление мехового магазина Аренда. Меха обнаружены. Свидетель имеется. Тем не менее вы запираетесь?

— Нет!

— Значит, вы сознаетесь?

— Ни то, ни другое: уличить меня должны вы!

— Верно! — ответил Эмиль, вглядываясь в арестованного: — Не встречались ли мы с вами раньше?

— Мне тоже как будто кажется...

— При ваших многочисленных приводах это неудивительно.

— Нет, не здесь! Господчиков из полицейпрезидиума я знаю наперечет.

— Ну, так, может быть, на воле?

— Вы не бываете у Шлезвигских ворот?

— Изредка.

— Тогда, может, вы знаете кафе Плинке?

— Ну, да! Конечно!

— Оно принадлежит моему зятю! А как вы туда забрели? По делам службы?

— Нет, просто так, на досуге.

— Вот это я понимаю! Вы начинаете мне нравиться. Я тоже не усидел бы весь день за этим столом, позволяя себя морочить.

— Вы совершенно правы! Надолго это невыносимо!

— Вообще у нас в кафе Плинке разнообразие, всегда что-нибудь новенькое. А здесь — одна канитель!

— Однако и сглупили же вы, — сказал Эмиль, отрываясь от протокола.

— В чем дело?

— Зачем вы открыли отмычкой дверь, вместо того, чтоб вырезать стекло?

— Я подумал об этом и даже вымерил его.

— Ну, и что же?

— Но, посветив фонариком, увидал в магазине кафельный пол.

— Что ж вас смутило?

— А ведь стекло на плитах зазвенело бы!

— Разве у вас не было просмоленной бумаги?

— Это еще что?

— Тогда стекло не выпадает, а приклеивается к ладони.

— У вас есть чему научиться!

— Человек вашей профессии мог бы все это знать.

— Мне и то стыдно. Но я, право, не знал.

— Ну, теперь уже поздно!

— Пригодится в следующий раз.

— А когда трогаешь серебро без перчаток...

— Я не люблю работать в перчатках!

— ..то потом его вытирают тряпкой. Вы могли бы избежать по меньшей мере дюжины из ваших пятнадцати приводов.

— Если б я встретился с вами раньше!

— На этот раз никто в мире не поможет вам выпутаться.

— Я тоже так думаю.

— Не лучше ли поэтому вам сознаться?

— Я так и сделаю! — Вор покосился на дверь. — Но не ему.

— Я бы не настаивал на этом, если бы оставались хоть малейшие шансы; но ничего не поделаешь!

— Раз вы пошли мне навстречу, я вас тоже не подведу... Я сознаюсь во всем: такой человек, как вы, может, нам иной раз пригодится!

— И вы подпишете протокол?

— Да!

В эту минуту дежурный полицейский передал Эмилю карточку:

«Амалия Ауфрихтиг».

— Проведите ко мне в кабинет, — приказал Эмиль и обратился к арестованному: — Протокол мы составим сегодня днем.

— Когда хотите. Мне торопиться некуда.

[1] Мальцейт — обеденное приветствие.

Глава 16

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ, в которой Эмиль снова отдаляется от своих знатных родственников.

Амалия Ауфрихтиг, с цветами и большим обрамленным портретом, вошла в кабинет Эмиля по окончании допроса похитителя мехов.

Встреча была чрезвычайно сердечная. Амалия пришла от имени всей семьи, поздравила Эмиля с новым назначением и преподнесла ему букет орхидей.

— Мы все гордимся тобой! — закончила она свою патетическую речь.

Эмиль скромно поблагодарил.

— На семейном празднике во Франкфурте, который мы справили, как всегда, в начале апреля...

— Как же, я помню с детства...

— Ты был очаровательным ребенком! И взрослым мужчиной оправдал наши надежды!

— Опять ты преувеличиваешь, Амалия.

— К сожалению, этого нельзя сказать о всех Ауфрихтигах!

— Я не допускаю, чтобы какой-нибудь из Ауфрихтигов порочил наше имя! — ответил Эмиль, притворившись возмущенным.

— К сожалению, это действительно так. Но об этом после. Я говорила...

— Ты говорила о нашем семейном празднике, на котором я не присутствовал по недостатку времени.

— Как все жалели об этом!

— Да садись же наконец!

— Погоди! — ответила Амалия и развернула подарок; старинный мужской портрет. — Узнаешь?

Эмиль смутился и осторожно ответил:

— Припоминаю...

— Значит, я не ошиблась! — радостно воскликнула Амалия. — Я знала, что ты вспомнишь! Это наш прадед.

— Как же, как же! Я хорошо разбираюсь в нашей родословной. Портрет висел...

— Ты помнишь даже это?

— Отлично помню. Я, как сейчас, вижу комнату...

— Ты помнишь даже дедушкину комнату? — восхитилась Амалия.

— Как будто вчера!

— Это единственный портрет деда, наша семейная реликвия...

— Еще бы!

— По завещанию дедушки, он всегда переходит к достойнейшему члену семьи!

— И семейный совет... — Эмиль уже догадывался.

— Остановил свой выбор на тебе.

— На мне! — повторил Эмиль. — После всего, пережитого за последние месяцы, я и сам почти уверовал в свои достоинства!

— Мне поручили передать тебе портрет.

— Все-таки мне неловко. Старшие члены семьи могут обидеться.

— Я все больше восхищаюсь твоим тактом и скромностью, — заметила Амалия, прислонив портрет к стене. — Ему не найдется более достойного места, чем в твоем кабинете, Эмиль! Ты продолжаешь традицию предков...

— Я помню, Амалия, чем я обязан предкам.

— Если бы все Ауфрихтиги это помнили!

— Ты уже говорила...

— Подумай только, брат мой Фридрих... ты вряд ли его помнишь...

— Помню, но смутно.

— Не может быть: вы уехали из Европы до его рождения.

— Да, да! Значит, о нем только говорилось...

— Охотно верю! Мама всем говорила, что ей хочется иметь мальчика.

— Вот видишь! Иногда и от разговоров получается прок!

— Как так?

— Ведь родился же все-таки мальчик!

— Лучше бы ему не родится! — горько вздохнула Амалия.

— Итак, что же он натворил?

— Я не решаюсь тебе сказать...

— Тогда поговорим о чем-нибудь другом.

— Ах, нет! Ведь я для того и пришла.

— Как? А я думал, ты пришла с семейным подарком...

— Конечно, портрет прежде всего, а затем, видишь ли...

— А что же еще? — спросил Эмиль, охваченный внезапным подозрением.

— Из-за скандальных любовных историй и карточных долгов несколько лет тому назад ему пришлось бросить офицерскую службу...

— Ведь это у вас считается признаком хорошего тона.

— У вас? А разве ты к нам не принадлежишь?

— Конечно! Я этим хотел только сказать, что в наших кругах это принято.

— К счастью, его это не погубило; у него были шансы на хорошую партию. Мы были за него рады, примиряясь даже с мезальянсом.

Так как Амалия все еще колебалась, Эмиль спросил:

— Что же случилось? Соблазнил он, что ли, эту девушку?

— Да нет же! Девушку, на которой женятся, не соблазняют.

— Значит, другую?

Амалия улыбнулась и сказала:

— Ты наивен, как ребенок.

— Чем я ребенок?

— Что ж тут особенного, если б он соблазнил девушку?

— Может, обманом, — при помощи алкоголя — или насилием!

— Когда бы так, все уладилось бы деньгами.

— Говори до конца.

— Мне трудно!

— Он украл автомобиль!

— Ты не в своем уме! — возмутилась Амалия.

— Он кого-нибудь ограбил?

Амалия побагровела:

— Я запрещаю тебе оскорблять брата и всю нашу семью!

— Я, право, не знаю, что и думать!

— Он подделал парочку векселей. Вот и все!

Эмиль презрительно рассмеялся:

— На шампанское и карточные долги? Не так ли?

— Очевидно.

— За это грозит тюрьма. Сколько у него судимостей?

— Ты, верно, сам не знаешь, что говоришь?

— Значит, первая ошибка?

— Нет! Четвертая или пятая! Но до сих пор папа выкупал его векселя, во избежание скандала.

— Вот как! А на этот раз?

— Папа больше не платит. Он не может разоряться.

— Так должен был он поступить с самого начала.

— Что он должен был делать сначала?!

— Отказаться платить...

— Что же вышло бы?

— Братец твой отсидел бы месяц-другой под замком, и это протрезвило бы избалованного мальчишку!

— Ауфрихтиг в тюрьме!? Не сердись на меня, Эмиль, но ты, кажется, не в уме...

— Теперь и тюрьма его не исправит.

— Да ведь не думаешь же ты серьезно, что Ауфрихтиг сядет в тюрьму?

— Пустить себе пулю в лоб безусловно проще.

— На это у него не хватит мужества.

— Но ведь другого выхода нет.

— Он должен быть найден!

— Каким же образом?

— Эмиль, ты должен нам помочь!

— Я?

— При твоем положении и твоих связях...

Эмиль поднялся и ответил уклончиво:

— Как ты себе это представляешь?

— Папа считает, что он мог бы бежать за границу. Заминка с паспортом.

— Что? — возмущенно воскликнул Эмиль. — Чтобы я помог бежать человеку, пять раз уклонившемуся от правосудия...

— Именно потому, что он еще не заклеймен судом.

— Но он заслуживает кары! И чтобы я раздобыл ему фальшивые документы?

— Выпиши их на чужое имя!

— Знаешь, что за это полагается тюрьма?

— Только в том случае, если это обнаружится.

— А если...

— При твоем положении не допустят скандала!

Эмиль вскочил, симулируя гнев:

— Знаешь, что я обязан был бы сделать?

— Как Ауфрихтиг или как чиновник?

— Как человек! Я обязан был бы нажать кнопку и арестовать тебя.

— Но ты не настоящий Ауфрихтиг, — простонала Амалия. — Для Ауфрихтига семейная честь была бы выше законов.

Эмиль указал на портрет:

— Как, ты думаешь, поступил бы дед на месте твоего отца?

— Откуда мне знать? Во всяком случае, не время заниматься семейными преданьями, когда брату ежеминутно грозит арест.

— Я ничем не могу ему помочь.

— Если ты равнодушен к семейной чести, сделай это ради себя самого!

— Ради меня?

— Неужели ты не понимаешь, что твое положение пошатнется, если твой двоюродный брат будет осужден за подделку векселей?

— Повторяю тебе: я не шевельну для него пальцем.

Теперь на портрет указала в свою очередь Амалия:

— Увы, я начинаю думать, что семейный совет ошибся!

— Я тоже, — согласился Эмиль и, обернув портрет бумагой, с поклоном вручил его Амалии: Я во всяком случае отказываюсь поддерживать родственные отношения!

Амалия, метнув на него уничтожающий взгляд, удалилась.

Глава 17

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ, в которой впервые всплывает прошлое Эмиля.

«Мы, отщепенцы, все-таки, лучше других», — подумал Эмиль, когда Амалия вышла. Дальнейшим рассуждениям помешал вбежавший в кабинет, радостно взволнованный инспектор уголовной полиции:

— Господин советник! Мы поймали одного из сообщников Червонного Туза!

— Не может быть, — удивился Эмиль. — Я ведь еще ничего не успел предпринять...

— Но мои сотрудники...

— Они должны были ждать моих инструкций.

Инспектор совсем опешил:

— Мы, конечно, не хотели действовать самовольно, но нам казалось, что одно ваше присутствие санкционирует...

— В высшей степени глупо! — прервал его Эмиль.

— А мы как раз думали...

— Напрасно думали. Естественным последствием этого опрометчивого ареста будет то, что Червонного Туза, который по моим расчетам ни о чем не подозревает, предупредят.

Инспектор изменился в лице:

— Об этом мы, правда, забыли.

— Вот то-то и есть! Вы всегда думаете не о том, о чем надо. Оттого у вас постоянно неудачи. Чтобы этому положит конец, я бросил на произвол судьбы свое предприятие и предложил свои услуги полиции, но, раз вы делаете мою работу невозможной, я сегодня же буду просить министра об отставке.

— Сознаю... это была ошибка.

— Попробуйте ее исправить.

— Я сейчас же отпущу арестованного.

— На вашу ответственность?

— Конечно!

— Если можно вам частным образом посоветовать, не освобождайте его, дайте ему возможность бежать.

— Понимаю.

— Удивительно! — съязвил Эмиль.

Так как инспектор почему-то медлил, Эмиль спросил:

— Чего вы ждете?

Инспектор нерешительно ответил:

— Не пожелает ли господин советник предварительно использовать нашу «ошибку»?

— Это зависит от того, как вы поведете следствие. Тут может быть только одна воля — моя! Думать вам вообще нечего. Какими нелепыми ни показались бы вам мои приказы, утешайтесь тем, что, при вашей ограниченности, вы не в состоянии их понять. Все, что я делаю, имеет свою подоплеку, которая значительно позже вам уяснится.

— Я приму это к сведению, господин советник.

— Вы предприняли еще что-нибудь по этому делу?

