Эхо грома

Пролог

Слово «коттедж» к этому дому никак не подходило. Даже просто «дом» — звучало слишком скромно. Это был настоящий особняк: высокий, строгий, с тремя этажами, крутой черепичной крышей, балконом над парадным входом и множеством окон, смотрящих в лес, будто глазницы древнего исполина. Внутри — десятки комнат, длинные коридоры, широкая лестница с коваными перилами, чердак, подвал и две гостевые ванные на каждом этаже. Здесь было достаточно места, чтобы при желании никогда не пересекаться. Или, наоборот, чтобы оказаться в ловушке.

Дом был построен еще в семидесятых — тогда он казался чем-то из будущего среди простых сельских построек. Сейчас он стоял, словно вырванный из времени. Полы скрипели при каждом шаге, будто дом разговаривал шепотом, вспоминая, кто и где когда-то проходил. Тяжелые портьеры — пыльные, с запахом старой ткани и табака — закрывали высокие окна. Обои на стенах кое-где отслоились, потрескавшиеся рамы скрипели на ветру, воздух внутри пропитался древесной пылью, свечным воском, старой бумагой и чем-то неуловимо сладким, почти липким — запахом времени.

Когда-то все вокруг выглядело иначе. Сад, пусть и небольшой, был ухожен до мелочей. Им занималась мать Аркадия, Лидии и Инессы Городецких Анна Викторовна — женщина с добрыми руками и терпением садовника. Она вставала с рассветом, чтобы прополоть и взрыхлить землю на клумбах, укрыть розы, подвязать хрупкие стебли. Цветы цвели здесь круглый сезон: летом — яркими клумбами бархатцев и астр, весной — ландыши, нарциссы, сирень и жасмин, чей аромат наполнял воздух до головокружения.

В дальнем углу сада стояла небольшая беседка, которую построил их отец Сергей Петрович — аккуратная, деревянная, с резными перилами и лавками по периметру. Там дети прятались от дождя, играли в секреты и устраивали чаепития с компотом и малиной, которую собирали с кустов неподалеку. Кусты эти росли в густой тени у забора, и плоды на них всегда были крупные, сладкие — дети дрались за последние ягоды и потом, обмазанные красным соком, возвращались к ужину с видом победителей.

Теперь же сад зарос. Цветов не осталось — трава поглотила клумбы, сорняки выползли даже на дорожки. Малина исчезла — кусты вымерли без ухода. Беседка развалилась, крыша ее обвалилась под снегами лет десять назад, и теперь там росли крапива и полынь. Только сирень у самого дома все еще продолжала цвести весной — упрямо, но уже не так пышно, не так ароматно. Казалось, она тоже устала.

Вся округа вымерла. Раньше здесь был небольшой поселок — несколько домиков, магазин, почта. Теперь остались лишь развалины и перекосившиеся заборы. Деревья сомкнулись над тропинками, дороги заросли, и только дом-особняк еще держался, будто сопротивляясь забвению. Здесь все еще собирались — реже, неохотно, но собирались.

Именно здесь, в двух шагах от особняка, когда-то стоял скромный дом семьи Николая Лугова. Дружба Городецких и Луговых началась еще в те времена, когда Аркадий, Лидия и Инесса бегали босиком по лужам, а Николай, рыжий сорванец с веснушками, забирался к ним через общий забор с яблоками из своего сада. Они делили все: первые папиросы, украденные из отцовских запасов, секреты старинного кладбища за рекой, страх перед матерью Аркадия — Анной Городецкой, чей портрет до сих пор висит в кабинете, будто наблюдает за потомками.

И вот — семья вернулась. Дом встретил их глухим скрипом полов, плесенью на нижней ступеньке, оглушающим шумом дождя по крыше и тем странным осознанием, что это дом их детства, родовое гнездо. Только теперь все было как-то по-другому.

Еще утром день дышал безмятежностью. Над садом висел серебристый туман, сквозь который пробивались лучи солнца, словно золотые нити, сплетающиеся в кружева теней. Воздух был насыщен ароматом влажной земли, прелых листьев и цветущей сирени — терпкий, почти осязаемый запах, знакомый каждому, кто встречал июньские рассветы в деревне. Особняк, окутанный этим прозрачным маревом, казался сонным великаном, и казалось, что это будет обычный теплый летний день. В ту минуту можно было поклясться, что день этот пройдет тихо, как сотни других за последние полвека…

Но к полудню небо содрогнулось. Сначала на горизонте появились свинцовые тучи, тяжелые и неподвижные, будто кованые из металла. Они ползли медленно, неумолимо, пока не поглотили солнце целиком. Первые капли упали на каменные ступени крыльца — звонкие, словно удары крошечных молоточков. Дождь начался с нерешительности, будто проверяя землю на прочность, но вскоре обрушился с яростью. Капли слились в сплошную стену воды, хлеставшей по крыше, выбивавшей ритм в жестяных желобах, превращавшей дорожки в бурлящие ручьи. Ливень ревел, как разъяренный зверь, а ветер, подхватив его ярость, принялся крушить сад, усиливаясь с каждой минутой.

Деревья скрипели и гнулись, словно пытаясь вырвать корни и бежать. Ветви старых лип, еще недавно шептавшиеся с ветром, теперь хлестали по стенам особняка, оставляя на окнах следы, похожие на следы когтей. Облупившиеся ставни захлопывались с грохотом, будто невидимые руки пытались запечатать дом навеки. Свет в доме мигал, и когда он замирал хоть на пару секунд, тени вокруг казались более плотными, чем должны были быть.

Атмосфера становилась все мрачнее, и гнетущее чувство нарастало, как если бы вместе с ветром приближалось нечто большее, чем просто непогода. Дом, окруженный со всех сторон лесом, превратился в остров посреди хаоса. Дорога к нему, еще утром утопавшая в ромашках, теперь была рекой грязи, смывающей следы цивилизации. Мост через овраг, покосившийся от старости, рухнул с глухим стоном, унесенный потоком. Даже связь с внешним миром прервалась после того, как молния ударила в старую вышку — последняя полоска сигнала на телефонах исчезла, как дух, изгнанный заклинанием.

Где-то там, за стенами дождя, среди бурлящей грязи и выкорчеванных корней, шаг за шагом к особняку приближались гости. Один за другим, уставшие, с мокрыми чемоданами, зонтами, которых вырывало ветром, и лицами, в которых читалось все: усталость, раздражение, любопытство — и что-то еще. Чувство, которое они не могли пока объяснить.

Никто из них еще не знал, что это будет не просто семейная встреча. Они не знали, что ливень — не просто каприз природы. Это был саван, наброшенный на дом, чтобы скрыть то, что должно было случиться. Или, может, предупреждение — последний шанс сбежать. Но двери захлопнулись.

Глава 1

На календаре было 17 июня — день, когда многие годы Аркадий, Лидия и Инесса собирались вместе с родителями на годовщину их свадьбы. Сергей Петрович и Анна Викторовна давно умерли, но традиция осталась. Каждый год они встречались именно в этот день: только они и их дети, без посторонних — ни супругов, ни внуков, ни друзей. Так было заведено, и так было принято всеми, даже если кому-то это казалось странным или неудобным.

В этом году все складывалось привычно — до последнего момента.

Первой приехала Лидия. Машина, серебристый аккуратный хэтчбек, медленно вырулила на гравийную дорожку, разбухшую от недавнего дождя, и с тихим шуршанием остановилась перед домом. Мотор замер, будто затаив дыхание. Лидия вышла неспешно, чуть поджав губы. Она была высокой стройной женщиной лет пятидесяти с прямой, будто у выпускницы балетной школы, осанкой. Ее каштановые волосы были безукоризненно уложены в гладкую прическу, а макияж — почти незаметен, но тщательно продуман. Лидия не любила лишнего, в том числе в себе.

На ней было темное пальто строгого кроя, белая рубашка без украшений, узкие джинсы и простые, но дорогие резиновые ботинки. Все практично, надежно, уместно — как и сама Лидия. В одной руке она держала термос, во второй — белую коробку с бумажной лентой, на которой было выведено ее собственным почерком: «яблочные, без сахара». Она испекла их ночью, не спав до трех, хотя никто об этом не узнает.

Сделав несколько шагов от машины, она остановилась, чуть приподняв подбородок. Дождь моросил, тяжелый, вязкий, будто не хотел отпускать. Капли барабанили по капоту, по коробке в руке, по плечам женщины. Дом был таким же, как и всегда: темный, с облупившейся краской, тяжело нависшей крышей и мрачной тенью, расползавшейся по фасаду. Все вокруг казалось застывшим — как будто само время боялось туда заглядывать.

— Ну вот мы и снова здесь, — сказала она почти шепотом, не столько вслух, сколько себе самой. — Все такое же. Все как будто и не меняется.

Из-за поворота, пробираясь по размытой дороге, показалось желтое такси. Оно с трудом остановилось у распахнутых облезлых ворот. Задняя дверь со скрипом открылась, и оттуда вышла Инесса.

Ветер подхватил полы ее длинного бежевого плаща и одновременно вывернул наизнанку большой синий зонт с бабочками. Инесса — яркая, шумная, вечно торопящаяся — выругалась громко, нараспев, театрально. Темные волосы были собраны в высокий хвост, губы алели свежей помадой, в ушах сверкали золотые серьги. Она шагала быстро и уверенно, несмотря на лужи и грязь. Инесса была самой младшей из них троих — экспрессивная, эмоциональная, любившая говорить громко и жестами.

— Алиса! Не тащись, как привидение! — крикнула она, обернувшись.

Из машины выбралась невысокая фигурка в черном плаще. Алиса — ее дочь. Худенькая, бледная, с невыразительным лицом, в котором все же была какая-то трогательная нежность. Волосы, почти черные, висели мокрыми прядями. На плече — потрепанный рюкзак, на ногах — тяжелые ботинки.

— Мама, хватит… — буркнула она устало, спотыкаясь о корни и уворачиваясь от мокрых веток.

Инесса, подойдя к крыльцу, достала мундштук и сигарету. Закурила, прикрыв пламя зажигалки ладонью, с шумом затянулась, фыркнула.

— Господи, — пробормотала она сквозь дым, — каждый раз, как в кино про маньяков. Этот дом… как музей привидений. Папа с мамой, наверное, в гробу переворачиваются, глядя на этот бардак. Паутина, лужи, жуткий фасад… Лида, ты серьезно считаешь, что мы должны здесь праздновать?

— Это не праздник, — тихо ответила Лидия. — Это память. Мама бы хотела, чтобы мы собирались.

Пока они вытаскивали сумки из багажника, подъехала черная машина — большой, немного старомодный внедорожник, из тех, что покупают не для стиля, а ради выносливости.

Из него вышел Аркадий. Он был в черной кожаной куртке, из-под которой выглядывал элегантный клетчатый жилет. Его коротко остриженные волосы были седые, как свежий иней. В руках он держал сложенную газету «Коммерсантъ», которую быстро спрятал под куртку, заметив усиливающийся дождь. Аркадий выглядел уставшим: лицо с серыми тенями под глазами, губы поджаты, движения точные, но немного вялые.

Он внимательно посмотрел на крыльцо, усыпанное мокрой прилипшей листвой. Склонил голову набок и нахмурился:

— Лида, ты же обещала прислать кого-то, чтобы убрали листья.

— Ты как всегда драматизируешь, — бросила она, не поворачиваясь. — Дождь все смоет.

— Ага, вместе с лестницей и половиной фасада, — проворчал он, но без особого раздражения. Потом пожал плечами и направился к дому.

Все трое на секунду замерли, будто ощущая, как с каждым шагом приближаются не просто к двери, а к чему-то гораздо более тяжелому. Они еще не знали, что будет дальше. Но уже ощущали — что-то будет. И очень скоро.

Остальные прибывали один за другим, словно кто-то невидимый заранее разослал расписание и они, не договариваясь, просто следовали знакомому порядку, заложенному, казалось, еще много лет назад.

Черный седан подъехал тихо, почти неслышно, как приличествует машинам его класса. Из него первым вышел Марк. Высокий, подтянутый, с выверенной до миллиметра прической, он выглядел так, будто только что вышел с обложки журнала о корпоративной культуре. Его темно-синий костюм от Brioni, безупречно сидящий, не пострадал ни от сырости, ни от ветра. Даже брюки каким-то чудом остались сухими.

Марк на секунду замер, осматривая дом с прищуром, как будто оценивая инвестиционный риск, а не место, где прошло его детство. Затем с легким раздражением достал из внутреннего кармана платок и тщательно протер стекла очков, покрывшихся мелкими каплями дождя. В руке он нес ноутбук, так осторожно, словно держал младенца или хрупкую ценную реликвию. Он шагнул вперед, приподняв воротник и не проронив ни слова.

Из задней двери машины вышла его сестра Ксения. Или, скорее, выпорхнула, как диковинная птица, занесенная в эти угрюмые места случайным ветром.

Тонкие шпильки ее лакированных туфель мгновенно вонзились в глинистую почву, проваливаясь почти до самой подошвы, и она тут же вскинула голову с возмущением. Ксения, как всегда, выглядела великолепно: идеальные укладка и макияж, водонепроницаемый тренч, подчеркивающий талию, маленькая дизайнерская сумочка через плечо, на руках — тонкие, словно нарисованные, перчатки из мягкой кожи.

— Это просто ужас, — сказала она, морщась, когда очередная капля дождя угодила прямо на лоб. Она тут же достала из сумочки шелковый платок и изящно накинула его на голову. — Как вообще можно добровольно сюда приезжать?

— Не ной, — отозвался Марк, не оборачиваясь. Он уже стоял у багажника, вытаскивал ее чемодан — яркий, лакированный, с множеством наклеек европейских аэропортов. — Ты каждый год жалуешься и все равно приезжаешь.

Ксения подошла ближе, приподняла подбородок, словно позируя для камер, и парировала:

— Из уважения. И ради бабушки. Не ради этого… заброшенного замка, — отозвалась она, нарочито понизив голос на последних словах.

И, не дожидаясь ответа, достала телефон и сделала селфи на фоне унылого серого неба, покосившегося чердачного окна и струй дождя, сбегающих по стеклу. Камера уловила только ее и немного капель, фон намеренно размытый — как всегда. Публика в соцсетях не должна видеть настоящую атмосферу этого места.

Марк тихо вздохнул, подхватил ее чемодан и пошел к дому, чувствуя, как под ногами чавкает земля. Ксения вслед за ним шла аккуратно, почти танцуя, балансируя на каблуках и уверенно наступая на камни, как будто всю жизнь ходила по лесным тропам в туфлях из последней коллекции Prada.

Красный мотоцикл Глеба, младшего сына Лидии, ворвался во двор старого особняка, будто огненная стрела, пущенная наперекор непогоде. Его мотор взревел, стремясь перекричать злобный вой ветра, что метался по саду, шевеля голые ветви деревьев. Колеса с шипением влетели в глубокую лужу у чугунных ворот, и фонтан мутных брызг окатил мраморную статую нимфы — вечную обитательницу входной аллеи. Почти полвека она встречала и провожала обитателей дома, молчаливая и печальная, покрытая зеленым налетом времени. Дом за эти годы неоднократно ремонтировали, перестраивали, красили и штопали, но нимфу никто не тронул — она так и осталась стоять в безнадежном одиночестве, как памятник забытой эпохе.

Глеб, насквозь мокрый, в распахнутой косухе, с которой стекала вода, сдернул с головы шлем и резко встряхнул головой, как пес, выбравшийся из реки. Рыжие волосы прилипли ко лбу, вода текла по лбу и щекам, но его глаза по-прежнему сверкали тем самым хулиганским блеском, который когда-то доводил до белого каления всех его учителей.

— Эй, призраки! — крикнул он во тьму дома, поднимая плоскую металлическую фляжку над головой. — Кто-нибудь живой остался в этом мавзолее?

Дверь скрипнула, и на пороге показалась Лидия — уже в белоснежном фартуке с вышивкой из незабудок, словно вынырнувшая из другого мира, где порядок и здравый смысл еще существовали. На лице у нее застыла странная гримаса: смесь явного облегчения и не менее явного раздражения.

— Ты в своем уме?! — прошипела она, выбегая под проливной дождь. — На мотоцикле, в такую погоду! Ты хоть живой?

— Пока да, мам. Пока. А погода — самое то для семейных воссоединений, не находишь?

— Опять пьян, да? — воскликнула она, схватив его за рукав, который хлюпал от воды. — В твоем возрасте пора бы уже понимать, к чему приводит пьяная езда. Иди уже в дом, пока всю прихожую не затопило!

— А я как хорошее вино — с возрастом только крепчаю, мам, — фыркнул Глеб, но покорно вытер грязные сапоги о старенький коврик с почти стершейся надписью «Welcome». Увидев стоявшую в полумраке Инессу, он присвистнул:

— Тетя Инна, ты тут единственный яркий труп!

— Молчи, алкоголик, — огрызнулась Инесса, но при этом едва заметно улыбнулась уголками губ.

Марк, сидевший у окна и тщетно пытавшийся поймать сигнал, раздраженно ткнул в экран своего iPhone

— Здесь даже сети нет! — бросил он в сторону Глеба, который уже прошел в холл, неся под мышкой бутылку бурбона.

— Расслабься, профессор. Выпей. Это помогает, — сказал Глеб, хлопнув брата по плечу так, что на дорогом пиджаке остался грязный след от его ладони.

— Не трогай меня. Ты весь в грязи, — поморщился Марк, отодвигаясь.

— Глеб, ты вообще моешься? — фыркнула Ксения, не отрываясь от зеркальца и подправляя тушь. — От тебя воняет болотом.

— Это аромат «Брутальность», сестренка. Только для избранных.

Из-за поворота плавно вырулил темно-серый «Мерседес», сверкающий в каплях дождя, как вычищенная до блеска монета. Машина подкатала к самому крыльцу с едва слышным рычанием двигателя, но водитель, словно не желая терять ни секунды, резко ударил по тормозам — шины визгнули по мокрому асфальту, забрызгав ближайший куст. Спустя мгновение водитель выскочил наружу — молодой, ловкий, в темной куртке и перчатках. Быстро подбежал к задней двери, распахнул ее широким жестом и, как по сценарию, подал руку.

Из салона неторопливо выбрался Николай — не просто пассажир, а человек, появление которого сразу притягивало взгляды. На нем была потертая джинсовая куртка с кожаными вставками, под ней — свитер грубой вязки. Во рту — неизменная трубка, из которой тонкой струйкой тянулся дым с терпким ароматом вишневого табака.

Высокие кожаные сапоги, темные джинсы, расслабленная осанка — он выглядел так, будто вышел с черно-белой фотографии 70-х, где еще все было просто: мужики — с трубкой, женщины — с косой, а жизнь — с характером.

— Лидка! — хрипловато, но с теплотой в голосе позвал он и обнял подругу детства. Обнял крепко, пахнув при этом смесью табака и выдержанного коньяка. — Все такая же, как ваша мамка. Только злее.

— А ты все тот же дурак, — не смогла сдержаться Лидия, фыркнув. Но ее щеки мгновенно окрасились нежным румянцем, а глаза потеплели.

Николай отпустил ее, повернулся к водителю и, словно только сейчас вспомнив о нем, кивнул с короткой, почти военной четкостью:

— Сегодня и еще пару дней можешь быть свободен. Отдохни, выспись, хочешь — махни за город. Только постарайся за это время получить не больше пяти штрафов за превышение скорости. Как понадобишься — наберу.

— Как скажете, Николай Палыч, — бодро ответил водитель, усаживаясь за руль. Машина развернулась и быстро скрылась за изгибом аллеи, оставив после себя только шум шин и легкий запах бензина.

Николай единственный не был связан с собравшими родством, но, учитывая его многолетнюю дружбу с Аркадием, Лидией и Инессой, сегодня был приглашен на традиционный сбор семьи.

Когда он ступил на крыльцо, опираясь на трость, больше похожую на декоративный аксессуар, чем на необходимость, из холла вышел Аркадий. Его взгляд скользнул по джинсовке и трубке — уголки губ дрогнули, выдавая сдержанную усмешку.

— Коля… — протянул он с натянутой приветливостью. — Думал, по такому потопу ты передумаешь ехать.

— Для семьи Городецких — сквозь огонь и воду, — Николай хлопнул друга по плечу. — Ничего не меняется, да? Даже запах тут тот же. Мокрая трава и пыль из подвала, — заметил он, раскуривая потухшую трубку.

— А еще пауки, — пробурчала Инесса. — И капающая крыша. Ты когда-нибудь ее починишь, Аркадий?

— Если б ты перестала курить в прихожей, я бы ее давно починил, — буркнул брат.

Только ближе к девяти вечера, когда дождь наконец достиг своего апогея — превратился из томного моросящего занавеса в настоящий водяной шквал, во дворе послышался рокот двигателя.

Их ждали. Не хотели ждать, но ждали. Так, как ждут что-то неизбежное: с напряжением в плечах, с молчаливыми взглядами в окна и короткими взглядами друг на друга. Никто не подал виду, но каждый услышал, как медленно приближается гул тяжелых шин по мокрому гравию и вышли в прихожую — встречать.

Джип сына Аркадия Дмитрия выглядел так, будто проехал через ад — весь в разводах грязи, с потеками на стеклах и налипшими каплями грязи на фарах. Он остановился резким рывком, и спустя мгновение дверь со стороны водителя распахнулась. Дмитрий вышел первым — высокий, широкоплечий, с резкими чертами лица, в камуфляжной куртке и берцах — и молча, с привычной уверенностью, потянул из багажника чемодан, поставил на землю, потом другой — движение за движением, все быстро, без пауз, без слов. Казалось, он всегда так действует: точно, решительно, без желания обсуждать детали.

Затем он обошел машину, открыл заднюю дверь жене. Из автомобиля появилась Вера — тонкая фигурка, светлая кожа, серый плащ, застегнутый до самого горла. Волосы у нее были аккуратно подстрижены — ровно до плеч, без изысков, без игры. Макияжа не было вовсе — ни туши, ни помады. Только красный шарф, обвязанный вокруг шеи, яркий и живой, как пятно крови на сером холсте.

Вера вышла осторожно, как будто боялась потревожить воздух вокруг себя. Она выглядела... чужой. Нет, не чужой в смысле «незнакомки». Чужой — как инородное тело в системе, как звук, который не вписывается в партитуру. Слишком тихой. Слишком мягкой. Слишком незаметной. Слишком… посторонней. Даже зонт у нее был слишком обычным — прозрачным, из дешевого пластика. В ее манере двигаться — сдержанной, почти застенчивой — чувствовалась хрупкость и постоянная попытка не мешать. Вера ступила на крыльцо с такой осторожностью, будто под ногами у нее был не камень, а стекло.

Рядом с Дмитрием она казалась совсем юной, почти девочкой, и не только потому, что была младше всех, а потому, что ее повадки, ее речь, ее интонация казались наивными, чистыми, почти детскими. Ее двадцати четырех лет никто бы не дал — рядом с мужем она выглядела лет на семнадцать, и не только внешне.

Тишина в прихожей стала густой, как суп-пюре.

— Дима, — Аркадий положил газету на стол, — ты опоздал.

— Дорогу размыло, — ответил Дмитрий, не глядя ни на кого.

— А это кто? — Инесса выпустила дым в сторону Веры.

— Моя жена. Вера. Мы поженились два месяца назад.

Кто-то ахнул, хотя все это уже знали.

