Экструзия

Глава 1

Три вежливых стука в дверь.

– Входите! – немедленно отозвался мощный голос.

В кабинет беззвучно вошёл юноша в белом халате. Он увидел профессора склонившимся над множеством небольших толстых книжечек, раскиданных по столу в пышном беспорядке, и замешкался – не вовремя? помешал? Профессор, не отрываясь от письма, бросил:

– Слушаю!

– Здравствуйте, Лев Ефимович! Я Степан…

В горле запершило, юноша коротко кашлянул и продолжил:

– Горлица, Степан Горлица. Я…

– Ха! – воскликнул профессор и с интересом взглянул на юношу. – Горлица! – повторил он и улыбнулся.

– Э-э-э, да, я…

– А я вас помню, Степан Горлица! – прервал его профессор и подался вперёд. – Кажется, я вёл у вас психиатрию в том году?

– Да, – смущённо улыбнулся Степан. – «Помнит!» – метнулась восторженная мысль.

Профессор чему-то покивал и снова склонился над книжечками.

– Ну-ну! – подбодрил он Степана.

– А! Тут лето начинается, и я хотел бы проходить у вас практику, – немного торопясь сказал юноша.

– О как! Интересно! – ответил профессор.

– Да, и если вы не против, то я… Вот…

Не зная, что ещё добавить, Степан смущённо умолк и украдкой осмотрел кабинет. За спиной профессора во всю стену стоял массивный тёмный шкаф, забитый книгами, пухлыми папками, стопками жёлтых листов. Слабо колыхались тюлевые занавески на двух высоких окнах. На подоконниках громоздились башни бумаг, между них выглядывали горшочки с цветами. Кожаный диван напротив шкафа прижимали с боков тумбочки с хаотично выдвинутыми ящичками.

– Завал, Стёпа, завал! – прервал паузу профессор. Юноша вздрогнул. Лев Ефимович откинулся на спинку кресла и развёл руками, будто желая обхватить кабинет. – Вот такая куча дел у меня! Тут и обходные листы, и карточки, и истории, а ещё кафедра…

Профессор почесал лоб, нахмурился и скептически осмотрел стол.

– Значит, хотите практику у меня? – спросил он задумчиво.

– Да, очень хотел бы! – с жаром ответил Степан.

– В психиатрическую науку метите? Или так – отмотать и забыть? – хитро ухмыльнулся профессор.

– Нет, Лев Ефимович! Я, конечно, хотел бы… – сбивчиво начал юноша, – по возможности, конечно, научным, наукой, то есть…

– Да это я пошутил, Стёпа, вы уж не обижайтесь! – рассмеялся профессор. – Хотели бы свинтить, пошли бы к Жиловой, ага? Ха-ха-ха!

Степан слабо кивнул.

– Уж понятно, что в науку, раз ко мне пришли! – продолжил профессор. – Но, Степан, я скажу вам сразу и без обиняков. Наука, она начинается вот с этого, – указал он на хаос бумаг, – с отчётов, журналов, историй болезни, в общем – с канцелярии. Думаете, Леонгард начитался книжек, насмотрелся больных, а потом журналы бросились расхватывать его статьи? Нет – свой фундамент он закладывал здесь, – потряс профессор книжечкой, – в тщательной и аккуратной бумажной работе. Именно с такой работы началась его карьера. И не только его – каждого выдающегося психиатра. Поэтому, давайте договоримся, Стёпа, так. Вы поможете мне разгрести эти завалы, а я в долгу не останусь. Есть тут у нас пара любопытных случаев – я предоставлю вам свободу действий. Если хорошо пойдёт, то, может, и статью организуем. Ну как?

– Да, конечно! – с трудом подавляя волнение ответил Степан. – Я с радостью!

– Вот и хорошо! – удовлетворённо сказал профессор и порывисто встал из-за стола. – Значит, бегите, Стёпа, сейчас оформляться к Любочке – Любовь Валерьевне, она в сто пятом, а потом сюда – придумаем план действий. Хорошо?

– Да, Лев Ефимович, постараюсь побыстрее!

– Если там заминка будет, то скажите ей, что вы от меня.

– Хорошо! – кивнул Степан и выскочил из кабинета.

– «Может, и статью организуем!» – думал он, через ступеньку сбегая по лестнице на первый этаж. В голове маячили ещё неясные, но приятные перспективы. – «Ф-у-у-х, а ты переживал! И он, оказывается, помнит меня!»

Любочка нашлась в регистратуре. Она просматривала стопку бумаг.

– Здравствуйте, Любовь Валерьевна, я оформиться на практику! – выпалил Степан. Кое-какой опыт общения с медицинским персоналом он имел и знал, что к делу нужно переходить как можно быстрее. Старшая медсестра, не поднимая головы, многозначительно вздохнула, давая понять, что копаться в этих бумажках неинтересно, но ещё неинтереснее возиться со студентишкой. Степан поспешил тут же развеять её сомнения:

– Лев Ефимович попросил, что срочно… Там у него дела.

– А, Лев Ефимович! – преобразилась в лице Любочка. Сонливая неспешность испарилась. – Да, да, это надо в сто пятый, вы идите, а я сейчас подойду! – засуетилась она. – Нет, стойте! Вместе пойдём, а то начнёте тут блуждать!

Довольный, что всё прошло быстро, Степан, с журналом практики под мышкой, вернулся к кабинету профессора. Немного отдышался и постучал.

– Входите! А, это вы, Стёпа!

Профессор отставил большую прозрачную кружку с чаем на крохотный свободный от бумаг островок и жестом пригласил юношу подойти. С полчаса объяснял ему, что нужно сделать с книжечками.

– Так, всё ясно? Есть вопросы? – спросил профессор.

– Нет, всё понял – отсортировать по датам, заполнить посещения по журналу – уверено ответил Степан.

– Отлично! Стёпа, а вы сейчас как – домой? В принципе, практика начинается с завтрашнего утра, так что можете… – неопределённо протянул профессор.

Степан уловил намёк. Прошедшие четыре курса медицинского твёрдо научили его, что проявлять рвение нужно с первого дня. Потом это обязательно воздастся.

– Нет-нет, я сейчас свободен и могу уже начинать! – с готовностью ответил он.

– Ой, Стёпа, спасибо, вы меня очень выручите! А то мне нужно ехать на кафедру... Смотрите, там, в шкафу – чайник и чай, в столовой можно кружку взять, – засобирался профессор. – Ключ потом сдадите. Если какие вопросы возникнут…

– Ничего, я разберусь! – заверил Степан.

– Ну хорошо, тогда до завтра! – кивнул ему профессор, широко распахнул дверь и, улыбнувшись, добавил:

– Обход в девять, найдём вам случай.

– Да, спасибо, до свидания!

Степан подошёл к окну. Больничный сад притих под полуденным солнцем. Вдалеке шумело механическое море автомобилей. Мысли постепенно успокаивались, упорядочивались. – «Интересно, что за «случай» подыщет Лев Ефимович? Неужели даст вести пациента? А что, возможно… Согласуется с намёком на статью». Степана охватило волнительное предчувствие, ладони стали горячими. Он решительно развернулся и сел за стол. – «Нужно проявить себя. Попробую разобрать стол за сегодня!»

После трёх заполненных книжечек Степан уловил суть и разработал оптимальный порядок. Работа пошла споро. Хаос на столе постепенно преображался в аккуратную стопку.

Заполнив последнюю книжечку, Степан с удивлением обнаружил, что за окном уже стемнело. Довольный проделанной работой, сдал ключ и вежливо попрощался с дежурным. Он не заметил ни давки в троллейбусе, ни назойливого шума общежития – думал о завтрашнем дне, о том, что скажет Лев Ефимович. Механически поужинал холодными макаронами. Лёг спать, поставив будильник на пораньше – «невежливо будет прийти после профессора».

Всё же, он опоздал.

– Извините, Лев Ефимович, там мост чинили…

– Стёпа, вы тут всю ночь сидели, что ли? – широко улыбаясь воскликнул профессор. – Тут же работы на неделю было!