Инспектор не решался взглянуть в глаза Эмилю.

— Выкладывайте! — приказал Эмиль.

— К сожалению, да. Путем ряда сопоставлений мы почти до конца раскрыли ограбление виллы Редлих.

— Вот как! Вы это сделали? А теперь, может быть, вы гордитесь своей проницательностью?

Инспектор съежился и пробормотал:

— Отнюдь нет!

— В таком случае, вы, чего доброго, предприняли еще и другие аресты?

У инспектора пересохло в горле.

— Да говорите же! — торопил Эмиль.

— Действительно, но я и другим дам возможность бежать.

— Этого еще не хватает! — заорал на него Эмиль.

— Но я не вижу другого выхода.

— Не видите? А когда вас потом за это притянут, вы сошлетесь на меня?

— Клянусь, что нет! Хотя бы потому, что я сознаю свои ошибки.

— Я не люблю незаконных сделок с подчиненными: они создают двусмысленность в отношениях. Ошибка сделана. Пусть дело идет своим путем. Все равно, оно неизбежно разъяснится. Итак, как вы распорядились?

— Можно еще отменить...

— Что вы предприняли?

— Я вызвал по телефону господина Редлиха с дочерью.

— Очень умно!

— Отменить?

— Не стоит! Кого еще вы пригласили?

— Киноартистку, ограбленную в эту ночь.

— Надеюсь, не...

— Как вы сказали, господин советник?

— Ничего, это я о другом. Что за артистка?

— Синьорина Ассунта Лу.

— Да какое же она имеет отношение к ограблению виллы Редлих?

— Несомненная связь установлена.

— Вы полагаете? А я себе не представляю, какая тут может быть связь!

— Я приготовил зал для допроса и собирался пригласить господина советника взять на себя руководство.

— Меня? Нет, мой дорогой, расхлебывайте сами то, что вы заварили.

Эмиль стремительно подошел к телефону.

— Прокурор Шпикер? Представьте себе, мы задержали сообщников Червонного Туза! Как это удалось? Я и сам не понимаю! Но мой инспектор вполне уверен... При ограблении... Пожалуйста, сейчас же приезжайте с вашими протоколами... Нет, ни один из нас пока не выиграл: главарь шайки еще не пойман, но я не сомневаюсь, что заполучим и его, поскольку держим сообщников! Итак, я жду вас с бумагами.

Эмиль повесил трубку; инспектор умоляюще произнес:

— Не лучше ли подстроить их бегство?

— Погодите! Вы говорили о сообщнике... Как его имя?

— Антон.

— Велите-ка привести его сюда.

— Все уже приготовлено к допросу в зале.

— Но я хочу поговорит с ним здесь, с глазу на глаз. Может, удастся хоть отчасти исправить вашу ошибку.

— Слушаю, господин советник.

Никогда раньше, даже рискуя головой, Эмиль не испытывал такого неприятного чувства. Естественный ход вещей был самым угрожающим; но вероятность, что дело пойдет нормальным порядком, была весьма невелика, и это был главный козырь Эмиля. Он должен так повести игру, чтобы заинтересованные лица догадались, что прямым путем они не выпутаются, а лазейки им укажет сам Эмиль.

Времени на размышление у него не было. Конвоир ввел Антона в наручниках. Антон казался безучастным и даже не поднял глаз. Эмиль поспешно отвернулся, приказав конвоиру освободить руки Антона.

Конвоир, исполнив приказание, удалился.

— Антон! — окликнул Эмиль.

Арестованный недоуменно уставился на Эмиля и лишь тогда, когда тот подошел к нему с протянутой рукой, прошептал:

— Ты ли это?

— Я!

Верзила-Антон зашатался. Он глядел на Эмиля, как на призрак, как на исчадие ада.

— Ты не принимаешь моей руки? — спросил Эмиль.

Антон не шевельнулся.

— Ты удивлен?

— Как ты попал сюда? — спросил Антон.

— Выбора не было: это или тюрьма.

Антон смотрел на него непонимающим взглядом.

— Ты бы не пошел на это? — спросил Эмиль.

— Я? При чем здесь я?

— Если бы ты очутился в моем положении...

— Кем ты здесь?

— Как видишь...

— Я вижу только тебя.

— Не могу ли я помочь тебе, Антон?

— Ты — мне?

— Ты крепко засыпался.

— А ты?

— Я тоже, но только в другой форме.

— Ты здесь персона?

— Да, и довольно важная. От меня зависит многое, в том числе и твоя участь.

— Ты им предался? Быть не может! Ты от нас неотделим... Не верю, не такой ты подлец, Эмиль, чтоб продавать шпикам товарищей...

— Конечно, нет. Меня сюда затащили, сам не знаю, как. Помнишь, в ту ночь...

— Всю жизнь ее буду помнить!

— Ну так вот, собственник виллы вызвал полицию. Я увяз прочно. Пришлось выбрать между тюрьмой и коммерческим сотрудничеством, которое он мне предложил.

— Ты называешь это, — сказал Антон, указывая на кабинет Эмиля, — коммерческим предприятием?

— То, что ты видишь, пришло потом.

— Ах так, значит, карьера!

— Назови, как хочешь. Отчего не попрыгать и нашему брату?

— Прыгай, да смотри, не оступись, — презрительно сказал Антон и, наступая со сжатыми кулаками, крикнул: — Собака!

Эмиль невольно зажмурился:

— Ведь я не по убеждению...

— Тем подлее!

— Я только плыл по течению; все за меня делали другие.

— И теперь ты один из тех, кто сворачивает нам шею? Поздравляю, недурно ты устроился.

— Я не стал счастливее вашего.

— Ты думаешь? Посмотрел бы ты на Паулу!

— Она еще помнит меня?

Антон сплюнул, покачал головой и отвернулся.

— Я часто ее вспоминаю!

— Вспоминаешь? Этим ты ее вряд ли накормишь.

— Что это значит? Ведь она была при деньгах!

— Если б она захотела, у нее всего было бы вдоволь. Я сам ей деликатно предлагал помощь, и Макс, и долговязый Франц. Если бы зависело от нас, у нее каждый день была бы кура или филе, и благодарности от нее не потребовалось бы.

— Что же, она отказалась?

— Да, ради тебя.

— Ради меня?

— Чтобы ты не подумал, что она... понимаешь... с кем-нибудь из нас...

— Да ведь у нее была уйма денег. Я же, незадолго до последней ночи, дал ей на сохранение три тысячи марок.

— Верно. Так что же?

— Она не могла их так скоро потратить!

— Потратить?

— Больше полутораста марок в месяц она никогда не тратит.

— И ты думаешь, она тронула эти деньги?

— Разумеется!

— Тогда ты плохо знаешь Паулу! Потребуй их у нее хоть через десять лет — и получишь все, до последнего пфеннига!

— Передай ей, что я дарю ей эти деньги. Они предназначены для нее. Когда они кончатся, она получит еще.

— Как же ей объяснить, от кого будут деньги?

— От меня, конечно!

— А кто ты теперь? Неужели ты думаешь, что от такого, как ты, она примет хоть корку черствого хлеба?

Эмиль потупился. Помолчав, Антон прибавил:

— И как тебе не стыдно!

— Да, мне стыдно, что я ее бросил.

— Если бы только это! Мало ли кто бросает девушку и в ус себе не дует? Это она, пожалуй, и перенесла бы! Но, если она узнает, Эмиль, о твоей подлости, если до нее дойдет, что ты...

— Она больна?

— Она еле дышит. Смотрит как тень. Кажется, дунешь на нее — и ее не станет.

— Это ужасно! — сказал Эмиль, отвернувшись. — Была она у врача?

— На что ей врач? Ей нужен ты! Но теперь уже поздно!

— Надо ее спасти!

— Об этом ты мог подумать раньше.

— Помочь никогда не поздно.

— Что же ты сделаешь?

— Я помогу вам обоим.

— Лично я отклоняю твою поддержку. От переметчика я помощи не приму. Пусть меня лучше вздернут. Может быть, это подымет тебя еще выше, но, если Паула узнает, что ты здесь... — Он подошел к нему вплотную, выпрямился и занес руку, сдерживая бешенство: — Помни, Эмиль, если она свалится, я тебя убью!

— Освободи меня! Выдай меня! Я этого заслуживаю!

— Спасибо за честь. Я не хочу пачкаться. Я не шпик.

Вошел инспектор.

— Все готово для допроса, господин советник.

— Да? Но я еще занят!

— Попрошу меня увести, — буркнул Антон.

Конвоир, стоявший в дверях, взглянул на Эмиля и, так как тот не возражал, снова надел на Антона наручники и увел его.

Инспектор, кивнув на дверь, сказал:

— Он еще называет себя человеком!

— С большим правом, чем многие из нас, господин инспектор, — ответил Эмиль.

Глава 18

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, в которой Эмиль выступает обвинителем против самого себя.

Когда вошли Эмиль с инспектором, в зале было полно. Здесь был советник Курт Редлих с дочерью Констанцией, бывший прокурор Шпикер, кинозвезда Ассунта Лу, старший комиссар, снимавший допрос с похитителя жемчужного колье, и оба агента, выследившие вора.

Эмиль впился взглядом в прокурора. Он убедился, что тот не захватил зарубежных протоколов о Червонном Тузе, зато внимательно перелистывал немецкие протоколы, не обращая внимания на юлившую вокруг него Ассунту.

— Господин прокурор, вы нарушаете наше условие: этими протоколами пользуюсь только я...

— Я хотел лишь взглянуть...

— Надеюсь, вы захватили с собой иностранные материалы?

— Так как в порядке дня стоят преступления, совершенные в Германии, я счел это излишним.

— Я боюсь, что буду принужден доложить министру. Поставленным мною и принятым им условием было предоставление мне одному исключительного права расследования этого дела.

— Но ведь мы уже сговорились, или вы забыли, что мы с вами держим пари?

— Я не шучу и серьезно настаиваю на передаче мне протоколов.

— Первенство за мной, и, к сожалению, я должен отклонить вашу просьбу. Этот случай завладел моим вниманием, и я не вижу причин, почему бы нам не расследовать его сообща.

— Потому что это внесет беспорядок.

— То, что я делаю, не может нарушить порядка.

— Я говорю о деле, а не о личностях. Чтобы избежать параллелизма, мы должны будем о каждом шаге осведомлять друг друга, а это затормозит работу. В подобных случаях минута бывает дорога.

— В таком случае я вынужден вас попросить отказаться от дела. Во-первых, я старше вас по службе, а во-вторых — я познакомился с протоколами еще тогда, когда вы не имели ни малейшего представления о существовании Червонного Туза.

— Это под большим вопросом!

— Я преследую этого человека уже два с половиной года.

— В таком случае передача мне его дела оправдывается безуспешности ваших усилий.

— Будьте любезны воздержаться от критики. Если бы даже вы убили на подготовку: вдвое меньше времени, я опережу вас все-таки на целый год.

— Я не представляю себе, в чем здесь подготовка.

— В сопоставлениях. Данные о других преступниках могут навести на след Червонного Туза.

— Вы напрасно усложняете дело.

— В практическом отношении, по крайней мере, я стою выше вас.

— Однако вы видите, что наши методы совершенно расходятся.

— Это не говорит ни в мою, ни в вашу пользу.

— Но во всяком случае говорит против совместной обработки одного и того же случая.

— Тогда я обращусь в министерство за разрешением нашего спора.

— Ничего против не имею!

— А как мы устроимся до тех пор?

— Пока что, конечно, остается в силе последнее постановление, по которому расследование веду я.

— В таком случае я здесь, вероятно, лишний?

— Предоставляю это вашему усмотрению.

— Из телефонного с вами разговора я вывел заключение, что вам желательно мое участие.

— Я рассчитывал на вашу любезность в смысле предоставления мне протоколов, но я не хочу платить вам той же монетой. Руководите заседанием!

— Любезность за любезность, — ответил Шпикер. — Ознакомьтесь с протоколами у меня на дому.

— Принимаю это с особой благодарностью!

Бывший прокурор и Эмиль обменялись рукопожатием. Почва к началу заседания была подготовлена.

При осложненности этого дела, где люди с нечистой совестью боялись повредить друг другу, было бы всего проще, если б Эмиль сам явился своим обвинителем. Но в конце концов Эмиль, раздвоившись, присутствовал и за судейским столом, и, если можно так выразиться, на скамье подсудимых.

— Открываю заседаний, — сказал прокурор, сидевший между Эмилем и инспектором. Справа расположился комиссар, далее секретарь и оба агента; слева — свидетели: Редлих, Констанция и Ассунта Лу.

На столе вещественных улик стояло серебро и бронза и лежали гобелены.

Бывший прокурор попросил инспектора кратко ввести его в курс дела. Вполне ясной картины у него не составилось, но, так как его вера в собственную проницательность и в ограниченность других была в равной мере глубока, то он смело пустился вплавь.