— Мы теперь зовем жен? — язвительно уточнила Инесса. — Или это какое-то новое семейное правило?

— Она теперь часть семьи, — коротко бросил Дмитрий. — Мы поженились. И я не собираюсь ее оставлять.

Ксения шепнула Марку:

— Ей лет двадцать, не больше. Наш солдатик спятил.

Инесса фыркнула, выпуская дым:

— Традиции грош цена, если можно тащить в дом кого попало.

Николай посмотрел на Веру внимательно, но ничего не сказал. Вера же, вежливо улыбнувшись, произнесла:

— Добрый вечер. Простите, что без приглашения. Я постараюсь не мешать.

Никто не ответил.

Традиция была нарушена. И с этого момента все изменилось.

***

В доме пахло пылью, камином и чем-то знакомым — смесь воска, старых книг и чуть-чуть плесени.

Внизу, на первом этаже, были кухня, гостиная-столовая и библиотека. Второй и третий занимали спальни и несколько санузлов. Все знали, где чья комната, все было, как прежде. Только Вере Инесса с демонстративной вежливостью сказала:

— Раз уж вы теперь семья, то, конечно, делите комнату с мужем.

И начала подниматься наверх, не дожидаясь ответа.

На ужин разогрели привезенные с собой блюда. В центре длинного деревянного стола стояли пироги от Лидии, банка с соленьями от Николая, курица в духовке от Ксении и коньяк, который всегда привозил Аркадий. Глеб открыл бутылку бурбона и разлил по бокалам, хотя никто не просил.

— Все-таки, каждый год, как по часам, — пробормотал он, осматривая лица. — Ничего не меняется.

— Кроме того, что моложе никто из нас не становится, — тихо заметила Лидия.

— Зато добавляются новые лица, — сухо сказала Инесса, не глядя на Веру.

Вера ела медленно, молча. Дмитрий сидел рядом и отвечал за двоих. Остальные вели себя сдержанно, но холод ощущался сильнее, чем сквозняки из окон. Марк что-то шептал Ксении, та кивала, стреляя глазами в сторону Веры.

— Все-таки странно, — заметил Марк вслух. — Сколько мы тут встречаемся… А о Николае до сих пор мало что знаем. Он ведь не совсем семья.

— Я вырос с вашими родителями, — ответил Николай спокойно. — В лес бегали, яблоки воровали, в прятки играли до ночи. Я в этом доме был чаще, чем у себя.

— Просто у нас... свои правила, — пояснила Ксения. — И они всегда работали.

— Все меняется, — Дмитрий поднял бровь. — Вон, у Глеба новая татуировка на шее. Это нормально?

— Это дракон, — с ухмылкой сказал Глеб, поворачиваясь. — Китайский. Символ силы.

— Символ показухи, — отозвалась Ксения. — Ты не боишься, что на старости лет будешь выглядеть, как обои в китайском ресторане?

Смех раздался нервный, неискренний. Николай чуть приподнял брови:

— Вы хоть порадуйтесь, что собрались. А то в мире, кроме дождя, ничего хорошего не осталось. Телевизор не ловит, интернет не работает. Только свечи да гитара. Где моя, кстати?

— Никто не хочет петь под дождь, Коля, — фыркнула Инесса. — А если кто и запоет, то только от тоски.

Напряжение за столом нарастало. Глеб поднял бокал, нарушив молчание:

— Ну, за дедушку с бабушкой! Они бы офигели, увидев этот цирк.

— Глеб! — Лидия ударила вилкой по тарелке.

— Что? Правда же. Раньше тут хоть весело было. А сейчас... — он махнул рукой в сторону Веры.

Марк в ярости тыкал в ноутбук:

— Я должен был быть на конференции в Берлине, а не в этом медвежьем углу!

— А я должна была сниматься для блога, — Ксения сфотографировала суп. — Но тут даже света нормального нет.

Дмитрий молча резал мясо, а Вера смотрела в тарелку. Николай попытался разрядить обстановку:

— Помните, как мы в детстве тут в прятки играли? Аркадий тогда застрял в чулане...

— Не время для воспоминаний, — Аркадий откинулся на стуле.

Алиса внезапно заговорила, играя черным кулоном:

— Может, они здесь... смотрят на нас. И смеются.

— Прекрати! — Инесса бросила салфетку.

Николай вновь сделал попытку всех успокоить и поднял тост:

— За вашу семью! Такую, какая она есть.

Все выпили. Даже Вера. Особенно Вера.

А на втором этаже, в кабинете с зелеными обоями, семейная реликвия — револьвер XIX века, хранившийся в стеклянной витрине, вдруг упал на пол. Но звук заглушил раскат грома.

Вера попыталась улыбнуться Лидии:

— Может, помочь на кухне?

— Спасибо, — Лидия отвернулась, — сама справлюсь.

Пока Лидия убирала посуду, а Глеб разливал коньяк, Алиса подошла к Вере. Ее голос прозвучал хрипло, будто ржавый гвоздь:

— Тебе не стоило сюда приезжать.

— Почему? — прошептала Вера.

— Они съедят тебя, — Алиса показала на портрет Сергея Петровича и Анны Викторовны в свадебных нарядах над камином. — Они всех едят.

В десять вечера они разошлись по комнатам. Шум дождя не стихал. Где-то гудели трубы, скрипел чердак, хлопала на третьем этаже ставня.

Ксения не ложилась, пока не протерла антисептиком дверные ручки и подоконник.

Глеб курил у окна.

Марк пытался поймать хоть одну полоску сигнала на телефоне.

Инесса искала коньяк, который она год назад спрятала на полке шкафа в своей комнате.

Лидия раскладывала вещи по полкам — у нее всегда был порядок.

Алиса вглядывалась в темноту за окном, крутя в руках старую куклу с оторванной головой, найденную днем на диване в гостиной.

Аркадий молча брился в ванной, оставляя за собой пар и следы пены на зеркале.

Николай поднялся последним. Он шел по скрипучей лестнице, опираясь на перила, тихо насвистывая себе под нос, с кружкой в руке и книгой под мышкой. И никто не увидел, как он незаметно положил себе в карман ключ от кабинета Аркадия, бывшего раньше кабинетом его отца.

Только Дмитрий и Вера сидели в своей комнате в полной тишине. Он смотрел в окно. Она — в стену.

— Ты знаешь, что ты им не нравишься? — спросил он вдруг.

Вера не ответила.

— И это их проблема, — добавил он. — Не твоя.

Она улыбнулась слабо и прошептала:

— Это еще только начало.

В ту ночь, когда гром гремел так, будто небо трескалось по швам, Николай Лугов, улегшись в постель с трубкой и бутылкой коньяка, засыпал и не услышал, как дверь скрипнула. Выстрел растворился в раскате грома — идеальное убийство в доме, который помнил слишком много.

И только утром Вера, случайно опустив глаза по пути в гостиную, заметила темную струйку, сочившуюся из-под порога…

Глава 2

Утром погода не изменилась. Дождь продолжал лить, ветер завывал по-прежнему, а небо было низким и серым. Около восьми Лидия вышла на кухню, чтобы вскипятить чай. Лампочка помигала и погасла – перегорела. «Нужно попросить Аркашу заменить», — машинально подумала она. Подошла к плите, потом выглянула в окно. В саду под дождем мокла старая скамья.

— Коля, — позвала она, глядя наверх. — Кофе хочешь?

Ответа не последовало.

Она поднялась, постучала в его дверь. Снова тишина. Ручка легко поддалась.

И через мгновение раздался крик:

— Аркадий! Быстро сюда!

Крик Лидии пронзил утреннюю тишину, как звон разбивающегося стекла. Первой выскочила Ксения, босиком, в тонкой пижаме с капюшоном, которую держала обеими руками, прикрывая грудь. За ней почти одновременно появились Марк с взлохмаченными волосами и в одной тапочке и Аркадий, накинувший на пижаму старый коричневый халат. Следом вышел Глеб — голый по пояс, с татуировкой дракона на плече и в джинсах, которые он застегивал на ходу. Инесса появилась последней, но, как всегда, безупречная — строгая темно-синяя юбка, шелковая блузка, идеально уложенные волосы. Словно уже была готова к утру, к публике — или к чему-то большему.

По коридору спешили Дмитрий и Вера. Он держал ее за руку, хотя она явно пыталась вырваться. Ее волосы были растрепаны, на лице застыл не страх, а... настороженность. Словно она ждала этого момента.

— Что случилось? — задыхаясь, спросила Ксения.

Лидия стояла у дверей комнаты Николая, бледная, прижав руку к груди. Голос ее был хриплым:

— Он... он мертв. Николай… Его убили.

Все замерли.

— Что значит — убили? — нахмурился Аркадий, проходя мимо нее. Но, сделав шаг внутрь, резко остановился.

Николай лежал на кровати. Его грудь была в крови, на подушке тоже расплылось краснее пятно. В виске — аккуратная, почти идеальная рана. Он выглядел так мирно, будто уснул. Только одна рука свисала вниз — и по ней, по пальцам, тонкой струйкой стекала кровь. Она тянулась по полу, впитываясь в небольшой прикроватный коврик, и дотекла до самой двери. Глянцевая, густая, она будто нарисовала границу — линию, которую никто не решался переступить.

— Нет… — пробормотал Глеб. — Это... может, он просто...

— Пуля. Две, — тихо сказал Аркадий. — В грудь и в висок. И почти нет брызг крови. Похоже, он умер сразу.

— Кто-то выстрелил? — выдохнул Марк. — Но... никто ничего не слышал.

— Гроза, — буркнул Аркадий. — Чертова гроза. Она гремела всю ночь.

— Назад, — резко сказал Дмитрий, подходя. Он решительно оттолкнул от дверей Глеба и Аркадия. — Не трогайте ничего. Мы не знаем, как все было. Закрыть. Немедленно.

Он вошел в комнату, огляделся, шагнул к кровати, потом, не касаясь тела, окинул взглядом пространство. Затем вышел, закрыл дверь.

— Никто не заходит туда, ясно? Никто. Мы должны вызвать полицию. Немедленно.

— Да как ты себе это представляешь? — раздраженно поинтересовалась Лидия. — Связи нет. Я уже пыталась — телефон мертв. У всех мертвы. Ни сигнала, ни интернета.

— Радио? — предложила Вера.

— Да хоть телеграф, — отмахнулся Марк. — Тут все накрылось еще вчера. Когда этот проклятый ливень начался.

— Машина, — предложила Ксения. — Кто-то может поехать в город.

— Только не сейчас, — сказал Аркадий мрачно. — Я с утра решил прогуляться и обошел участок. Дорога к шоссе — размыта. Мост через речку — все, его снесло. Там теперь поток воды по колено, если не выше. Машина точно не проедет.

— А пешком? — спросила Инесса.

— Обходной путь — через лес, потом по старой просеке. Километров двадцать пять. И все по грязи, в ливень, с риском переломать ноги. Даже если дойти — это день пути, не меньше.

— Отлично, — пробормотал Марк. — Мы заперты тут. С трупом. И с убийцей. Среди нас.

Молчание опустилось на лестничную площадку, как плотный полог. Никто не сказал этого вслух, но каждый уже подумал об этом.

— Все в гостиную, — твердо сказал Дмитрий. — Нам нужно сесть, поговорить, собраться. Не паниковать.

Они медленно спустились вниз. Кто-то сел, кто-то встал у окна, глядя на льющиеся по стеклу потоки воды. Вера села на подлокотник кресла, чуть в стороне от остальных. Лидия обнимала себя за плечи. Ксения налила всем по чашке чая, руки у нее дрожали.

— Что мы будем делать? — спросила она шепотом.

— Ждать, пока связь восстановится, — сказал Дмитрий. — Или пока вода спадет. Но главное — держаться вместе. Мы не знаем, кто это сделал. Может быть, это случайный человек. Кто-то проник в дом. Мы не должны паниковать.

— Это не был случайный человек, — тихо сказала Инесса. — Никто не мог войти. Все двери и окна были закрыты. И собака не лаяла.

— Потому что собаку ты не взяла, — напомнил Глеб. — А обещаешь каждый год.

— Не отвлекайтесь, — вмешался Аркадий. — Мы должны быть осторожны. Спокойны. И трезвы.

— И что? — Марк вдруг встал. — Мы просто посидим, попьем чай — с мертвым другом наверху и мыслью, что кто-то из нас это сделал?

И снова — никто не ответил.

В гостиной стояла гробовая тишина. Почти целую минуту никто не произносил ни слова. Часы на каминной полке тихо отсчитывали секунды, и каждое тиканье казалось слишком громким. Все присутствующие — девять человек — сидели, стояли или в полной прострации смотрели друг на друга. В их взглядах был страх, сомнение и… подозрение.

Тишину нарушил гром за окном.

— Ну? — выдохнула Ксения, резко поворачиваясь к Марку. — Ну?! Ты будешь просто сидеть?! Сделай хоть что-нибудь! Позвони кому-нибудь! Вызови помощь! Найди… — ее голос сорвался.

— Ага, сейчас, через бубен и дымовые сигналы, — буркнул Марк и провел рукой по лицу. — Все телефоны мертвы, ты же слышала.

— Господи, — выдохнула Лидия, сжимая руки. — Что теперь?..

— Кто следующий? — мрачно усмехнулся Глеб, глядя на всех исподлобья. — Есть добровольцы?

— Не смешно, — сказал Аркадий, но голос у него дрогнул.

Алиса сидела в кресле у окна, сжавшись в клубок, раскачиваясь взад-вперед, как маятник. Она не отрываясь смотрела на висящий на стене старый потемневший портрет их бабушки и дедушки — красивая пара в свадебных нарядах по моде конца пятидесятых, с безупречными прическами и напряженными лицами.

— Я же говорила, — шептала Алиса монотонно. — Я же говорила… Они всех съедят. Всех. Они съедят… убьют…

— Алиса, милая, хватит, — попыталась ее остановить Лидия, но та будто не слышала.

— Всех съедят, — прошептала Алиса. — По одному. Как в сказке.

— Господи, — прошептала Инесса, глядя на дочь с нескрываемым удивлением. — Что с ней?

— Все в порядке, — быстро сказала Лидия. — Она просто в шоке. Просто...

— Просто? — Инесса вдруг резко поднялась. Голос ее дрожал, но был звеняще громким. — Простите, но это все... все из-за нее! — Она резко указала рукой на Веру. — Это ты! Ты чужая! Ты не из семьи! Ты никого не знаешь, тебе никто не дорог! Только ты могла!

— Инесса, — предостерегающе сказал Аркадий. — Прекрати.

— Нет! — вскрикнула она. — Вы все это понимаете, но боитесь сказать! Никто из нас — из нас! — не стал бы убивать Колю! Мы знали его всю жизнь, он был нашим другом, почти братом! Только она его не знала! Она!

— Пожалуйста... — Вера поднялась, прижимая ладони к груди, в глазах стояли слезы. — Пожалуйста, не надо. Я впервые увидела его вчера, здесь. Он был... он был очень милый. Спокойный, улыбчивый. Почему мне убивать его? Я даже не говорила с ним толком… У меня не было... ни причины, ни... желания...

— Она плачет, — ядовито бросила Инесса. — Конечно. Все убийцы плачут, когда их ловят.

— Ты перегибаешь, — сказал Аркадий, но его голос уже не звучал уверенно. Он бросил взгляд на Лидию — та была белее мела.

Ксения встала и подошла к Вере, положив руку ей на плечо:

— Слушай, никто не имеет права обвинять тебя без доказательств. Никто. Мы все здесь в одном положении.

— Но только она здесь чужая! — выкрикнула Инесса. — Мы всегда собирались семьей. Без посторонних. Это была традиция! А теперь — тело в спальне и чужая в доме!

— Инесса, хватит, — с угрозой сказал Марк. — Сейчас вообще не время устраивать истерики.

— Да ты сам в истерике! — закричала она. — Посмотри на себя!

— Все заткнитесь! — неожиданно рявкнул Аркадий. Все резко замолчали. Он обвел комнату жестким взглядом. — Никто никуда не уходит, никто не обвиняет, пока не разберемся. Пока не будет доказательств — мы все под подозрением. Все. Так что заткнитесь, соберитесь и думайте.

Вновь повисла тишина.

Снаружи беспрерывно шумел дождь, по крыше барабанил ветер, дом скрипел и стонал, как старик во сне. Внутри было тепло — но каждого пробрала ледяная дрожь.

Когда гул голосов вновь начал нарастать, его решительно пресек Дмитрий.

Он встал посреди комнаты, высокий, собранный, сжимающий кулаки так, что побелели костяшки. Ливень снаружи будто стал тише — или просто никто уже его не слышал.

— Послушайте, — сказал он жестко. — Это не приключение. Это — ЧП. В доме убит человек. И пока мы не сможем вызвать полицию, мы сами должны хоть что-то предпринять. Если мы не начнем действовать с холодной головой, все окончательно сойдут с ума. Так что я беру на себя руководство. Кто против?

Он оглядел комнату. Никто не ответил. Кто-то молчаливо кивнул, кто-то отвел глаза. Даже Инесса, все еще тяжело дышавшая, ничего не сказала — только сжала губы.

— Хорошо, — продолжил Дмитрий. — Первое: никто не уходит один. Ни в туалет, ни на кухню. Только вдвоем. Без исключений. Второе: мы должны попытаться восстановить хронологию. Кто, где и с кем был вчера вечером и этой ночью. С кем говорил. Что слышал. Кто видел Николая в последний раз.

— Это какой-то допрос? — буркнул Марк.

— Это необходимость, — жестко ответил Дмитрий. — У нас нет выбора.

— А ты, значит, назначил себя главным? — спросил Глеб с тенью усмешки.

— Кто-то должен это делать, — спокойно сказал Аркадий. — И он прав. Нам нужно держать голову холодной. Если мы начнем паниковать — ничем хорошим это не кончится.

— Да уж, — тихо сказал Марк. — Один уже не выдержал. Кто следующий?

Дмитрий проигнорировал комментарий. Он обвел всех взглядом.

— Мы сядем за стол. Список. Время. Хронология. Любая мелочь может быть важна. Алиса, ты сможешь записывать?

Алиса продолжала раскачиваться, но глаза ее постепенно прояснялись. Она кивнула. Медленно, как в замедленной съемке.

— Хорошо, — Дмитрий кивнул. — Тогда по порядку. Начнем с ужина. Потом — кто куда разошелся. Кто был на кухне, кто у себя, кто еще не спал, кто заходил в чью комнату. Постарайтесь вспомнить все. Даже если кажется неважным.

Он говорил спокойно, уверенно, — и даже те, кто раздраженно фыркал, понимали: иначе нельзя. Кто-то должен был взять контроль. И он его взял.

Их было девять. Один из них убил Николая.

И до тех пор, пока полиция не сможет добраться до дома, — если вообще сможет, — они были одни.

В старом, отрезанном от мира особняке.

Смерть уже пришла — и могла вернуться в любую минуту.

***

Они расселись за длинным овальным столом в столовой — почти по-деловому, будто на семейном совете. Алиса с блокнотом и ручкой сидела ближе к середине. Она уже не раскачивалась, но глаза у нее были все еще настороженные, движения — медленные. Дмитрий стоял, опершись ладонями о стол, и смотрел на каждого в отдельности, будто уже провел в голове десятки версий и проверял, кто подойдет под какую.

— Хорошо, — начал он. — Начнем с самого простого. После ужина. Кто, куда, с кем?

— После ужина я помогала на кухне, — первой заговорила Ксения. — С тетей Инной и мамой. Мы убрали посуду, вытерли стол. Потом я ушла к себе — читать. Ничего не слышала, не видела. Все.

— Тетя Инесса? — Дмитрий повернулся к ней.

— Все так, — сухо кивнула та. — Я еще поставила чайник, потом ушла в спальню. На Николая я тогда не наткнулась, если ты это хочешь знать.

— Кто еще оставался в гостиной?

— Я, — сказал Марк. — Читал. Потом Глеб пришел. Мы выпили по стаканчику, поболтали. Телефоны проверяли, связь пытались поймать.

— До скольки вы сидели? — уточнил Дмитрий.

— До полуночи точно. А потом я пошел спать. Глеб ушел минут на пятнадцать раньше. А Николай остался в гостиной один, он читал газету и потягивал бурбон.

— Да, я ушел раньше, — подтвердил Глеб. — Мне казалось, что я что-то слышал на улице, вышел на крыльцо. Там был ливень стеной. Никого. Зашел, лег спать. Слышал, как хлопнула дверь комнаты Марка, когда он зашел к себе. Все.

— Кто еще выходил из своих комнат ночью?

— Я, — подняла руку Лидия. — Где-то в районе двух проснулась. Пошла за таблетками от головной боли. В коридоре никого не было, все тихо. Только ветер гудел. Даже жутко стало.

— И ты никого не видела?

— Нет. Свет тоже не включала, шла в темноте. Дом знаю, можно и с закрытыми глазами дойти.

— А ты? — Дмитрий перевел взгляд на Веру.

Она сглотнула, глаза покрасневшие, нос — тоже. Видно, плакала.

— Мы с тобой были у себя. Заснули рано. Я очень устала с дороги. Проснулась только когда услышала, как кто-то кричит утром. Больше ничего не знаю. Клянусь.

— И я это подтверждаю, — кивнул Дмитрий. — Мы действительно спали. Окно было открыто, но я ничего подозрительного не слышал. Только дождь и гром.

— Вы закрыли дверь? — спросил Марк. — Спальню свою?

— Нет. — Вера покачала головой, — мы просто притворили ее. Но она не заперта была.

— А Николай? — вдруг спросила Лидия. — Кто видел его после ужина?

— Я, — неохотно сказал Аркадий. — Он зашел ко мне поговорить. Мы выпили по рюмке, он рассказал пару историй про наших родителей — те, что я уже слышал тысячу раз. Потом пошел к себе, но, видимо, передумал и вернулся в гостиную. Было около десяти вечера.

— Он выглядел… нормально? — уточнил Дмитрий. — Ничего странного?

— Как всегда. Усталый, но веселый. Даже чаю не хотел, только бренди. Сказал, что немного посидит, послушает дождь. Он любил дождь. Всегда говорил, что под него думается лучше.

Все на секунду замолчали.

— Он лежал на спине, — сказал Марк. — Правая рука свисала с кровати. Пуля вошла в грудь. Почти в сердце. Скорее всего, уснул — и не проснулся.

— Или его кто-то уложил, — заметила Инесса.

— И выстрела никто не слышал, — пробормотала Ксения. — Даже те, у кого окна выходят в ту сторону?

— Ты под дождь выйди — там хоть фейерверк запускай, не услышишь ничего, — отрезал Глеб.

— Значит, в него стреляли ночью, — подытожил Дмитрий. — Когда все спали. Кто-то мог пройти по коридору — и никто бы не заметил. Особенно если знал, как скрипит половица у поворота.

— Знал дом, — медленно повторила Инесса. — Значит, свой.

— Или изучил заранее, — буркнул Марк и бросил взгляд на Веру.

Вера не выдержала — вскочила, стул скрипнул.

— Хватит! — выкрикнула она. — Я не убивала его! Я никого не убивала! Я не знала его, не знала вашу чертову бабушку, не знала, где у вас тут скрипит пол! Я вообще ничего толком о вас не знала до этой недели!

Она выскочила из-за стола и выбежала в коридор, хлопнув дверью.

— И кто теперь успокаивать ее пойдет? — глухо спросил Аркадий.