– Да нет, я просто… – смущённо улыбнулся Степан.

– Ничего себе «просто»! Ха! – покачал профессор головой и шутливо погрозил пальцем: – Ну, Степан Горлица! Вы хоть позавтракали?

– Я, э-э-э… – замялся юноша.

– Бегом в столовую, через полчаса обход.

– «Хорошо, что не поел» – думал Степан, смакуя пюре с тефтельками, – «вкусно тут готовят». Доедая, он начисто вытер кусочком хлеба перемазанную соусом и жиром тарелку. Прижал кусочек языком к нёбу и выдавил впитавшийся жир. Глотнул остаток чая, подождал, пока кусочек размякнет и с наслаждением проглотил эту липкую «кесю-месю», как он её называл.

На обходе Степан ловил каждое слово профессора и очень волновался – вдруг что-нибудь спросит? Заготовил несколько ответов про шизофрению и психозы – самые частые дополнительные вопросы на экзамене. Присматривался к больным, но не успевал хорошо рассмотреть хотя бы лица. Обход шёл быстро – профессор задавал лишь по паре вопросов, вроде «как самочувствие? какой сегодня месяц?» и двигался дальше. Степан ожидал, что после лёгких больных они пойдут в противоположное крыло – к тяжёлым. К его разочарованию, они вернулись на сестринский пост, где профессор отдал несколько распоряжений. Когда медсёстры разошлись, Лев Ефимович обратился к Степану:

– Ну как?

– Кхм, интересно! – соврал Степан. Профессор хохотнул:

– Ха-ха! Если вам это было интересно, то дальше вы, Стёпа, просто лопнете от интереса!

Степан превратился в слух. Профессор наклонил голову, чуть нахмурился.

– Думал, я думал, и вот что выдумал. Есть один пациент – весьма необычный, сложный случай. Вы заведёте на него чистую карту и будете его вести, а в конце практики мы сверим наши анамнезы и диагнозы. Мне это поможет определить уровень ваших знаний и, что более важно, ваш метод, подход. Ясно, что вы пока ещё птенец горлицы, – профессор улыбнулся, – но, поверьте, дорога намечается уже с первых шагов. Ну как, идёт?

Степан, чувствуя, как приливает жар, позабыв слова, с готовностью закивал. – «Хочет определить мой метод! Да он точно намерен со мной работать!» – пронеслось в голове.

– Ниночка! – позвал медсестру профессор.

Из ближайшей палаты выскочила худощавая белокурая женщина.

– Да, Лев Ефимович?

– Ниночка, приведите, пожалуйста, в двести восьмой Павлушу.

– Да, Лев Ефимович! – ответила она и, круто развернувшись, торопливо зацокала каблуками.

– Пойдёмте, Стёпа.

Степан шёл чуть позади, судорожно пытаясь набросать схему собеседования. – «Так, сначала спрашиваю о прошлом, потом проверяю когнитивные, потом самочувствие, тьфу! Нет! Сначала самочувствие, потом когнитивные, потом… А может сразу с когнитивных? Нет, нет! Успокойся!» Он тихо глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Двести восьмой оказался уютным лечебным кабинетом, несмотря на белую ширму, зелёную ученическую доску и громоздкий электроэнцефалограф в углу. Домашний, даже несколько деревенский, дух придавали плетёные из соломы самодельные вазочки и цветы в жёлтых горшочках: гортензии, фиалки, бальзамины. Профессор предложил Степану место за столом, дал новую карту пациента, а сам устроился у стены, сбоку. Открылась дверь и Ниночка завела в кабинет высокого черноволосого мужчину. Степан впился в него взглядом. Около сорока лет, чуть сутулый, худой, он держал руки в обвисших карманах грязно-зелёного халата и, словно глубоко задумавшись, рассеянно смотрел под ноги. – «Измождённый» – поймал свою первую мысль Степан.

– Доброе утро, Павлуша, – кивнул профессор, – вас сегодня опросит мой ассистент.

Профессор жестом указал Павлу сесть напротив Степана. Первое впечатление усилили грязно-тёмный загар, острые скулы и ввалившиеся щёки. Лишь чуть вздёрнутый короткий нос и блуждающий взгляд ореховых глаз мимолётно напоминали о мечтательном мальчике. – «Ну что ж» – приготовился Степан, раскрывая карту и удобнее перехватывая ручку.

– Здравствуйте! Как вас зовут? – спросил он.

– Здравствуйте. Меня зовут Павел, – ответил пациент неожиданно мягким голосом.

Степан немного замешкался и продолжил:

– Хорошо, а вашу фамилию и отчество вы можете назвать?

– Да, – ответил Павел.

Степан приготовился записывать, но продолжения не последовало. «Ага, кажется, я понял», – подумал он и произнёс:

– Назовите, пожалуйста, вашу фамилию и отчество.

– Хорошо, – кивнул Павел. – Моя фамилия Нечаев. К сожалению, не знаю её точного происхождения. Однако, проведя морфемный анализ, можно всё-таки выяснить некоторую информацию. Так, корнем является слово «неча». «Неча тут эти вота разводить!» – восклицали крестьяне дореволюционной России, повелительно указывая на необходимость мобилизовать все силы для преодоления трудного обстоятельства. «Ев» же является не окончанием, как ошибочно полагают, а двойным корнем, образованным от причастной формы существительного «есть». Например, «ев щи, старик чесал половицы лаптями». Поэтому, Нечаев обозначает «неча было ев». Ходил в архивы, пытался выяснить происхождение фамилии, но не пускали. И в архиве Городского Самоуправления, и в архиве Государственных Дел, и в архиве Всеобщей Истории говорили одну и ту же фразу – «не положено». Возможно, есть смысл поискать в библиотеках. Отчество моё Алексеевич.

Ровная речь Павла оборвалась так резко, что Степан ещё несколько секунд растерянно смотрел на него, но быстро собрался. – «Резонёрство?» – подумал он, лихорадочно записывая отрывки сказанного, – «двойной корень – такое хоть существует? Архив Всеобщей Истории – точно выдумка… А чего он про отчество не продолжил? Конфликт с отцом?»

– Хм, как интересно, – сказал Степан. – А что ваше отчество означает?

– Моё отчество означает, что моим отцом был Алексей.

– «Идиот!» – ругнул себя Степан.

– Хорошо, а чем вы занимались? – спросил он.

– Когда? – уточнил Павел.

– Э-э-э, м-м-м, я имел ввиду…, – стушевался Степан, – то есть я хотел спросить, кем вы работали раньше, какая ваша профессия?

– Мне отвечать на эти вопросы по очереди?

– Какие вопросы? – не понял Степан.

– Кем я работал раньше и какая моя профессия – это два вопроса.

– «Так, гипертрофированная аналитичность и сухость мысли» – отметил Степан, – «Ну-ка, проверим…»

– Хорошо, какая ваша профессия? – спросил Степан и постарался дружелюбно улыбнуться.

– В настоящее время моя профессия мыслитель.

– Мыслитель?

– Да, мыслитель, – вежливо кивнул Павел.

– И-и-и, расскажите об этой профессии подробнее.

– Профессия мыслителя очень древняя и почётная. Уже среди наших давних предков были те, которые, вглядываясь в Луну, Солнце и звёзды, размышляли о природе вещей и задавались трудными вопросами бытия, как то «откуда мы пришли? Куда мы идём?». Слабое поначалу пламя разума благодаря языку – корням, двойным корням, суффиксам, префиксам, приставкам, существительным, глаголам, прилагательным и предприлагательным, разгоралось всё ярче и ярче, передаваясь от одного мыслителя другому. Тщательно уберегаемое от ливней и бурь, это пламя обожгло кирпичи фундамента человеческих цивилизаций до крепости гранита. Когда люди увидели красоту этих кирпичей, они стали рукоплескать мыслителям и вскоре поняли, что им можно поручать разные задания – сколько будет две трети мешка муки да одна пятая такого же мешка муки, как проложить меж барханов путь к оазису, почему болит живот. Мыслители с радостью стали помогать всем нуждающимся людям и постепенно позабыли о тех первых вопросах зари сознания. Река мысли, пытающейся охватить сущее, превратилась в тоненький ручеёк. Нечасто люди выбирают профессию мыслителя, но ещё реже решают они следовать извилистым путём этого ручейка.