— Мы здесь имеем два случая, — начал прокурор Шпикер, — по времени удаленные друг от друга, но внутренне связанные благодаря тому, что спиритус-ректор двух ограблений — не кто иной, как разыскиваемый нами, но еще, к сожалению, не пойманный Червонный Туз. — Прокурор обратился к Редлиху, указывая на столик с уликами: — Окажите нам, господин Редлих, являются ли лежащие на столе предметы действительно украденными у вас?

Редлих сначала внимательно осмотрел серебро, вооружившись лупой.

Эмиль улыбнулся, но, когда Редлих стал скрести одну из чашек ногтем, он фыркнул и сказал:

— На ней нет пробы, она не настоящая, — после чего Редлих автоматически поставил чашку на стол.

— Вы не должны выяснить, настоящая она или нет, а просто сказать, принадлежит ли она вам, — сказал прокурор.

— Если настоящая, то принадлежит ему, если не настоящая, то не принадлежит, — вставил Эмиль.

Редлих вспылил и обратился к прокурору:

— Попрошу оградить меня от подобных оскорблений. — И прибавил, обращаясь к Эмилю: — Вы, должно быть, забыли, что когда-то были моим компаньоном!

— Конечно, нет! Если хочешь, я расскажу, как я им стал. Господин Шпикер обладает достаточным чувством юмора и любит забавные истории.

— Но не в служебное время! — резко ответил Шпикер и примирительно обратился к Редлиху: — Взгляните, пожалуйста, на вещи, господин советник, и скажите: «да» или «нет». Если бы я не считал не относящееся к делу замечание моего коллеги неудачной шуткой, я, конечно, выразил бы ему порицание.

— Благодарю вас! — сказал Редлих и поклонился, вновь углубляясь в осмотр вещей. Внимание его направлялось по-прежнему лишь на ценные предметы. Он долго рассматривал какой-то портсигар.

— Как будто мой, — сказал Редлих, повертев сомнительный портсигар, и, кивнув головой, засунул было его в карман.

Эмиль вырвал портсигар из рук бывшего компаньона.

— Коллега! — укоризненно воскликнул Шпикер. — Коммерции советник сам понимает...

— Государственный поставщик, — поправил Редлих.

— Пусть будет так, — сказал Шпикер. — Не станет же советник присваивать себе чужих вещей!

— Я отобрал у него портсигар из предосторожности, — возразил Эмиль. — На нем выгравировано: «Пауле от Эмиля». Тебя, кажется, зовут Куртом, а дочь твою — Констанцией? — обратился он к Редлиху.

— У меня так много ценных вещей, — ответил Редлих, — что я легко мог ошибиться.

— Более чем естественно, — подтвердил бывший прокурор, но Эмиль, вернувшись на место, продолжал атаку:

— Если не ошибаюсь, ты давно уже получил обратно свои вещи?

— Все-таки... — возразил Редлих. — Когда у тебя вилла в двадцать четыре комнаты, отсутствие какой-нибудь безделушки может обнаружиться через год или даже позже.

— Где у тебя двадцать четыре комнаты? — презрительно процедил Эмиль.

— Коллега, я не понимаю, отчего вы так враждебно настроены друг к другу? Свидетель не давал повода...

— Я тоже не понимаю, — сказал Редлих. — До сих пор мы недурно ладили.

— Поскольку ты присваиваешь вещи Паулы... Что? Не понимаешь? Ну, вообще, чужие вещи... я, как бывший твой компаньон, обязан тебя предостеречь!

— Да ведь он этого не сделал, — сказал Шпикер.

— Но собирался сделать.

— Даже не думал.

— Портсигар уже был у тебя в кармане.

— Как мог я покуситься на кражу, зная, что на меня направлены взоры всех присутствующих?

— Прошу вас принять мои уверения, — заявил бывший прокурор, — что ни на секунду я этого не допускаю!

— Благодарю вас, — поклонился Редлих. — Впрочем, — продолжал он, — если даже среди этих вещей и окажутся принадлежащие мне, я в них не заинтересован: пусть они достанутся нуждающимся людям.

Вмешался инспектор, обратившись к комиссару:

— Тут что-то не чисто, — сказал он. — Как же вы установили, что эти вещи украдены на вилле Редлих?

— К этому выводу пришел мой младший коллега, который сейчас допрашивает преступника, — ответил комиссар.

— Я предпочел бы не касаться данного вопроса, — заявил Редлих.

— Однако это необходимо! — настаивал бывший прокурор.

— Меня во всяком случае он ни в какой мере не интересует.

— Но вы же испытываете моральное удовлетворение при мысли о том, что грабители будут пойманы и наказаны?

— Не напоминайте мне о них!

— У папы доброе сердце, — сказала Констанция. — Ему не доставит никакой радости, если этих людей накажут.

— Но нам-то доставит, — возразил прокурор. — Для того мы и существуем! Кроме того, пока Червонный Туз гуляет на свободе, вы находитесь под угрозой нового ограбления.

— Я не боюсь, — ответил Редлих.

Комиссар, тем временем осмотревший вещи на столе, передал бывшему прокурору какую-то книгу.

— По этой книге, которую мы нашли у известной вам девушки, видно, что оба арестованных связаны с Червонным Тузом.

Бывший прокурор прочел заглавие книги.

— «Улыбка Азии. Путешествие на восток». «Ех libris» — Констанции Редлих». Это во всяком случае осложняет дело. Книга у вас пропала? — спросил он Констанцию.

Несмотря на мимолетность их встречи, Паула, как человек, произвела на Констанцию сильное впечатление. Мысль, что глупая книга может повредить Пауле и даже, пожалуй, привести в тюрьму, показалась Констанции такой ужасной, что она в замешательстве ответила:

— Да!! То есть нет! У меня столько книг, что одной больше или меньше — не имеет значения.

— Значит, вы заметили пропажу книги?

— Нет, я не заметила! Ведь я не пересматриваю своих книг ежедневно. Но, быть может, я сама дала девушке книгу.

Редлих вскочил:

— Что? Ты ведь с ней незнакома! Ты никогда ее не встречала!

— Может быть, и встречала, — возразила Констанция.

— Где и когда это? — спросил бывший прокурор, при чем Эмиль насторожился.

— Случайно, — ответила Констанция. — Я сжалилась над ней!

— Вы должны были хоть раз ее встретить, чтоб пожалеть, — сказал прокурор Шпикер.

— В наши дни видишь так много горя! — попытался выручить Констанцию Эмиль, хотя не совсем понимал ее тактику. — Иногда встречаешь несчастных на улице, заговариваешь с ними, приводишь к себе домой. Я это понимаю, потому что со мной такие случаи бывали!

— Значит, вы подобрали девушку на улице и привели к себе на виллу? — спросил бывший прокурор.

— Неслыханное легкомыслие! — воскликнул Редлих. — Я, конечно, не имел об этом ни малейшего понятия.

— Я тоже, сударыня, — подхватил прокурор, — нахожу ваш поступок рискованным. Эти девушки одурачивают добрых людей; они воруют, как сороки, высматривая обстановку для ночных налетов.

— Кто сказал вам, что эта девушка — воровка? — спросил Эмиль.

— Но, дорогой коллега, кем же она может быть еще? Без гроша в кармане, без занятий, она шляется по улицам! Чего ждать от такой особы?

— Она может быть кристально-честным человеком, — возразил Эмиль.

— Может! Может! Но пусть она это раньше докажет!

— Мне кажется, что, прежде чем называть ее воровкой, вы обязаны привести доказательства.

— Не будем же мы препираться на этические темы вместо того, чтоб искать Червонного Туза, — ответил Шпикер и обратился к Констанции: — Странно, что вы предложили этой особе не старое платье, не кусок хлеба, а...

— Почему вы все время говорите «особа»? — спросил Эмиль.

— Может, прикажете назвать ее госпожой? Итак, сударыня, — вновь обратился он к Констанции, — вы дали ей книгу о путешествии в Азии?

— Да! Она была такая бедненькая...

— Вы хотели ее развлечь, — подсказал Эмиль, и Констанция согласилась:

— Да!

— Значит, это обстоятельство не имеет никакого отношения к ограблению виллы Редлих, — заявил Эмиль.

— Предположения оказались неверными. А этих людей, не имеющих ничего общего ни с ограблением, ни с Червонным Тузом, можно отпустить.

— Но уличенный книгой преступник сознался!

— В таком случае это — странное стечение обстоятельств.

— Не допускаю, — отрезал прокурор. — Девушка, как я уже сказал, воспользовалась визитом для того, чтобы выяснить возможность ограбления.

— Значит, передача книги должна была произойти значительно раньше ограбления, — сказал Эмиль, а Шпикер спросил:

— Так и было?

Констанция, боясь запутаться, сказала:

— Не думаю.

— Ведь это противоречит всякой логике, — возразил Шпикер.

— Есть ли еще улики против этой девушки? — осведомился Эмиль.

— Конечно! — подтвердил инспектор. — У нее нашли колье.

— Колье? — удивленно спросил Эмиль, а кинозвезда вскрикнула:

— Уж не мое ли?

— Таким путем мы никогда не поймаем Червонного Туза! — рассердился бывший прокурор. — Тут черт знает какая неразбериха!

Это не помешало Ассунте завопить:

— Если это ожерелье мое, я протестую.

— Вы протестуете? — спросил Шпикер. — Против чего же?

— Против всего! Это не следственная комиссия, а курятник!

— В чем дело? — спросил Шпикер.

— В жемчужном колье, — ответил Эмиль.

— Боже упаси! — всполошилась Ассунта. — Плевать мне на колье! Неужели вы думаете, что я уплачу вам десять процентов, если вы мне его возвратите сегодня же, в такой неподходящей обстановке, тихо и мирно возвратите? И не подумаю даже!

— Полиция не требует вознаграждения, — пояснил Шпикер.

— Мне нужен резонанс. Надо выждать, пока сообщение о краже появится в американской прессе и пока меня проинтервьюируют! Я протестую! Вы возместите мне убытки, если расстроится крупный американский ангажемент!

— Разве вы его уже подписали? — спросил Эмиль.

— Глупый вопрос! — ответила Ассунта, а когда прокурор строго призвал ее к порядку, ничуть не смутилась: — Как могла я получить ангажемент в Америку, если скандал не дошел даже до Лондона и Парижа?

— Чего вы собственно хотите? — спросил прокурор Шпикер. — Мы разбираем здесь дело Червонного Туза, а вы, насколько нам известно, только свидетельница.

— Это уже слишком! — разбушевалась Ассунта Лу. — Уже много лет я отказываюсь от фильмов, где для меня нет главной роли, а вы здесь хотите низвести меня до статистки? Сударь, — обрушилась она на Шпикера, — мне кажется, что вы... подкуплены моими соперницами по кино!

Бывший прокурор подскочил и закричал:

— Сейчас же возьмите свои слова обратно, или я возбуждаю против вас обвинение в злостной клевете!

— Как разбирается такое дело? — спросила кинозвезда.

— О чем вы спрашиваете? Вам грозят шесть месяцев тюрьмы.

— Это меня не интересует. Я хочу знать, разбирается ли дело в большой зале с элегантной публикой, свидетелями, прессой и фотографиями!

— Да что с вами? — спросил прокурор.

— Я на страже своего имени! Может, вы думаете, что я дам похоронить себя здесь под сурдинку? Я поддерживаю связь с журналистами в интересах моей славы. Вы думаете, это пустяк? Это стоит времени, нервов и труда. У вас была возможность кое-что для меня сделать, а вы разбираете дело в зале величиною со шкап.

— Успокойтесь же, — увещевал ее Эмиль, хотя отклонение от сути дела было ему как раз на руку, — ведь это лишь предварительное заседание. Главное разбирательство еще впереди.

Ассунта Лу глубоко вздохнула.

— Вы только репетируете? — облегченно воскликнула она. — Тогда еще ничего!

— Берете вы назад брошенное мне обвинение? — спросил Шпикер.

— Если вы мне обещаете сделать из этого дела громкий процесс!

— Я отказываюсь от таких сделок с вами.

— Уступите ей! — рассмеялся Эмиль. — Впрочем, судьба процесса будет зависеть от других лиц.

— От кого же?

— Это еще не установлено.

— Значит, не завтра, не послезавтра?

— Может пройти несколько недель.

— Прекрасно! Тогда все в порядке!

— Не потерплю! — сказал Шпикер. — Вы находитесь в суде, а не в бюро рекламы, где принимаются штатные поручения.

— Я готова и заплатить!

— Я велю арестовать вас за непристойное поведение на...

— Пожалуйста! — крикнула дива.

— ... на три дня.

— Это будет эффектно? — спросила Ассунта.

— Я велю вас вывести!

Кинозвезда оглянулась:

— А здесь нет фотографа? Как у вас все примитивно!

— Я прикажу освидетельствовать ваши умственные способности!

— Превосходная идея! — воскликнула Ассунта. — Гений — безумен!

— Я арестую вас за буйство!