— Никто, — сказал Дмитрий. — Пусть остынет. А мы продолжим. Слишком много несостыковок. Нам нужно понять, что было ночью. Кто и где действительно был. Кто слышал или видел то, чего не должен был.

Он снова посмотрел на Алису. Та молча писала. Четким почерком, без помарок. Страница за страницей.

А в доме с каждым часом становилось все тише. Но в этой тишине теперь уже никто не чувствовал себя в безопасности.

— Подожди, — хмуро произнес вдруг Марк, когда разговор уже почти зашел в тупик. — Дима, у тебя ведь был с собой пистолет. Твой наградной. Ты же всегда его с собой возишь, помнишь, ты вчера его показывал Глебу?

В комнате повисла тяжелая пауза.

— Был, — спокойно кивнул Дмитрий. — Я его держал в ящике прикроватной тумбочки. Запер на ключ. И ключ был у меня.

— А теперь? — медленно спросил Аркадий.

Дмитрий молча встал. Несколько секунд смотрел на всех, потом повернулся к Аркадию:

— Пойдем. Проверим.

Они вышли из столовой, и напряжение в комнате стало почти физическим. Никто не разговаривал. Только Алиса что-то быстро и нервно писала в блокноте.

Минут через пять они вернулись. За ними шла бледная Вера. Дмитрий держал в руке пустую кобуру.

— Замок был открыт, — сказал он. — Хотя я точно его закрывал. Пистолета нет.

— Это значит... — начала Ксения, но ее перебила Вера, глаза расширенные, руки дрожат:

— Это не я! Я не брала его, я даже не видела, куда Дима его положил!

— Кто еще мог туда войти? — Ксения сорвалась на крик. — Комната заперта не была, ты могла встать, тихонько подойти, взять — Димка ведь спал, он и не услышал бы! А потом вернулась и опять — будто бы ни при чем!

— Да я не...

— Хватит! — жестко прервал Дмитрий. — Я точно бы проснулся. Я сплю чутко, особенно в этом доме. И если бы кто-то встал, тем более вышел — я бы знал. Мы с Верой всю ночь были в комнате. Вместе.

— Значит, замок открыл кто-то другой, — угрюмо сказал Глеб. — Или он вообще не был закрыт.

— Я все делаю автоматически, — отозвался Дмитрий. — И это я точно сделал.

Он оглядел собравшихся.

— Мы больше не можем ходить по кругу. Надо осмотреть комнату Николая. Возможно, он успел что-то заметить. Или мы что-то увидим. Главное — не трогать ничего.

Они поднялись на второй этаж всем скопом. В коридоре их охватила дрожь — от напряжения, от сквозняка, от мысли о том, что за дверью лежит мертвый человек, один из них, почти родной, любимый — и, возможно, убитый одним из них.

Дмитрий повернулся к ним, остановившись у двери:

— Прошу всех остаться здесь, — голос его был спокойным, но твердым. — Я войду один. Алиса, ты будешь записывать все, что я делаю. Буквально все — движение, предметы, мои слова. Никто в комнату не заходит. Никаких случайных шагов, прикосновений, тем более — догадок. Только факты.

Алиса кивнула. Ее лицо было бледным, но спокойным. Ручка уже была наготове в ее руке.

Дмитрий толкнул дверь.

Глава 3

В глубине души все надеялись, что вот сейчас дверь откроется, и они увидят живого улыбающегося Николая, и все окажется розыгрышем, глупым, жестоким, но розыгрышем. Но нет, перед ними предстала все та же картина: тело Николая на кровати — руки раскинуты, правая свисает вниз, и кровь, засохшая, темная, растеклась по полу до самой двери. В комнате пахло влажной тканью и почему-то металлом. Сквозняк слабо шевелил занавески, окно было прикрыто, но не до конца.

Дмитрий сделал шаг, потом еще один. Алиса за его спиной писала. Все остальные застыли, глядя из коридора.

Он подошел к кровати, медленно обошел ее сбоку. Осмотрел одеяло, подушку, пол — ничего необычного. Затем склонился над телом, не касаясь его, внимательно вглядываясь в раны.

— Два выстрела, — тихо произнес он. — Один — в грудь, чуть выше сердца. Второй — в висок, с правой стороны.

Алиса за его спиной быстро скребла ручкой по бумаге.

— Первый, скорее всего, был не смертельным. Второй… — Дмитрий замолчал, вглядываясь в рану. — Либо контрольный, либо — чтобы быть уверенным. Стреляли почти в упор. На ткани следы пороха, на коже ожоги. Это близкое расстояние. Очень близкое. Он, скорее всего, не проснулся. Или проснулся — и знал, кто перед ним.

Он обошел кровать, заглянул под нее. И тут заметил что-то темное.

— Есть предмет, — сказал он и медленно опустился на колено.

Из-под кровати он извлек темный узкий обрывок материала и поднес ближе к свету.

— Обрывок черной перчатки. Тонкий кожзам, женский фасон. Похоже, оторван у запястья.

— Женская? — немедленно шепнул Марк, с холодным прищуром взглянув на Веру.

— Похоже, — подтвердил Дмитрий. — Но улики пока ничего не значат без анализа. Сохраняем, но не делаем поспешных выводов.

Он аккуратно положил обрывок на салфетку, найденную тут же, на столике.

В коридоре раздался шум.

— Женская перчатка? — Марк злобно смотрел на Веру. — Кто бы мог подумать.

— Заткнись, — прошипела Лидия. — Это может быть чья угодно. У меня тоже есть такие.

— И у меня, — вдруг сказала Инесса, холодно. — Можешь проверить.

— У всех есть, — отрезал Дмитрий. — А значит, это не улика. Пока. Мы сохраняем вещдок, но никаких поспешных выводов. Алиса, запиши: найден обрывок перчатки, правой, кожа, черная, рваный край. Без следов крови. Под кроватью, ближе к стене.

Алиса молча кивала, не отрываясь от блокнота.

Дмитрий методично осмотрел пол у кровати, прошелся глазами по тумбочке, подоконнику, краям прикроватного коврика.

— И еще кое-что, — отчетливо сказал он, обернувшись к стоящим у двери. — Здесь нет ни одной гильзы.

— То есть? — не поняла Лидия.

— Ни на полу, ни на ковре, ни под кроватью, ни в щелях — нигде. Стреляли дважды. И ни одной гильзы.

Он выпрямился.

— Это значит одно из двух: либо стреляли из револьвера, в котором гильзы остаются внутри, — его взгляд медленно скользнул по лицам присутствующих, — либо убийца собрал гильзы после выстрела и унес их с собой.

— Но как? — нахмурился Аркадий. — Никто не мог выйти и вернуться, не оставив следов. Весь двор — в грязи, все в лужах.

— Вот именно, — кивнул Дмитрий. — Сейчас из дома не выйти и не вернуться незамеченным. И ночью — тоже вряд ли. Значит, если гильзы унесли, то спрятали где-то здесь. В доме.

Он замолчал.

И вновь глубокая, вязкая тишина нависла над коридором, как будто дом сам затаил дыхание, прислушиваясь.

Каждый из девяти — теперь уже девяти — все четче осознавал: убийца среди них.

И он не просто стрелял. Он был хладнокровен, собран. Он заранее продумал, что делать после выстрела.

Он знал, куда спрятать гильзы.

Он знал, как не выдать себя.

И сейчас он стоит здесь. В этом коридоре. Рядом.

Дмитрий продолжил осмотр.

— Входное отверстие ровное, близко к сердцу, — проговорил он. — Выстрел почти в упор. Пороховой налет на коже, ожог на ткани рубашки.

Алиса молча писала.

Дмитрий медленно оглядел тумбочку у кровати Николая. На ней — книга, раскрытая на середине, очки, начатая бутылка коньяка, кружка с остатками воды.

— Он, похоже, читал, потом лег. Стрелявший подошел с этой стороны, — Дмитрий указал на правую сторону кровати. — Стоял близко. Николай, возможно, спал. Или притворился, если услышал шаги.

Дмитрий медленно обернулся к окну. Оно было приоткрыто — совсем немного, едва ли на ширину ладони. Стекло дрожало под напором ветра, и в щель просачивались капли дождя.

Он подошел ближе, пригнувшись, и внимательно осмотрел подоконник. Слоями лежала пыль, толстая и ненарушенная. Ни мазков, ни вмятин, ни сдвинутых крупинок.

— Тут никто ничего не трогал, — тихо произнес он. — Смотрите.

Он обернулся через плечо. В дверях все так же толпились члены семьи, настороженно наблюдая за каждым его движением. Алиса продолжала писать, теперь уже с заметным напряжением в руках.

Дмитрий положил пальцы на раму и осторожно потянул створку на себя.

Раздался жуткий тянущийся скрип — пронзительный, будто издаваемый живым существом.

Все вздрогнули.

— Боже, — шепнула Инесса. — Это что было?

— Скрип рамы, ты же видишь, — ровно сказал Аркадий. — Старое дерево. Окна не менялись лет двадцать.

— Этого… невозможно было не услышать, — произнесла Лидия, глядя в сторону окна. — Особенно ночью. Даже сквозь грозу.

— Верно, — кивнул Дмитрий. — В соседней комнате, да и в коридоре — его точно бы услышали. Даже сквозь гром. Да и подоконник — весь в пыли. Ни одного следа. Ни снаружи, ни изнутри. Убийца не влезал в окно. И не вылезал.

Он отпустил раму, и та со скрипом вернулась в прежнее положение.

— Значит, — медленно произнес Глеб, нахмурившись, — дверь была единственным выходом. И единственным входом.

— Верно, — подтвердил Дмитрий. — А значит, кто-то заходил в эту комнату. Из дома. Ночью. Когда все остальные спали.

Он обвел всех взглядом.

— Кто-то, кто знал, где лежит пистолет. Кто-то, кто не побоялся подойти почти вплотную. Кто-то, у кого хватило хладнокровия дважды выстрелить. И все убрать. Без единого следа.

И опять в воздухе повисла тяжелая, липкая тишина. В окно врывались порывы ветра, занося запах сырости, мокрой листвы и чего-то еще — того самого, что витает над свежей смертью.

— Мы продолжим осмотр. Нужно проверить все. Каждый угол. И — найти пистолет. Он где-то в доме, — сказал Дмитрий, отступая от окна.

— И гильзы, если это все-таки не револьвер, — добавил Аркадий.

— Да, — кивнул Дмитрий. — Все, что поможет нам понять, кто это сделал. Потому что помощи извне не будет еще как минимум сутки. А за это время…

Он не договорил. Не нужно было.

Все и так поняли, что за это время может произойти все что угодно.

Дмитрий тщательно осматривал комнату. Он аккуратно отодвигал вещи на столике, открывал ящики комода, проверял все, что могло бы пролить свет на происходящее. Остальные все так же молча наблюдали с порога, некоторые нервно переступали с ноги на ногу, кто-то тяжело дышал, кто-то – до сих пор не верил в реальность происходящего.

Когда он подошел к стопке аккуратно сложенной одежды на стуле у изголовья, то нащупал что-то в кармане джинсов. Вытянул: небольшой металлический ключ с синей биркой.

Он поднял его на уровень глаз и обернулся:

— Ключ от чего?

Аркадий вскинул брови, на мгновение растерявшись.

— Это… — Он протянул руку, и Дмитрий передал ему ключ. — Похоже… да, это от моего кабинета. Старый английский замок, таких ключей всего два. Один у меня, второй... должен быть в ящике комода, в прихожей. Там всегда лежал, знали все.

— А ты сам… заходил туда в последнее время?

— Нет, — покачал головой Аркадий. — Последний раз — еще в прошлый приезд, месяца три назад. С тех пор туда никто не заходил, по крайней мере, насколько я знаю.

— Зачем Николай мог взять этот ключ?

— Понятия не имею, — искренне пожал плечами Аркадий. — Он мог просто… случайно найти его, или ему что-то понадобилось. Хотя — это странно. Очень странно.

Дмитрий задумчиво забрал у отца ключ, покрутил его в пальцах, потом опустил его в карман и сказал:

— Осмотрим кабинет позже. Сейчас — все вымотаны, на нервах, да и день уже перевалил за полдень. Запрем дверь этой комнаты. И пойдем вниз. Нужно поесть. Без этого голова работать не будет.

— Обедать? — хмыкнула Ксения. — В такой момент?

— Именно в такой момент, — твердо сказал Дмитрий. — Мы ничего не решим, если будем на грани истерики.

На скорую руку Лидия, Ксения и Алиса приготовили нехитрый обед: пасту с тушеными овощами, горячий чай с медом и остатки пирога, который вчера привезла с собой Лидия.

Дмитрий сел во главе стола.

— Во время обеда запрещаю говорить о случившемся, — сказал он строго. — Мы все устали. У всех эмоции на пределе. Надо перевести дух. Потом продолжим.

Никто не возразил.

Обед проходил в гнетущем, вязком молчании. Только постукивали вилки о тарелки да раздавались приглушенные звуки жевания. Алиса, раскачиваясь в кресле у окна, ела вяло, словно во сне. Марк несколько раз поднимал глаза на Веру, но та сидела с опущенной головой, обхватив чашку обеими руками.

Иногда кто-то перебрасывался парой нейтральных фраз — про погоду, про нехватку света на третьем этаже, про странные звуки из подвала ночью. Но все разговоры тут же гасли, будто им не хватало сил продолжаться.

Было ощущение, будто все оказались внутри стеклянного аквариума, наполненного давлением, страхом и ожиданием. В воздухе висело напряжение, которое можно было резать ножом. Кто-то сидел, уставившись в одну точку, кто-то бессмысленно листал старые журналы, кто-то вяло играл с чайной ложкой, словно забыв, зачем ее взял. Казалось, в этом доме, полном людей, стало еще более одиноко, чем если бы каждый остался в своей комнате.

Глеб шумно выдохнул, откинулся на спинку кресла и с деланной бодростью хлопнул в ладони.

— Ну что, народ, может, пора «пропустить по рюмочке»? А? — Он попытался улыбнуться, но вышло скорее нервно. — Ну, чисто чтобы… разрядить обстановку. За упокой, так сказать. И за наше спасение. Мы же тут как в ловушке, черт возьми!

Дмитрий, сидевший с чашкой недопитого чая в руке, поднял на него усталый, но жесткий взгляд.

— Нет. Ни капли. Нам нужны трезвые головы. И крепкие нервы. А не очередная пьяная истерика.

— Да брось ты, — фыркнул Глеб, но уже не так уверенно. — Я же не предлагаю напиться в хлам… Просто чуть-чуть, чисто для храбрости. Я... — Он замолчал, почувствовав на себе укоризненные взгляды.

— Храбрость тебе понадобится, если ты решишь шататься по дому в одиночку, — резко сказал Дмитрий, не сводя с него глаз. — Или ты уверен, что тебе ничего не угрожает?

Глеб медленно встал, стараясь не смотреть на других, и небрежно пробормотал:

— Ладно-ладно. Я просто пойду в комнату… ну, умоюсь, переоденусь...

Он уже почти достиг двери, но тут Дмитрий стремительно поднялся и перегородил ему путь.

— Сядь на место, — сказал он твердо.

— Ты что, охренел? — вспылил Глеб. — Я не ребенок!

— А убийца где-то рядом. Может, здесь, среди нас. — Голос Дмитрия был спокоен, но от этого еще страшнее. — Хочешь остаться наедине с ним в коридоре? Или ты уверен, что он тебя не тронет?

На лице Глеба промелькнуло что-то — едва уловимая тень страха.

— Или, — продолжил Дмитрий, не отводя взгляда, — ты сам убийца. Тогда, конечно, тебе ничего не угрожает.

— Да ты с ума сошел! — отступил на шаг Глеб. — Что за чушь?!

— Тогда сядь. Пока мы не поймем, что произошло, никто не должен разгуливать по дому в одиночку. Ни на шаг. Ни в туалет, ни в спальню. Только группами и только по делу.

Глеб оглянулся на остальных. Никто не заступился. Лидия сжала губы. Ксения опустила глаза. Аркадий тяжело вздохнул. Даже Алиса, казалось, перестала раскачиваться и застыла.

Поджав губы, Глеб вернулся и опустился в кресло, буркнув:

— Черт бы побрал все это...

Дмитрий сел напротив, сделал глоток холодного чая и спокойно сказал:

— Спасибо за понимание.

— Есть еще одна вещь, которую мы должны сделать до того, как продолжим, — продолжил он после минутной паузы, глядя по очереди на каждого. — В этом доме есть старый револьвер. Насколько я помню, принадлежал еще прадеду. Он, конечно, не на ходу… по крайней мере, должен был быть не на ходу. Но это надо проверить.

— Ты думаешь, Николая убили из него? — тихо спросил Аркадий.

— Не исключено. Выстрелов никто не слышал, гильз нет. Это вполне может быть револьвер. А еще — в доме хранятся два охотничьих ружья и карабин деда. Они всегда были в оружейном шкафу, под замком, но я предпочитаю лично в этом убедиться. И если найдем револьвер, его надо положить туда же.

— Я покажу, — сказал Аркадий, вставая. — Шкаф стоит в подвале, за винным стеллажом. Ключ у меня.

— Пойдем вместе, — кивнул Дмитрий. — Кто-нибудь еще — с нами. Не хочу, чтобы кто-то начал потом говорить, что мы что-то утаили.

— Я с вами, — неожиданно вызвалась Ксения. — И, пожалуйста, не надо на меня так смотреть, будто я собираюсь украсть патроны.

Трое направились в подвал. Остальные остались в гостиной — напряженно молчали, кто-то снова наливал чай, кто-то сидел в телефоне, несмотря на отсутствие связи, просто чтобы занять руки.

Подвал встретил их запахом сырости, старой древесины и вина. Свет был тусклый, как и все в этом доме с наступлением ливня. Аркадий подвел их к стеллажу, отодвинул пару ящиков, и за ними открылся массивный металлический шкаф с кодовым замком.

— Код тот же, что и всегда? — уточнил Дмитрий.

— Конечно, — буркнул Аркадий и начал набирать цифры.

Щелчок. Дверца с тихим скрипом отворилась.

Внутри — два ружья, карабин в чехле, коробка с патронами, запечатанная сургучной пломбой. Все на месте, аккуратно уложено.

— А револьвер? — напомнил Дмитрий.

— Он должен быть в витрине в кабинете, — сказал Аркадий, задумываясь. — По крайней мере, всегда был там. И все точно знали об этом.

— Хорошо. Кабинет осмотрим после. Но это еще одно подтверждение: если убийца хотел получить доступ к оружию — он уже знал, где и что лежит. Значит, мог взять.

Он закрыл шкаф, проверил, что замок защелкнулся, и пристально посмотрел на Ксению.

— Все видела?

— Видела, — кивнула она. — Ничего не пропало.

— Пока не пропало, — поправил Дмитрий. — Пошли обратно. Пора посмотреть, зачем Николай взял ключ от кабинета.

***

Кабинет, некогда принадлежавший Сергею Петровичу, встретил их затхлым запахом старой бумаги, полированной древесины и времени. Несмотря на то, что Аркадий наведывался в дом чаще остальных, утверждая, что «отдыхает тут от цивилизации», в кабинете все оставалось почти нетронутым — как будто хозяин вышел на минуту и так и не вернулся.

Старая тяжелая мебель занимала почти все пространство: массивный письменный стол с резными ножками стоял у окна, словно корабль на якоре; вдоль стен — старинные книжные шкафы, доверху забитые потрепанными томами в потемневших переплетах. Над каминной полкой висела потускневшая фотография Анны Викторовны.

В углу — стеклянная витрина. Когда-то она была гордостью хозяина дома: фарфоровые статуэтки, табакерки, старинные часы и прочие реликвии семьи. И среди них — старый револьвер, который хранился здесь столько, сколько себя помнили дети.

Теперь дверцы витрины были распахнуты, а револьвер валялся прямо на полу, чуть в стороне, будто его кто-то небрежно отбросил или он упал сам.

— Алиса, записывай, — сказал Дмитрий и вошел первым, аккуратно ступая по скрипучему полу. Остальные, как и прежде, сгрудились в дверях. Алиса молча кивнула, уселась на подлокотник кресла в коридоре и начала быстро водить ручкой по страницам блокнота.

Дмитрий наклонился, поднял револьвер, проверил барабан, понюхал дуло и с явным облегчением выдохнул:

— Из этого стрелять никто не мог. Ржавчина, пыль… Он не чищен лет тридцать, если не больше. Только дурак стал бы с таким возиться. Это не оружие, а сувенир.

Он аккуратно положил его на край стола и повернулся к одному из книжных шкафов. Открыл дверцу — за полкой с фолиантами обнаружился сейф, вмурованный в стену. Сейф был открыт.

— Все знали, что он тут есть? — спросил Дмитрий, оборачиваясь.

— Знали, — кивнула Лидия. — Но только Аркадий знает код. И он не раз говорил, что там ничего особенного.

— Как он открылся? — спросила Ксения. — Дядя, ты кому-то говорил комбинацию?

— Никогда, — ответил Аркадий, побледнев. — Сам только и открывал. Да и внутри… в основном документы. Деньги я тут не хранил.

— Значит, кто-то знал или подобрал код, — хмуро сказал Дмитрий. Он открыл сейф шире.

Внутри действительно была аккуратная стопка папок, какие-то конверты и пачка бумаг. Все выглядело нетронутым, но кто мог это знать наверняка?

— Забираем, — сухо сказал Дмитрий. — Посмотрим, что тут такого интересного, что могло привлечь внимание. Если Николай пришел сюда ночью и открыл сейф — значит, на это была причина.

Он аккуратно достал все содержимое и положил в холщовую сумку, которую протянул кто-то из стоящих у порога. Затем вернулся к двери, запер кабинет, положил ключ в карман.

— Возвращаемся в гостиную. Тут больше делать пока нечего. Кто бы ни был убийцей — он знал, что ищет. Вопрос в том — нашел ли?

Молчание сопровождало их по дороге вниз. Дом, как будто почувствовав происходящее, снова наполнился тяжестью, словно стены слушали, думали… и молчали.

Глава 4

И вновь все собрались в гостиной, усталые, настороженные, молчаливые, каждый сел куда попало — кто на диван, кто в кресло, кто прямо на подлокотник. Потрескивали дрова в камине, разожженном Аркадием, но даже этот уютный звук казался теперь чужим и тревожным.

— Кажется, я за всю жизнь не провел в этой комнате столько времени, сколько за эти два дня, — невесело пошутил Марк.

Дмитрий встал, подождал, пока все угомонятся, и заговорил:

— Нам нужно подумать, как обезопасить себя на ночь. Сегодня мы вряд ли найдем убийцу, и, как бы это ни звучало… — он сделал паузу, — …ночью каждый из нас может оказаться следующим. Поэтому я считаю, что никто не должен оставаться один.

По комнате прокатилась волна напряженного молчания.

— Предлагаю следующее: разобьемся на пары и будем спать по двое в одной комнате. Чтобы если что-то случится, второй мог сразу поднять тревогу. Никаких уединений, никаких ночных прогулок. Все двери открыты. Мы держимся вместе.

Он выдержал еще одну паузу, потом продолжил, четко распределяя пары:

— Инесса и Лидия — вместе. Алиса — с Ксенией. Марк — с Глебом. Я — с Верой.

— Очень удобно, — скривилась Ксения. — Сам с женой, а остальных как шахматные фигуры расставляешь.