Слушая ровную речь Павла, его мягкий голос, Степан ощутил себя словно на лекции. – «Может, феноменальная память? Будто диктует книжку – люди так не разговаривают. Мыслитель, которому рукоплещет народ – нарциссизм?»

– Ага, интересно. То есть, вы считаете себя мыслителем, который исследует, м-м-м, вопросы бытия? – спросил Степан.

– Да, – ответил Павел.

– Но, насколько я знаю, такие люди называются философами. Разве не так?

– Нет.

– Почему?

– Для того чтобы ответить на этот вопрос, достаточно проанализировать слово «философия». Это очень просто, предкорень «фило» означает слово «филе» в предложном падеже: думаю о чём – о фило. Корень «соф» означает софу – это такой диван. Составное окончание «ия» означает что-то со мной, в данном случае софу. Таким образом, получаем «думаю о фило на диване». То есть слово «философия» описывает состояние, когда субъект лежит на диване и думает, как бы он съел филе. Соответственно, философ – тот, кто пребывает в таком состоянии регулярно, систематически.

Степан закусил губу, чтобы не рассмеяться. – «Какая странная фантазия!» – подумал он и, успокоившись, сказал:

– Хм, интересная… интерпретация. Но ведь слово философия образовано от древнегреческих слов «филиа» – любовь, и «софия» – мудрость. То есть, философия означает на самом деле любовь к мудрости.

Павел нахмурился, наклонил голову. Внимательно посмотрел на Степана и спросил:

– Откуда вы это знаете?

– Ну-у-у, прочитал в книгах…

– В каких?

– Я точно не помню, но в любом словаре есть эта информация.

– В каком словаре?

– Э-э-э, в словаре иностранных терминов? – почему-то вопросительно ответил Степан.

– И откуда вы знаете, что там написана правда?

– Э-м-м-м… – замешкался Степан

– «Ага, сверхценные идеи? Только я знаю правду и никто больше? Проверим…» – подумал он и спросил:

– А какой смысл писать в книгах неправду?

– Чтобы обмануть, ввести в заблуждение с целью манипуляции сознанием и извлечения дальнейшей выгоды из этого, – ответил Павел.

– Но зачем писать неправду в словаре?

– Слова – наше единственное средство убедиться, что существует сознание вне нас. Посредством слов мы связываемся прочными нитями друг с другом в большую сеть, которая защищает нас от многих опасностей бытия. Если кто-либо хочет ослабить эту сеть, то первое, с чего ему стоит начать – с искажения смысла слов. Когда люди начинают вкладывать разные смыслы в одни и те же слова, тогда сеть слабнет и рвётся.

– То есть, вы считаете, что в словарях написана неправда? – спросил Степан.

– Не совсем так, – ответил Павел. Степану показалось, что лицо Павла на миг стало грустным, но оно тут же приняло прежнее спокойно-отрешённое выражение.

– А как же? – спросил Степан.

– Я лишь считаю, что в словарях может быть неправда.

– И кто её туда пишет? – продолжал напирать Степан.

– Враги.

– Какие враги?

– Враги человечества.

– Вы их знаете?

– Нет.

– Но откуда вы тогда знаете, что они существуют?

– Существует логическая возможность этого.

Степан хотел было задать ещё один вопрос о «врагах человечества», но вовремя остановил себя. – «Прекрати! Потом углубишься! Сейчас нужно получить широкую картину!» – думал он, делая краткие заметки.

– Скажите, Павел Алексеевич, а как вы тут оказались? – спросил Степан.

Павел будто услышал долгожданный вопрос – спокойно-отрешённое выражение лица в мгновение стало сосредоточенным, собранным. Он схватился за край стола и, наклонившись, заговорил, с трудом сдерживая возбуждение.

– Я столько думаю над этим вопросом! Сколько раз мне начинало казаться, что я близок к ответу, что странные блеклые миражи на границе разума сейчас проявятся, обретут форму и цвет, что вот-вот – и загадка окажется раскрытой! Но миражи, причудливо исказившись напоследок, каждый раз снова терялись за горизонтом. Сколько раз я падал, измотанный поисками, обессиленный неудачами! Я обещал себе не браться за этот вопрос, что это был последний раз, что лучше выбрать другой – ведь в мире есть столько интересных вопросов! И я действительно занимался ими – тщательно изучал книги, строил новые пути понимания, даже решал некоторые! Но через некоторое время плодотворной работы меня охватывала тоска. Я смотрел на небо, на деревья, слушал голоса людей, трогал холодные стены, и неизбежно спрашивал себя – как я тут оказался? Я старался воспринимать всё, что я чувствую и всё, что меня окружает как данность, некую постоянную – есть как есть и ничего с этим не поделаешь, никак этого не разрешишь, не осознаешь, не обнимешь разумом. Но тоска становилась жгучей, невыносимой. Я не выдерживал. Уж лучше мучиться от напрасных поисков, от даром потраченного времени, чем страдать от того, что ходишь рядом с непостижимой тайной и боишься заглянуть в её тёмные бездны! И я начинал сначала, убеждая себя, что в этот раз хотя бы не пойду тем же путём, что теперь взгляну на эту тайну с другой стороны. Призрачные видения и воспалённые химеры разума влекли меня к заманчивому горизонту, чтобы там, у самого края, снова обмануть…

Тяжело дыша, Павел откинулся на спинку стула. Лицо его осунулось, взгляд затерялся в неведомых глубинах.

– Как я оказался здесь? Я не знаю, – тихо сказал он.

Степан дал ему паузу, записал несколько строк.

– Но, вы хотя бы можете сказать, когда здесь оказались? – спросил он.

– Тридцать семь лет назад, – спокойно ответил Павел. Ничто в его лице уже не напоминало о недавней вспышке.

– Тридцать семь? – удивился Степан. – Так что же, вы тут с самого рождения?

– Да. Хотя я изучал гипотезы, утверждающие, что мы находимся здесь и до рождения, я не нашёл им доказательства. Кроме того, эти гипотезы всё равно не отвечают на вопрос о нашем существовании, а лишь отодвигают его далее, в область существования нашей нематериальной основы – души, энергетического тела и тому подобного.

– Подождите, подождите! – спохватился Степан. – Я имел в виду не как вы оказались в этом мире, а как вы оказались здесь, – Степан обвёл рукой кабинет, – в этой больнице!

– А, – растерянно произнёс Павел. Его взгляд забегал по вазочкам, цветам, стенам. – «Как будто не знает, что ответить!» – с удивлением отметил Степан.

– Так вы можете сказать, как оказались в этой… Вы вообще знаете, что сейчас находитесь в больнице? – спросил Степан.

Павел бросил быстрый взгляд на профессора и вздрогнул, словно от пощёчины. Он положил руки на стол, сложил их в замок, но через секунду одну сунул обратно в карман, а другой взялся за ворот халата, словно удерживая себя. Он поёрзал на стуле, сунул и другую руку в карман, уставился себе на колени и замер.

Степан отметил это странное поведение и, пытаясь придать голосу мягкость, повторил вопрос:

– Павел Алексеевич, скажите, вы знаете, что находитесь в психиатрической лечебнице?

– Да, – кивнул Павел.

– Вы можете сказать, как оказались здесь? В больнице? – поспешил уточнить Степан и заметил, как Павел дёрнул головой, будто хотел посмотреть в сторону профессора, но тут же себя остановил.

– Я… Я пришёл сюда сам, – ответил Павел, по-прежнему смотря себе в колени.

– Сами? А почему?

– Здесь можно… Я могу здесь… Заниматься, заниматься своей профессией.

Степан открыл было рот, чтобы задать вопрос, но вмешался профессор:

– Ну всё, пожалуй, на сегодня хватит! Вы устали, Павлуша?

Павел кивнул.

– Ниночка, проводите его в палату!