— Если б вы могли это сделать! — воскликнула она, бросилась к столу и схватила руку прокурора. — За последние три месяца тысячи поклонников и поклонниц просили у меня автографа! Они пройдут ради меня сквозь огонь и воду! Они освободят меня! Они возьмут приступом тюрьму! Милый друг, вы обещали! При свидетелях. Вы сдержите слово? Я все возьму обратно, делайте с колье, что хотите. Уважьте меня, и я от всего откажусь!

— Нужно надеть на нее наручники! — проворчал Шпикер, стараясь освободиться от Ассунты.

— Вы ангел! — крикнула кинозвезда. — Вы должны стать моим импресарио! Акт первый: Ассунта Лу заковывают в кандалы. Я уже вижу эту картину на обложке «Иллюстрированной Газеты». Акт второй: Ассунта томится в тюрьме на хлебе и воде! Господин советник, или как вас там, ведь за плату можно иметь свой стол? Акт третий: освобождение Ассунты. Мои поклонники покажут немцам, как делают революцию!

Кинозвезда сопровождала каждую фразу выразительным жестом. Говоря о картине освобождения, она вошла в такой, азарт, что попыталась вырвать у полицейского тесак. У прокурора лопнуло терпение. Он вскочил.

— Я справлялся со всякими преступниками! — закричал он. — Но разнузданная кинозвезда — это выше моих сил! — Шпикер сложил свои бумаги и обратился к Эмилю: — Коллега, прошу вас, продолжайте разбор дела. Вы, вероятно, лучше умеете обращаться с дамами подобного рода.

— Значит, вы уступаете мне дело Червонного Туза?

— Я устал сражаться из-за него.

— Значит, я могу надеяться на получение протоколов?

— После того, как я с ними ознакомлюсь.

Эмиль в упор посмотрел на прокурора:

— Я вижу, что мне придется их достать своими средствами.

— Недурная идея, коллега! Вам известна сумма объявленной мной премии?

Прокурор поклонился собранию и отдельно инспектору, затем вышел.

Ему не удалось бы выйти так безболезненно, если бы Ассунта Лу не нашла эту минуту подходящей для того, чтоб подрумяниться и попудриться. Когда она оторвалась от зеркала, подняла голову, Эмиль, очутившийся возле нее, шепнул:

— Лотта Краузе! Теперь придержите язык за зубами и отвечайте только на вопросы.

Затем он вернулся на место, напустил на себя строгий вид чиновника, исполненного чувства собственного достоинства, и сказал дежурному, стоявшему около двери:

— Введите поодиночке арестованных.

Редлих, который, развлекшись Ассунтой Лу, позабыл о своем положении, снова забеспокоился и шепнул дочери:

— Хорошенькая может выйти история!

— Самое лучшее будет, если ты помолчишь, папа! — ответила Констанция.

Ввели Антона.

— Будьте добры, допросите его, — сказал Эмиль комиссару. Тот повернулся к Антону:

— Вы признаете себя виновным в ограблении?..

Антон, прежде чем ответить, внимательно оглянул сначала Эмиля и инспектора, потом Редлиха и его дочь.

— В каком ограблении?

— Разве? У вас на совести есть еще другие преступления?

— Ваше дело это выяснить. За то вам и платят. Я принципиально не вмешиваюсь в чужие дела.

— Итак, не будем отклоняться от нашего дела, — сказал инспектор и, указав на Редлиха и Констанцию, спросил: — Знаете вы этого господина и даму?

— Не помню. В профиль он похож на заборную рожу, но у тех не такой дурацкий вид и не такой вылощенный, словно он только что ограбил галантерейный магазин.

— Что вы мелете? Вы стоите перед людьми, которых вы ограбили.

— Окажите, пожалуйста! А я-то думал, что это преуспевшая сволочь, с которой я когда-то вместе работал.

— Замечательный тип! — воскликнула Ассунта, с интересом лорнируя Антона.

— Теперь без нашего брата не обходятся и наверху.

— Вам пятьдесят один год? — спросил инспектор.

— Он что-то знает! — шепнула Констанция отцу.

— После того, как вы сознались в грабеже, а потерпевшие получили свои вещи обратно, — книгу эта дама тоже признала своей...

— Это упрощает дело!

— От вашего дальнейшего поведения зависит, удастся ли вам и на этот раз избегнуть каторги.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы могли бы отделаться одной тюрьмой.

— Если вы нам откроете местопребывание Червонного Туза.

— Каким образом?

— Так вот куда вы гнете! — Антон, казалось, раздумывал. Редлих дрожал как осиновый лист. Констанция, стиснув зубы, думала: «Лишь бы пронесло!» Но Антон подошел к столу вплотную и твердо сказал:

— Нет! Хотя он того заслуживает, — я его не выдам.

— Вы смягчили бы свою участь!

— Я ничего не знаю!

— Он того заслуживает — сказали вы. Вед это значит, что он дурно поступил с вами.

— Если б и так! Разве дело во мне?

— Он нагрел вас?

Антон пожал плечами.

— Может да, а может и нет.

— Он отбил у вас любовницу?

Антон оживился:

— Клянусь...

— И его вы щадите?

— Моей любовницей она не была. Это его подруга... Но она у него на совести...

— Вы любите эту девушку?

— Вам какое дело?

— Если он погубил девушку, вы напрасно его щадите...

— Согласен, — кивнул Антон.

— Он не заслуживает товарищеского отношения!

— И то правда!

— Вы обязаны выдать его ради девушки.

Антон подумал и взглянул на комиссара:

— Да... верно...

— Она была бы вам благодарна и полюбила бы вас.

Антон отшатнулся.

— Нет, нет — закричал он, всплеснув руками. — Все тогда было бы кончено — и ведь и так все кончено, и было бы справедливо, чтобы наступил конец и для него!

— Ведь он и других девушек загубит!

Этот довод, по-видимому, произвел на Антона впечатление. Он стоял в глубоком раздумье, покачивая готовой. Комиссар приналег еще крепче:

— Она ведь не первая и не последняя!

— Очень может быть!

— Ведь несчастная девушка беззащитна!

— Да... Ей никто не поможет.

— Скажите нам, где Червонный Туз, и вы спасете этим ряд беззащитных созданий!

Видно было, как различные чувства боролись в Антоне.

— Следовало бы, — начал он, словно принимая решение выдать Эмиля, но поднял голову, взглянул сначала на хладнокровного Ауфрихтига, потом на комиссара, у которого вырвался возглас нетерпения, и, отступив на шаг, твердо произнес: — Нет! Я был на волосок от того, чтобы стать подлецом, — прибавил он, проводя по лбу.

Антон залпом выпил стакан воды.

Редлих с Констанцией облегченно вздохнули.

Ассунта Лу сидела, точно завороженная, не спуская глаз с Антона.

— Браво! Вы большой артист. Скажите, пожалуйста, ваше имя и адрес. Вы будете играть главную роль в моем новом фильме.

Антон отмахнулся:

— Не мелите вздора!

Но комиссар не оставил своих попыток. Как неудачный спортсмен, он сдал недалеко от финиша. Но в следующий раз он наверстает свое! Он снова обратился к Антону:

— Во всяком случае, вы знаете гораздо больше, чем все мы.

— Я? Почему?

— Вы знаете, где Червонный Туз.

— Пожалуй, еще кто-то об этом знает, — сказал Антон, указывая на Редлиха, который весь съежился. — Спросите-ка у него.

— Откуда же это знать господину советнику Редлиху?

— Может он помнит, как тот обирал его?

— Если бы советник и запомнил преступника, то сейчас, после стольких месяцев...

— Не говорите! Беглое знакомство иногда переходит в прочную дружбу.

— Вы бредите!

— На этот раз нет! Слишком многое поставлено на карту.

— Безусловно! Для вас речь идет о том, будете ли вы, как каторжанин, окончательно извергнуты из общества.

— К «обществу» я никогда не принадлежал, да и не гожусь для него.

— Ведь не всегда же вы были подследственным?

— Нет! Не помню такого времени! Я, так сказать, уже родился с «приводами».

— Вы незаконнорожденный?

— Если бы только это?! — Без отца — еще куда ни шло! Но если отец и пьет и до полусмерти бьет мать...

— Тогда подумайте о матери.

— Молчите! — воскликнул Антон, внезапно преобразившись. — Оставьте ее! До нее вам нет дела! Не сводите меня с ума! — Голос его внезапно осекся и смягчился. — Что знаете вы о моей матери? До полусмерти она голодала и до полусмерти трудилась на шестерых детей... Ради чего? — Он выпрямился: — Будь у меня сила, я разрушил бы этот дом, чтоб крикнуть с его развалин: мать, я отомстил за тебя!

Эмиль шепнул комиссару:

— Да вы доведете его до исступления.

— Это мне и нужно, — отвечал тот. — Я хочу его сломить...

— Послушайте, — обратился Эмиль к Антону: — ваша мать здесь, конечно, ни при чем!

— Нет, она здесь присутствует до конца, — пока все не развяжется.

— Ваша мать давно покоится в могиле.

— Слава Богу! Она бы десять раз умерла, увидав меня здесь.

— Она вкушает вечный покой! — заметил Эмиль.

— Верно! Она его заслужила.

— Вот видите! Ну, и оставим ее в покое! К тому, что мы здесь разбираем, эта старушка не имеет никакого отношения.

— Она никогда не жила на чужой счет.

— Видите! — сказал Эмиль. — Его мат — праведница! Нельзя пытать сына напоминанием о матери, особенно о такой редкой женщине!

Антон вскинул голову:

— Так вот, зачем она вам понадобилась? — Он подошел вплотную к комиссару: — Тьфу, дьявол!

— Впрочем, — продолжал Эмиль, — тем, что эту книгу нашли в квартире девушки, еще далеко не доказано, что она принимала участие в ограблении виллы Редлих.

Антон поднял глаза:

— Это еще что такое?

— Я сильно подозреваю, что вы берете на себя чужую вину, но провести полицию не легко — особенно вам!

— Ну, и чудеса в решете! — сказал Антон.

— За то, что натворил Червонный Туз, будет сидеть Червонный Туз, а не вы!

— Папа! — вскрикнула Констанция и схватила отца за рукав.

— Откуда же взялась книга? — спросил Антон.

Эмиль обратился к комиссару:

— По тому пылу, с каким он себя обвиняет, уже видно, что он покрывает кого-то другого. Кто виновен, тот защищается.

— Вы правы, — согласился комиссар.

Эмиль вновь обратился к Антону:

— Что бы вы, например, сказали, если бы я вам сообщил, что эта барышня, — он указал на Констанцию, — лично вручила девушке книгу, когда та пришла к ней в гости?

— Но это было именно так, — солгала Констанция.

Антон сделал несколько шагов по направлению к Констанции:

— Что такое? Вы и Паула?.. — Он схватился за голову: — Я схожу с ума!

— Бросьте выгораживать другого! Вам это не поможет.

— А в противном случае?

— Вас выпустят.

— А Паулу?

— Ее мы оставим, — заявил комиссар.

— Почему? — спросил Эмиль.

— За соучастие и укрывательство.

— Наглая ложь! — воскликнул Антон.

— Успокойтесь! — приказал Эмиль. — Иначе я буду вынужден отправить вас в тюрьму!

— С Богом! Но за Паулу я ручаюсь головой, она не тронет чужого! Я могу это доказать. Она получила от одного человека, — простите, от высокопоставленного лица, — несколько тысяч марок на сохранение.

— Отчего же их у нее не отобрали при обыске? — спросил полицейский комиссар.

— Нельзя было отбирать того, что принадлежит или ей, или кому другому, — заявил Эмиль.

Все, начиная с уголовного инспектора, кончая дежурным полицейским, разинули рты от удивления и наверно забыли их закрыть, если бы в камеру не ворвался младший комиссар, с криком к Эмилю:

— Мы его поймали!

Все насторожились. Один Эмиль по-прежнему сохранил спокойствие.

— Кого? — спросил он.

— Червонного Туза!

Все привстали. Эмиль, не вздрогнув, остался сидеть.

Антон громко рассмеялся.

— Вы вполне уверены в этом? — спросил Эмиль комиссара.

— Абсолютно!

— Но ведь я еще ничего не предпринял...

— Вы видите, достаточно одного вашего присутствия, — польстил комиссар.

— Верно! — воскликнул Антон, корчась от смеха.

— Что с вами? — удивился комиссар.

— Ой, не могу! Весело! Вот молодчага этот Эмиль!

— Какой Эмиль?

— Уж если вы его поймали, так знайте, что его зовут Эмилем. Нет, вот парень! Все переворачивает вверх дном! Умру от смеха!

— Попридержите язык! — приказал инспектор.

— Не думал я, когда меня утром сюда вели, что еще сегодня буду веселиться.

— Вы не в кино!

Кинозвезда встрепенулась:

— Это намек?

— Тише! — прикрикнул на нее Эмиль и спросил комиссара: — С чего вы взяли, что это Червонный Туз?

— Он сознается в похищении колье и захвачен с колодой карт, меченных червонным тузом.

Карты были тут же предъявлены Эмилю.

— Введите его!