Дмитрий бросил на нее холодный взгляд:

— Я не собираюсь никому нравиться. Я собираюсь добиться, чтобы до утра все остались живыми.

— А мне куда? — спросил Аркадий, слегка растерянно.

— В крайнем случае — к Марку и Глебу, — ответил Дмитрий. — Комната большая, на полу матрас найдется. Или к Инессе и Лидии, если они не возражают.

Лидия театрально закатила глаза и махнула рукой:

— Пусть будет с мальчиками. Нам, старушкам, и так неспокойно.

— Возражаю, — внезапно отрезала Инесса. — Спать с Лидией я отказываюсь!

Все недоуменно обернулись к ней.

— Почему вдруг? — поинтересовался Аркадий. — Что такое случилось за сегодняшний день, что ты так взъелась на сестру?

— За сегодняшний день? — едко и зло проговорила Инесса. — Да если бы за сегодняшний! А знаешь ли ты, братец, как так получилось, что вы с Лидией получили в наследство от родителей гораздо больше, чем я?

Аркадий нахмурился.

— Это была их воля. Они посчитали, что мы, как старшие, нуждаемся в этом больше. У нас семьи, обязательства...

— О, конечно, — перебила его Инесса с ядом в голосе. — Ты, видимо, забыл, как именно эта «воля» сформировалась. Я напомню. В юности у меня был роман с Николаем. Мы встречались. Это никому не мешало — до тех пор, пока Лидия не узнала об этом.

Она обвела всех злобным взглядом и продолжила:

— И что же сделала моя добродетельная сестра? Побежала к мамочке с рассказами. Но ей показалось недостаточно просто донести, что у меня роман. Нет. Она, конечно же, добавила красок, приукрасила, выдумала мерзости… И убедила родителей, что я, мол, аморальная, легкомысленная, что нельзя мне доверять и тем более оставлять имущество.

В комнате повисла гнетущая тишина. Лидия встала с кресла, губы ее дрожали от злости.

— Знаешь, почему я это сделала? — медленно проговорила она. — Потому что я уже тогда понимала, с кем имею дело. Ты знала, что я влюблена в Колю с детства. Ты знала. И все равно влезла, соблазнила его, только чтобы досадить мне. Это была твоя месть, потому что я всегда была старшей, всегда была правильной. А ты… ты хотела отнять у меня даже это. Вот я и вернула тебе долг. Рассказала правду. Или почти правду. Родители сами все поняли, ты им не оставила выбора.

Инесса зло усмехнулась.

— А потом удивляешься, что я не хочу с тобой спать в одной комнате? После того, как ты испортила мне жизнь, сделала из меня посмешище в глазах семьи и лишила всего?

Только Аркадий открыл рот, чтобы попытаться успокоить разгоряченных сестер, как внезапно заговорила Алиса — та самая, что почти весь день молчала, сидя в углу с блокнотом на коленях. Голос ее звучал тихо, но отчетливо и неожиданно твердо:

— Я не собираюсь спать в одной комнате с убийцей.

Мгновенно замолчав, все уставились на нее.

— С чего ты взяла? — первой нарушила молчание Лидия. — Что ты имеешь в виду?

Алиса перевела взгляд на Ксению и спокойно сказала:

— Разве вы все забыли про обрывок перчатки, найденной в комнате Николая?

— Летом никто не носит перчатки, — заметила Инесса, с подозрением глядя на племянницу. — Сейчас июнь, в доме не холодно.

— Кроме тех, кто носит их всегда, — продолжила Алиса с прежним спокойствием. — Ксения. Она же у нас помешана на стерильности. Ты сама говорила — даже в магазин за углом выходит в перчатках.

Все взгляды одновременно метнулись к Ксении. Та сжалась, побледнела, опустила глаза.

— Да, — выдохнула она наконец. — Перчатки мои. Сегодня утром я обнаружила, что одна из них порвана. Кусочка кожи действительно не хватает. Но я не была в комнате Николая. Понятия не имею, как там мог оказаться обрывок. И вообще, — ее голос задрожал, — с чего вдруг Алиса, которая всю жизнь была... странной, обвиняет меня? Она же всегда жила в каком-то своем мире. Все это знают. Она даже пыталась однажды покончить с собой, но никто из нас так и не понял — зачем! А еще мы не поняли, как тете Инне удалось после этого отмазать ее от психушки.

Алиса медленно поднялась с кресла. Говорила она по-прежнему спокойно, но в ее голосе зазвенел холодок:

— Раз уж ты заговорила о моих тайнах, может, и сама расскажешь про свой секрет? Или мне помочь?

Ксения вспыхнула, посмотрела на всех и опустила голову.

— Ладно. Я скажу… — она говорила глухо, почти не глядя ни на кого. — Я встречалась с сыном Николая. Да, он был женат. Я знала. Мы скрывали это. Я забеременела. А потом он бросил меня. Я сделала аборт. Теперь у меня больше не может быть детей.

Все застыл в изумлении. Ксения продолжила, чуть громче:

— Я боялась, что кто-нибудь узнает, и мне будет стыдно. Но Николай, я уверена, ничего не знал. Мы с его сыном это скрывали. У меня не было причин его ненавидеть. Не было причин… мстить.

Она перевела дыхание, огляделась. На нее по-прежнему смотрели все — с разной степенью потрясения и недоверия.

— Вот это да, вот это вечер воспоминаний, — внезапно захохотал Глеб. — Какое, оказывается, у нас «святое семейство».

Все с удивлением повернулись к нему. Несмотря на то, что они весь день держались все вместе, было видно: Глеб изрядно пьян. Речь у него хоть и оставалась внятной, но глаза блестели неестественно, а движения стали расслабленными и чуть размашистыми. Как бы в подтверждение своих слов он извлек из кармана плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышку и с удовольствием сделал приличный глоток.

— Ты чего творишь? — нахмурился Марк. — Мы же договорились — ни капли!

— Договорились вы, — лениво протянул Глеб. — А я просто пытаюсь как-то справиться с этим безумием. Все тут вдруг стали праведниками и моралистами, но, кажется, забыли, кто есть кто.

— Вору бы помолчать, — отрезал Марк. — Напомнить, как ты воровал у нас по мелочи? То у Ксении серьги пропали, то у мамы конверт с деньгами. И каждый раз ты вроде бы ни при чем, но вещи чудесным образом исчезали, когда ты был поблизости. А потом у тебя вдруг появлялись наличные — и ты пропадал на несколько дней, бухал с девками.

— Ну конечно, — Глеб широко ухмыльнулся, — спасибо, что напомнил. А знаешь, Марк, лучше я деньги пропью, чем проиграю, как ты. Вся семья всегда думала, что ты — образец порядочности. Моралист с идеальными манерами. А на деле — игроман, который ночами просиживает задницу за компом, вваливая в онлайновые игрушки больше денег, чем я в бар. Именно поэтому, если ты забыл, от тебя ушла жена, прихватив с собой вашего сына.

Дмитрий в очередной раз поднял руки, требуя тишины:

— Хватит! — голос его прозвучал резко. — Мы не на семейной исповеди. Сейчас главное — сохранить спокойствие и безопасность. Я понимаю, всем тяжело, но давайте хотя бы не устраивать тут свалку из чужого грязного белья.

Но Глеб даже не подумал замолчать. Он зло усмехнулся и перебил:

— Конечно, нашелся главный командир! Ты, Димка, можешь сколько угодно изображать самого умного и ответственного, но давай уж честно — ты ничем не лучше остальных. У тебя у самого рыльце в пушку. Все мы знаем, что ты из Сирии домой привез не только этот свой наградной пистолет. Хочешь, я напомню? Десять старинных золотых монет, найденных в развалинах какой-то там мечети. И как ты их в Россию провез, а?

По комнате пронесся гул удивленных голосов.

— Ах да, — продолжал Глеб с ядовитым удовлетворением, — а еще был один человек, который тебе с их продажей помогал. Дядя Коля. Вот только он знал слишком много, да? Кто знает, может, ты решил подстраховаться, чтобы он не сболтнул лишнего. А кто, скажи на милость, из нас умеет так стрелять, как ты? Ни я, ни Аркадий, ни этот слизняк Марк, ни, тем более, женщины не унаследовали дедушкиной любви к охоте и стрелковому оружию. Только ты у нас спец по нему. Ты и сам этим не раз хвастался.

Напряженность в комнате ощущалась почти физически. Все взгляды обратились на Дмитрия. Он медленно, сдерживая злость, повернулся к Глебу:

— Если бы я действительно хотел убить Николая, то не стал бы делать это в доме, полном людей, в котором даже крик услышать несложно. — Его голос был холоден, словно сталь. — А если бы и решился — то ты, Глебушка, об этом не узнал бы никогда. Ни ты, ни кто-либо другой. Ни улик, ни свидетелей, ни подозрений. Уж поверь, мой опыт участия в «секретных спецоперациях», как ты их обычно называешь, глупо хихикая при этом, позволяет мне действовать куда тоньше, чем вы все можете себе представить.

Дмитрий поднял руки, как бы разрезая накалившееся напряжение.

— Хватит. Выяснять отношения будем после. Сейчас главное — остаться живыми. Тетя Инесса, как я и сказал, с тетей Лидией. Ксения — с Алисой. И это не обсуждается. Свои склоки оставьте на потом, сейчас не самое подходящее время выяснять, кто с кем когда-то спал. Я – с Верой. Отец — к Марку и Глебу. Надеюсь, кто-нибудь из племянничков догадается уступить ему кровать и поспит на полу на матрасе. А если эти придурки опять начнут лаяться, — обратился он к Аркадию, — разрешаю тебе свернуть одному из них шею. Любому, на твое усмотрение. Все согласны?

Молчание. Несогласные не решились возразить.

— Тогда так и сделаем. И пусть все сегодня ночью молятся, чтобы утром нас осталось девять, а не восемь или еще меньше.

Лидия робко прокашлялась и осторожно предложила:

— Может, сообразим что-нибудь легкое? Хоть пару бутербродов. Не дело ложиться спать на голодный желудок...

Но почти одновременно со всех сторон послышались отказы:

— После такой милой семейной беседы кусок в горло не полезет, — хмыкнула Инесса.

— Есть мне сейчас меньше всего хочется, — буркнул Марк.

— Не надо, Лида, — устало сказал Аркадий. — Лучше просто кофе.

К нему тут же присоединились Дмитрий и Инесса, тоже попросив кофе. Лидия кивнула, собираясь встать, но Дмитрий остановил ее:

— Ты не идешь одна. Ни на шаг. С кем-то. Марк, сходи с ней.

— А я бутерброды себе сделаю, — внезапно заявила Алиса. — Все равно Лидии нельзя идти одной, а вдвоем нам с ней будет безопасно. Пусть кофе варит, а я что-нибудь перехвачу на кухне. Есть-то все-таки хочется.

Пока все пили кофе в уже привычной тяжелой тишине, прерываемой редкими фразами, Ксения вдруг указала на холщовую сумку, небрежно брошенную посреди стола:

— Вы только посмотрите. Эти бумаги из сейфа. Они все это время здесь, как ни в чем не бывало. Мы, выходит, устроили целый спектакль друг перед другом, обвиняли, вспоминали, рылись в прошлом, а об этих бумажках забыли напрочь.

Все повернули головы в сторону сумки. Каждого, казалось, потянуло встать и схватить ее — открыть, прочитать, выяснить все здесь и сейчас. Но этого не случилось. Все переглянулись, и почти одновременно зазвучали уставшие единодушные голоса:

— Завтра.

— Хватит на сегодня.

— Не выдержим.

Дмитрий поднялся:

— Ладно. Я заберу их к себе в комнату на ночь. Утром разберемся.

— Правильно, — буркнул Аркадий. — Сейчас нам нужна не правда, а сон.

Сумку аккуратно обмотали бечевкой, поперек наклеили лист бумаги, и каждый по очереди молча поставил на нем подпись. Эта простая мера показалась всем достаточной. Документы останутся в целости — если только не исчезнет вся сумка разом.

— Вот наконец все и решено, — подвел итог Дмитрий. — Сейчас все по комнатам. Никто не закрывает двери изнутри. Утром собираемся здесь. И да… — он оглядел всех, — если кто-то все же решит нарушить правила, пусть потом не удивляется последствиям.

Никто не стал спорить. Молча встали, начали парами расходиться по своим комнатам, будто в детском лагере после вечерней поверки — только лица были слишком взрослыми и слишком испуганными.

Дом затаил дыхание. Впереди была долгая ночь.

Глава 5

Ночь прошла на удивление спокойно — по крайней мере, никто больше не кричал, не обвинял и не умирал. Но после бурного вчерашнего дня утро встретило всех нервным молчанием и ощущением тревоги, зависшей в воздухе, словно тяжелый туман. Дождь почти стих, капли теперь лишь лениво скользили по стеклам, и даже гром, звучавший всю ночь, доносился откуда-то издалека, как глухое эхо.

В гостиную первой вошла, как обычно, Лидия. На ней был привычный домашний халат, волосы собраны в «краба», движения четкие и спокойные, но что-то в ее походке — возможно, слишком выпрямленная спина или слишком быстрые шаги — выдавало, как сильно она напряжена.

Вслед за ней один за другим начали спускаться остальные. Дмитрий появился с Верой. Он — как всегда, сосредоточенный и серьезный, а она выглядела растерянной, словно и не спала вовсе. Инесса, несмотря на попытки сохранить достоинство, выглядела так, будто ее переехал грузовик: бледная, с тенями под глазами, в безупречной шелковой пижаме, уже не производившей того эффекта, к которому она привыкла.

За ними, с ленивой неторопливостью, появился Аркадий, он был бледен, глаза покраснели, словно от бессонной ночи, и даже седой ежик на голове, казалось, топорщился сильнее обычного. Марк молча прошел мимо всех, кивнув Лидии и опустился в кресло, не поднимая глаз. Глеб ввалился в комнату последним, зевая на ходу и почесывая затылок.

— Ну что, дамы и господа, — заговорил он, растягивая слова. — Похоже, сегодня… без трупов? Хотя день только начался.

Никто не рассмеялся. Даже не улыбнулся. Лидия, стоявшая у плиты, едва заметно покачала головой. Глеб не то чтобы ждал реакции — он просто говорил, чтобы разрядить гнетущую атмосферу.

— Ну и ладненько, — буркнул он, усаживаясь рядом с Марком. — Утро тоже не для веселья.

Лидия тем временем занялась завтраком. Вода уже стояла на плите, она доставала хлеб, сыр, тарелки, но каждый ее жест казался механическим, как будто тело само выполняло знакомые движения, а мысли витали где-то далеко, за пределами дома.

— Кофе кому-нибудь? — спросила она приглушенным голосом, не оборачиваясь.

— Мне, — почти одновременно ответили Дмитрий, Инесса, Аркадий и Марк. Глеб ничего не сказал, просто вытянул ноги перед собой и закрыл глаза.

Лидия, привычно взявшая на себя обязанности хозяйки, привычно открыла шкаф над кухонным столом и достала оттуда фарфоровые кофейные чашки с тонкими стенками и голубовато-серыми цветами по краю. Поставила их аккуратно на поднос, рядом блюдца. Затем потянулась к сахарнице — резной, стеклянной, с тяжелой крышкой, — которая стояла на той же полке.

Сняв крышку, она взглянула внутрь — и тут же вскрикнула, отшатнулась, и только чудом не выронила ее из рук.

— Господи… — выдохнула она.

Все обернулись к ней. Она держала сахарницу обеими руками, как будто боялась, что та вырвется у нее из пальцев. Внутри, на фоне светлого сахарного песка, отчетливо выделялись два металлических предмета.

Это были гильзы. Две стреляные гильзы, аккуратно уложенные прямо сверху сахара.

Дмитрий быстро подошел к ней и осторожно забрал стеклянную емкость из ее рук. Поднял одну из гильз, поднес ближе к лицу, осмотрел. Потом вторую. Все делал с хладнокровной аккуратностью, но лицо у него стало жестким, скулы сжались.

— Это… — начал он, но договорить не успел.

Со второго этажа, со стороны комнаты, где спали Ксения и Алиса, раздался пронзительный женский крик. За ним — звук падения, гулкий, резкий, будто что-то небольшое, но тяжелое, упало на деревянный пол. Все подскочили с мест. Дмитрий и Марк, не сговариваясь, рванули к двери, ведущей в холл.

Спустя мгновение женщины появились на лестнице — не просто спускались, а буквально неслись вниз. Алиса, растрепанная, с широко раскрытыми глазами, мчалась первой. За ней, чуть позади, Ксения, которая, казалось, еле поспевала за кузиной.

Алиса ворвалась в гостиную, едва не сбив с ног Марка, который уже был на полпути к лестнице. В руках у нее был пистолет. Тот самый наградной пистолет Дмитрия, пропавший прошлой ночью из его комнаты.

— Что за... — начал Дмитрий, но осекся, увидев оружие.

Ксения, запыхавшись, задыхаясь, вцепилась в руку Алисы, пытаясь остановить ее...

Алиса, все еще держа в руках пистолет, заговорила быстро, на одном дыхании, почти выкрикивая слова, словно старалась успеть высказать все, пока ее не перебили:

— Я нашла его в чемодане Ксюхи! В ее чемодане! Я думала, это мой — они одинаковые, черные, с красной молнией! Вчера, когда мы с ней должны были ночевать вместе, я просто взяла свой чемодан из своей комнаты и перенесла к ней — поставила рядом с ее у стены. Даже не открывала, просто поставила и легла спать. А сегодня утром хотела переодеться, открыла чемодан — а это не мой! Там внутри пистолет, завернутый в футболку! Я сразу поняла, что это не мой чемодан — чужие вещи, чужие духи и этот чертов пистолет!

Глаза Алисы блестели, в голосе сквозили и ужас, и обида, и возбуждение от того, что она — она первая! — нашла новую улику.

Ксения резко фыркнула, глаза ее сузились, на лице проступила злая, напряженная гримаса.

— Спать она легла, как же! — с сарказмом воскликнула она. — Да эта умалишенная всю ночь просидела в углу кровати, обняв колени и таращась в одну точку! Я несколько раз просыпалась — и каждый раз видела ее в той же позе. Будто статуя какая-то! Не шелохнется, не моргнет, только глаза горят! Жутко было! Я даже ночник над кроватью не выключала до утра. А теперь, видите ли, она в мой чемодан полезла!

Она сделала шаг вперед, но тут же остановилась, заметив, как Дмитрий слегка подался к ней, всем своим видом давая понять: хватит одного необдуманного движения — и он вмешается.

Ксения тяжело выдохнула и отступила на шаг назад, а Алиса продолжала стоять с пистолетом, сжав его обеими руками, словно он мог защитить ее от всех сразу.

Инесса, стараясь говорить спокойно и мягко, сделала шаг к Алисе. Подняв руки ладонями вверх, словно успокаивая испуганное животное, она обратилась к дочери:

— Алисочка, солнышко мое, пожалуйста, отдай пистолет. Это небезопасно. Ты уже все сказала, все всё услышали. Отдай его Дмитрию, хорошо?

Алиса метнула на нее острый взгляд, стиснула губы. Руки у нее дрожали, но она не отпускала оружие, словно оно было последней опорой, единственным способом сохранить рассудок в этом хаосе. Несколько секунд она стояла, колеблясь, ее грудь тяжело вздымалась, взгляд метался по лицам окружающих. И все же, под давлением напряженного взгляда и голоса Инессы, в котором звучала не угроза, а сочувствие, Алиса медленно опустила руки и положила пистолет на стол.

Дмитрий тут же шагнул вперед, молча забрал оружие и начал его внимательно осматривать. Он проверил затвор, заглянул в ствол, оценил вес, затем, не говоря ни слова, положил пистолет обратно на стол рядом с собой и внимательно посмотрел на обеих женщин.

Но Алиса не собиралась останавливаться. Она взметнула руки и с новой силой продолжила говорить — голос ее был уже почти истеричен:

— Это она! Она все подстроила! Кто еще? Это Ксюха! Я же говорила — перчатка! Все забыли? А ведь этот обрывок кожи был именно от ее перчаток! И она думает, что дядя Коля ничего не знал о ее романе с его женатым сыном, но он знал, все знал! Он бы не простил, а она — она знала это! У нее был мотив! А гильзы… она могла спрятать их где угодно, хоть в холодильнике, хоть в обуви, хоть в вазе на камине!

Марк встал с дивана, подняв руки:

— Алиса, послушай. Гильзы только что нашли в сахарнице. При всех. Их никто туда не мог незаметно подбросить. Это...

— Это она их и положила! — закричала Алиса, перекрывая его. — Прошлой ночью! После того как убила Николая! Я слышала, как кто-то тихо прошел мимо моей комнаты! МИМО МОЕЙ! А моя дверь — между его комнатой и той, где Ксюха спала в первую ночь! Это была она, я знаю!

Ксения всхлипнула, а потом словно сорвалась. Слезы хлынули по ее щекам, она сделала несколько неровных шагов вперед:

— Я никого не убивала! Да вы что, с ума сошли?! Я вообще не знала, что Дмитрий привез этот револьвер! Он мне не нужен, я их боюсь, всех этих пистолетов! Я никогда, слышите, НИКОГДА не брала его в руки! Да, да, у меня были тайны, но я не убийца! Мне не за что было убивать Николая! К тому же вчера все не раз пили кофе, и гильз в сахарнице не было!

— Лжет! — крикнула Алиса, делая шаг к ней. — Лжет, как всегда! Вот так она и обманывала всех все это время!

Ксения вскинула руки, будто готова была броситься на кузину. Алиса тоже шагнула вперед, вытянув шею, словно собираясь закричать ей прямо в лицо.

Но вмешался Аркадий. Он, до того сидевший с мрачным лицом, вдруг вскочил и с яростью крикнул:

— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ОБЕ! ХВАТИТ!

Обе женщины замерли. Аркадий схватил Алису за плечи и буквально втолкнул ее в кресло. Она ахнула, но села. Ксения отпрянула и расплакалась еще громче, отвернувшись к окну.

Комната наполнилась тяжелым, вязким молчанием, которое прервал Дмитрий. Его голос звучал устало, но твердо, без тени сомнения:

— Ксюша, успокойся. Каким бы образом пистолет ни попал в твой чемодан — а это, безусловно, нужно выяснить, — но Николая убили не из него.

Алиса тут же вскинулась, будто ждала только этого повода. Она вскочила с кресла, словно ее ударило током, и закричала, указывая на Дмитрия:

— Ага! Вот теперь он выгораживает Ксюху, так же как вчера выгораживал свою Веру! А может, у тебя с ней тоже роман? Или, может, ты прикрываешь всех, кто тебе ближе?! Откуда ты вообще знаешь, из какого пистолета его убили? Кто тебе это сказал? Ты что, был там?!

Дмитрий выдержал ее взгляд и спокойно ответил:

— Во-первых, в моем пистолете полная обойма. Ни один патрон не использован.

Он достал оружие, извлек магазин, показал всем полный комплект патронов, затем вернул его обратно и убрал пистолет в карман.

— Во-вторых, — продолжил он, — я последний раз стрелял из этого «Макарова» почти четыре месяца назад, на стрельбище, когда проходил подготовку перед командировкой. После этого он лежал у меня дома, потом я взял его с собой сюда — как вы помните, на всякий случай. Он не чистился после стрельбища, как-то все руки не доходили, и по запаху, по остатку гари в стволе я вижу, что с тех пор никто им не пользовался.