– Да, Лев Ефимович! Пойдёмте, Павел.

Ниночка взяла его под руку и увела.

Вихрь мыслей захлестнул Степана. Он захотел что-то спросить у профессора, но тут же позабыл, что именно.

– Стёпа, давайте вернёмся в мой кабинет и обсудим, – сказал профессор, тяжело подходя с двери.

– «Господи, я, наверное, такой чуши наговорил!» – подумал Степан, пытаясь хоть как-то организовать мысли. Он незаметно посмотрел на профессора, но не смог уловить его настроения. – «Ничего, не волнуйся! Это же в первый раз… А я как раз учиться сюда пришёл. Вряд ли он перехочет со мной работать…» – успокаивал себя Степан.

В кабинете профессор долго копался в шкафу. Вынимал толстые картонные папки, перевязанные пожелтевшими верёвочками, и складывал их на стол косыми стопками. Степан сидел на диване и следил за его неторопливыми движениями. Мысли понемногу успокаивались.

– Так что скажете, Стёпа? – неожиданно обратился профессор.

– Э-э-э, по поводу пациента?

– Да. Каков ваш диагноз?

Профессор застыл с папкой в руках, на лице играла полуулыбка.

– Ну-у-у… – протянул Степан и тут же мысленно себя одёрнул: «Соберись! Не нукай!»

– Кажется, это и вправду сложный случай, – продолжил он. – Пациент демонстрирует… продемонстрировал чрезмерную сухость, вернее, аналитичность мысли. Он выражается книжным языком, но при этом его эти разборы слов кажутся… фантастичными, по крайней мере, на первый взгляд. Он…

– Нет-нет, Стёпа, я спросил о диагнозе! – перебил профессор.

Только начавшие успокаиваться мысли заметались как мухи, даже в ушах зазвенело. Стёпа часто заморгал, облизнул губы. – «Нужно достоверное предположение! Что-нибудь… Так, аналитичность… аналитичность, это… это из… Язык, разборы слов, речь, книжная речь… Точно не шизофрения… Хотя. Он что-то говорил про миражи. Или про видения? Нет, это глупость. Это глупость! Я не могу ничего сказать! В чём смысл тыкать наугад? Это же наука! Мне нужно посидеть, проанализировать, побеседовать ещё!» Стёпа проглотил липкий, вязкий комок слюны и, виновато пожав плечами, ответил:

– Я пока не могу ничего предложить.

– Как же так? Что, ни единой гипотезы? – усмехнулся профессор.

Степан покачал головой и сказал:

– Нет. Пока не знаю…

– Ха-ха-ха! – рассмеялся профессор и сел за стол. – Ну, Степан! Ну, Горлица!

Степан застыл от напряжения.

– А вы, думаю, высоко полетите! – весело воскликнул профессор. – Конечно же, вы ничего не можете сказать! И никто не может! – погрозил он пальцем и громогласно произнёс:

– Если бы вы мне выдали сейчас какую-нибудь ерунду, или даже не ерунду, даже если бы вы угадали его диагноз, то, Стёпа, простите уж за грубость, я бы вышвырнул вас отсюда!

Профессор сделал паузу и спокойным голосом продолжил:

– Эх, Стёпа, сколько раз я видел, как толковые поначалу ребята становятся самоуверенными и начинают определять тип шизофрении по походке. Это и становится концом их научного пути. Да, они занимают должность какого-нибудь заведующего бог знает каким отделением региональной больницы, но…

Профессор улыбнулся. Степан почувствовал, будто лишился веса и сейчас взовьётся под потолок.

– Правильно, Стёпа. На этапе сбора анамнеза у вас нет и не должно быть никаких диагнозов. Можете сказать, почему? – спросил профессор.

– Да, – кивнул Степан. – Если я выдвину ранний диагноз, то дальше могу неосознанно отбирать лишь подтверждающие его факты и отвергать противоречащие.

– Совершенно верно! – удовлетворённо кивнул профессор. – Ну что ж, следующая беседа будет послезавтра. Так что готовьтесь!

Он окинул взглядом стопки папок и, словно нехотя, произнёс:

– Да, Стёпа, могу я попросить вашего одолжения?

– Конечно! – с готовностью ответил Степан и встал с дивана.

– Тут вот эти папки… Если вы поможете их разобрать, я буду вам очень благодарен.

– Конечно, Лев Ефимович! Что нужно сделать?

Профессор объяснил несложную суть – переписать фамилии пациентов и номера их палат из одних папок в другие.

– Большое спасибо за помощь, Стёпа! – поблагодарил профессор. – А я сейчас на кафедру поеду, ох… тоже прорва бумажек.

Он взял кожаный портфель, у двери обернулся и сказал:

– Всё, Степан Горлица, кабинет полностью в вашем распоряжении! Про чайник вы помните!

Степан закивал.

– И про столовую не забывайте! – улыбнулся профессор. – Ну всё, тогда до завтра!

– До свидания, Лев Ефимович!

Дверь захлопнулась. Степан подошёл к окну, открыл форточку. Поток свежего воздуха внёс приглушённый городской шум. Занавески надулись словно паруса. Где-то вдалеке пронеслась сирена. Юноша рассеянно заскользил взглядом по переливающимся на свету листьям, по крышам, утыканными антеннами. Прислушался к отголоскам суеты. Там сотни тысяч людей! Издалека их судьбы так похожи, практически неразличимы. Но есть в одном неприметном дворе обычное дерево. Обычное для всех кроме того единственного человека, который когда-то в детстве залазил на него, воображая, что он моряк. Степан мечтательно улыбнулся.

Он сел за стол, задвинул оставленный профессором открытым ящичек, и с жаром принялся за работу. Она пошла значительно медленнее предыдущей. Записи оставляли разные врачи, и приходилось долго разбирать их почерк. Особые мучения доставляли сочетания вроде «шил», «мил», «лим», которые у всех превращались в ряд одинаковых волн. Степан решил пропустить обед, надеясь поначалу снова управиться за день, но к трём часам понял, что не успеет, даже если просидит до ночи. – «А ещё нужно обдумать беседу с пациентом», – подумал он, потягиваясь в кресле и прислушиваясь к недовольному бурчанию живота. – «Ладно, план такой: сейчас кушаю, а потом готовлюсь к следующей беседе. Интересно, почему именно послезавтра?»

Несмотря на необеденное время, добродушная повариха с радостью накормила Степана (– Худенький какой! Ты приходи почаще!) супом с лапшой, гречкой с сосисками и томатной подливкой, и творожной булочкой. Запив яблочным компотом, Степан попросил взять кружку с собой и вернулся в кабинет. Он расчистил место на столе, заготовил чистые листы и достал карту Павла.

– «Итак, начнём с начала», – подумал он, всматриваясь в свои поспешные записи. – «Когда Павел вошёл, я сразу подумал, что он похож… похож на этого, на путника в пустыне. Измождённый, точно! Почему? Он был худой, в старом халате и кожа такая загорелая. Отрешённый взгляд, ссутулившийся. Я спросил его имя, он ответил, потом фамилию; а, нет! Я спросил, может ли он назвать свою фамилию и отчество. Он ответил, что может и замолчал. Я сообразил, что просьбу нужно выразить прямо, а не вопросом. Значит, он не понимает некоторые условности речи? Нужно проверить… Как? Чем-нибудь двусмысленным – иронией, шуткой, сарказмом, образным выражением. Ага, пункт первый – определить понимание скрытых смыслов речи.

Дальше. Он назвал фамилию и вдруг стал говорить о её происхождении и этом… её значении. Хотя никто не просил. Это важная для него тема? Учитывая, что он вообще отвечал либо односложно, либо огромными абзацами из книг, можно считать, что да. Пункт два – выяснить, почему он интересуется вопросом своего происхождения.

Ага. А, про фамилию ещё… Он говорил что-то очень странное про двойной корень. Так, посмотрим, есть ли такое вообще».