Среди напряженного молчания, в порванной визитке, связанный и растерянный, появился барон фон Коппен.

Констанция хотела броситься к нему, но Редлих удержал ее, шепнув:

— Подожди!

Барон поклонился следственной комиссии и, узнав Эмиля, облегченно вздохнул:

— Какое счастье, что я попал прямо к вам! Теперь все разъяснится.

Все оглянулись на Эмиля.

— Да, мой милый... — ответил Эмиль. — На ловца и зверь бежит.

— Вы его знаете? — удивленно спросил инспектор.

— Кому, как не мне, вы обязаны тем, что этот молодчик, связанный, стоит перед вами?

— Вы знали его? — переспросил инспектор.

— Это покажет следствие, — ответил Эмиль и обратился к комиссару: — Попрошу приступить к допросу.

— Подойдите ближе, — приказал комиссар. Барон повиновался.

— Вы сознаетесь?

— Да!

— Вы признаете себя Червонным Тузом?

— Да нет же! — Он указал на Эмиля. — Ведь этот господин меня знает. — И вот они, — он указал на Редлиха и Констанцию, — знают меня тоже.

— Странный способ защиты, — заметил инспектор. — Во всяком случае не лишенный оригинальности.

— Я говорю только правду.

— Вы думаете, это вам поможет?

— Спросите у них.

— Смешно!

— Я прошу вас об этом.

Инспектор обратился к Редлиху:

— Вы, конечно, незнакомы с этим человеком?

— Боже меня сохрани!

— Но, господин Редлих! — воскликнул пораженный барон. — Говорите же правду!

— Я вас не знаю, — отвечал тот.

Барон оглянул свое платье, провел рукой по волосам и спросил:

— Да разве я так уж изменился? Ведь я барон фон Коппен!

— Кто? — спросил Редлих.

— Вы же знаете? — обернулся барон к Эмилю.

— Я знаю все и даже больше, чем вам хотелось бы. Так мы, конечно, ни к чему не придем. Я разрублю узел. Итак, это верно, что вы — барон фон Коппен, да вам нет и смысла выдавать себя за кого-нибудь другого, потому что вы отлично знаете, что мне достаточно пригласить вашего отца или господина министра, чтобы установить вашу личность...

— Я настоятельно прошу вас этого не делать!

— Поскольку будет возможность, мы исполним вашу просьбу; однако не подумайте, что ради вас: исключительно из уважения к господину министру и ради вашей почтенной семьи.

— Я весьма признателен вам.

— Я не нуждаюсь в вашей благодарности. Вы сознаетесь в ограблении киноартистки Ассунты Лу?

— Да ведь вы сами знаете!

— Я это, конечно, знаю.

Барон обратился к кинозвезде:

— Сударыня знает тоже!

— Весьма вероятно. Если влезают к кому-нибудь в комнату и крадут у него драгоценности, то пострадавший обыкновенно замечает это, хотя бы задним числом. Вы украли ценное жемчужное колье!

— Мне было поручено...

— Ужасно! — воскликнула Ассунта. — Я падаю в обморок!

— Для этого нет оснований, — успокоил ее Эмиль и обратился к барону: — Итак, вы хотите нас уверить, что действовали по поручению третьего лица?

— Я... я...

— Конечно! Старый прием. От человека с вашим образованием можно было ждать большего.

— Но ведь вы же... — Барон был совсем ошеломлен. Он обратился к Констанции: — Ради вас я хотел...

— Что? Эту даму вы тоже хотите впутать в свою грязную аферу? И вам не стыдно? Неужели ваш ограниченный ум не подсказывает вам, что вы компрометируете даму и лишаете себя всяких шансов и нашего сочувствия, создавая какую-то связь между нею и ограблением?

— Я сознаю это.

— Это по-джентльменски?

— Нет... следует молчать...

— Не притворяйтесь, что у вас есть что скрывать. Это выглядит так, словно вы кого-то оговариваете.

— Я никого не хочу оговаривать...

— Положитесь на правосудие. Доверьтесь мне и этой даме, стоящей выше всяких подозрений!

— Я ведь не хотел... я предполагал... я, конечно, не думал... я сознаю...

— Вы что-то задумали, я знаю! Может, вы собирались рассказать нам про экзальтированную девушку, которая потребовала от вас, чтобы вы совершили ограбление в доказательство вашего мужества? Да неужели вы могли предположить, что хоть один судья в мире вам поверит?

— Нет! Этого я не думал!

— Ну, вот! А если б даже так? Разве в праве был бы барон фон Коппен, — пусть даже ослепленный преступными инстинктами, — публично компрометировать даму из общества?

— Нет! Я был бы не в праве, и я вам весьма благодарен за то, что вы меня...

— Я вам уже раз заявил, что не нуждаюсь в вашей благодарности. Очень жаль, что приходится вам указывать на такие простые вещи!

Совсем пришибленный, барон умоляюще взглянул на Констанцию, которая понурила голову, меж тем как Редлих самодовольно ухмылялся!

— А что касается порученного вам ограбления... — продолжал Эмиль. Однако окончить фразу ему не удалось, так как Ассунта Лу вскочила и угрожающе крикнула:

— Клевета! Вы подкуплены киноартистками! Они вам заплатили за то, чтоб вы меня опозорили! Если это ограбление и было заказано, то заказчик его — вы!

— Да успокойтесь же! Об этом не может быть речи.

— Слава моя поставлена на карту! Я не знаю этого человека! Я не веду знакомств с преступниками! Я его никогда не видела! Я могу поклясться! Я требую присяги!

— Да успокойтесь же наконец!

— Меня хотят разорить! Я жертва заговора! Я предчувствовала! Мне снился ужасный сон. Я видела фильм, в котором две самые ненавистные мои соперницы играли главные роли, а я была статисткой, горничной, которая шнуровала им ботинки! — Она подошла вплотную к барону: — Вы во сне были любовником этих женщин! Теперь я вас узнаю! Вы мне сунули марку на чай, но я швырнула ее вам под ноги со словами: «Я давно была такой, какими они стали только теперь!»

Ассунта задыхалась. Эмиль велел подать ей стул, на который она опустилась, обессиленная.

— Все это можете приберечь для самого процесса, — сказал Эмиль. — Впрочем, навряд ли он состоится. Барон сейчас подтвердит нам под присягой, что никто не принуждал его к ограблению.

— Я готов поклясться в этом, — ответил барон.

— Вот видите! Значит, все в полном порядке. А в ограблении, как в таковом, вы сознаетесь?

— Да!

— Я вижу только одну возможность снисхождения: если выяснится, что ваши преступные действия являются следствием болезненного состояния, то они утратят позорящий характер, а это для вашей будущности и вашей чести имеет решающее значение. Болезни поддаются излечению, тюрьма же и каторга тяготеют над нами даже после смерти!

Барон зарыдал.

— Отчего вы плачете? — спросил Эмиль.

— От счастья!

— Вы счастливы? — спросил тот с удивлением.

— Да — что в несчастье я нашел вас! Ваше отеческое ко мне внимание...

— Я чувствую себя в некотором отношении ответственным за вас. Если б не я, вы не очутились бы здесь!

Инспектор шепнул Эмилю на ухо:

— Я восхищаюсь вами!

— Никаких оснований, коллега! — ответил Эмиль, отмахиваясь. — Для меня совершенно ясно, что вы действовали бескорыстно. В состоянии болезненного аффекта вы вели двойную жизнь. — Эмиль обратился к Констанции: — Сударыня, мне неизвестны отношены между вами и бароном. Но, не правда ли, вы не лишите больного, который может еще поправиться, вашего расположения?

— Если бы так! Я буду верить! Я еще могла бы полюбит его! — в волнении воскликнула Констанция.

— Скажите ей, что это так! — сказал Эмиль, и барон, приосанившись, заявил:

— Это так!

Констанция чуть не бросилась ему на шею, но была удержана Эмилем.

— Еще минуту! — Эмиль показал барону колоду карт, оставленную полицейским на столе. — Вы признаетесь также, что эти карты ваши?

Барон кивнул и произнес:

— Да!

— Другими словами — вы Червонный Туз?

Констанция протянула к барону руки, как бы умоляя ответить: «да».

— Да! — твердо ответил барон, а инспектор пожал Эмилю руку:

— Вы гений!

Эмиль опустился на стул:

— Я скоро и сам в это поверю!

«Ну, и продувная бестия!» — подумал Антон. Он был единственным человеком, колебавшимся — не вывести ли ему Эмиля на чистую воду? Но кто бы ему поверил?

Эмиль, как хороший психолог, видел, что опасность грозит ему только со стороны Антона. Пока он допрашивал, вернее — гипнотизировал, барона, он ни на минуту не выпускал из поля зрения Антона. Он ясно видел, как Антон ершится, меж тем как Редлих становился все более непринужденным и даже развязным. Но это был не столько страх перед Антоном, который теперь едва ли мог ему быть опасен, сколько чувство какого-то стыда и сознание, что из всех участников один Антон молчал не из корыстолюбия, а из порядочности.

Может быть, только это побуждало его довести игру до конца, а может быть — и нечто сильнейшее. Антон и Паула были людьми, о которых он никогда не задумывался, характер которых выяснился для него лишь тогда, когда он проник в психологию людей совершенно иного круга. Ему уже не казалось парадоксальным чувство какой-то внутренней порядочности, толкавшее его обратно к старым друзьям. Мошенник и авантюрист, попирающий авторитеты, чувствовал себя перед Паулой маленьким и презренным. После экскурсии в так называемое «общество», он впервые отдохнул на ее привлекательном облике. Следя голосу чувства, а не рассудка, он приказал дежурному ввести девушку.

Антон изумился:

— К чему шутить с огнем? И так уже все ясно!

— Мы должны с ней объясниться, — ответил Эмиль.

— Вы находите? — спросил инспектор.

— Дело в том, что нити, соединяющие барона с этой девушкой, недостаточно для меня ясны.

Паула, худенькая как тростинка, с большими глазами, обрамленными: глубокой тенью, в гладком, плотно облегающем стан, закрытом черном платье, вошла в зал. Она казалась совершенно апатичной. Антон подошел к столу, чтоб заслонить от нее Эмиля. Но Эмиль стоял, гордо выпрямившись, и смотрел на нее в упор. Как загипнотизированная, она подняла голову, не видя никого кроме него, широко раскрыла глаза, глубоко вздохнула, отшатнулась и крикнула дрожащим голосом:

— Эмиль!

Паула лишилась чувств.

Для чиновников это было лишь новым подтверждением того, что барон и «Эмиль», — следовательно, Червонный Туз, — одно и то же лицо. Кого же другого могла она подразумевать кроме барона, все еще стоявшего у стола непосредственно возле советника Ауфрихтига?

Антон с дежурным полицейским склонились над Паулой.

— Отнесите девушку в мой кабинет на кушетку и вызовите врача, — приказал Эмиль.

Едва унесли Паулу, как дежурный доложил:

— Там еще какая-то девушка что-то болтает об украденном ожерелье и хочет дать показания!

— Ага! — сказал Эмиль. — Она явилась кстати. Дайте ее сюда.

В комнату вошла жалкая, уже немолодая женщина, со следами увядшей красоты на лице. Она была напугана, вся дрожала, видимо хотела что-то сказать, но перед важным судейским столом смутилась и готова была бежать.

— Не бойтесь, подойдите, — ободрил ее Эмиль, сразу сообразивший, в чем дело. — Вы пришли рассказать нам нечто и облегчить свою совесть.

— Да... То есть нет...

— Вы пришли по поводу ожерелья?

— Правда, что взяли «Черную Паулу»?

— Да!

— За ожерелье?

— Да!

Девушка овладела собой, подошла вплотную к столу и громко заявила:

— Она не виновна! — Увидев барона, незнакомка смутилась. — Вот он! Паула девушка порядочная, а он вот ворвался в кафе Куль, как сумасшедший.

— Вы хорошо разбираетесь в людях. Он действительно сумасшедший.

— Конечно, — взволнованно согласилась свидетельница. — Это было очевидно! Но мы подумали, что он при деньгах, потому что он сразу выложил двадцатимарковую бумажку на стол, и подсели к нему. Он совсем не обращал на нас внимания, а эта Эмма подталкивала его ногой, так что он навалился на меня, — я сидела рядом, — и чуть не сел ко мне на колени. Этого господин Куль — хозяин кафе — не позволяет. Ну, вот, мне и пришлось его обнять... Нечаянно я запустила руку в его карман и вытянула ожерелье. Вдруг он срывается, убегает, а я осталась с этой штукой в руках... Сегодня утром приходит Эмма: «Лона, — говорит она, — берегись фараонов!». А я ведь сразу решила сдать ожерелье в полицию: на что нам такая роскошь! Я бегу к Пауле и прошу: «Спрячь его!». Сейчас хозяйка Паулы говорит, что она засыпалась. Это несправедливо... Поэтому-то я и пришла...

— Это очень похвально с вашей стороны, — ответил Эмиль — Но ведь не вы украли ожерелье?