Он замолчал на мгновение, потом добавил, пристально глядя на Алису:

— И наконец, в-третьих. Гильзы, которые нашли в сахарнице, — не от «Макарова». У моего пистолета калибр девять миллиметров. А найденные гильзы — калибра семь шестьдесят два. Это совершенно другой патрон и совершенно другое оружие, вероятнее всего — ТТ.

Алиса замерла, широко распахнув глаза. Но теперь Ксения, словно очнувшись от шока, метнулась в сторону Дмитрия. Ее лицо исказилось от злости и обиды.

— А почему ты молчал?! — крикнула она. — Почему ты позволил ей — ей! — нести все это! Почему не остановил ее сразу, если знал, что Николая убили из другого оружия?!

Дмитрий не отвел взгляда. Он стоял прямо, не двигаясь, словно солдат перед выстрелом.

— Потому что, по-моему, — спокойно произнес он, — нам всем была необходима такая разрядка. Эта змея под кожей — она у каждого из вас. Я хотел, чтобы вы ее наконец увидели. Чтобы она вылезла наружу. Иначе мы тут просто сойдем с ума от недомолвок и подозрений.

Ксения тяжело дышала, будто готова была продолжить нападение, но потом что-то в ней сломалось. Плечи поникли, губы задрожали, и она отвернулась, чтобы не видеть ни Дмитрия, ни остальных.

Алиса опустилась обратно в кресло. Она опять раскачивалась взад-вперед, обхватив колени руками и словно баюкая саму себя. Ее взгляд уже в который раз был прикован к портрету над камином — к семейной паре на нем, Сергею Петровичу и Анне Викторовне в свадебных нарядах.

— Это они, — шептала Алиса. — Это все они. Они убили. Они убьют всех. На них кровь. Всех убьют…

Ее слова утонули в гробовой тишине, а воздух в комнате, казалось, сгустился от напряжения. Но вдруг, разгоняя это напряжение, послышался ленивый, немного хриплый голос Глеба. Он все это время почти не двигался, развалившись в углу дивана, словно ему все происходящее было безразлично. В руках у него была бутылка бурбона, наполовину уже опустевшая. Судя по мутному взгляду и вальяжной позе, Глеб с утра успел «подзарядиться».

— Ау, родня, вам еще не надоело цапаться? А я, между прочим, напомню, — начал он с ленцой, — у нас тут, кажется, план был: вроде бы с утра планировалось распечатать сумку с дедушкиными бумажками и порыться в его темных тайнах. Или вы, родные, решили, что драма с пистолетом — достаточное приключение на сегодня? — Он криво усмехнулся, поднял бутылку в виде тоста и добавил с насмешкой: — Димон, ты ведь не забыл ее в своей келье?

Дмитрий, стоявший у окна и напряженно глядевший на хмурое небо, обернулся и кивнул:

— Не забыл. Она у меня. Но… Прежде чем мы займемся бумагами, я предлагаю сделать еще кое-что. Есть одно место, куда мы так и не заглянули.

Он сделал шаг к центру комнаты, и его голос стал чуть громче:

— Чердак. Я помню еще с детства — там стояли коробки со всякими старыми бумагами. Какие-то конверты, папки, пыльные стопки журналов и, кажется, даже альбомы. Кто знает, может, среди них окажется что-то, что поможет нам понять, что тут вообще происходит.

Он обвел взглядом всех по очереди:

— Я, конечно, надеюсь, что никто не догадался туда полезть раньше меня. И не унес, не сжег, не спрятал ничего.

Аркадий, сидевший в кресле с чашкой холодного уже кофе, усмехнулся, покачал головой:

— Серьезно, Дим? Ты впрямь собрался рыться в старых бумажках, которые мама хранила с незапамятных времен? Я уверен — там сплошные квитанции за воду, газ, телефон и рецепты пирогов. Ты что, хочешь узнать, сколько стоил киловатт в восемьдесят первом?

Он явно пытался разрядить обстановку шуткой, но она не нашла отклика — никто даже не улыбнулся.

— Я хочу убедиться в этом сам, — жестко отрезал Дмитрий. — Вдруг там спрятано что-то, что объяснит происходящее. И я предлагаю всем мужчинам пойти со мной на чердак и все там осмотреть.

Марк, до этого молчавший, нахмурился и бросил взгляд на женщин, все еще потрясенных недавней стычкой Алисы и Ксении.

— Женщин одних, я думаю, лучше не оставлять. Дядя Аркадий, может, ты останешься с ними? Ты все равно не в восторге от идеи копаться в пыли.

Аркадий поморщился, явно недовольный как тем, что его исключают из «экспедиции», назначая «нянькой», так и самой идеей копаться в старых бумагах, но после короткой паузы нехотя кивнул:

— Ну да, кто же меня спрашивает. Остаюсь.

Дмитрий достал из комода фонарик и проверил, работает ли он. Глеб поднялся с дивана с явной неохотой, прихватив с собой бутылку, словно она была ему нужнее фонарика, а чердак был именно тем местом, где без нее не обойтись. Марк, вздохнув, тоже поднялся.

Трое мужчин направились в сторону двери, ведущей в коридор, а оттуда — к старой, скрипящей под каждым шагом, деревянной лестнице на чердак.

И только внимательно наблюдавшая за Аркадием Вера, безмолвно и незаметно просидевшая все утро в кресле в самом дальнем углу комнаты, заметила, как он побледнел и с какой тревогой смотрит вслед уходящим сыну и племянникам.

Глава 6

Прошло уже больше двух часов с тех пор, как мужчины ушли на чердак. В гостиной царила нарастающая тревога. Женщины то и дело бросали взгляды на часы, прислушивались к тишине в доме, но звуков сверху не доносилось. Даже дождь за окном теперь шел едва слышно, больше похожий на морось.

— Их слишком долго нет, — наконец нарушила молчание Вера, сжав руками чашку с давно остывшим кофе. — Вы уверены, что все в порядке? А вдруг… вдруг там что-то случилось?

— Например, они поубивали друг друга, — кисло добавила Инесса, сидящая в кресле с идеально скрещенными ногами. — Кто знает, на что способен Глеб с полбутылкой бурбона в крови.

— Или нашли какую-нибудь ужасную семейную тайну, после которой сошли с ума и решили всех нас сжечь, — язвительно пробормотала Лидия.

Вера бросила на нее быстрый взгляд, но промолчала.

— Перестаньте, — вмешался Аркадий, поднимая глаза от газеты, которую безуспешно пытался читать уже добрых полчаса. — Если бы там случилось что-то серьезное, мы бы это услышали.

— А с чего бы это? — тут же возразила Инесса. — Между чердаком и нами — два этажа, к тому же перекрытия тут толстенные. Что мы там услышим? Если только кто-то с крыши сиганет.

— Винтовая лестница, — напомнил Аркадий, явно стараясь держаться спокойно, но голос его все-таки выдавал раздражение. — С первого этажа прямо на чердак ведет старая винтовая лестница. Отец настоял именно на такой, потому что хотел, чтобы слышно было все. Она как резонатор — любой громкий звук доходит до самого низа. А мы тут сидим тихо, будто в читальном зале библиотеки. Если бы там кто-то кричал или, не дай бог, стрелял, мы бы услышали.

Инессу такой довод не убедил, но она решила больше не спорить. Напряжение между всеми ощущалось почти физически.

Хозяйственная Лидия, стараясь отвлечься и других занять, хлопнула в ладоши:

— Ладно, хватит сидеть и глазеть в потолок. Обед сам себя не приготовит. А то мужчины вернутся, опять будут голодные и злые. Алиса, милая, поможешь мне?

Но Алиса не ответила. Она сидела на том же месте, что и час назад, в кресле у камина и неотрывно смотрела на массивный портрет, висящий над камином. Сергей Петрович и Анна Викторовна смотрели на всех с высоты, застыв в холодном, торжественном молчании. Казалось, девушка даже не моргала, будто загипнотизированная.

— Алиса? — Лидия подошла ближе, наклонилась, но не дотрагивалась до нее.

Алиса даже не повернула головы. Ее губы шевельнулись, но слов никто не разобрал.

— Мам, давай я с тобой пойду, — неожиданно тихо предложила Ксения, поднимаясь с дивана. — Помогу на кухне. Нам всем нужно хоть чем-то заняться.

Лидия благодарно кивнула, и они направились в сторону кухни, стараясь не шуметь, будто боялись потревожить хрупкое равновесие, установившееся в доме.

***

Прошел еще почти час, и наконец на винтовой лестнице с чердака послышались шаги. Сначала осторожные, будто кто-то спускался боком, прижимаясь к перилам, потом более уверенные и торопливые. В гостиную один за другим вошли Дмитрий, Марк и Глеб — и зрелище они представляли, мягко говоря, незавидное.

На всех троих были клочья паутины, свисавшие с волос, плеч и рукавов. Одежда испачкана в пыли, грязи и еще какой-то странной, подозрительно вязкой субстанции зелено-бурого цвета, которая особенно густо покрывала Глеба — от шеи до колен. Его футболка и штаны выглядели так, будто он в них обнимался с полусухим болотом.

— О, боже... — с ужасом пробормотала Инесса, инстинктивно поджав ноги под себя. — Что с вами?

— Мы были на чердаке, — важно сообщил Глеб, — а не на приеме у косметолога.

Сейчас от него ощутимо несло не только бурбоном, но и керосином, а в волосах торчала тонкая кисточка — видимо, забытая при неудачной попытке очищения. За ним шел Дмитрий, держа в руках большую пыльную коробку, а замыкал процессию Марк — с покрасневшими глазами, непрерывно чихающий и шмыгающий носом.

— Мы перерыли все, обыскали каждый уголок, перетрясли все ящики и коробки. В основном, конечно, в них была старая одежда, газеты, журналы, кое-какой инструмент и прочий хлам. Перетрясли и все попавшиеся книги, проверили, нет ли чего между страниц. Принесли все бумаги, которые нашли, — прокомментировал Дмитрий, осторожно ставя коробку на край стола. — Там в основном старые папки, конверты, какие-то переписки, пара фотоальбомов, несколько фотографий отдельно. Возможно, попадется что-то интересное.

— А чего от вас керосином так разит? — осторожно спросила Лидия, подходя ближе и морщась от запаха.

— Это все этот идиот, мой братец, — буркнул Марк, чихнув в платок. — Нашел на чердаке банку с краской, уронил ее прямо себе на штаны, а потом — внимание! — взял бутылку с керосином, которую кто-то тоже зачем-то хранил там наверху, и решил «немного оттереться». А у меня аллергия на эту дрянь! Теперь у меня не только заложенный нос, но и, кажется, начинается астма.

— Сам ты идиот, — огрызнулся Глеб, почесывая пятно на шее, где краска явно вступила в реакцию с кожей. — Я действовал по обстоятельствам. А что мне было делать? Идти в таком виде к дамам? Не мог же я, как ты, просто ныть и ничего не предпринимать.

— Вот и предпринял! Я теперь в керосиновом аду, — зло пробурчал Марк и снова чихнул, на этот раз громко и с отчаянной обреченностью.

— А кисточка, украшающая твою прическу, откуда взялась? — ехидно поинтересовалась Ксения.

— А кисточка, — сквозь чихание фыркнул Марк, — это мой ему подарок, дополняющий его колоритный образ дикаря из джунглей.

— Ладно, хватит, мальчики, — вмешалась Лидия, снова взяв на себя роль хозяйки. — Разоблачения — потом. Документы, которые десятилетиями лежали на чердаке, вполне смогут подождать еще полчасика. Сейчас вы все идете мыться — по очереди и без керосина. А потом — обед. Нельзя думать на голодный желудок. Тем более вчера все легли спать, так ничего и не поев, а с утра и кофе-то не все успели допить.

Никто не стал спорить. При всей абсурдности ситуации стало ясно, что голод — действительно единственное, что сейчас объединяет всех. Даже Инесса, обычно избирательная в еде, кивнула с явным облегчением.

— После обеда займемся и этими бумажками, — сказал Дмитрий, поглядывая на коробку, — и заодно распакуем сумку из сейфа. Только все по порядку.

Гостиная постепенно наполнилась суетой, шорохом шагов, звоном посуды и даже редкими, почти мирными репликами — впервые за долгое время в доме будто бы потеплело.

Обед прошел на удивление спокойно — непривычно тихо, почти чинно. Никто ни с кем не спорил, не повышал голос, даже Алиса, до этого несколько часов пребывавшая в полуприпадочном состоянии, вежливо поблагодарила за еду и почти не отрывала взгляда от своей тарелки. Разговор шел вяло, в основном касаясь нейтральных тем: кто-то пошутил про то, как трудно оттереть краску, кто-то вспомнил, как в детстве лазил на чердак, кто-то спросил Лидию, что именно она положила в пирог, потому что он «удивительно нежный».

Хвалили Лидию, хвалили Ксению, которая помогала. Те отмахивались, но сдержанно улыбались. Даже Аркадий, обычно суровый, заметно смягчился и, не удержавшись, даже попросил добавки супа. В какой-то другой день это вызвало бы удивление, шутки или подколы. Но сегодня — лишь короткую улыбку и молчаливый кивок.

Однако в воздухе чувствовалось: все это — лишь пауза, затишье перед неизбежным. Каждый участник этого спектакля то и дело бросал взгляд на журнальный столик у окна, где, как два темных напоминания, стояли перенесенные с обеденного стола коробка с чердака и холщовая сумка с бумагами из сейфа. Никто не говорил об этом вслух, но и забыть о них было невозможно. Эти два предмета будто излучали напряжение, будто втягивали в себя внимание, страх, любопытство и тревогу.

Несмотря на усилия поддерживать непринужденную атмосферу, каждый чувствовал: это лишь оболочка. Словно тонкий слой льда, под которым начинает вскипать темная вода.

Когда наконец все доели, тарелки были собраны и отнесены на кухню, а чашки с чаем или кофе опустели, откладывать больше не было смысла. Время подошло. Наступил тот момент, когда нужно было сделать следующий шаг — и, возможно, узнать то, о чем никто знать не хотел.

Дмитрий и Марк без лишних слов переглянулись и встали из-за стола. Дмитрий подошел к окну, поднял с журнального столика тяжелую коробку и перенес ее на обеденный стол. Марк взял сумку из сейфа и положил рядом.

На мгновенье все замерли. Кто-то сглотнул. Кто-то тихо застонал. Инесса машинально провела рукой по волосам, Алиса чуть наклонилась вперед, не отрывая взгляда от стола, Лидия прижала руки к груди. Аркадий скрипнул зубами. Вера не отрывала взгляд от коробки и сумки. И только Глеб откинулся на спинку стула, старательно демонстрируя безразличие.

Все затаили дыхание.

***

Дмитрий, стоя у стола, провел ладонью по подбородку и, стараясь говорить ровно, спросил:

— С чего начнем? С сумки или с коробки?

Повисла пауза. Все как будто ждали, что кто-то другой примет решение, первый заговорит — и таким образом снимет с остальных ответственность. Но никто не шевелился.

Аркадий потянулся было к чашке, но так и не взял ее. Его взгляд скользнул по коробке, потом по сумке, потом — по лицам собравшихся. Лидия, напротив, сидела, по-прежнему прижимая сжатые кулаки к груди, и напряженно смотрела в одну точку, будто пытаясь не замечать, что происходит. Инесса, вздохнув, махнула рукой, как будто отгоняя назойливую муху:

— Делайте, как считаете нужным. Мне все равно.

Марк пожал плечами и откашлялся:

— Ну... можно попробовать вытащить все бумаги и рассортировать. Квитанции, счета, все очевидно бытовое — сразу в сторону. Оставим только то, что может быть интересным. Письма, фотографии, личные бумаги. Или, если хотите, по датам — от самых старых к новым. Может, так картина сложится.

Аркадий тихо чертыхнулся. Он был заметно напряжен, явно не испытывая ни капли интереса к этим «архивным раскопкам», но понимал, что уйти от них не получится. Он прикусил губу, что-то буркнул себе под нос и отвернулся.

На диване, чуть поодаль от остальных, сидела Вера. Ее и так бледное лицо побледнело еще больше, губы были сжаты в тонкую линию. Она замерла — почти как статуя — и смотрела в пол.

Глеб, развалившийся в кресле, раздраженно тряхнул головой:

— Да откройте уже, сколько можно тянуть? Мы тут целый спектакль играем. Или думаете, что если подольше помолчать, то правда сама испарится?

Ксения вдруг нервно хихикнула, явно стараясь снять внутреннее напряжение, но смех ее прозвучал хрупко и неестественно:

— Ну что, бабушка и дедушка... Сейчас мы узнаем все ваши тайны.

И повернулась к портрету над камином, где из рамки смотрели на происходящее старшие Городецкие. Их лица казались особенно живыми в этот момент. Как будто именно они решали, что сейчас произойдет.

Алиса не отреагировала ни на смех, ни на реплику. Она снова сидела, все так же уставившись в портрет, и беззвучно шевелила губами, словно что-то бормотала — не обращаясь к живым, только к тем, кто давно ушел.

Дмитрий еще раз медленно обвел всех взглядом, словно проверяя, действительно ли все готовы — или хотя бы делают вид. В воздухе витало напряжение, даже часы, казалось, перестали тикать. Он глубоко вздохнул, будто собираясь с духом, потянулся к сумке и решительным движением разрезал бечевку, перехватывавшую ее поперек.

Концы бечевки беззвучно упали на стол. Дмитрий на секунду замер, сжав края сумки в руках, потом осторожно раздвинул их и извлек наружу аккуратную стопку документов. Листы были потрепанные, местами пожелтевшие от времени, некоторые перетянуты резинкой. Он бережно положил их на стол и, не глядя ни на кого, подвинул к себе коробку с чердака.

Крышка коробки скрипнула. Дмитрий снял ее и начал доставать содержимое. Два толстых фотоальбома — один в выцветшей синей обложке, другой в темно-красной — он сразу положил в сторону, аккуратно, почти с почтением. Остальные бумаги вытаскивал по одной — письма в конвертах, канцелярские папки, сложенные вдвое листы, исписанные аккуратным почерком, какие-то вырезки из газет, тонкие тетрадки. Все выкладывал на стол, не разбирая, не сортируя, просто одну за другой — в постепенно растущие неравномерные кучки.

Когда казалась, что коробка уже совсем опустела, Дмитрий достал небольшой сверток, плотно завернутый в серо-коричневую упаковочную бумагу и несколько раз обмотанный синей изолентой. Бумага местами была потерта, на сгибах — потемневшая, но изолента держала сверток крепко, как будто кто-то хотел быть уверен, что он не откроется случайно.

Он положил его на стол, рядом с бумагами. Все взгляды сразу приковались к странному свертку.

— А это еще что? — хрипловато произнес Глеб, морщась. — Вы правда решили притащить сюда все, что мы нашли на чердаке? Даже это? Может, там мышиный труп или бутылка с дедовским самогоном? Когда вы успели это прихватить?

— Пока ты поливал себя краской и плескался в керосине, — отрезал Марк.

Дмитрий не улыбнулся. Он не сводил взгляда со свертка и ровно проговорил:

— Этот сверток лежал отдельно. Не среди старого хлама, не с альбомами и не с чеками. Он был именно в коробке с бумагами. Значит, кто-то положил его туда сознательно. И если он оказался вместе с документами, а не в какой-нибудь коробке с игрушками или стеклянными банками, мы обязаны его осмотреть.

Он говорил спокойно, но его голос звучал твердо, почти жестко, не оставляя места для споров. Все снова затихли, тишину нарушал только слабый скрип досок пола под его ногами и глухое постукивание пальца Марка по краю стола.

Дмитрий снова взглянул на сверток. Он лежал, словно что-то неуместное, чуждое в этом аккуратном беспорядке. Что-то, что не должно было быть найдено, но все же нашлось.

Никто не шевелился. Все сидели, не сводя глаз с его рук. Кожа у Лидии на скулах натянулась, пальцы Инессы были сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Алиса неотрывно смотрела на бумаги с тем же выражением, с каким до этого смотрела на портрет. Даже Глеб перестал ерзать и ссутулился, слегка выдвинув нижнюю губу. Кажется, никто даже не дышал.

Когда коробка опустела, на столе лежали две добротные кучки разномастных бумаг. Чуть в стороне покоились фотоальбомы, тот самый загадочный сверток и потрепанная толстая тетрадь в коленкоровом переплете, выцветшем по краям. Когда Дмитрий взял ее, чтобы положить рядом с остальными бумагами, из середины выскользнула старая черно-белая фотография. Он машинально поймал ее, мельком взглянув, — и тут же вложил обратно, даже не осмыслив, что на ней. Или, наоборот, не желая пока этого осмысления.

Наконец он вытащил из коробки последний конверт, положил его поверх одной из стопок и, натянуто улыбнувшись, сказал бодрым тоном:

— Вот и все.

Но голос его прозвучал глухо. Все прекрасно видели: бодрость была напускной, как у человека, который собрался прыгать в воду, не зная, насколько она глубока.

Он выпрямился и повернулся к Марку:

— Ну что, брат, как и планировали — давай. Попробуем сразу отсечь лишнее: чеки, квитанции, списки покупок, рецепты, записки от сантехника… Все, что явно не касается… — он запнулся, не договорив, — …нашего дела.

Марк встал, потер руки, как будто ему предстояло разобрать не документы, а старую кладовку, и подошел ближе. Остальные остались сидеть, напряженно наблюдая за каждым движением двух мужчин у стола.

Большую часть бумаг удалось довольно быстро отложить как не имеющую отношения к делу — квитанции за свет и воду, старые счета, листочки с рецептами, обрывки записей. Даже Лидия, которая обычно цеплялась к каждому упоминанию о доме, о покупках, о хозяйстве, теперь без сожаления кивала:

— Это все неважно, давайте дальше.

Рецепт бабушкиного вишневого пирога, аккуратно записанный на выцветшем листочке со штампом «Женсовет», ее тоже не заинтересовал. Квитанция из ателье, где, судя по записи, шили новое платье Анне Викторовне, тоже ушла в сторону.

Настоящее внимание привлекла потрепанная тетрадь в коленкоровом переплете. Дмитрий открыл ее и начал пролистывать. Листы были исписаны ровным, немного угловатым почерком. Почти сразу он вслух заметил:

— Похоже на дневник. Интересно, чей? — и повернул раскрытую тетрадь так, чтобы другие могли тоже увидеть страницы.

Инесса, которая сидела чуть ближе к нему, сразу прищурилась, взглянув на строчки.

— Это Колин. Его почерк. Он мне в молодости часто оставлял записочки. Так что... это он.

— Да, — подтвердил Аркадий, наклонившись ближе. — Узнаю. Он всегда странно выводил букву «в» — будто завитушку над ней ставил. Это точно Николай.

Дмитрий, немного поколебавшись, закрыл тетрадь.

— Тогда, думаю, дневник отложим на потом. Сейчас давайте все-таки пройдемся по бумагам дедушки. Они важнее. Может, там есть документы, которые объяснят, что здесь вообще происходит.

Никто не стал возражать, все согласно закивали, только Глеб лениво поднял руку, не отрываясь от своего кресла:

— Подождите. Дим, а покажи фотографию, которая из дневника сама выпрыгнула тебе в руки. Любопытно же. Вдруг там кто-то голый.