Степан достал телефон и набрал в поиске «двойной корень русский язык». Через пятнадцать минут он выяснил, что такого термина в лингвистике нет, однако есть слова с двумя корнями. – «Так, тогда можно предположить, что Павел когда-то услышал про такие слова и просто неправильно вспомнил. Эх, я не лингвист… А вдруг эти его разборы в целом правильные? Ладно, их трогать пока не будем. Хотя нет! Нужно точно установить, что у него есть эта… склонность, увлечение разбором слов. Пункт три – убедиться в склонности к анализу слов. А вот потом точно был вымысел – какие-то архивы, куда он ходил. Как там, Городского Самоуправления, Государственных Дел и Всеобщей Истории». Степан приготовился уже записать четвёртый пункт, но лёгкие будто сжались, в груди появилась тяжесть. Так происходило всегда, когда он неосознанно понимал, что поступает нечестно. Степан с трудом вздохнул и добросовестно поискал в интернете информацию об этих архивах. Получилось так же, как и с двойным корнем – точно таких не было, но существовали похожие: Государственный Архив, Муниципальный архив, Исторический архив и архив Новейшей истории. – «Похоже, что он действительно как-то причудливо… что у него будто перемешаны воспоминания. Как бы это выяснить?» Степан посмотрел в потолок, ища ответа. «О! Нужно задать ему вопросы на общую эрудицию! Значит, пункт четвёртый – проверить знание общеизвестных фактов.

Отлично. Потом я опозорился с вопросом про отчество. Это благополучно забудем. Я спросил о его профессии. Он опять выдал длинный монолог такими длинными сложными предложениями. Как будто по книжке читал. Как бы проверить, что это его собственные мысли? Спросить что-нибудь из неизвестной ему области? Но он вполне может ответить “я не знаю”. То есть, нужно быть экспертом в той теме, о которой он говорит, чтобы составить достоверное мнение. Т-а-а-а-к, а что, если записать его речь на диктофон и потом показать кому-нибудь из университета?»

– Погоди-ка… – от удивления произнёс вслух Степан. – А почему вообще не было диктофона? Так же не делается…

Степан от волнения встал и заходил по кабинету, продолжая рассуждать вслух.

– Почему не было диктофона?.. Почему я пытаюсь тут что-то придумывать, ориентируясь только на записи? Что за пещерные времена? Может, профессор забыл?

Степан остановился, посмотрел на своё отражение в зеркале.

– Да конечно забыл! Он-то с Павлом наверняка уже кучу раз разговаривал, а я, балда, даже и не напомнил!

Степан решительно вздохнул и снова сел за стол. – «Так, спросить Льва Ефимовича про диктофон. Спросить Павла что-нибудь про лингвистику и философию, или про что он захочет рассказать. Записать его речь, показать в университете», – сделал Степан пометки. – «Он говорил, что его профессия мыслитель, а я поправил, что это называется философия. Он не поверил. Да, он мне не поверил и предложил свой смысл этого слова. Там что-то очень смешное было…» Степан нашёл нужную запись и улыбнулся. – «Ага, философ – тот, кто лежит на диване и думает о филе. Ну тогда получается, что его интерпретации действительно несут фантастический характер. Значит, пункт пятый “а” – предложить объяснить смысл общеизвестных слов. Пункт пятый “б” – предложить объяснить смысл узкоспециальных слов. Ха! Так эти пункты пересекаются с третьим! Значит, я действительно на правильном пути.

Потом он говорил что-то про врагов человечества. Что они могут быть… нет, как там было… что существует возможность их существования, как-то так. Я ещё подумал, что это может быть симптомом мании, но он отмёл это предположение своим последним замечанием. И я спросил о том, как он оказался здесь. Я имел ввиду больницу, а он подумал про мир. Вот, снова проявление непонимания общеизвестных смыслов. Он опять стал долго книжно… Хотя нет…» Степан внимательно прочитал те заметки и закрыл глаза, припоминая детали разговора. – «Нет, мне показалось, что он говорил о чём-то личном. Он преобразился в лице, изменил позу. Говорил скорее образно… То есть, действительно вырисовывается какой-то особый интерес к своему происхождению. А почему бы его напрямик об этом и не спросить? Значит, второй пункт один из ключевых» Степан обвёл цифру “2” жирным кружком.

– «Есть. А вот что в конце произошло, вообще непонятно. Я уточнил вопрос, спросил, как он оказался в больнице. Он явно занервничал, косился на профессора. Почему? Вроде бы он осознаёт, что находится в больнице… Но что-то… А! Он осознаёт, что в больнице, но эта мысль приносит ему дискомфорт! Но почему смотрел на профессора? И Лев Ефимович ещё как-то внезапно прервал беседу... Хотя, понятно, почему прервал. Он видит, что пациент беспокоится и, наверное, знает, что дальше это выльется во что-то более серьёзное. Выходит, что мысль о больнице как-то ранит или задевает его. Нужно выяснить, почему. Пункт шестой – снова спросить про то, как он оказался в больнице. Наверное, это самый важный пункт».

Степан решил попить чаю. Он открыл шкаф в поисках чайника и заварки. В глубине, среди скомканных белёсых пакетов виднелись три толстые книги. Степан извлёк их на свет и с удивлением прочитал название. «Л.Е.Вознесенский, Диагностика психических заболеваний, том 1». На зелёных обложках всех трёх книг красовались тёмные окружности, подозрительно напоминавшие следы от кружки. Степан снова заглянул в шкаф, нашёл кружку и приложил её к отпечатку на книге. – «Поразительно!» – восхищённо подумал он. – «Лев Ефимович использует свой знаменитый трёхтомник как подставку для кружки с чаем!» Степан вспомнил о кабинете декана, увешанном дипломами, грамотами, кубками, методичками и вырезками статей из ваковских журналов и усмехнулся. Эти три тома показались ему вдруг очень близкими и живыми, он почувствовал, будто между ним и профессором образовалась какая-то более тесная связь. Степан ощутил жгучее желание забрать эти книги и тут же удивился сам себе. – «Брось, ты с ума сошёл? Но они… Это же личные экземпляры профессора! Вот именно, положи на место!» – заспорил с собой Степан. С трудом он заставил себя вернуть книги обратно. Он полностью закрыл их пакетами, чтобы потом не соблазняться. Закрыв шкаф, Степан подумал, как здорово будет рассказать ребятам о скромности профессора, но сразу получил укол ревности: – «Нет. Это личное».

Попив чай, Степан принялся заново просматривать свои записи и перепроверять выводы.

– Вроде всё верно! – удовлетворённо произнёс он, когда часы показывали начало седьмого. Он решил, что на сегодня достаточно, запер кабинет и отправился в столовую. Сытно поужинал и, размышляя о событиях дня, затемно добрался до общежития.

На следующий день он успел прийти раньше профессора и стал разбирать папки.

– Стёпа, ну вы тут пятилетку устроили! – хвалил его профессор, когда приехал. – Вы не торопитесь, отдыхайте хоть!

Уши Степана горели от удовольствия.

В этот раз обходили тяжёлых больных. Недавнее лёгкое настроение Степана разломалось. Он и раньше видел таких людей, но вид их измученных, покорёженных тел не мог не вызывать острое сочувствие. – «И чтобы помогать им, мне нужно одновременно и проникнуть в их разум, и отдалиться от них!» – размышлял он. – «Как не превратиться в жестокого человека, равнодушно препарирующего чужую душу? Как удержаться от соблазна ставить диагноз по походке, как говорил Лев Ефимович?» Степан пытался прочесть эмоции профессора, но его лицо плотно скрывало добродушно-вежливое выражение.

После обхода профессор уехал на кафедру. Степан заметил, что ящичек стола снова открыт и задвинул его. До трёх занимался папками. Потом заварил чаю, достал из шкафа трёхтомник и с увлечением читал до вечера. В общежитии долго не мог уснуть, волнуясь о завтрашней встрече с Павлом. Повторял вопросы, злился на себя за это, опять повторял, пока, наконец, не уснул.