Девушка замялась, почувствовав какую-то ловушку.

— Паула не виновата, — повторила она.

Эмиль указал на барона и сказал:

— Он уже сознался, что похитил ожерелье, а потом уже сунул его вам в карман.

— Об этом мне ничего неизвестно!

— Он взрослый человек!

— Тогда он наверно не врет, — заявила девушка.

— Конечно! Можете идти домой.

— А Паула?

— Не беспокойтесь о ней: с ней ничего не случится.

— Простите, что я вам помешала.

— Вы поступили совершенно правильно, и позвольте вознаградить вас за потерянное время и хороший поступок! — Он протянул ей двадцать марок.

Девушка, не веря своим глазам, спросила:

— Я не ошиблась? Здесь в самом деле полиция?

— Да! — ответил Эмиль. — А теперь ступайте!

Когда она вышла, Эмиль обратился к Редлиху:

— У тебя, кажется, есть на примете надежный психиатр, которому можно доверить лечение барона?

Редлих не знал, говорит ли Эмиль серьезно, и ответил:

— На этот раз ответственность падет на тебя!

— Поскольку министр предоставил мне исключительное право расследования этого дела, я возьму на себя всю ответственность. Если наступит исцеление, — в чем, при ловкости твоего доктора, я не сомневаюсь, — и все пройдет без особого шума, в чем мы заинтересованы все, — то вся история скоро порастет мохом!

— Надеюсь!

— Итак, власти поручают барона тебе, а косвенно вам, фрейлейн Констанция. Умелый ход умной женщины безусловно ускорит выздоровление.

— А как же я? — спросила Ассунта Лу. — А мой процесс?

— Для вас, дитя мое, у меня припасен особый сюрприз, — ответил Эмиль, закрыл заседание, откланялся и удалился в свой кабинет.

Уже очнувшаяся Паула лежала на кушетке. Антон, сидя возле нее на стуле и держа ее руку, рассказывал ей о событиях и, жалея девушку, щадил и Эмиля.

Глава 19

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Эмиль и Паула

Когда Эмиль подошел к кушетке, Паула приподнялась и взглянула на него широко раскрытыми глазами:

— Зачем ты это сделал?

— Потому что я дурной человек, — ответил Эмиль, опускаясь перед Паулой на колени. — И еще потому, что лишь недавно понял, насколько ты лучше всех этих людей.

— Жалко, что ты так поздно в них разочаровался, — сказала Паула, обнимая его, заглядывая ему в глаза. — И тебе не стыдно?

— Мне стыдно, Паула, очень стыдно!

— Правда ли, что рассказывает о тебе Антон?

— Что же он рассказывал?

— Что у тебя не было другого выхода, что, если бы ты не пошел на сделку с собственником виллы, то крепко сел бы, и мы тоже.

— Вероятно...

— Но ты ведь знал это?

— Уйти я не мог, а старик вызвал полицию.

— Значит, ты не мог поступить иначе! Но ты не должен был оставлять меня без вестей — это было нехорошо!

— Закипела работа: с утра до вечера — ни одной свободной минуты!

— Ты мог все-таки улучить минуту! Ты мог догадаться, каково мне!

— Я не знал...

— И все эти дни — ты обо мне не думал?

— Слишком редко, Паула, и не так, как следовало.

— Разве ты не чувствовал, как я по тебе тосковала?

— Теперь-то я знаю!

— Правда?

— Мы теперь неразлучны, Паула!

— Я тебе верю.

Она приподнялась, обвила его руками и прижалась к нему.

— Моя Паула! — прошептал он.

— Мой любимый!

Это все, что они сказали друг другу.

Антон стоял в стороне. Он был свидетелем нежной сцены, но не страдал. Он думал: «Теперь она выздоровеет. Она достойна счастья. А он? — И, покачав головой, вздохнул: — А он, пожалуй, недостоин!»

Раздались голоса; Антон предупредил Эмиля и Паулу:

— Сюда идут!

Эмиль поднялся. Он взглянул на Антона. Он знал, что Антона не так легко смягчить, как Паулу:

— Ну, что ты думаешь, Антон, что будет теперь с нами? — спросил Эмиль.

— Что же может быть с нами?

— Я вернусь к вам — ты ведь понимаешь!

— Пока снова не улизнешь, — угрюмо ответил Антон.

— Как тебе не стыдно, Антон! — вмешалась Паула.

— Ты веришь ему?

— Да! — ответила Паула. — Я знаю, что он больше никогда не уйдет от нас.

Эмиль протянул Антону руку.

— Раз ты так говоришь, Паула, он от нас не уйдет! — ответил Антон, пожимая руку Эмиля.

— Разве ты можешь отсюда уйти — так, ни с того ни с сего?

— Нет, не могу — из-за вас, из-за меня, из-за барона. Но мы будем видеться ежедневно.

— А долго ли ты собираешься здесь оставаться? — спросила Паула.

— Я хочу достойно уйти, — ответил Эмиль.

— Для кого ты стараешься? Для них? — спросил Антон, с презрением указывая на дверь, за которой кончилось заседание.

— Да нет же! Для наших друзей и товарищей! Я проведу сначала реформу карательной системы, — но в этом, Антон, ты ничего не понимаешь! — а потом, Паула, мы начнем где-нибудь новую жизнь.

— А меня вы с собой возьмете? — спросил Антон.

— Разумеется! Ведь нам нужен друг!

Паула бросилась Эмилю на шею. Антон сжал руку Эмиля. Они стояли все трое, — пусть Антон не обидится на мое сравнение, — как в заключительной сцене шестиактного фильма. Недоставало только публики, которая, сморкаясь, расходится по домам.

Глава 20

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ, в которой речь идет о реформе карательной системы.

В комиссии, разрабатывавшей проект реформы карательной системы, Эмиль энергично работал в течение многих недель и добился целого ряда смягчений. В результате его деятельности был опубликован ряд обязательных постановлений относительно обращения с арестантами и оплаты их труда. Единственным опасным противником Эмиля был бывший прокурор Шпикер, который отчасти по убеждению, отчасти по причинам личного характера; неизменно выступал против его предложений. Честолюбивый Шпикер не мог забыть, что не он, а Эмиль довел до конца допрос по делу Червонного Туза. Заграничные протоколы находились у него, и он не выдал их Эмилю. Шпикер, конечно, не подозревал, что в деле Червонного Туза он был кругом одурачен; недружелюбие его объяснялось скорей профессиональным самолюбием и желанием доказать сопернику, что делу был дан неправильный ход.

Эмиль в комиссии проводил самую гуманную, а прокурор — самую жестокую линию; антагонизм их усугублялся тем, что, благодаря необычайной осведомленности Эмиля во всех подлежащих рассмотрению вопросах, он невольно руководил работой. Начальники департаментов, десятки лет служившие по тюремному ведомству, поражались глубоким познаниям Эмиля и его знакомству с мельчайшими деталями тюремного быта, часто неизвестными им самим. Они убеждались в точности его сведений, расспрашивая своих подчиненных. Боясь обнаружить свою неосведомленность перед министром и секретарем министерства, присутствовавшими на заседаниях, они воздерживались, нередко против своих убеждений, от возражений Эмилю. Они перешли на сторону Эмиля и, выступая против Шпикера, поддерживали гуманное течение.

Эмиль тщательно скрывал свои ежедневные свидания с Паулой; но однажды на заседании он смело заявил, что поддерживает сношения с темными людьми в темных кварталах, которые мало соответствуют ему и его положению. Он посоветовал членам комиссии в интересах работы изучить повседневную жизнь преступных городских элементов. Прокурор нашел методы Эмиля бессмысленными, при чем сослался на свой двадцатилетний стаж. Прочие члены комиссии, отдавая должное смелости Эмиля, не решились на практическое изучение деклассированных элементов, но после этого случая авторитет Эмиля окончательно окреп.

После одного заседания Шпикер иронически обратился к Эмилю:

— Быть вам рейхсканцлером!

— С вашим честолюбием, — ответил Эмиль, — я бы и не того добился!

— У вас есть большое преимущество, вы — хороший оратор, но кое-чего вам не хватает...

— Чего же?

— Хитрости! Дело Червонного Туза — заслуга не ваша, а ваших агентов.

— Я никогда не считал этого своей заслугой, — ответил Эмиль.

— Против меня вы, по-видимому, не решаетесь выступить, хотя, мне кажется, вас должна была прельщать мысль перехитрить меня!

— У меня есть более важные дела, — ответил Эмиль.

— Но если когда-нибудь у меня найдется свободных четверть часа...

Шпикер громко расхохотался:

— Только, пожалуйста, не забудьте предупредить меня заранее!

— Вы уже предупреждены, — ответил Эмиль.

Глава 21

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Борьба не на жизнь, а на смерть!

Проект реформы был закончен. Эмиль с Паулой и Антоном подготовляли побег. За заслуги ему был обещан продолжительный отпуск.

О Червонном Тузе позабыли. Барон, опекаемый Констанцией, лечился в одной из швейцарских санаторий для нервных больных; он был на пути к выздоровлению. На вилле Редлих уже начались первые приготовления к свадьбе. Эмиль поддерживал дружеские отношения с Констанцией. Паула знала об их встречах, как знала теперь обо всем, что делал Эмиль. В течение нескольких недель прежние знакомые ее не видали. Говорили, что она поступила на службу, но никто не знал — на какую и куда.

Чем меньше говорили о Червонном Тузе, тем больше было толков о причудах бывшего прокурора Шпикера. Человек независимый, он вел широкий и своеобразный образ жизни и не смущался сплетнями. Он нанял такую красивую и элегантную экономку, что соседи сомневались в ее хозяйственных способностях. Если б они могли ближе познакомиться с отношениями прокурора и его экономки, они несомненно бы очень удивились, хотя отношения эти были вполне корректны. Правда, прокурор всеми силами пытался завоевать сердце красавицы; бывали минуты, когда ему казалось, что цель достигнута, но добродетель всегда побеждала, и Шпикер уже начал подумывать о женитьбе.

Быть может, не любовь, а желание обладать красавицей пробудило в нем эту мысль? Во всяком случае он знал, что его страсть будет удовлетворена только после законного брака.

Он был готов ко всему. Однажды, после обеда, Шпикер сидел, как и каждый вечер, со своей экономкой в холле за круглым столом, на котором стояли фрукты, ликеры, вино и сладости. Дама была в скромном вечернем туалете, прокурор — в смокинге. Слуга опустил шторы и погасил люстру, комната освещалась настольной лампой с большим абажуром.

— Вы любите темноту? — спросила дама.

— Я нахожу, что так уютнее.

— Не забудьте запереть двери, — приказала красотка слуге.

— Уже запер, — ответил тот и, поклонившись, вышел.

— Как вы боязливы! — заметил Шпикер.

— Нет, что вы!.. — возразила экономка, но лицо ее явно выражало беспокойство.

— Да ведь вы дрожите! — сказал прокурор, беря ее за руку.

— Вас это удивляет? Ведь жить у вас так страшно!..

— Я люблю опасность и ищу ее, но, увы, не могу найти!

— Вы назначили награду в двадцать тысяч марок тому, кто придумает авантюру, на которой вы попадетесь. В попытках не было недостатка, но вы их разгадали.

— Знаете, когда три недели назад вы поступили ко мне на службу, я подумал, что вы добиваетесь этой премии.

— Я? — ответила она, бледнея. — Как могло вам это придти в голову? Я хотела познакомиться с человеком, который пошел на такую опасную игру... Поэтому я разыскала вас. Я никогда не думала, что вы пригласите меня к себе на службу.

Шпикер нежно обнял ее:

— Я благословляю эту затею, так как благодаря ей мне удалось познакомиться с вами.

— Как вы любезны!

— А все-таки меня преследует мысль, что благодаря вам мне придется пережить еще какое-то приключение!

— Но как это может случиться?

— Ну, это не так уже невозможно! А помните, вы говорили, что любите храбрых мужчин?

— Может, говорила! Но откуда вы взяли, что я хочу вовлечь вас в какую-то авантюру?

— Как я хотел бы этого!

— Не накличьте беды, — испугалась экономка.

В соседней комнате раздался телефонный звонок.

— Иоганн опять забыл перевести телефон! — проворчал Шпикер и вышел. Не успел он закрыть дверь, как лицо экономки преобразилось, с глубокой иронией она посмотрела ему вслед и пробормотала:

— Я исполню твое желание!

Затем она вскочила, тихонько приоткрыла входную дверь и впустила элегантного мужчину средних лет, с большой бородой, в темных очках. Не здороваясь, он быстро спросил:

— Он у телефона?

— Да!

— Прекрасно! Слуга уже лег?

— Да.

— Ступай и наложи на него эту маску.

Он сунул ей в руки какой-то предмет. Она испуганно вскрикнула.

— Тише! Он крепко уснет и ничего не услышит! Это ему не повредит...

— Помни, если ты лжешь...

— Делай, что я тебе приказываю! — повторил он твердо.