Несколько человек недовольно поморщились, но Дмитрий все же снова открыл тетрадь и аккуратно достал вложенную между страницами черно-белую фотографию.

Дмитрий развернул фотографию лицом к остальным и положил в центр стола. Все немного подались вперед, словно ожидая чего-то — какой-то тайны, шифра, подсказки из прошлого. Но через пару мгновений стало понятно, что ничего особенного на снимке нет.

На черно-белой фотографии стояли Николай, Анна Викторовна и Сергей Петрович. Трое взрослых, стоящих на крыльце дома, в котором они все сейчас собрались. Улыбки искренние, плечи расслаблены, взгляд в объектив — в будущее.

Судя по легким плащам и расстегнутым воротам, это было где-то в апреле или мае. По краям снимка виднелись еще голые деревья, но небо было ясным.

Первой заговорила Инесса. Она вдруг оживилась, даже чуть подалась вперед и потянулась к фотографии, будто узнала не только лица, но и момент:

— Это я их снимала! Мне тогда муж зеркалку подарил — новую, японскую, вы не представляете, какое это было счастье… — Она на мгновение замолчала, улыбнулась с грустью. — А этот снимок, кстати, я сделала еще на старый «Зенит», который верно служил мне с далекой молодости. Это было прощание с фотоаппаратом и последняя снятая на него пленка. Я ведь тогда всю пленку на них истратила… — Она замялась на полуслове, глаза ее на секунду потускнели. — Это было… буквально за два-три месяца до того, как... ну, вы помните.

В комнате вновь повисло глухое напряжение.

Лидия вдруг громко закашлялась, будто поперхнулась, и отвернулась к окну. Аркадий вздрогнул, словно его кто-то окликнул из темноты.

Молчание прервал Марк. Его голос прозвучал спокойно, но немного натянуто:

— Ну что ж, ничего удивительного. Мы и так знали, что дядя Коля был дружен с бабушкой и дедушкой. Это фото только подтверждает то, что всем было известно.

Он протянул руку, взял фотографию и аккуратно вернул ее между страниц дневника.

— Давайте двигаться дальше.

Никто не возражал.

Дмитрий вздохнул, провел рукой над стопкой разложенных на столе бумаг и, словно прислушавшись к внутреннему зову, вытащил один из листов. Это оказалась старая пожелтевшая от времени газета, свернутая так, чтобы была видна только центральная полоса. На ней сразу бросался в глаза жирный заголовок небольшой статьи:

«Трагедия на Тихой улице: пожар унес жизни целой семьи».

Как только заголовок оказался на виду, в комнате все замерло: и люди, и воздух, и, казалось, даже часы на камине. Все помнили это событие — несмотря на годы, оно врезалось в память.

— Боже… — прошептала Лидия. — Это же тот самый пожар… у Афониных...

Инесса молча кивнула, поджав губы. Дмитрий начал читать вслух, не торопясь, сдержанным, ровным голосом:

— «Поздно вечером в результате попадания молнии загорелся дом, принадлежавший семье Афониных. Несмотря на начавшийся дождь, огонь распространился мгновенно. Пожарные прибыли слишком поздно — внутри дома находились пожилые супруги, их взрослый сын и невестка. Все четверо погибли. Причина быстрого распространения пламени — удар молнии, от которого загорелись деревянные перекрытия и старая электропроводка…»

Он замолк, медленно опустив газету на колени.

— Я до сих пор помню этот запах, — пробормотал Аркадий. — Гарь стояла на улице почти неделю... Отец тогда так странно себя вел… Наши родители дружили со старшими Афониными, — продолжил он чуть громче. — Особенно отец. Они с Игорем Афониным вместе строили этот дом, помогали друг другу во всем. Но… — он на секунду запнулся, — где-то за пару месяцев до пожара они почему-то поругались. И больше почти не общались.

— Правда? — удивилась Ксения. — Я об этом не знала.

— Вы тогда были детьми, — тихо ответил Аркадий. — Да и наши родители старались особо не распространяться.

В этот момент никто не обратил внимания на Веру. Она все это время неподвижно сидела на краю дивана, чуть в стороне от остальных. Ее глаза были прикованы к газете в руках Дмитрия, а пальцы судорожно сжимали подлокотник. Зубы были сжаты так сильно, что на скулах проступили резкие, почти болезненные тени.

Но все были увлечены обсуждением, и ее напряжения никто не заметил.

Лидия, все еще глядя на заголовок в старой газете, медленно покачала головой и негромко произнесла:

— А ведь Марина Павловна… Она же так любила готовить. Мы с ней иногда обменивались рецептами. Помню, у нее был потрясающий способ засолки помидоров — с вишневыми листьями. И еще она делилась своими «резными» рецептами, как она это называла: все должно быть вырезано красиво, оформлено, как в ресторане. Стол у нее всегда был, как с обложки. Я пару раз даже переписывала — у нее был такой старенький блокнот с аккуратным почерком…

Она замолчала, словно отгоняя слишком живое воспоминание, и медленно потерла виски.

— А я однажды выпросила у нее веер, — неожиданно сказала Инесса, глядя в окно. — Игорь Витальевич как раз вернулся из командировки… где-то за границей был, кажется, в Венгрии или Чехословакии. Привез веер из дерева с тонкой резьбой и перьев. Красота невозможная. И я, как дурочка, так им восхищалась, так им играла, что она, смеясь, просто вручила его мне. Сказала: «Ты, Инночка, артистка в душе, тебе такие штуки нужны». Он у меня, кстати, до сих пор где-то хранится…

Она на мгновение задумалась, а потом, не отрывая взгляда от пейзажа за окном, тихо добавила:

— И вообще… Я тогда ведь… когда с Колей у нас все окончательно закончилось… Я ведь влюбилась в Антона. В их сына. Он был такой… светлый, высокий, с этой своей дурацкой геологической бородкой и вечной пылью на сапогах. Он, правда, редко бывал дома — все по экспедициям, по каким-то «противным камням», как я это называла. Но когда бывал — я… я просто таяла.

— Подожди, — Лидия прищурилась. — Антон? Ты же была старше него на… сколько? На семь лет?

Инесса махнула рукой, будто отгоняя комара:

— Ну и что? Какая разница, когда тебе тридцать, а ему двадцать три… Ничего особенного. Мы могли бы быть очень красивой парой, правда. Если бы… если бы однажды он не приехал и не привез с собой молоденькую жену. Такую кукольную, миниатюрную, с косичкой и ямочками на щеках. Как ее звали-то… Людмилой, кажется. Да, точно. Только он все время называл ее Мила. Или Милка. С таким обожанием. Господи…

Она снова замолчала, будто проглотила оставшиеся слова, и только плечи ее чуть опустились.

Никто ничего не сказал. И вновь в комнате повисла тишина, ставшая, казалась, уже незримым спутником собравшихся, почти членом семьи, такая мягкая, густая, наполненная прошлыми тенями.

Внезапно, нарушая затянувшуюся паузу, заговорил Глеб. До этого он в основном молчал, сидел развалившись в кресле с усталым видом и демонстративно изображал скуку — рассеянно поглядывал в потолок, ковырял пальцем в ухе и периодически осматривал ногти, будто ждал, когда все это наконец закончится. Но теперь он вдруг выпрямился, отставил пустую чашку в сторону и, прищурившись, медленно произнес:

— Слушайте, а мне одному так кажется, или Николай действительно уехал из поселка вскоре после того пожара… и больше сюда толком не приезжал? Ну разве что на пару дней — вот как сейчас, например?

Лидия обернулась к нему с удивлением и почти сразу же кивнула, как будто сама только что об этом вспомнила:

— Ну да… все верно. После того лета он сюда больше почти не наведывался. Его родители тогда уже умерли, дом стоял пустой… Так что ему тут, по сути, делать было нечего. А ты-то, Глебушка, откуда об этом вспомнил?

Глеб ухмыльнулся, его глаза чуть сощурились, и в голосе снова зазвенели привычные едкие нотки:

— Ну так я же был здесь, забыли? Ты, дядя Аркаша и тетя Инна, как и мама — вы же были друзьями Николая с самого детства, а потом вдруг исчезли. Семьи, работа, заботы — все понятно. А вот я, ваш «младшенький», как вы все меня любили называть, провел здесь все то лето. По вашей же милости.

Он обвел присутствующих взглядом, приподняв брови:

— Это ж ты, мама, меня сослала к бабушке с дедушкой на каникулы. Целое лето! Мне было тринадцать. Ты даже не спросила, хочу ли я. А что, прекрасное решение — сплавить ребенка подальше с глаз. Ксюха тогда как раз готовилась к вступительным, Лиска — ну та вообще гениальна была: убедила родителей, что пятнадцатилетней девочке жить в деревне без мамы и папы страшно опасно. Нападут же обязательно — тут, где на весь поселок десяток стариков и полтора инвалида.

Он усмехнулся и, покачав головой, добавил:

— Марик умотал с однокурсниками в очередной «поход на выживание», а наш славный Димка… тот вообще целое лето подметал плац в своем военном училище и, наверное, получал от этого удовольствие.

Глеб на секунду замолчал, затем чуть тише, почти вполголоса, сказал:

— А я тогда сидел тут, один-одинешенек, умирал от скуки. Бабушка с дедушкой со мной особо не церемонились — я же мальчик уже большой, что мне, нянька нужна? Делай что хочешь. Только не мешай.

Слова Глеба, обернутые в привычную насмешку, тем не менее отдавали горькой правдой, и каждый почувствовал в них что-то личное.

Аркадий, тяжело вздохнув, покачал головой и, наконец, сказал:

— Он и правда почти не появлялся здесь. Постепенно поселок начал угасать. Старики умирали, молодежь уезжала. Коля тогда уже был при деле, занимался бизнесом, его мотало по всей стране, а потом и по заграницам. Он даже как-то говорил мне, что возвращаться сюда — все равно что влезать в старую, давно тесную одежду. Тут его ничего уже не держало.

Он замолк, и в голосе прозвучала нотка сожаления. Все снова на несколько мгновений замолчали. Только Глеб хмыкнул и добавил с усмешкой:

— Да уж. Всех тут ничего не держало. А меня — аж целое лето держало прочно. Как на цепи.

Инесса откинулась на спинку кресла, словно что-то обдумывая, затем вдруг наклонилась вперед и, глядя на стол, уверенно произнесла:

— Подайте мне, пожалуйста, тот старый альбом. Синий. Он где-то здесь лежит.

Ксения инстинктивно потянулась к альбомам, но вдруг остановилась, вспоминая:

— Мам, но мы же решили, что альбомы потом посмотрим. Сейчас — только документы.

Но Инесса резко махнула рукой, даже не дослушав:

— Я не собираюсь любоваться семейными фотографиями, Ксюша. Я точно знаю, что ищу. Там есть конкретный снимок. Очень важный.

Голос ее звучал решительно, без привычной мягкости. Даже Аркадий с интересом посмотрел в ее сторону. Алиса, не сказав ни слова, аккуратно протянула ей синий альбом — он лежал ближе всего к ней, прямо у локтя. Она даже не взглянула на Инессу — глаза ее по-прежнему были устремлены в одну точку, куда-то в сторону портрета над камином, но рука ее двинулась уверенно, как будто она и сама знала, что сейчас произойдет.

Инесса почти выхватила альбом, открыла его наугад, затем стала быстро перелистывать страницы, жадно просматривая фотографии, не задерживаясь ни на одной. Ее пальцы дрожали, но она не останавливалась. И вдруг, с торжествующим восклицанием — почти как победитель, наконец добравшийся до финиша, она воскликнула:

— Вот! Я же говорила, что точно знаю, где искать!

Все подались вперед. На слегка от времени выцветшем, но все еще четком снимке, изображены были четверо: Анна Викторовна, Сергей Петрович, и рядом с ними — еще одна пара, мужчина и женщина. Все стояли на дорожке перед домом, улыбались в камеру.

Инесса быстро перевернула страницу, не давая остальным как следует рассмотреть первую фотографию. На следующем снимке людей было уже шестеро. К тем, кто был на предыдущем, добавились молодой мужчина с короткой бородой и девушка в легком платье. Все они стояли вплотную друг к другу, улыбались — светло и искренне, как улыбаются люди, связанные дружбой или чем-то даже большим.

— Кто это с бабушкой и дедушкой? — спросила Ксения, прищуриваясь, чтобы получше разглядеть лица.

Инесса удивленно вскинула брови, словно не веря, что кто-то может не узнать этих людей:

— Ксюша, ну ты что? Это же наши соседи, Афонины! Вот — Игорь Витальевич, а рядом с ним — Марина Павловна. Ты же должна их помнить. Они часто приходили к нам, да и мы были частыми гостями у них. А вот — Антон. Ты с ним точно общалась в детстве. Они все здесь были своими.

Ксения чуть нахмурилась, разглядывая лицо молодого мужчины:

— М-м… да, теперь вспомнила. Это Антошка, точно. А вот его жену я, похоже, так ни разу и не встречала.

— Ничего удивительного, — спокойно вставил Дмитрий. Он подошел ближе, заглянул в альбом и кивнул. — Антоха вместе с Людой здесь был всего пару-тройку раз. Я помню, как они приезжали — сразу после свадьбы, это было весной, один раз на Новый Год и еще раз летом. Ксюха, ты тогда в лагерь уехала и не застала их. А потом...

Он на мгновение замолчал, бросив взгляд в сторону окна, за которым клубился плотный серый туман.

— Потом они больше не приезжали. И тот их последний приезд... стал действительно последним.

Все снова замолчали. Кто-то опустил глаза, кто-то — наоборот, уставился в одну точку в пустоте, будто ища в ней смысл происходящего. Страницы альбома тихо шелестели под рукой Инессы, которая, машинально продолжала листать, словно надеялась найти на них еще что-то — может быть, ответ.

Глава 7

Когда стало ясно, что фотографии пока больше ничего не дадут, Марк откашлялся, взглянул на Дмитрия и сказал:

— Предлагаю все-таки вернуться к документам из сейфа. Они могут быть важнее, чем мы думаем.

Дмитрий кивнул, потянулся к стопке и извлек тонкую картонную папку. Развернув ее, пробежался взглядом по вложенным бумагам.

— Хм… здесь два договора купли-продажи. Земельный участок Афониных… продан Сергею Петровичу. — Он поднял глаза. — Один договор подписан, второй — нет.

— Что значит — не подписан? — насторожился Аркадий. — Оба оформлены?

— Оба полностью составлены, — уточнил Дмитрий, перелистывая страницы. — Но на одном стоят подписи, а на втором — чисто. И один из них рукописный. Причем текст практически идентичен.

Он положил документы на стол, и все перегнулись, чтобы получше разглядеть.

— Зачем вообще хранить в сейфе черновик договора? — вслух подумала Лидия. — Это же какой-то абсурд…

— Дайте-ка мне подписанный экземпляр, — попросил Марк и аккуратно взял его в руки. Несколько секунд он внимательно изучал каждую строку, водя пальцем по тексту, словно считывая не только буквы, но и сам смысл. Затем прищурился и, слегка покачав головой, пробормотал:

— Вот это странно…

— Что именно? — не выдержал Глеб.

Марк посмотрел на всех и, словно сам себе проговаривая мысли вслух, произнес:

— Как так могло получиться, что черновик распечатан на принтере… а подписанный экземпляр написан от руки? Да еще и самим дедом? Да и помарки тут кое-где…

Он показал лист, на котором в нескольких местах буквы были обведены, как если бы писавший исправлял описку. И вдруг, ткнув пальцем в нижний угол, воскликнул:

— А вот и ответ!

— Какой ответ? — в один голос спросили несколько человек.

Марк, не отрываясь от бумаги, торжествующе произнес:

— Я могу смело утверждать, что дата заключения этого договора подделана.

— Что?! — выдохнула Ксения.

— Смотрите внимательно, — продолжил Марк, наклоняя лист ближе к свету. — Видите? Вот здесь — дата. «10 августа». А если приглядеться… здесь было написано «11», но единицу исправили на ноль. Почерк тот же, но нажим на ручку другой, чернила чуть темнее. И неаккуратно — видно, что писали уже позже, в спешке.

— Бред какой-то, — бросил Глеб. — А подпись?

— Вот именно, — кивнул Марк. — И подпись Игоря Витальевича — тоже, я почти уверен в этом, подделка. Слишком четкая, слишком «канцелярская». Это — копия, не рука.

— Подожди, — вмешалась Лидия. — Но почему? Зачем подделывать подпись и тем более дату?

— С чего ты вообще это взял? — добавил Аркадий. — И откуда нам знать, что договор вообще настоящий?

— А почему никто из нас даже не слышал, что дедушка купил участок Афониных? — вмешалась Алиса, теперь уже активно, хотя до этого почти не участвовала в разговоре. — Это ведь не бумажка с рецептами. Это серьезно.

— В том-то и дело, — спокойно сказал Марк. — А теперь, пожалуйста, достаньте газету. Ту самую, в которой статья про пожар. Дмитрий?

Дмитрий вытащил сложенный лист и развернул его. Марк ткнул пальцем в заметку:

— Вот. Читайте дату. «Пожар произошел в ночь с 10 на 11 августа». То есть — около полуночи, или чуть позже.

Он сделал паузу, затем продолжил:

— А теперь давайте вспомним. Весной того года у деда и Игоря Витальевича случилась ссора. После этого они почти не разговаривали. Ни визитов, ни разговоров на участке, ни застолий. Полная тишина.

— Это правда, — тихо подтвердил Аркадий. — Они дружили семьями, а потом вдруг — как обрезало. Ходили мимо друг друга не здороваясь.

— И вдруг, — продолжил Марк, — 10 августа — то есть буквально накануне трагедии — они внезапно помирились. Весь день провели во дворе Городецких, жарили шашлыки, смеялись, как ни в чем не бывало.

— Я помню этот день, — кивнула Лидия. — Мне казалось тогда, что это странно. Они месяцами не разговаривали, а тут — как будто ничего и не было.

— Вот именно, — сказал Марк. — А теперь сложите все вместе. Ссора, молчание, резкое примирение, договор задним числом… И пожар, который уносит всю семью Афониных. Вам не кажется это… как минимум подозрительным?

Дмитрий все это время молча смотрел на Марка, словно пытаясь разложить по полочкам то, что только что услышал. Он провел рукой по лицу, опустил взгляд на договор, потом снова посмотрел на кузена.

— Послушай… — начал он и замолчал. Все замерли. — Мне кажется, я понимаю, к чему ты клонишь…

Он медленно выдохнул, облокотился на стол обеими руками, чуть наклонился вперед и негромко, почти шепотом, произнес:

— Ты хочешь сказать… — он сделал длинную паузу, его голос слегка дрогнул, — …что Афонины были убиты?

Марк кивнул. Спокойно. Без пафоса, без лишних эмоций. Просто подтвердил — да.

Глухое молчание обрушилось на всех, как тяжелая пелена. Глеб дернулся, как будто хотел что-то возразить, но так и не решился.

Дмитрий покачал головой.

— Но ведь... пожар возник от удара молнии. Все это знают. Это ведь подтвердили и пожарные. Это… невозможно подстроить.

— Саму грозу, конечно, не подстроить, — спокойно согласился Марк. — Но ее можно предусмотреть. Изучить прогноз, узнать, что ночью ожидается гроза, и быть к ней готовым — вполне в духе умного хладнокровного человека. И если заранее все продумать, можно использовать природное явление как прикрытие.

Он взял рукописный вариант договора, повертел его в руках.

— А теперь представьте: вы знаете, что ночью будет гроза. Вы уверены, что молния будет сверкать, гром греметь, будет дождь. В такую ночь, если дом вспыхнет, все так и подумают — молния ударила. Особенно, если дом старый, сухой, деревянный…

— Но они же погибли все… — пробормотала Ксения, побледнев.

— Именно, — кивнул Марк. — Никому не удалось выбраться. А теперь представьте: вечер накануне, долгожданное якобы примирение старых друзей. Семьи снова вместе. Вино, мясо, смех. А потом… снотворное — в еду, в питье, неважно. Главное — чтобы никто не проснулся. Тогда и убивать никого не надо. Поджигаешь — и все. Стихия сделала свое дело.

Дмитрий провел рукой по столу, словно стряхивая невидимую пыль.

— Это слишком… жестоко. Невозможно представить, чтобы Сергей Петрович… наш дед… на такое пошел.

— А ты вспомни, — перебил его Марк, обращаясь ко всем. — Мы ведь знаем, как сильно он хотел выкупить этот участок. Сколько раз говорил, что соседский сад зарастает бурьяном, что земля стоит без дела. Что Афонины давно приезжают сюда только на лето, дом старый, почти развалился, а они, мол, упрямятся.

Он поднял взгляд и обвел присутствующих.

— Вы ведь помните, как выглядит тот участок? Он граничит с нашим. С одной стороны был участок родителей Николая, а с другой — Афониных. Прямо по границе протекает ручей. Узкий. Его можно перепрыгнуть с разбега.

— Да, — пробормотала Инесса. — Я как-то переходила его по доске, что лежала поперек него.

— Вот именно, — продолжил Марк. — Если бы дед получил этот участок, он бы наверняка построил через ручей мостик и объединил территории. У него наверняка уже был план. Возможно, даже проект. Но этого мы уже никогда не узнаем. Дед умер, так и не успев воплотить в жизнь свои замыслы.

Он откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

— А теперь задумайтесь: после пожара участок перешел к деду. Причем договор якобы был заключен до трагедии, именно его и обмывали в тот вечер. На бумаге все чисто. Только вот подпись поддельная. И дата исправлена. А значит, все, что мы считали несчастным случаем… возможно, было тщательно спланировано.

Снова — гробовое молчание. Лидия сжала подлокотники кресла так сильно, что побелели пальцы. Инесса смотрела в одну точку не мигая. Аркадий перевел взгляд с Марка на Дмитрия, будто ожидая, что кто-то скажет: «Да брось ты, ерунда». Но никто не сказал.

Дмитрий долго сидел молча, поджав губы и не отрывая взгляда от договора. Его пальцы механически сгибали край бумаги, разгибали обратно, снова сгибали. Наконец, он отложил документ, тяжело выдохнул и медленно покачал головой:

— Знаешь, Марк… Похоже, ты прав.

Он обвел взглядом сидящих за столом, будто проверяя, как они воспримут его слова.

— Все складывается. После гибели Афониных… Дед предъявил этот договор. С фальшивой датой. С поддельной подписью. Он знал, что настоящего договора нет. И… все равно сделал это.

— Так что, — хрипловато хихикнула Инесса, — получается, соседний участок… наш?

— Не наш, — спокойно, почти отстраненно проговорил Аркадий. — Мой.

Несколько голов одновременно повернулись к нему. Он выдержал паузу, потом пояснил:

— Сразу после того, как отец зарегистрировал право собственности на участок, он оформил на меня дарственную. Тихо, без лишнего шума. Никому из вас не сказал.

— Подожди… — Дмитрий приподнялся со стула, ошарашенный. — Как регистрационная палата вообще могла зарегистрировать такой договор — с сомнительной датой, да еще без присутствия продавца?

Аркадий посмотрел в сторону окна, будто решая, стоит ли говорить дальше. Затем перевел взгляд на сына, и его лицо впервые за вечер потемнело, словно его прижали к стенке.

— Сынок… — устало сказал он. — Это были девяностые. В те времена и не такое можно было провернуть. За деньги — и даже не за очень большие — можно было оформить что угодно. А у мамы старая приятельница работала в регпалате. Она все и сделала. Без лишних вопросов.