Проснулся он, однако, бодрым. Наверное, из-за волнительно предчувствия. В троллейбусе наблюдал за прилично подвыпившим мужиком. Тот громко рассказывал, как воевал в Афганистане, называл номера каких-то частей и рот и показывал татуировку. Люди вокруг старались не замечать этого. А вдруг и вправду воевал? Тогда стыдно что-то сказать… Лишь одна полная женщина с красной шеей пыталась воззвать к совести: – «Мужчина, ну с самого утра, неприлично же! Тут, вон, дети-ж ездют!» Мужик сердечно извинялся, дрожащим голосом поминал погибших товарищей, плакал, снова лез с татуировкой.

Степан с нетерпением дожидался профессора, вышагивая по кабинету.

– Здравствуйте, Лев Ефимович! – выпалил он, едва дверь открылась.

– Ах, Стёпа, а вы уже тут, здравствуйте, здравствуйте! Я надеюсь, вы тут не ночуете? – усмехнулся профессор.

– Нет, нет, я совсем недавно пришёл! – ответил Степан и подумал: – «Надо подождать, пока сам заговорит».

Профессор, бормоча под нос, стал копаться в портфеле. Степан не выдержал:

– Лев Ефимович, извините, а можно вопрос?

– Конечно, Стёпа, конечно! – ответил профессор не поднимая головы.

– Я хотел спросить, а можно в этот раз записывать беседу?

– Ну разумеется, Стёпа! Как же без этого? – удивился профессор.

– Ага, хоро… Лев Ефимович! – сообразил Степан, – я имел в виду, можно ли на диктофон записывать?

Профессор оторвался от портфеля и внимательно посмотрел на Степана.

– Хм-м-м, понимаешь, Стёпа… Тут дело такое, деликатное. Оно… ты сам потом поймёшь. Я-то понимаю, ты вчера-позавчера верно думал «Вот старый дурак, писать заставил!»

– Я не… – запротестовал было Степан, но профессор прервал его взмахом руки.

– Потом всё станет ясно. Обещаю, – улыбнулся профессор.

Они перешли в двести восьмой кабинет. Ниночка привела Павла. Он выглядел так же, как и в прошлый раз – измождённым путником, руки держал в обвисших карманах засаленного халата.

– Здравствуйте, Павел Алексеевич, – начал Степан.

Павел посмотрел куда-то поверх его головы и мягко ответил:

– Здравствуйте.

– Сегодня я задам вам несколько вопросов. Если какие-нибудь из них покажутся вам неприятными, то можете не отвечать. Хорошо?

Павел кивнул. Степан посмотрел в свои записи и продолжил:

– Хорошо. Сначала я расскажу вам несколько коротких историй. Ваша задача – объяснить их смысл. Понятно?

Павел снова кивнул и чуть повернул голову, словно прислушиваясь.

– Кхм, – откашлялся Степан, – история первая: «Шёл медведь по лесу. Видит – машина горит. Сел в неё и сгорел».

Степан внимательно всмотрелся в неподвижное лицо Павла.

– Какая машина горит? – уточнил Павел.

– Э-э-э, ну, машина, в смысле, автомобиль.

Павел подумал несколько секунд и ответил:

– Такого не может быть. Это бессмысленная история.

– История бессмысленная именно потому, что такого не может быть? – спросил Степан.

– Да.

– А любая история, которой не может быть, бессмысленна?

– Да.

– Почему?

– Потому что её не может быть.

– Но ведь мы не можем быть до конца уверенными в том, что чего-то не может быть! – возразил Степан.

– Нет, можем, если будет отсутствовать логическая возможность такового, – ответил Павел.

– То есть, под «такого не может быть» вы имели в виду «такого не может быть логически»?

– Да, – кивнул Павел.

– «Ага!» – возликовал про себя Степан, лихорадочно делая пометки. – «Сам он всё-таки рассчитывает на понимание собеседником скрытого смысла!»

– То есть, – продолжил он, – медведь не может сесть в горящую машину чисто логически?

Павел нахмурился, поджал губы. Долго сосредоточенно смотрел в стол. Степан хотел уже спросить его, о чём он задумался, как Павел поднял на него взгляд и ответил:

– Кажется, я ошибся. Получается, что логическая возможность того, что медведь может сесть в горящий автомобиль существует. Значит, у этой истории есть смысл?

– «Ничего себе! Он может сомневаться в своих выводах!» – подумал Степан и ответил:

– Вы не думайте про некоторый объективный смысл. Просто скажите, как понимаете эту историю.

– Я не понимаю её, – сразу признался Павел.

– Хорошо! Вот ещё одна: «Взял старик лопату, пошёл копать огород».

Павел подождал немного и спросил:

– А дальше?

– «Есть!» – подумал Степан. – «Он всё-таки ожидает продолжения! Значит, по крайней мере, неосознанно, понимает скрытый смысл, но неправильно интерпретирует его».

– Это вся история, – ответил Степан.

Павел подумал и покачал головой:

– Эту я тоже не понимаю.

– Почему?

– У неё нет конца.

– Но в том и смысл! Это история, у которой нет конца, и это делает её смешной.

– Это смешная история? – недоверчиво спросил Павел.

– Да! И первая тоже! – ответил Степан.

– А что в первой смешного?

– То, что она очень глупая. Да, её логическая возможность существует, но она не становится от этого возможной, – пояснил Степан.

– То есть невозможные глупые истории смешны? – снова недоверчиво спросил Павел.

– Ну, чаще всего да. Анекдоты – слышали про такое?

– Нет.

Степан удивился. – «Как, он не знает про анекдоты?»

– Эм-м-м, ну хорошо. Скажите, Павел, почему вам так интересно, как вы появились в этом мире?

– Но ведь это главный вопрос! – воскликнул Павел. Он схватился руками за край стола и наклонился вперёд. – Я ведь существую! Почему? Что заставляет меня одновременно и понимать и чувствовать своё существование? Как моё сознание оказалось здесь, в этом теле? Можно ответить, что иначе оно было бы в другом, но я отвечу, что иначе его вообще могло бы и не быть! Почему я появился именно в этом времени? Мне страшно от того, что я не существовал миллиарды лет! Я не существовал как минимум миллиарды лет, а потом вдруг какая-то сила решает сунуть меня именно в это время, именно в это тело, дарит краткие мгновения осознания, а потом вновь заберёт их! Почему? Почему бы мне вовсе не родиться, или родиться навечно?

Павел устало опустил голову, сунул руки в карманы.

– Как я оказался здесь? – продолжил он привычным мягким голосом. – Это самый главный вопрос. Если бы я знал на него ответ, я бы знал и цель, и смысл своей жизни.

– «Не очень похоже на манию…», – подумал, делая пометки, Степан. – «А больше похоже, что он просто интересуется философией».

– Хорошо, – кивнул он, – теперь я задам вопросы общего характера. Перечислите планеты Солнечной системы.

– Венера, Земля, Марс, Меркурий, Нептун, Плутон, Сатурн, Уран, Юпитер, – ответил Павел.

– «Странный порядок. И Плутон назвал, значит, за новостями не следит» – подумал Степан.

– Сколько будет сто восемьдесят семь умножить на три? – продолжил он.

– Проще всего умножить двести на три и отнять произведение тринадцати и трёх. Получится шестьсот минус тридцать девять или пятьсот шестьдесят один, – без запинки ответил Павел. Степан сверился с листочком и удовлетворённо хмыкнул.

– Вы так хорошо считаете! У вас была пятёрка по математике?

– Да.

– Вам нравится математика?

– Нет.

– Хм, интересно! – воскликнул Степан, а про себя подумал – «и неожиданно!» – Почему? – спросил он.

– Являясь абстрактной наукой, математика сосредоточена лишь на изучении пространственных форм и количественных отношений и не может при этом, как и любая друга наука, обладающая своим методом, выйти за пределы себя. Это ограничивает её познавательные возможности до ограниченного круга явлений. Хотя мыслители всегда признавали высокий статус математики, первым всё же возник метод созерцания, который был и остаётся, в отличие от математики, всеобъемлющим.

– Ага, понятно, – покивал Степан. – Скажите, а когда и где произошла Великая Отечественная война?