Они не заметили, как Шпикер тихо подкрался к двери и старается подслушать их разговор. Экономка прижалась к странному ночному гостю:

— Я сделаю все, если ты поклянешься, что не будешь встречаться с Констанцией.

— Нашла время для ревности!

— Поклянись! — молила она.

— Клянусь! Я заработаю сегодня двадцать тысяч марок!

— А теперь иди! — торопила она. — Он сейчас вернется!

Выпроваживая его за дверь, она повторила:

— Помни, ты поклялся!

— Помню!

Оно пожала ему руку:

— Я верю тебе!

Пока она запирала дверь, Шпикер скрылся в своем кабинете.

Она села в кресло и позвала Шпикера:

— Господин прокурор, куда вы делись?

— Я иду! — Он вошел в холл и сел за круглый стол, делая вид, что ничего не заметил.

— Кто так поздно звонит вам по телефону? — спросила Паула, притворяясь, что ревнует.

— Одна женщина!

— Я так и знала!

— Она хочет со мной познакомиться!

— Вас это, конечно, обрадовало?

— Я направил ее к вам.

— Ко мне? — удивилась Паула.

— Ну, конечно, вы должны посмотреть на нее. Ведь вы же знаете мой вкус.

— Я буду очень рада...

— Значит, вы не огорчились бы, если бы я влюбился в другую?

— Странный вопрос!

— Ведь вы ко мне относитесь хорошо и честно?

— Вы сомневаетесь?

Кто-то дернул дверь.

— Что за стук? — спросил Шпикер. — Вы ничего не слыхали?

Паула притворилась испуганной.

— Мне показалось, что кто-то копошится у двери, — ответила она. Снова послышался шум. — Вот опять!

Шпикер вытащил из кармана браунинг.

— Приготовим-ка гостю теплую встречу!

— Зачем вам браунинг?

— Вы находите, что уместнее бокал шампанского?

Возня у двери усиливалась. Шпикер направился к двери, но Паула схватила его за руку:

— А если это не грабители?

— Кто же это может быт?

— Вспомните о своей премии!

Прокурор остановился:

— В самом деле:

— Я ничего не знаю, но ведь это вполне возможно!

— Симуляция грабежа? При вашем участии, конечно...

Она в ужасе пошатнулась:

— Почему вы так думаете?

— Я вижу это по вашему лицу!

— Вы ошибаетесь...

— Жаль, что вы выдали себя, — ответил он с видом превосходства. — Может, на этот раз я бы попался...

— Что вы делаете? — боязливо спросила Паула.

— Сейчас увидите.

Он подошел к двери. Паула попыталась удержать его.

— Не надо! Не надо! — молила она.

Но Шпикер отпер; в дверях стоял человек средних лет, с очень смущенным видом.

— Прошу вас! Пожалуйста, войдите! — преувеличенно вежливо приветствовал его Шпикер; но, так как странный посетитель колебался, он продолжал: — Да войдите же и располагайтесь как дома!

Человек средних лет робко вошел и оглянулся на дверь.

— Ах, так? Вы не один? — рассмеялся Шпикер, подходя к двери: — Пожалуйте и вы!

В комнату боязливо вошел еще один субъект в надвинутой на лоб, почти закрывавшей лицо кепке. В руках у него была большая сумка, и вид у него был очень смущенный.

Прокурор протянул ему руку. Оробевший гость нерешительно пожал ее.

— Добро пожаловать! Меня зовут Шпикер, а эту даму, я думаю, я могу не представлять вам. Раздевайтесь, пожалуйста. — Затем, разглядывая сумку, он прибавил: — Немного мала сумочка, вы не поместите в ней всех моих вещей!

Человек средних лет, не выдержав глумленья, вплотную подошел к Шпикеру, вытащил из кармана револьвер и скомандовал:

— Руки вверх! Мне надоела ваша болтовня!

— С удовольствием, — ответил Шпикер, поднимая руки.

— Вы думаете, мы позволим водить себя за нос? — рассердился пожилой мужчина.

— Но я тоже, я не позволю!..

— Это мы еще посмотрим!

— Значит, вы сознаетесь, что грабеж этот не настоящий, а симулированный?

— С чего вы взяли? — удивился посетитель.

Шпикер вытащил выглядывавшую из кармана гостя рукопись и окинул ее взглядом:

— Да разве настоящие грабители таскают с собой готовые для киносъемки сценарии?

Пожилой мужчина смутился:

— Но ведь сценарий, может, ворованный!

Шпикер вытащил из другого кармана синие очки и спросил:

— А предохранительные очки против прожектора-юпитера?

Посетитель был окончательно сбит с толку.

— Теперь вы сознаетесь, что охотились за премией в двадцать тысяч марок?

— Делать нечего — вы нас перехитрили!

— Значит, опять сорвалось, — торжествовал Шпикер. — Не огорчайтесь: не вы один потерпели неудачу, вы — двенадцатый!

— Да, господин прокурор, — вмешалась Паула, — на этот раз я вам помогла.

— Конечно! Но и без вас я б догадался.

— Каким образом? — удивилась Паула.

— Разве так выглядят преступники? — рассмеялся Шпикер, указывая на обоих мужчин. — Во всяком случае я вам благодарен за предупреждение. Но, если вы еще раз захотите устроить мне какой-нибудь сюрприз, напрягите чуть-чуть побольше свои мозги!

Метнув иронический взгляд в сторону пожилого мужчины, Паула ответила:

— Обещаю вам это! Но вы должны быть великодушны и вознаградить этих господ за неудачу бокалом шампанского.

— Превосходная мысль! Вы не напрасно пожертвовали ночным отдыхом!

— Мы сели в калошу, и обижаться на насмешки, к сожалению, нельзя, — вздохнул пожилой мужчина. Затем, обращаясь ко второму «грабителю», он прибавил: — Что ж, я ничего против не имею.

Паула тем временем успела принести бутылку шампанского и сказала Шпикеру, хотя слова относились к ночному гостю:

— Слуга спит так крепко, что нам придется самим ухаживать за гостями.

Шпикер взял бутылку и разлил в бокалы шампанское.

— За здоровье прокурора непобедимого! — провозгласила Паула.

Они сели, чокнулись и выпили.

— А теперь расскажите, что вы, собственно, хотели подстроить? — спросил Шпикер.

— Мы хотели, — ответил пожилой мужчина, — притвориться грабителями, обобрать вас, нагнать на вас страху и заставить на коленях молить о пощаде.

Прокурор трясся от хохота.

— И вы думали, что вам это удастся?

— Теперь, когда я имею честь быть с вами знакомым, я больше не верю в успех подобных проделок!

— Предположим, вам проделка удалась бы... Но ведь никто не поверил бы вам!

— Это мы учли, а потому предприняли кое-какие меры...

— Вот это, право, любопытно!

— Как вы думаете, что там такое? — спросил посетитель, указывая на свою огромную сумку.

— Ага! Понимаю! Киноаппарат!

— Правильно. Мы решили заснять самые интересные положения.

— Великолепно! Вы показывали бы за плату восторженной публике, как я, государственный прокурор, перед которым все трепещут, ползаю на коленях? А ведь это замечательная мысль, недурно использовать ее на самом деле!

— А правда, давайте, устроим киносъемку! — рассмеялась Паула. — Вы, как победитель, конечно, имеете право требовать, чтобы фильм был заснят.

— Но только — инсценировка моя!

— Конечно!

Человек средних лет запротестовал:

— Я нахожу, что мы и так достаточно оскандалились.

— Право, вы обязаны доставить мне это удовольствие, — заявил Шпикер.

— Хорошо, во мне достаточно юмора, чтобы согласиться.

— Значит, вы вламываетесь ко мне в точности так, как предполагали; только роль, которую вы предназначили мне, не совсем будет соответствовать вашему желанию.

— Придется примириться с этим, — ответил человек средних лет, в то время как второй «грабитель» устанавливал аппарат. — Значит, вы разденетесь и, как только услышите, что я начинаю возиться с замком, выбежите из своей спальни и броситесь вперед с револьвером в руках — у вас ведь есть револьвер?

— Разумеется! — Шпикер вынул из кармана браунинг. — Шестерых пробивает насквозь.

— Превосходно! — ответил ночной гость, взял револьвер и вынул магазин. — Чтобы в пылу борьбы вы не увлеклись игрой и не учинили несчастья, я лучше выну патроны.

Затем он возвратил Шпикеру, который мастерски владел собой, разряженный револьвер.

— А вы? Чью возлюбленную вы будете играть? — спросил Шпикер, уходя.

— Конечно, вашу! — ответила Паула.

— Когда вы войдете, — крикнул ему вслед человек средних лет, — пожалуйста, следите за тем, чтобы все время оставаться перед аппаратом.

— Постараюсь!

Не успел он выйти, как человек в очках сказал:

— Я нахожу, что все идет как по маслу!

— Пожалуй, — ответила Паула. — А все-таки мне очень жутко.

— А теперь иди в свою комнату и разденься, — распорядился пожилой мужчина.

Паула повиновалась. Пожилой мужчина вынул из сумки старый пиджак, шейный платок и кепку, на которые он и сменил свою одежду.

— Как только он придет, заверти ручку и наводи на нас аппарат.

— Но Шпикер заметит, что я плохой кинооператор!

— Не заметит! Он ничего в этом не понимает, да к тому же я быстро отвлеку его внимание.

В то время как он переодевался, второй, который, — как читатель уже наверное догадался, — был наш старый знакомый Антон, погасил свет и подошел к окну. Он подал своим потайным фонарем знак, и тотчас в окне показалась голова. Он осторожно открыл окно:

— Клюет! Можешь уходить!

Антон закрыл окно и подошел к аппарату, около которого стоял его спутник.

— Помни, как только он войдет, заверти и наводи на нас аппарат.

Потом он взял орудия взлома и вышел за дверь.

Вслед за тем в дверях появился Шпикер. На нем была черная с белым шелковая пижама; в руках он держал револьвер.

— Черт побери! — ворчал он. — Почему вы не начинаете? Я совсем окоченел.

В ту же секунду за дверью раздался шум.

— Ага! Начинается! — насторожился прокурор, а так как шум становился все ожесточеннее, он выругался: — Этот парень разломает дверь; уж лучше я...

Не успел он направиться к двери, как она с треском распахнулась, и пожилой мужчина, одетый преступником, с револьвером и фонариком в руках ворвался в комнату с криком:

— Руки вверх!

Второй неистово завертел ручку.

— Погодите! — воскликнул прокурор. — Ведь мы сговорились, что сценарий для фильма составляю я!.. Подымите фонарь, чтобы на нас падал свет... Итак, повторим эту сцену! Я стою, разбуженный шумом, в середине комнаты, а вы бросаетесь на меня. Внимание! Снимайте! — крикнул он человеку у аппарата.

Первый вернулся обратно к двери и снова бросился на Шпикера. Теперь оба с поднятыми револьверами стояли друг против друга.

В эту минуту в комнату вбежала Паула и в ужасе бросилась между ними. Она заслонила собой прокурора и закричала:

— Пощадите его!

— Превосходно! — сказал Шпикер. — Отлично получается! Это мы снимем крупным планом.

Аппарат придвинули ближе, и Антон снова завертел ручку.

Пожилой мужчина оттолкнул Паулу и закричал:

— Прочь с дороги! Зажги свет!

— Послушайте! — недовольно заметил Шпикер. — Вам не справиться с ролью грабителя. Ведь вы должны меня обезоружить!

— Вы уже обезоружены! — ответил тот и, вытащив из кармана кляп, глубоко засунул его Шпикеру в рот. Паула тем временем зажгла свет.

Шпикер в первую минуту опешил; однако он пытался улыбаться даже тогда, когда пожилой мужчина вытащил из кармана веревку. Он сделал попытку вынуть кляп, но получил сильнейший удар по руке.

Шпикер поднял револьвер, но, вспомнив, что ночной посетитель благоразумно удалил патроны, вздрогнул и на секунду закрыл глаза.

Пожилой мужчина связал прокурора, стянул ему веревкой руки и сделал товарищу знак, чтобы тот вынул из его рта кляп.

Шпикер снова овладел собой.

— Это вы, действительно, здорово проделали! — почти непринужденно сказал он.

— Это только начало! — ответил пожилой мужчина.

— Вы ведь ничего не имеете против того, чтоб мы вас привязали к тому столику? Так фильм будет интереснее.

— Пожалуйста! Но почему вы не снимаете?

— Сначала надо прорепетировать эту сцену.

— Зачем же вы всунули мне в рот кляп?

— Потому что мы боялись, что вы неправильно истолкуете нашу шутку и позовете на помощь.

— От разных трюков фильм только выигрывает, — робко вставила Паула, не решаясь взглянуть в глаза прокурору.

— Мне не пришло бы в голову закричать, — удивился Шпикер. — Ведь я сам настоял на этой съемке, значит ясно, что вам меня не напугать.

— Вы совершенно правы, — ответил пожилой мужчина, туже затягивая веревку, которой Шпикер был привязан к колонне. — Вы нам облегчаете работу.