Воцарившуюся тишину можно было резать ножом. Слышно было, как за окном капает дождь.

Дмитрий уставился на Аркадия, не веря своим ушам.

— Подожди… выходит, ты… ты знал? Ты хочешь сказать, что все это время ты знал?

— Я знал, что участок перешел нам, — медленно кивнул Аркадий. — И знал, что договор… ну, скажем так, возник не совсем честным путем. Но…

— Ты участвовал в этой махинации?! — в голосе Дмитрия зазвучало уже возмущение. — И знал, что… что это могло быть убийство?

Аркадий отвел взгляд, сцепил руки в замок и медленно опустил голову.

— Я… — голос его стал глухим, почти безжизненным. — Я знал, что отец не просто так торопился с оформлением. Я догадывался, что там… что-то не так. Но он ничего прямо не сказал. Только однажды бросил: «В этом доме и так давно никого живого нет». А потом оформил дарственную — и все. Сказал: «Ты старший, тебе и участок. Земля пригодится». Я… не стал спрашивать.

— Ты не стал спрашивать?! — воскликнул Дмитрий. — Ты все это знал и просто… молчал?

— Потому что тогда мы все молчали, — неожиданно подала голос Лидия. — Тогда вообще многое было по-другому. Мы не задавали вопросы. Мы слушались. Мы были детьми своих родителей. А он… он был слишком убедителен, наш отец.

Аркадий закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Я никогда не знал точно. Только… догадывался. Но доказательств не было. Да и кто тогда стал бы копать? Пожар. Молния. Обычная трагедия. А теперь…

Он посмотрел на Марка, потом — на Дмитрия. В его глазах отражалась тревога, вина, усталость.

— Теперь вы копаете. И, похоже, откопали то, что не должны были.

Аркадий, сидевший до этого в полусгорбленной позе, вдруг резко откинулся назад, провел обеими руками по лицу и в отчаянии сжал голову, как будто пытаясь физически удержать в ней вихрь мыслей. Его плечи поникли, голос был сдавленным, почти стонущим:

— Как… ну как он мог так лопухнуться?.. — Он опустил взгляд на лежащий на столе поддельный договор. — Почему он поленился… хотя бы последнюю страницу переписать? Там же все… все на поверхности! Исправленную дату видно невооруженным глазом!

Он ударил кулаком по столу — не сильно, но с бессилием. Договор чуть подскочил и сдвинулся ближе к краю стола.

— Почему… почему он вообще его хранил? — Аркадий говорил уже быстрее, словно в панике. — После его смерти… я ведь мог его уничтожить. Должен был. Идиот! Почему я все откладывал? Чего ждал? Пока вот так все само не всплывет?!

Он прикрыл глаза и прошептал:

— Надо было просто спалить его. Сжечь к чертовой матери. И забыть. Забыть, как дурной сон…

Наступила напряженная пауза. Все молчали — то ли от шока, то ли от растерянности. Но вдруг эту тишину прорвало встревоженное, надтреснутое, похожее на асматическое дыхание Лидии.

— Подождите. — Ее голос дрожал. — Это что же… выходит, мама… тоже все знала?

Инесса всплеснула руками, глядя на Лидию с почти суеверным ужасом.

— Ты хочешь сказать… — Она сглотнула. — Что это она… подсыпала снотворное?

— Ну а кто еще?! — Лидия уже почти перешла на шепот. — Ведь шашлыки жарили мужчины, во дворе, на глазах у всех. Там бы ничего не получилось. А закуски? Закуски она готовила сама. На кухне.

Инесса отвела взгляд в сторону, будто пыталась вспомнить или вытолкнуть что-то из памяти. Потом медленно произнесла:

— Я ведь… приехала только на следующий вечер, когда уже все случилось. Но ты, Лида… ты была тут. Помогала ей. На кухне…

Лидия резко вскинула голову и покачала ею:

— Я?! Да ты что! Я ничего не… — она осеклась, потом заговорила чуть быстрее и тише. — Я только забирала готовые салаты. Аркаша, ты помнишь, как я туда-сюда бегала, в беседку носила все? А на кухне хозяйничала мама. Она не любила, чтобы кто-то мешался под ногами. Особенно когда были гости. Всегда говорила: «Сама знаю, что к чему». Она…

Лидия замолкла. Ее глаза медленно расширились от осознания. Никто не перебивал. Только слышно было, как снова тихо зашумел ветер за окном, потревожив занавески. Когда она вновь заговорила, голос ее был надломленным, будто она сама не до конца понимала, что говорит:

— Но… мы ведь тоже ели те же салаты. Я точно помню. Не может же быть…

Инесса резко повернулась к ней, глаза блеснули странной смесью страха и убежденности:

— Мы? Кто «мы»? Папа? Да ты сама знаешь — он почти никогда не ел салаты. Особенно мамины, хотя они всегда были великолепны. Аркаша и Коля их ели? Или только ты и мама?

Лидия нахмурилась, вспоминая. Ее взгляд метался, будто она перебирала в памяти ускользающие обрывки вечера.

— Мама… — начала она медленно. — Мама тогда отмахнулась. Сказала, что наелась, пока готовила… пока пробовала… и ей больше не хочется. Николай сказал, что когда на столе шашлык, перебивать аппетит салатами — преступление. А ты, Аркаша, ты ведь положит салат себе в тарелку, я помню, как ты ковырял его вилкой, но если и съел, то самую малость, почти все осталось нетронутым.

Она вдруг побледнела.

— Так что… да… получается, только я, — отрывисто выговорила Лидия, будто с трудом подбирая слова. — А я… Я ведь тогда проснулась на следующий день только к обеду. Все уже давно суетились, бегали, кто-то плакал… А я все спала и спала, ничего не слышала. Я думала, это потому что устала. Набегалась накануне. Утомилась…

Она замолчала, уставившись в стол. Мысль, которую она начала выстраивать, становилась невыносимой.

— А может… — прошептала она, не поднимая головы, — может, дело было не в усталости?

Сказанное повисло в воздухе, как удар молота по стеклу, которое вот-вот треснет.

Инесса тихо произнесла:

— Значит… все-таки она. Боже мой…

На мгновение все будто замерли — комната заполнилась ощущением чего-то тяжелого, почти физически ощутимого. Истина, которую никто не хотел признавать, подползала все ближе, словно темная тень.

Дмитрий вздохнул, перевел взгляд с одного лица на другое и, чуть повысив голос, чтобы окончательно обозначить рамки произошедшего, подытожил:

— Итак… В день накануне пожара в доме из Городецких находились только пятеро: дедушка, бабушка, отец, Лидия и Глеб. И Николай Лугов.

— Еще чего! — моментально вскинулся Глеб, сидевший до этого, откинувшись в кресле и молча наблюдая за развернувшейся сценой. — Делать мне больше нечего было, как только торчать среди взрослых. Напомню: мне было тринадцать лет! Я еще утром умотал на велике к речке, рыбу ловить, и вернулся, когда Афонины уже уходили. Они как раз прощались с нашими у калитки.

— Да, точно, — подтвердила Лидия, вспоминая. — Я тогда еще отругала тебя. Поздно пришел, весь день пропадал где-то, даже не поел толком.

— Да не голодал я, — фыркнул Глеб. — Бабушка еще утром собрала мне бутерброды и термос с чаем. Сказала: «Будешь целый день кататься — хоть не голодный». Так что я нормально перекусил. А потом, когда вернулся, еле ноги волок. Устал, вот и завалился спать сразу же.

Он на секунду замолчал, потом тихо добавил:

— А проснулся… посреди ночи. От криков. От того, как кто-то на улице звал на помощь. И вой… сирены. Пожарные.

Комната будто вздрогнула от его слов. Никто не произнес ни звука. Все сидели молча, переваривая услышанное, и тишина теперь казалась громче любого из криков той давней, ужасной ночи.

Инесса с трудом выдавила сквозь зубы, дрожащими пальцами сжимая край стола:

— Вы как хотите, а я… Мне необходимо выпить. Мои нервы больше не выдержат, ей-богу.

Алиса, словно очнувшись на секунду от какого-то затяжного транса, в котором находила почти все время их пребывания в этом доме, нахмурилась:

— Мама, но мы же… договаривались не пить.

— Кто договаривался, тот пусть и не пьет, — отрезала Инесса с такой резкостью, что даже Лидия подняла брови. — Я лично ни на что не подписывалась.

Она встала с неожиданной для своего возраста и состояния решимостью, прошла к буфету, резко распахнула стеклянную дверцу и достала оттуда припасенную заранее бутылку старого коньяка. Поставив ее на стол, вынула из буфета две рюмки и обратилась к Глебу:

— Ты со мной?

— А то! — с готовностью отозвался он, подвинул свое кресло ближе к стулу Инессы и ухмыльнулся. — Хоть какой-то плюс от всей этой психиатрии.

Аркадий, сдержанно кашлянув, тоже подал голос:

— Налей и мне рюмочку. Небольшую. В честь… ну не знаю даже чего. В честь выживших, может.

Инесса кивнула, достала третью рюмку, налила и поставила ее рядом. Глеб, перегнувшись через стол, аккуратно протянул ее Аркадию. Тот взял и, кивнув, сделал глоток. А когда Глеб садился обратно, то не рассчитал движения и локтем снёс стопку бумаг, ту самую, что ранее они отложили в сторону как бытовые и на первый взгляд не имеющие отношения к делу. Пачка с глухим шорохом рухнула на пол, бумаги разлетелись веером.

— Ну вот, — проворчал Аркадий. — Как дети малые.

— Сейчас-сейчас, соберу, — сказал Марк, уже опускаясь на колени. Он начал собирать листки один за другим, складывая их в беспорядочную стопку. Но вдруг, схватив один из листков, замер.

Он выпрямился так резко, будто его кто-то окликнул или ударил током. В глазах его мелькнула смесь потрясения и чего-то еще… опасного, почти зловещего.

— Что? — спросил Дмитрий, напрягшись. — Что ты там нашел?

Марк ответил не сразу. Какое-то время он продолжал смотреть на маленький клочок бумаги в своей руке, словно не веря своим глазам и что-то обдумывая. Несколько долгих секунд он стоял, держа в руке чуть пожелтевший от времени листочек, будто бы весивший теперь тонну. Его взгляд застыл, словно он не просто читал, а сверял увиденное с каким-то внутренним, тщательно охраняемым страхом.

— Что там? — нетерпеливо спросила Инесса, уже успев сделать глоток из своей рюмки. — Гребаный список покупок?

Марк медленно, будто с усилием, поднял взгляд.

— Это… чек, — наконец сказал он. — С заправки. На бензин.

Он протянул его Дмитрию. Тот взял чек с легким удивлением, прищурился, чтобы разобрать выцветшие буквы и цифры, затем вслух прочитал:

— АЗС-17, колонка 2, 20 литров, А-80… — Он нахмурился. — И что?

Марк не сразу ответил. Он медленно выдохнул, как будто готовился сказать нечто важное.

— Посмотри внимательно, — повторил он с нажимом. — Это же А-80.

— Ну А-80, — пожал плечами Дмитрий. — Старый дешевый бензин. И?

— А у деда, — Марк сделал акцент на каждом слове, — была «Волга». А она на А-80 не ходила. Только на А-92. Всегда.

В комнате повисло напряженное молчание. Первой его нарушила Лидия:

— Подожди… Ты хочешь сказать…

— Я хочу понять, — перебил ее Марк, — зачем деду понадобилось двадцать литров дешевого бензина, который он физически не мог залить в свою машину?

Дмитрий медленно опустил чек на стол, не сводя с него взгляда.

— Двадцать литров, — тихо проговорил он. — Это… две канистры по десять. Стандартный объем.

— Ровно столько нужно, — мрачно добавил Марк, — чтобы быстро и эффективно вспыхнул деревянный дом. Даже если он мокрый после дождя.

Глеб резко поднял голову.

— Ты думаешь, он купил этот бензин, чтобы… — он осекся, не решаясь договорить, а потом внезапно заржал, громко и фальшиво, как будто старался заглушить собственное напряжение:

— Марик, да ты у нас, оказывается, не только чертов игроман, но и детектив! Какую еще ценную информацию ты собираешься выжать из этой старой макулатуры? Может, там где-то признание убийцы на обороте газового счета спрятано? Или Лискино признание в черной магии?

— Глеб, заткнись, — тихо, не повышая голоса, но с явной усталостью сказал Марк. Он забрал чек у Дмитрия, аккуратно положил его на стол и, повернувшись к брату, добавил: — Игроман я или нет — дело сугубо мое. Но вот на работе, между прочим, меня ценят. И знаешь за что? Не за пустую болтовню и не за попытки строить, как ты, бездельник, глазки секретаршам, потягивая кофе из дурацкой термокружки. А за аналитический ум. За способность видеть взаимосвязи. И, если уж ты хочешь знать, — он бросил взгляд на всех, — я еще и неплохой хакер.

Глеб удивленно фыркнул:

— Хакер, говоришь?

— Угу, — кивнул Марк. — С доступом ко многому, чего не найти на первых страницах интернета. Такой, который умеет не только взламывать Wi-Fi у соседей, чтобы посмотреть сериал, а еще и разбираться в цифровых следах, в логике поступков, в мотивах. Я собираю кусочки, сопоставляю, и — бац! — вижу, как складывается картина. Так что смеяться ты можешь сколько угодно, но если кто из вас все еще считает, что это просто совпадения и выдумки — советую хорошенько подумать. Потому что, похоже, мы все находимся в том месте, где однажды случилось преступление. И кто-то из нас, возможно, давно об этом знал.

Он взял со стола чек, помахал им в воздухе:

— И вот этот чек — это не просто мусор. Это ключ. Один из многих. Ключ к тому, что здесь скрывали больше двадцати лет.

Комната снова замолчала. Даже Инесса на миг отставила рюмку, а Аркадий побледнел еще больше и закрыл лицо руками. Алиса опустила глаза, будто не хотела видеть, как прошлое оживает перед ними строчками старого чека и обрывками воспоминаний.

— Так, — наконец сказал Дмитрий, — если ты прав… если бензин действительно был куплен для поджога… значит, пожар точно не был случайным. А значит… все это — правда?

— Почти все, — мрачно сказал Марк. — Осталось лишь понять — кто еще знал. И кто помогал.

Но никто не ответил. Потому что ответ был уже в воздухе. Он повис над столом, над бутылкой коньяка, над рюмками и смятым чеком, пахнущим гарью минувших лет.

Лидия подняла глаза, словно боясь, что ее слова вызовут недовольство, и произнесла почти шепотом:

— Я не знаю, имеет ли это отношение к пожару, но… вы помните, как за несколько дней до него отец жаловался, что пропали две десятилитровые канистры?

Все взгляды моментально сосредоточились на ней.

— Он тогда обвинял всех нас, — чуть увереннее продолжила она. — Буквально каждого, по очереди. И требовал, чтобы мы их немедленно вернули. Я даже подумала, что он сам где-то их поставил и забыл, но он был убежден, что кто-то из нас их утащил.

Не успела она договорить, как вдруг Инесса вскочила с места, так что стул опрокинулся. Лицо ее разрумянилось, глаза блестели, но не только от возбуждения — она уже явно начала пьянеть. Схватив бутылку коньяка, она плеснула себе очередную дозу и, размахивая рюмкой, почти выкрикнула:

— Точно! Я тоже кое-что помню. И уверяю вас, кое-кому это ох как не понравится!

Она выпрямилась, бросила на всех торжествующий, немного дерзкий взгляд, словно артистка, вышедшая на сцену в ключевой момент спектакля, и, выдержав паузу, заговорила:

— Вы ведь знаете, что я с детства обожаю фотографию. Первый фотоаппарат папа мне подарил, когда я была в третьем классе. И с тех пор я с ним почти не расставалась. Хотите — верьте, хотите — нет, но даже сейчас у меня на телефоне полтора терабайта фотоархива.

Она гордо подняла подбородок и продолжила:

— Так вот. Через пару дней после пожара… Я тогда осталась в доме одна, мама с Лидией уехали в город. Утром я варила себе кофе и случайно заметила через кухонное окно двух сорок на дереве. Они сидели на соседних ветках, как будто ругались. Ясное дело, я схватилась за фотоаппарат — ну грех было упустить такой классный кадр! Свет отличный, композиция почти идеальная, и птички крупные, хорошо видны…

Она сделала глоток из рюмки, поморщилась и с нажимом произнесла:

— И тут… в кадр впёрлись… угадайте кто?

Она села, снова обвела всех долгим взглядом, остановившись на лице Аркадия:

— Папа. И ты, Аркаша. Шли по участку. Каждый нес по канистре. А теперь угадайте, что это были за канистры? Я практически убеждена, что те самые, якобы «пропавшие» еще неделю назад! Я помню их форму, цвет. Отец покупал их в «Магнуме», с ярко-красными крышками.

Инесса облокотилась на стол, словно наслаждаясь моментом:

— А теперь слушайте дальше. Примерно через полчаса они вернулись. Без канистр. И такие… деловые. Как будто ничего не произошло. Я тогда даже подумала — странно, чего они вдвоем куда-то таскали бензин? А получается, не бензин таскали, а прятали в лесу пустые канистры от него?

Она уставилась на Аркадия, прищурившись:

— Ну, что скажешь, братец? Ничего не хочешь нам рассказать?

Аркадий вскочил так резко, что его стул с глухим скрипом отъехал назад и качнулся, грозя опрокинуться. Он стоял, тяжело дыша, сжатыми кулаками упершись в край стола, и в эту минуту казался не просто сердитым — он выглядел измученным и сломленным. Лицо его осунулось, словно за эти три дня из него была выкачана вся жизненная энергия. Морщины, раньше малозаметные, прорезались глубокими бороздами, глаза ввалились, потемнели, а кожа посерела, как у больного. Казалось, перед всеми стоял не уверенный в себе взрослый мужчина, каким они привыкли его видеть, а пожилой человек, потерявший всякую опору.

— Твой чертов фотоаппарат! — сдавленным, хриплым голосом выплюнул он. — Твои чертовы фотографии! Твоя чертова привычка снимать все, что попадается тебе на глаза! Ты даже во сне, наверное, фотографируешь потолок своей комнаты!

Он почти не смотрел на Инессу — скорее в ее сторону, через нее, будто боялся встретиться с ее взглядом, но не мог не выговориться.

Инесса сдержанно, даже с некоторым достоинством, спокойно ответила:

— Я — фотохудожник.

В ее голосе не было ни злости, ни иронии, только холодное спокойствие, которым она, казалось, отгородилась от его ярости.

— Ты — тунеядка! — взревел Аркадий, и в этом крике вдруг прорезалась не злость, а усталость, измождение, почти мольба. — Единственное, что ты умеешь — это жать на одну кнопочку в своем телефоне. Жать и выкладывать все подряд! Собаки, кошки, еда, небо, дерево, камень — без разбору! У тебя на все один ответ: «А вдруг пригодится!»

— Зато я людей не убиваю, — все тем же ровным голосом отрезала Инесса. — И между прочим, мои снимки хорошо продаются. На фотостоках. В отличие от твоих, Аркаша, сомнительных юридических маневров.

Начинающийся было очередной скандал прервал Глеб. Он откинулся на спинку стула и, с насмешкой покачивая головой, заявил:

— Прогресс не стоит на месте. Помню, раньше тетя Инна у нас была великим художником природы — лягушки на кувшинках, заросшие колодцы, облупленные сараи, да? А теперь — селфи! Инесса на фоне забора. Инесса на фоне сосны. Инесса на фоне собаки, кота, унитаза. Удивительно, что она не сделала селфи с мертвым дядей Колей. Вот это был бы шедевр! Мертвец в луже крови — и Инесса рядом, ярко-красные губы уточкой, взгляд в объектив.

Инесса даже не вздрогнула. Она взглянула на него так, словно смотрела на надоедливую муху.

— Заткнись, Глеб, — мягко сказала она, наливая себе еще коньяка. — А то больше не получишь ни капли.

— Молчу, молчу! Только не это! — с преувеличенным ужасом вскинул руки Глеб. — Я лучше пойду сфоткаю унитаз. Вдруг пригодится.

Голос Дмитрия прервал эту пикировку. Он был не громким, но резким, словно хлестнул всех по щекам:

— Так, все, хватит! Прекратите этот балаган немедленно.

Он медленно встал, обвел всех собравшихся суровым взглядом и продолжил:

— Мы тут не на семейной терапии и не на шоу «Кто хочет стать убийцей». Хватит перебрасываться обвинениями, нам пора наконец заняться дневником Николая.

Он посмотрел на Аркадия, который все еще стоял у окна, сжав кулаки, словно не знал, куда себя деть.

— Отец, сядь, пожалуйста. Прекрати метаться туда-сюда по комнате. Тебе еще предстоит многое нам объяснить. Очень многое. Особенно в свете новых… обстоятельств.

Он сделал короткую паузу, чтобы придать вес своим словам и дать время присутствующим осознать их.

— Тем не менее, — продолжил он, — напомню: убит был не отец. Убит был Николай. И именно его роль в трагедии двадцатилетней давности мы должны понять.

Он снова обвел всех взглядом:

— Надеюсь, ни у кого из присутствующих нет сомнений, что Николай был напрямую связан с теми событиями?

И вновь, в который уже раз, молчание повисло в комнате тяжелым пологом. Аркадий, точно сдавшийся под натиском всех этих откровений, обреченно подошел к столу и опустился на стул. Его движения были вялыми, будто у него отняли все силы.

Инесса, не говоря ни слова, налила в рюмку коньяк почти до краев и так же молча придвинула ее к нему. Аркадий взял ее, выпил залпом, как лекарство, и, не выпуская пустую рюмку из руки, положил локти на стол, уронил на руки голову и тихо застонал.

Дмитрий, не обращая больше внимания на окружающих, взял со стола синюю коленкоровую тетрадку с потрепанными краями. Он провел пальцами по обложке, словно на ощупь хотел угадать, что хранится внутри, и аккуратно открыл первую страницу. Но прежде чем он успел прочесть хоть одну строчку, на его плечо мягко легла рука. Дмитрий вздрогнул и обернулся. Это был Марк.

— Подожди, — спокойно сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Давай чуть позже.

Дмитрий нахмурился, недоумевая:

— Почему?

Марк чуть повысил голос, чтобы хоть как-то разрушить общее напряжение, повисшее в комнате:

— Мы с утра сидим тут, разбираем бумаги, вспоминаем, спорим, обвиняем… — Он сделал паузу. — И все это на пустой желудок, обед был уже давно. А впереди, возможно, развязка. Впервые за столько лет мы подошли к самой сути. И, честно говоря, нам всем понадобятся силы, чтобы это выдержать. Лучше сделаем короткий перерыв, перекусим, приведем мысли в порядок. И потом продолжим. С холодной головой.

Дмитрий еще секунду колебался, но затем кивнул.

— Ладно. Наверное, ты прав.

Он закрыл тетрадь, сел, положил ее перед собой и откинулся на спинку стула.

— Тетя Лида, Ксюша, Алиса? — позвал он. — Посмотрите, может, есть что-то, чем можно перекусить. Только не заморачивайтесь, просто что-нибудь простое.