– В тысяча восемьсот двенадцатом году на территории Российской империи. Французская армия, под предводительством императора…

– Погодите, погодите! – перебил Степан. – Вы, может, не расслышали. Я спрашиваю о Великой Отечественной войне, – сделал он ударение на слове «великой», – а не просто об Отечественной.

Павел сосредоточенно посмотрел на стол и ответил:

– Отечественная война несомненно была великой. Она явилась важнейшей вехой в истории Европы и России, повлияв на…

– Извините, Павел, – снова перебил Степан.

– Хорошо, – кивнул тот.

– Э-э-э, вы говорите про Отечественную войну. А я спрашиваю вас про Великую Отечественную войну! Она началась позже. Вы знаете что-нибудь о ней?

Павел немного подумал и ответил:

– Но разве война с империалистической армией Наполеона не была великой?

– Ладно, ничего, – кивнул Степан и сделал несколько записей. – «Вот они и проявляются, странные фрагментарные знания» – подумал он.

– Павел, теперь я буду называть вам слова, а вы объяснять их значение. Хорошо?

– Да, – ответил Павел.

– Яблоко.

– Плод растений семейства розоцветных подсемейства яблоневых.

– Молния.

– Электрический искровой разряд между облаками или облаками и земной поверхностью. Молния сопровождается громом.

– Жмых.

– Междометие крестьян Великого Новгорода, образованное от составной модальной частицы «мы же», подчёркивающее лихое настроение перед трудной работой. Например, они говорили, «Да жмых колодец за утреню сложим!»

– «Ничего себе, даже на секунду не задумался!» – восхитился про себя Степан. – «Вот это фантазия!»

– Ну, хорошо… Теперь я задам последний вопрос. По какой причине вы оказались в этой больнице?

Павел метнул взгляд на профессора. Дёрнулся, словно ошпарившись, скрестил руки на груди, стал ёрзать на стуле.

– «Всё как в прошлый раз» – подумал Степан и спросил:

– Вам неприятно об этом говорить? Вы чего-то боитесь?

Павел судорожно помотал головой, поджал губы, уткнулся взглядом в колени.

– Наверное, на сегодня достаточно! Устали, Павлуша? – сказал профессор, поднимаясь со стула.

– Да, я устал, – тихо ответил Павел.

– Ниночка, пожалуйста, проводите его!

Вернувшись в кабинет, профессор весело спросил Степана:

– Ну как, проясняется дело?

– Честно говоря, пока что…

– Ничего, ничего, Стёпа, думайте! Думайте, анализируйте, сопоставляйте факты!

Профессор подошёл к шкафу и стал шуршать там бумагами.

– Значит, следующая беседа опять послезавтра. Завтра утром меня не будет, а вот вечером, где-то к шести я приеду, – сказал он не оборачиваясь, – и если у вас будут вопросы, мы можем обстоятельно поговорить.

– «Здорово!» – подумал Степан и ответил:

– Да, Лев Ефимович, я буду вас ждать!

Профессор извлёк из шкафа несколько бумаг, сунул их в портфель.

– Стёпа, а как у вас эта бюрократия? – дотронулся он до стопки папок, – Идёт?

– Да, да! – закивал Степан. – Я постараюсь побыстрее закончить!

– Ничего, ничего, большое спасибо вам, Стёпа! Вы не переутомляйтесь только, берегите себя!

– Да я… – смущённо улыбнулся Степан.

– Ну всё, мне надо на кафедру… Там тоже, такие завалы! – сокрушённо покачал головой профессор. – Ладно, тогда до завтрашнего вечера!

– Хорошо, до свидания, Лев Ефимович!

– Думайте, Стёпа, думайте! – уже в коридоре отозвался профессор.

Степан принялся за «бюрократию». Он заметил, что ящик стола снова приоткрыт и задвинул его обратно. То ли он начал понимать врачебный почерк, то ли записи стали яснее, но к трём вечера он разобрал раза в два больше, чем вчера. Пообедав, Степан стал разбирать заметки по утренней беседе.

– «В целом, всё подтвердилось», – думал он, – «аналитический ум, непонимание некоторых речевых контекстов, склонность к философствованию и придумыванию собственных интерпретаций незнакомых слов, фрагментарная образованность, но это относится уже к среде. Итак, что же получается? Ясно, что какое-то расстройство личности…»

Степан листал трёхтомник профессора, составлял списки симптомов, сопоставлял их, задрав голову к потолку, пока уже не пришёл охранник и не напомнил, что пора домой.

В общежитии, лёжа на кровати-сетке, он долго ворочался и не мог уснуть, мучимый обрывками фраз Павла и длинными медицинскими предложениями из книг. – «Что же получается, что же получается?» – стучала неотвязная мысль. Больше всего изнуряли старые и уже отброшенные идеи, приходящие под обманчивой маской новых и оригинальных.

Проснулся Степан разбитым. Вспомнил, что профессора сегодня не будет и решил отдохнуть и поехать в больницу после обеда. Позавтракав, он захотел просмотреть карту Павла.

– Вот балбес! – воскликнул Степан и хлопнул себя по лбу. На титульном листе отсутствовала дата рождения. – Разве я не спрашивал? Как я мог забыть? Ну точно балбес, зато про планеты спросил!

Степан попытался читать дальше, но отсутствующая дата нервировала его.

– Вот чёрт! – воскликнул он, и стал собираться в больницу.

Он с удивлением узнал у Ниночки, что Павел живёт на третьем этаже в одноместной палате. Степан поднялся к нему и тихо постучал. Никто не ответил. Постучал громче. Тишина.

Степан медленно приоткрыл дверь. Палата больше походила на обычную комнату в квартире – ковёр, полки с книгами, небольшой стол с цветастой клеёнкой. Павел сидел на кровати и читал книгу.

– Извините, Павел Алексеевич! – мягко окликнул его Степан.

Павел повернулся и безучастно посмотрел на Степана.

– Э-э-э, можно кое-что у вас спросить? Я тут забыл…

– Да, – ответил Павел.

Степан шагнул в палату, прикрыл дверь. Он почувствовал смущение, будто подглядывал за кем-то.

– У вас тут прям как дома! – воскликнул он, стараясь заполнить тягостную тишину.

– Нет, – ответил Павел, – мой дом далеко.

– И вам тут не нравится?

– Нет.

– «А может, попробовать?» – подумал Степан и сказал:

– Да уж, жалко. А как вы вообще сюда попали?

– Лев Ефимович меня сюда привёл, – спокойно ответил Павел.

Степан удивился и спросил:

– Да? Но почему вы не рассказали об этом на беседе?

– Ему не нравится, что я об этом думаю.

– А почему?

– Он думает, что я чем-то болен, – пожал плечами Павел.

Это движение вышло таким естественным, таким простым, что Степан замер на полуслове. – «Вот оно что! Я понял, понял!» – взорвалась ошеломительная мысль.

– Я, это, потом ещё! – бессвязно воскликнул Степан и выскочил из палаты.

Он пытался разбирать папки, но от волнения не смог и стал дожидаться профессора, меряя шагами кабинет и поглощая одну кружку чая за другой.

– Здравствуйте, Лев Ефимович! – воскликнул он, едва тот вошёл.

– Ага, Стёпа, здравствуйте, здравствуйте!

Степан с трудом дождался, пока профессор не сядет за стол и дрожащим от волнения голосом воскликнул:

– Лев Ефимович, у меня готов диагноз!

Профессор оторвался от бумаг и с интересом посмотрел на него.

– Хм, неужели? – мягко улыбнулся профессор. – Ну что ж, готов выслушать!

– Я думаю вот что, – начал Степан. – Пациент продемонстрировал ярко выраженную склонность к отвлечённому теоретизированию.

Профессор согласно кивнул.