— Мне достаточно было бы позвать слугу...

— Насколько мне известно, он очень крепко спит, — ответил пожилой мужчина, а Шпикер продолжал, обращаясь к Пауле:

— ...или послать вас за помощью.

— Что ж, пошлите, — посоветовал пожилой мужчина.

— Пойти? — спросила Паула.

Шпикер на минуту задумался, затем, улыбаясь, покачал головой:

— Ну, нет, спасибо! Этого удовольствия я вам не доставлю!

— Что ж мне делать? — недоумевала Паула.

— Этим я показал бы, что поверил в грабеж, и проиграл бы двадцать тысяч марок, — пояснил; прокурор. — Но вы недостаточно убедительно работаете, чтобы я вам поверил.

— Немного терпенья! — ответил пожилой мужчина и сказал своему товарищу: — Можешь идти, ты мне больше не нужен!

Уходя, Антон потушил свет, так что только одна колонна с привязанным Шпикером была освещена, вся же комната погрузилась во мрак.

— Ага! Световые эффекты! — усмехнулся Шпикер. — Сразу виден специалист. — Он натянул веревки и сказал: — Черт побери! Здорово режет! Вы могли бы поставить эту сцену не так реалистично!

Пожилой мужчина подошел вплотную к Шпикеру.

— Господин прокурор! А если я вам скажу, что вас первый раз в жизни одурачили?

— Я не поверю! — покачал головой Шпикер.

— Перед вами не кинооператор, а разыскиваемый вами Червонный Туз!

Эмиль снял кепку, очки и бороду и молчал, выжидая эффекта.

Прокурор постарался скрыть удивление.

— Я очень рад, что мне неожиданно удалось поймать такого крупного зверя, — ответил он.

Эмиль вздрогнул:

— Что вы хотите сказать?..

— Я принял кое-какие меры...

— Что это значит? — вскричал Эмиль.

— Я сразу раскусил все! Но я нашел шутку с киносъемкой, такой изысканной, что пошел на нее, тем более что она дала мне возможность известить полицию...

— Не может быть!

— Если вы желаете убедиться — взгляните в окно. Ваш сообщник успел проскочить. Вам это вряд ли удастся!

— Вы думаете, что сумеете ответить блефом на блеф, но вы ошибаетесь...

Паула подошла к окну, раздвинула занавески и громко закричала:

— Он говорит правду!

— Я позаботился о нашей безопасности, — насмешливо сказал Шпикер Пауле. — Но в общем я вам благодарен: я любитель приключений, а вы мне доставили очень недурную забаву...

— Ступай вниз, Паула, — прервал его Эмиль, — и скажи полиции, что господин прокурор сделался жертвой глупой дружеской шутки и очень сожалеет о ложной тревоге. Пусть они отправляются домой.

Шпикер вздрогнул. Он хотел позвать на помощь, но Эмиль с улыбкой всунул ему в рот кляп.

— Простите, пожалуйста! — вежливо извинился он. — Распоряжаться киносъемкой нужно единолично. Где у вас сигары? Нашел! — Он взял со стола несколько сигар и передал их Пауле. — Передай их агентам от имени прокурора. Это внушит им доверие.

Паула набросила шубку и убежала. Прокурор и Эмиль, затаив дыхание, прислушивались. Слышно было, как она спустилась по лестнице. Эмиль, подкрался к окну и, чуть раздвинув занавески, следил за происходящим на улице. Слышны были невнятные голоса, потом все умолкло. Послышались шаги Паулы, поднимавшейся по лестнице. Вслед за тем она вошла в комнату.

— Ну, что, ушли?

Паула покачала головой.

— Нет! За последнее время столько раз надували полицию, что они требуют письменного приказа.

Шпикер снова воспрянул духом.

— Это нетрудно! — усмехнулся Эмиль.

Он подошел к письменному столу, взял бланк, написал приказ и поставил печать. Но, когда дело дошло до подписи, он остановился и сказал, улыбаясь:

— От этой подделки я могу себя избавить! — Он обмакнул перо и передал приказ и ручку Пауле. — Подержи-ка! — Затем, подойдя к Шпикеру, он ослабил веревку на правой руке и сунул ему в руки перо: — Будьте любезны подписать!

Шпикер прочел приказ, но медлил с подписью. Эмиль приставил ему револьвер к лицу.

— Скорее!

Прокурор подписал.

— Спасибо! — Он отдал приказ Пауле, которая тотчас его унесла. — Простите за беспокойство, но я попрошу вас подписать, кстати, и эти два чека. Я только что их заполнил. Обратите внимание, что сумма ни на один пфенниг не превышает ту, которую вы указали в виде премии.

Шпикер молча подписал. Эмиль вежливо поблагодарил.

На улице раздались шаги удалявшихся полицейских. Эмиль улыбнулся.

Пришла Паула и радостно сообщила:

— Они ушли.

— Мы снова в своей компании! — сказал Эмиль, вытаскивая у Шпикера изо рта кляп. — Я против насилия, где можно его избежать.

— Осторожнее, мне больно! — буркнул Шпикер.

— Теперь я попрошу вас выслушать мои оправдания. Я просил вас выдать мне протоколы! Я имел на них право. Вы противились. Следовательно, мне ничего не оставалось, лак раздобыть их самому. Итак, я обращаюсь к вам с официальной просьбой выдать мне протоколы.

— Ни за что! — ответил Шпикер.

— Как? Вы сопротивляетесь?

— Мною и моим частным имуществом вы можете распоряжаться. Но никакими угрозами вы не заставите меня совершить противозаконный поступок!

— Я требую протоколы!

Паула направилась к письменному столу и вытащила один из ящиков.

— Ключей нет!

— Я бросил ключи в водосточную трубу.

— Если нам не удастся вскрыть шкап, вы поплатитесь жизнью.

Паула бросилась к Шпикеру, обыскала его карманы, достала ключ, затем отперла тяжелый шкап, до верху наполненный делами. Эмиль принялся за поиски, отбрасывая на пол ненужные ему бумаги, — как вдруг зазвонил телефон, и все трое замерли.

— Кто может звонить так рано? — спросил Эмиль, глядя на часы. — Половина пятого!

У Шпикера не дрогнул ни один мускул. Эмиль хотел подойти к телефону, но остановился, подошел к Шпикеру, сунул ему кляп, затем уже снял трубку:

— Алло! Здесь — слуга господина прокурора Шпикера. Кто говорит? Господин полицейский комиссар фон Мош?.. Подпись? — Шпикер торжествующе улыбнулся. — Что такое? Конечно, господин прокурор сам подписал! Что? — Это не его подпись? — Эмиль повернулся к Шпикеру и тихо сказал: — Вы прохвост! — Затем продолжал: — Но прошу вас, господин комиссар, ведь я вам говорю, еще вы чего доброго считаете меня грабителем... Понимаю, но я никак не могу его разбудить!.. Вы говорите — телефон находится около его кровати? Вы это знаете? Я тоже знаю... Но сон моего господина для меня дороже всего... Вы настаиваете? Ну, хорошо! Тогда я разбужу его — погодите!

Он положил трубку и шепнул Пауле:

— Попробуй ты!

Паула, дрожа, взяла трубку.

— Говорит экономка. Вы ведь меня знаете? Вы обязательно хотите лично с прокурором?.. Хорошо, я переключу?

— Что за безумие! — прошептал Эмиль, но Паула ответила:

— Ведь иначе он немедленно приедет.

Эмиль подошел к Шпикеру, знаком велел Пауле принести аппарат и шепнул прокурору:

— Если вы сейчас не скажете: «Говорит прокурор Шпикер! Все в полном порядке!», если вы прибавите хот одно слово, то этот дом и все, что в нем находится, взлетит на воздух.

Он вынул изо рта Шпикера кляп и поднес к его уху трубку.

— У телефона — прокурор Шпикер. Все в полном порядке, — медленно выговорил Шпикер.

В тот же миг Эмиль вырвал у него трубку, поднес ее к уху и с торжеством улыбнулся. Паула отнесла обратно аппарат.

Эмиль вынул из кармана чек, перелистал протоколы и сверил подписи.

— Так вот как, выглядит ваша подпись!

В эту минуту внизу прозвучала два раза подряд сирена автомобиля.

Эмиль вздрогнул и спросил Паулу:

— Это что такое?

— Уже пять часов? Это его автомобиль, — ответила Паула. — В семь часов он едет на следствие в Эберсвальд.

Сначала Эмиля охватило отчаяние. Он задумался, но потом ухмыльнулся и сказал:

— Удивительно кстати! Он отвезет нас с протоколами в Эберсвальд. А когда мы обменяем чеки, то сейчас же пешком вернемся в Берлин.

— А как это сделать? — спросила Паула.

— Скажи шоферу, чтобы он подождал несколько секунд.

Паула открыла окно и крикнула:

— Это вы, Карл?

Голос снизу ответил:

— Это я, что прикажете?

— Мы сейчас идем.

— Оденься, спустись вниз и осторожненько сообщи ему, что вместо прокурора дело будет вести его заместитель.

Паула удалилась, а Эмиль, не обращая внимания на Шпикера, разбирал на полу протоколы. Некоторые из них он откладывал в сторону, большинство же оставлял на полу.

Шпикер отчаянно старался, высвободиться. Зубами он вытащил из верхнего кармана вечное перо, которое Эмиль насмешливо сунул туда после подписания приказа, с трудом поднес его к связанной руке и с невероятным усилием написал несколько слов на клочке бумаги, лежащем около него на маленьком столике. Затем с помощью вечного пера он протолкнул записку на край стола, так что она упала позади Эмиля на пол. Тем же способом он положил обратно ручку.

Тем временем Эмиль лихорадочно рылся в делах, и, когда Паула вернулась в автомобильном костюме, он уже нашел все протоколы, которые искал.

— Наконец-то все мои протоколы! Вот женевские, лондонские, парижские, брюссельские. Уничтожая их, я избавляю суд от адской работы и сметаю с нашего пути все препятствия к новой жизни.

— Я спущусь вниз! — сказала бледная и дрожащая Паула.

— Иди! Иди! Я сейчас приду, — ответил Эмиль, радостно разбирая протоколы.

Паула, боязливо и робко опустив глаза, прошла мимо Шпикера, который не отрывал глаз от лежавшей на полу записки. Паула заметила записку, подняла ее и прочла:

«Любимый! Страстно люблю! Жду тебя!

Констанция».

Паула побледнела и вскрикнула. Записка выпала из ее рук.

— Что случилось? — спросил Эмиль.

Прокурор насмешливо улыбался.

Паула, шатаясь, подошла к письменному столу, подняла с полу револьвер Эмиля и тихо сказала:

— Прощай, Эмиль!.. — нажала курок и...

Но Эмиль успел вскочить и выхватить у нее револьвер.

— Что случилось? Что случилось с тобой? — спросил он, обнимая Паулу.

Паула не отвечала, ее взгляд был устремлен на пол. Эмиль оглянулся, увидел записку и поднял ее.

В ужасе он уставился на Шпикера.

— Негодяй! — воскликнул он. — Так вот что ты сделал?

Паула подняла голову.

— Это вы написали? — спросила она.

Шпикер отрицательно покатал головой.

— Негодяй! — повторил Эмиль. — Еще одна секунда, и на твоей совести была бы жизнь Паулы. — Он бросился с запиской к Пауле: — Посмотри! Чернила еще не просохли!

Он схватил ее руку и провел по бумаге: чернила размазались...

Паула, ничего не сознавая, не выпускала записку и машинально водила по ней рукой, размазывая буквы.

Эмиль выхватил из кармана прокурора перо.

— Погляди! — сказал он Пауле. — Это его чернила! — И, обращаясь к Шпикеру, он закричал: — Если б вы родились на дне, среди отверженных, вы стали бы величайшим преступником! — Затем, взяв Паулу за руку и захватив протоколы, он сказал: — Идем!

Но, уходя, Паула напомнила:

— А что мы сделаем с прокурором?

— Ты права, — ответил Эмиль, — надо дать ему возможность освободиться.

Он отложил протоколы, отпустил Паулу и ослабил веревки на руках Шпикера.

Паула с удивлением следила за движениями Эмиля.

— Он выдаст нас!

— Если его найдут связанным, он выдаст нас, потому что будет лишен своего звания «Непобедимого» и ему нечего будет терять. Если же до возвращения шофера ему удастся высвободиться, он постарается уничтожить все следы своего унижения и будет желать только одного: чтобы ему никогда ничто не напоминало о Червонном Тузе!

— Ты умнее меня, — улыбнулась Паула, протягивая Эмилю протоколы. — Спешим.

Когда раздался гудок и автомобиль, увозивший Эмиля, Паулу и протоколы, свернул за угол и покатился по направлению к Эберсвальду, прокурор высвободил из пут правую руку.

Провел ли Эмиль следствие в Эберсвальде вместо лишенного возможности сделать это прокурора Шпикера — выяснить не удалось. Все на свете бывает!

Конец.