– Однако это теоретизирование не основывается ни на мании, ни на бредовых идеях или других психозах. Некоторые его умственные построения, например, этот странный анализ слов, являются результатом скорее обрывочного, фрагментарного образования. Также, у пациента наблюдаются трудности с пониманием оборотов разговорной речи. Но это вследствие того, что он по какой-то причине долго время был изолирован от обычного человеческого общения. Кажется, будто речи он научился из книг. С другой стороны, у пациента прекрасная обширная память, развитое логическое мышление, и он способен критически переосмысливать свои выводы. Да, он странно реагирует на вопрос о том, как попал сюда, но это больше похоже на защитную реакцию. Он считает себя мыслителем и, вероятно, ему приносит страдание, обиду, сильную тревогу мысль о том, что он в сумасшедшем доме.

Степан на секунду перевёл дух и сказал:

– Поэтому я считаю… Я думаю, что пациент здоров!

Профессор разочарованно покачал головой. Сердце Степана обвалилось.

– Нет, нет, нет, Стёпа! Ну как же он здоров? Вы же разговаривали с ним! Разве он похож на здорового человека?

– Я согласен, что он довольно необычный, но это не делает его…

– Вы заглядывали сюда? – неожиданно прервал профессор, выдвигая ящик стола.

– Я, э-э-э, нет! Нет! Вы пару раз оставляли его открытым, но я закрывал и не смотрел!

Профессор со всей силы громыхнул ящик обратно, что-то треснуло.

– Чёрт бы вас побрал, Стёпа! – взревел он. – Чёрт бы вас побрал, и вашу честность!

Ошеломлённый Степан уставился на профессора. Тот побледнел, нижняя губа отвисла, глаза налились кровью.

– Почему вы не удосужились посмотреть в ящик? Чёрт возьми, да любой же посмотрел бы в этот чёртов ящик! – прокричал он. – Вы бы тогда знали, что Павлуша болен, тяжело болен, что ему!…

Профессору не хватило воздуха. Он откинулся на спинку кресла, хватая бледными губами воздух. Степан окаменел, мысли превратились в кашу, живот скрутило. Профессор опёрся локтями о стол и обхватил голову. Его плечи задрожали.

Он беззвучно рыдал.

– Лев Ефимович… – с трудом произнёс Степан, – … вам помочь?

Профессор закрыл глаза ладонью. Тяжело вытер слёзы. Полным боли взглядом посмотрел на Степана.

– Я думал, что вы мне поможете, Стёпа, – устало сказал профессор. – Я рассчитывал на вас. Ещё в том году я подумал, что с вас выйдет толк и намекнул декану, чтобы он направил вас ко мне.

– Но зачем? – почти шёпотом спросил Степан.

– Я сильно болею. Мне уже…

Профессор с трудом выдвинул ящик и достал оттуда несколько старых жёлтых листов.

– Здесь мои прошлые наблюдения за Павлушей. Я оставил подсказки, хотел, чтобы вы пришли к правильному выводу.

– Какому выводу?

– Что он болен! – прохрипел профессор и закашлялся.

Степан подбежал к графину с водой, наполнил кружку и подал профессору.

– Я думал, вы поймёте… – тяжело отдышался он, – что ему необходима забота.

– Простите, но я решил, что вы проверяли меня и дали здорового пациента! – воскликнул Степан, чувствуя неясную вину. – Ведь диагностика основана на презумпции психического здоровья – мы должны исходить из того, что пациент здоров, а не из того, что болен!

– Всё это ерунда! – зло ответил профессор. – Если бы вы знали Павлушу с рождения, то не сомневались бы, что он болен! Что он неспособен жить самостоятельно!

– Но сейчас он здоров! Это несомненно!

– Чушь!

– И какой же у него диагноз? – воскликнул Степан.

– У него тяжёлый шизоаффективный психоз, он…

– Пф-ф-ф! – не выдержал Степан. – Это бред, полный бред! – всплеснул он руками, чувствуя горячую волну возмущения. – Как вы можете утверждать такую нелепость?

– Замолчите! – потряс листами профессор. – Я наблюдал его с рождения и знаю о нём всё!

– С рождения? Но как...

Ослепительная догадка вспыхнула в голове Степана. Поражённый, с открытым ртом, он смотрел на профессора.

– Я сильно болею, – сказал тот севшим голосом. – Я боюсь, что мой Павлуша скоро останется один. И я хотел передать этот кабинет надёжному человеку. Чтобы он… чтобы он присматривал…

Профессор заплакал.

– … за моим сыном.

В ушах Степана забухала кровь. Невидящим взглядом он смотрел на дрожащие плечи профессора. Сознание застила нелепая картинка – женщина даёт маленькому мальчику яблоко, и оно выскальзывает у него из рук. Степан пытался сосредоточиться, чтобы яблоко не падало, но ничего не получалось. Он боролся с навязчивым видением, пока голос профессора не вернул его обратно.

– Павлуша с самого рождения был странным мальчиком. Не обращал внимания на лица, любимыми игрушками были геометрические фигуры – кубики, бублики, пирамидки. Говорить стал только в пять лет, поэтому в детсад его не водили. Тогда же научился читать, и дни проводил за книгами. Когда он впервые рассказал об иных мирах и голосе в голове, я сразу решил, что в школу он не пойдёт, и оформил домашнее обучение. Я проанализировал характер его бредовых фантазий и понял, что это периодическая шизофрения. Со временем это только подтверждалось. Его речь становилась всё более странной, мышление оторванным от реальности. Когда погибла Олечка… Он кричал, спрашивал, куда она уехала. Ему было десять. Стал фантазировать, что он с другой планеты, собирал ракету из картона. Я пытался проводить над ним терапию, требовал, чтобы он осознал бредовый характер своих фантазий, но его болезнь стремительно прогрессировала. В тринадцать он окончательно замкнулся, перестал разговаривать. Я понял, что терапии мешает родительская дистанция и сказал, что он мне приёмный сын, а настоящие родители давно умерли. И это помогло! Я снова стал общаться с ним, но моих сил едва хватало, чтобы сдерживать болезнь. Тогда я решил устроить его здесь, в больнице, под фамилией матери, чтобы он всегда был рядом. Мой бедный Павлуша! Он полностью погружён в свои видения, его личность расколота болезнью, но я так надеюсь… Так надеюсь, что он любит меня!

Степан слушал, холодный от ужаса. – «Сумасшедший! Слепой! Деформированный!» – в исступлении кричал он про себя. – «Голоса в голове – да это же просто внутренний голос! Все дети спрашивают про него! Это был здоровый мальчик! Обычная акцентуация! Так поступить с ним, так искалечить своего сына! Ненормальный, ненормальный, ненормальный! Больной, ненормальный!..» Степан вспомнил вздёрнутый мальчишеский нос Павла, его ореховые глаза, мягкий голос. Его охватило неодолимое желание наброситься на профессора, повалить его на пол и кричать «Раскрой глаза! Раскрой глаза, он здоров!»

Степан до боли сжал кулаки. Он смотрел на грузную, бесформенную фигуру профессора, его распухшее, ставшее очень старым лицо. Время будто остановилось. Стихли звуки, даже стук сердца. Внутренним взором Степан проник сквозь стены. Он увидел ночной город, огни, и людей. Сотни тысяч людей спешили неизвестно откуда неизвестно куда.

Огромным усилием воли Степан заставил себя вернуться. Он с трудом разлепил ссохшиеся губы и тихо, но отчётливо сказал:

– Лев Ефимович… Кажется, я понял… Да, вы… вы, несомненно правы. Я, у меня сложилось неправильное представление. Из-за неопытности. Конечно же, Павел болен, не знаю, как я мог не заметить этого… этих очевидных симптомов.

Профессор с надеждой посмотрел на Степана, неуверенно улыбнулся.

– Верно, Стёпа, верно! Павлуша не может же сам?..

– Нет, конечно нет, – подхватил Степан, – он болен.

– Да, да! – просиял профессор. Он растерянно оглянулся и с раскаянием сказал:

– Стёпа, вы уж простите, что я тут… вышел из себя, что…

– Ничего, Лев Ефимович, это понятно, – успокоил его Степан. Он ощутил, как сердце охватила тёплая волна уверенности. Он подошёл к профессору, взял его за плечо и, улыбнувшись, сказал:

– Я присмотрю за Павлом. Обещаю.