Те согласно закивали и встали из-за стола. Лидия, сдержанно и молча, Ксения — как всегда сосредоточенная и собранная, а Алиса — с заметным облегчением, будто только и ждала повода вырваться на минуту из этой накаленной атмосферы. Выходя из комнаты, Ксения щелкнула выключателем, и только сейчас все осознали, что уже действительно наступил вечер и в гостиной царит полумрак. Минут через десять женщины вернулись из кухни с подносами: на одном — бутерброды с сыром и колбасой, на другом — остатки пирога, несколько упаковок печенья, банка с кофе и чайник.

Женщины расставили все на столе, и в доме на какое-то время воцарилась почти мирная атмосфера — усталые, измученные люди просто ели, не произнося ни слова, готовясь к тому, что грядет.

Глава 8

После импровизированного ужина даже не стали убирать со стола посуду. Недоеденные бутерброды, тарелки с крошками от пирога, пустые чашки, салфетки — все это просто сдвинули к краю, освобождая место в центре, словно подготавливая его к некой важной церемонии. Никаких слов благодарности, никаких шуток — только молчание и нервная тишина.

Напряжение ощущалось буквально в воздухе. Казалось, стены старого дома впитывали каждое слово, каждую догадку, каждое воспоминание, чтобы потом обрушить все это разом — финальным ударом, которого все ждали, но боялись услышать.

Инесса как ни в чем не бывало продолжала подливать себе и Глебу коньяк. В ее движениях не было ни кокетства, ни демонстративности — только странное спокойствие, граничащее с вызовом. Глеб, развалившись в кресле, принял рюмку с благодарной улыбкой.

Лидия недовольно покачала головой. Она сидела прямо, будто стараясь сдержать внутреннее раздражение.

— Инесса, ты спаиваешь моего сына, — сказала она тихо, но с холодной отчетливостью.

Глеб, подняв бровь, повернулся к матери:

— Мама, ну серьезно? Тетя Инна — единственный человек здесь, который понимает: на трезвую голову все это воспринимать — чистой воды самоубийство, — он махнул рукой в сторону дневника. — Там же, скорее всего, такое откроется, что мы потом месяц будем приходить в себя. А может, и никогда не придем.

Никто не спорил.

Дмитрий молча взял в руки дневник Николая. Вновь провел пальцем по потертой обложке, как будто пытаясь нащупать в ней пульс ушедшего человека. Потом встал. Этот жест заставил всех вздрогнуть — будто он не тетрать поднял, а курок взвел.

Глеб выпрямился. Аркадий перестал смотреть в одну точку. Ксения нервно сжала ладонями чашку. Инесса поставила рюмку на стол, не допив. Лидия, прижав руки к груди, внимательно следила за лицом Дмитрия.

Все замерли, но Дмитрий не спешил читать.

Он стоял с дневником в руках, а его взгляд быстро скользил по строчкам, словно ища что-то конкретное. Пальцы быстро перелистывали страницы. Он читал по диагонали, не задерживаясь, как будто хотел сначала оценить масштаб — понять, с чем они имеют дело. Тревожные взгляды, устремленные на него, он, казалось, вовсе не замечал.

Ксения не выдержала:

— Дима, ты же не собираешься прочесть его один, да? Мы все тут. Нам тоже интересно.

Дмитрий усмехнулся, не отрывая взгляда от страниц.

— Расслабьтесь. Судя по датам, этот дневник Николай начал вести еще в молодости. Первая запись — тысяча девятьсот семьдесят второй год. — Он поднял глаза. — В ней он пишет, как приехал по распределению после института в какой-то захолустный городок в Сибири.

— Очень интересно, — буркнул Глеб. — Прямо в самую точку.

— Ну вот я и думаю, — кивнул Дмитрий, — очень ли всем хочется услышать подробное описание заводского общежития, где ему выделили крохотную угловую комнату с дырявым матрасом и облезлым шкафом?

— Можно пропустить, — почти хором откликнулись Инесса и Лидия.

— Именно так, — согласился Дмитрий и начал листать дальше. — Так, тут у нас — коротко о работе на заводе. Здесь — как он пошел на танцы в заводской клуб, тут — как познакомился с девушкой… вот, а здесь — как подрался с местной шпаной. Любопытно, конечно, но к делу не относится.

— Сильно не романтизировал свою молодость, да? — с иронией заметила Инесса.

— Да, он вообще довольно сухо писал. Вот здесь, — Дмитрий остановился на одной из страниц, — был большой перерыв — почти год без единой записи. А потом снова пара лаконичных фраз о жизни в общаге. Вот он пишет, что отработал свои три года и вернулся домой. А затем — внимание, цитирую: «Вот я и женатый человек».

Он замолчал, провел пальцем по строке, потом поднял глаза:

— Ни слова о жене. Ни имени, ни как познакомились, ни свадьбы. Словно галочку поставил.

— Его жену звали Надя, она умерла три года назад, инсульт. Она была на год старше Коли, — сообщила Инесса.

— Он что, вел дневник ради отчетности? — удивленно спросила Ксения.

— Похоже на то. Это даже не личный дневник, скорее — хронология, перечень событий без эмоций. От случая к случаю. Иногда он пишет с интервалом в полгода. Вот дальше… — Дмитрий перелистнул страницу. — Вот, запись о рождении сына. Рост, вес, имя — хотят назвать Мишкой. Год — тысяча девятьсот семьдесят восьмой. Потом опять — работа, быт, успехи сына в школе… потом в секции альпинизма… Кто-нибудь знает, где сейчас этот сын? — спросил Дмитрий, поднимая глаз от тетради

— Михаил… разбился. На Эльбрусе, — глухо ответил Аркадий. Он не смотрел ни на кого, только в одну точку на столе.

— Да, — подтвердила Лидия. — Ему было то ли двадцать один, то ли двадцать два года. Это случилось уже после того, как… — она странно всхлипнула, как будто у нее внезапно перехватило дыхание, и замолчала.

Дмитрий медленно кивнул, закрыл на мгновение глаза, будто прощаясь с чьей-то чужой жизнью, и продолжил перелистывать страницы, проглядывая записи беглым, но внимательным взглядом.

— Работа, работа, — бормотал он себе под нос, — запуск бизнеса, деловые переговоры, какая-то мутная история с поставками, командировка… год в Германии… ну точно, скорее отчет, чем дневник. Ни чувств, ни сомнений, ни душевных терзаний. Все по графику: где был, с кем встречался, что обсуждали, сколько заработал. Иногда даже номера рейса и гостиничного номера указывает. Сухо и предельно скупо.

Он сел, еще немного пролистал тетрадь и вдруг напрягся.

— А вот… кажется, начинается то, что мы ищем, — тихо произнес он, вглядываясь в страницу. — Март 1994 года. «Вернулся из Франции. В аэропорту — столкнулся с Аркашей. Кто бы мог подумать, что после стольких лет мы встретимся именно здесь». Дальше — «Я прилетел, он улетал, договорились встретиться через две недели, когда Аркашка вернется».

Дмитрий поднял голову и посмотрел на отца, тот не отреагировал, только чуть вздрогнул, как от сквозняка.

— Вот с этого момента, — продолжил Дмитрий, — в дневнике начинают появляться ваши имена. Сначала — отец. А вскоре за ним — тетя Лида и тетя Инна. Пока редко, вскользь. Но они уже мелькают.

Лидия кивнула, голос ее был тихим, но уверенным:

— Да, все правильно. Именно тогда он снова стал приезжать в наш дом. Его старый… ну, вы помните, — она посмотрела на остальных, — он уже тогда стоял полуразвалившийся. После смерти старших Луговых — родителей Коли — в доме никто не жил, сам он давно купил квартиру в городе и мотался по командировкам да заграницам. Но вот в девяносто четвертом он вдруг начал приезжать, хоть и нечасто. А потом опять пропал почти на год.

— Так, — кивнул Дмитрий, делая мысленно отметку. — Значит, именно тогда что-то сдвинулось. Что-то произошло важное.

Он вновь склонился над дневником, перевернул страницу. Близилась середина тетради. Атмосфера в комнате с каждой минутой сгущалась.

Дмитрий молча перелистнул еще несколько страниц. Бумага дневника слегка хрустела под его пальцами, тонкая, пожелтевшая от времени. Он водил по строчкам взглядом, комментируя почти шепотом, как будто боялся вспугнуть что-то хрупкое, наконец начавшее проступать из сухих слов.

— Тут опять бизнес… поездки… семья… очередной проект, переговоры, поставки… — Он скривился. — Вот снова мелькает отец: «Ужинали в "Миланезе", обсуждали старые времена». И дальше в таком духе — редкие встречи, в основном в ресторанах, вкрапленные между командировками и делами. Словно Николай пытался напомнить себе, что у него все еще есть друзья.

Он перевернул страницу, задержался взглядом на записи и прочел вслух:

— А вот это уже интересно. Апрель 1996 года. «Аркаша пригласил меня в дом Городецких. Сказал, что Анна Викторовна и Сергей Петрович будут рады меня видеть. Сергей Петрович хочет обсудить со мной какие-то дела». — Дмитрий поднял глаза и внимательно посмотрел на отца. — Какие именно дела?

Аркадий, все еще сидящий с опущенной головой, не сразу ответил. Он провел ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость или хотя бы отложить необходимость говорить. Потом, не глядя ни на кого, глухо произнес:

— Я не знаю. Отец… не объяснил. Просто сказал, что будет хорошо, если Коля приедет. Попросил меня передать приглашение. При их разговоре я не присутствовал.

— Не присутствовал… — повторил Дмитрий, будто пробуя вкус этих слов. — Значит, разговор был достаточно серьезный, чтобы дед предпочел поговорить без свидетелей.

Он снова склонился над дневником, перевел взгляд на следующую запись и нахмурился.

— А вот и следующее упоминание. Николай планировал приехать в дом Городецких за неделю до пожара. Вот оно: «Подтвердил Аркашке, что приеду 20 апреля. Сергей Петрович сказал, что будет важный разговор, но лучше его вести при личной встрече. Честно говоря, даже любопытно, что он задумал…» — Дмитрий отложил тетрадь и поднялся с места. — Ну вот, теперь становится действительно интересно.

Он обвел всех взглядом, остановился на Аркадии.

— Кажется, я начинаю догадываться, о чем они говорили. И если я прав, то Николай знал слишком много. Или слишком хорошо понимал, с кем имеет дело.

Наступила тишина. Даже Глеб больше не комментировал происходящее. Инесса поставила рюмку на стол, забыв отпить. Все ждали, когда Дмитрий продолжит.

Дмитрий постоял пару секунд в молчании, уставившись на открытую страницу дневника, потом резко поднял глаза и уставился на Аркадия.

— Скажи, ты не находишь это… странным? — начал он, голос его был негромким, но в нем звенело напряжение. — Николай почти не появлялся в поселке много лет. И вдруг — вот так, из ниоткуда — приезжает. У него назначена личная, почти тайная встреча с твоим отцом. Потом, через четыре месяца, он снова приезжает. И буквально через день — пожар. Пожар, отец. Трагедия, которая унесла жизни. И после этого, после всей этой истории, Николай исчезает еще на двадцать лет. Ни писем, ни звонков, ни визитов. Ни с кем из вас он больше не встречался. Ни разу. Только теперь вернулся. Как по команде.

Аркадий поднял голову, в его глазах промелькнуло испуг, сменившийся растерянностью. Он открыл было рот, но слова словно застряли. Но он все-таки выдавил:

— Это… это просто совпадение. Правда. Не знаю… Ну, он мог испугаться. Или просто решил, что его здесь не ждут… Но связь мы с ним поддерживали, переписывались в соцсети, иногда созванивались.

— Совпадение, — холодно повторил Дмитрий, его лицо становилось все жестче, глаза сузились, как у хищника, почуявшего слабость добычи. — А тебе не показалось странным еще одно совпадение? — продолжал он, не сводя взгляда с отца. — Год спустя ты покупаешь себе машину. И не просто машину, а новейший в те годы внедорожник. Крутой. Новый. Деньги откуда? Мы ведь тогда еще не в шоколаде были, насколько я помню. Штатный доход, небольшой бизнес. Это уже потом он пошел в рост. С начала нулевых. Но тогда — откуда деньги?

Аркадий побледнел, словно Дмитрий влепил ему пощечину. Он замотал головой, заговорил быстро, сбивчиво:

— Это не связано… Совсем не связано! Я ничего не знаю! Я просто передал отцовское приглашение — все! О чем они говорили — я правда не знаю!

— Правда, — холодно повторил Дмитрий, прищурившись. — Ты ведь всегда был такой удобный сын. Делал, что скажут. И не задавал вопросов. Но вот что я тебе скажу, отец.

Он шагнул ближе, и его голос стал жестким, чеканным, словно он выговаривал приговор:

— У тебя был шанс. Ты мог рассказать все сам. Мог попытаться объяснить. Но ты снова предпочел отмалчиваться. Ладно.

Он развернулся на каблуках, сунул дневник под мышку и стремительно вышел из гостиной. Инесса подняла глаза ему вслед, Глеб шумно выдохнул, Лидия ахнула. Никто не осмелился произнести ни слова. Аркадий остался сидеть, с опущенными плечами, в глазах у него стояла та же растерянность — но теперь в ней была еще и тень страха.

— Он же сам запретил нам ходить по одному, — пробормотала Алиса, — а сам пошел.

— Уверяю тебя, сестричка, — отозвался Марк, — если среди нас и есть человек, которому нечего бояться, так это Дима.

— Ты хочешь сказать, что… — начала Алиса, широко распахнув глаза.

— Я хочу сказать, что ему с его подготовкой спецназовца вряд ли может что-то грозить. Тем более что он, кажется, уже возвращается.

И действительно, не прошло и пяти минут, как Дмитрий вернулся. В руках у него был старый, изрядно потертый ноутбук с потускневшей крышкой и облупившимся логотипом. Его вид кардинально отличался от современных гаджетов — словно артефакт из прошлого, забытый и ненужный, но теперь внезапно ставший ключом к разгадке.

Когда Аркадий увидел, что именно несет в руках его сын, то сначала побледнел, как полотно. Его губы дрогнули, и на мгновение он застыл, будто не веря собственным глазам. Затем на лицо хлынула алая волна — он покраснел как от ярости, так и от паники, тяжело задышал, хватая ртом воздух, как человек, которому вдруг стало не хватать кислорода.

— Ты… ты что, с ума сошел?! — взорвался он. — Это МОЯ вещь! Ты как посмел? КАК ты вообще его взял?! Он был в машине! В запертой машине, черт тебя побери!

Дмитрий, сохраняя ледяное спокойствие, аккуратно положил ноутбук на стол. Он даже не взглянул на Аркадия, словно тот был уже частью антуража, не более.

— Отец… — произнес он с подчеркнутым спокойствием, — ты что, забыл, кто твой сын? Мне, чтобы открыть любую машину, нужно максимум две минуты. Даже если сигнализация. Даже если цепь на руле. А у тебя — обычный замок и привычка оставлять запасной ключ в бардачке. Ну не смеши.

Он нажал на кнопку питания. Светящийся логотип старой операционной системы загорелся на экране, и ноутбук, едва слышно всхлипывая вентилятором, начал оживать. Аркадий бросился было вперед, намереваясь вырвать ноутбук из рук Дмитрия, но тот, предугадав движение, резко поднял руку, словно предупреждая:

— Не надо. Успокойся. Поздно.

— Ты не имеешь права! — Аркадий уже кричал, голос срывался. — Это личное! Это… это...

— Это может быть уликой, — оборвал его Дмитрий. — И, между прочим, это ноутбук, который Николай привез тебе из Германии. В девяносто четвертом или девяносто пятом. Ты сам когда-то с гордостью об этом говорил. Помнишь?

Все молчали. Только кулер ноутбука продолжал тихо гудеть. Дмитрий не отрываясь смотрел на отца. Аркадий отступил на шаг, сжал кулаки, потом разжал. Он пытался говорить, но слова будто не проходили через стиснутые зубы.

— Зачем ты это делаешь… — процедил он наконец. — Ты ведь не понимаешь, во что лезешь.

— Очень даже понимаю, — сухо ответил Дмитрий, и взгляд его стал еще тверже. — И, кажется, я близок к тому, чтобы понять все. Пароль сам скажешь?

— Еще чего! Даже не надейся!

— Ну что ж… — Дмитрий пожал плечами. — Марк, ты как, поможешь?

— Да не вопрос, — Марк развернул ноутбук к себе и защелкал по клавиатуре.

Аркадий снова бросился вперед, но Дмитрий преградил ему дорогу:

— Сядь, папа, сядь, — устало сказал он. — Пусть Марк закончит. Мы все хотим знать. Хватит уже тайн.

Аркадий, пошатнувшись, опустился на свое место. В его глазах сверкнуло что-то беспомощное, почти детское. Он сцепил руки и неотрывно смотрел, как экран оживает и перед Марком открывается старомодный рабочий стол. Папки. Имена. Даты.

Дмитрий обошел стол и встал за спиной кузена, наклонившись вперед и взглядом пробегая по списку папок. Их было много — с сухими, ничего не значащими названиями: «разное», «архив», «фото», «рабочее», «старое», «важное».

— Начнем с марта-апреля девяносто шестого, — предложил Марк, прокручивая список. — Все, что было до — это, скорее всего, действительно личное или не имеет отношения к делу.

— Согласен, — кивнул Дмитрий. — Только по датам. Не распыляемся.

Марк щелкал клавишами, открывая одну папку за другой. Они вместе просматривали документы: сканы, текстовые файлы, даже несколько старых фотографий, сделанных на одну из первых цифромыльниц. Все казалось обычным: рабочие заметки, какие-то планы, списки покупок, письма от поставщиков. Ничего, что могло бы иметь отношение к пожару или тайнам из прошлого.

И тут с другого конца стола раздался дрожащий голос Лидии. Она не смотрела ни на Дмитрия, ни на Аркадия — будто говорила сама себе:

— Я… Я только сейчас вспомнила. Один раз… лет, наверное, пятнадцать назад… я случайно услышала, как ты, Аркаша, говорил с отцом. Вы думали, что я давно сплю, а я спустилась в кухню попить воды. И он сказал тебе… дословно, я помню: «Ты не остался внакладе. Ты помог Николаю — и сделал правильно. Маленький грешок нужно было скрыть. Все должны были жить дальше».

Никто не произнес ни слова, все сидели, как парализованные, с ужасом переводя взгляды с Лидии на Аркадия. Тишину нарушало только щелканье Марка по клавиатуре. Аркадий вскочил, лицо у него перекосилось от гнева:

— Ты врешь! — завопил он. — Все врешь! Только что придумала! Просто завидуешь! С ума сошла, вот и все! Никогда такого не было!

— Вот оно, — вдруг громко сказал Марк.

Он замер, его глаза уставились в экран, палец дрожал на тачпаде.

— Вот оно… — повторил он, и голос его стал тверже. — Доказательство.

Все взгляды повернулись к ноутбуку. Марк щелкнул на файл и вслух начал читать:

«Аркаша, как договаривались, сумма переведена на указанный тобой счет. Спасибо за молчание. Надеюсь, ты и дальше будешь держаться версии, что ничего не видел и не слышал. И все, как мы обсуждали год назад, так и останется между нами. — Н.»

Аркадий отшатнулся, будто получил удар. Он сел обратно, уставился в пустоту. Лицо его побелело, пальцы судорожно сжались в кулаки.

— Видимо, страсть к хранению всего подряд — семейная, — холодно сказал Дмитрий, не отводя взгляда от отца. — Мама хранила все в бумажном виде. А ты — в электронном. Архивариус ты, папа. Честно сказать — на редкость обстоятельный.

Молчание. Тяжелое, удушающее. Даже Глеб не шутил — сидел с застывшей ухмылкой, глядя в стол.

Все понимали: сейчас произошло что-то, после чего назад пути уже не будет.

Дмитрий тяжело вздохнул и медленно, будто с усилием, обошел стол. Его шаги звучали глухо в напряженной тишине комнаты. Он остановился напротив Аркадия, тот сидел сгорбившись, упрямо избегая его взгляда, уставившись в какой-то невидимый угол, будто там, за границей реальности, можно было укрыться от происходящего.

— Как же так, — негромко начал Дмитрий. — Это ведь ты с детства внушал мне, что главное в жизни мужчины — это честь. Ты учил меня, что настоящий человек — это тот, кто не боится отвечать за свои поступки. Тот, кто не прячется. Кто не врет. Кто идет до конца, если знает, что прав.

Аркадий не отвечал. Он медленно моргнул, все так же не поднимая головы. Дмитрий продолжал, голос его был тихим, но в нем звучала такая усталость, что стало ясно — он не кричит не потому, что не злится, а потому, что раздавлен.

— Я пошел в военное училище во многом из-за тебя. Хотел быть на тебя похожим. Верил, что ты — человек с принципами. Что ты умеешь держать слово, знаешь, что такое долг. Я гордился тобой, пап. По-настоящему. Даже когда ты был жестким. Даже когда ты ошибался. Я всегда думал, что ты, может, и не идеален, но ты настоящий.

Он замолчал и перевел дыхание, глядя на отца сверху вниз. Тот чуть заметно сжался под этим взглядом. На его лице не было выражения — ни раскаяния, ни злости, ни оправдания. Только странная потухшая пустота.

— А теперь я узнаю, что мой отец — соучастник убийства. И он не просто молчал, а… — Дмитрий осекся, словно слово «шантажист» отказывалось проходить сквозь горло. — А еще и получил за это деньги.

— Часа два назад ты соврал нам, — продолжил Дмитрий, голос его стал тверже. — Сказал, что ничего не знал точно. Что только догадывался. Что не был уверен. А теперь выясняется: ты не просто знал. Ты был в курсе всего. Ты помог скрыть то, что случилось. Ты получил за это деньги. Деньги, пап. За смерть. За молчание. За предательство.

Казалось, что воздух казался вязким, и каждый вдох сидящим за столом давался с усилием.

И тогда Дмитрий добавил уже почти шепотом:

— Ты предал не только погибших Афониных, не только своего друга Николая… ты предал меня.

Аркадий резко поднял голову, лицо его побелело, губы задрожали. Он вскочил и перебил Дмитрия на полуслове — не грубо, не громко, а так, словно больше не мог держать это в себе.

— Нет! — выдохнул он. — Нет… ты не так все понял…

Он сглотнул, провел рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя то, что услышал. Голос его дрожал, он глотал слова, иногда запинался, но продолжал говорить, будто изнутри его что-то рвало наружу.

— Нет-нет, шантажа не было. Клянусь, никакого шантажа! Да, деньги были, но… это не было вымогательством. Я… я не просил их, я даже не хотел. Он сам… Николай… он… Но я… я… Господи…

Он зажмурился, голос сорвался на хриплый шепот, затем снова усилился:

— Коля был моим другом, с самого детства. Мы с ним… мы были как братья. Мне даже в голову не могло прийти шантажировать его. Ты должен это понять. Я действительно… действительно не имел никакого отношения к убийству. Я узнал обо всем только… только на следующий день после пожара. Когда Николай вдруг собрался уезжать, хотя планировал погостить у нас как минимум пару недель. Мы тогда сидели втроем — я, он и отец — в кабинете.

Аркадий вздохнул тяжело, словно преодолевая внутреннее сопротивление.

— Мама с Лидой были на кухне, помнишь, Лида? Инесса еще не приехала. Мы сели, я налил по бокалу, спросил: «Что случилось, Коль? Почему вдруг уезжаешь?» Он молчал. А отец… отец только сказал: «Так будет лучше для всех».

А потом… они рассказали мне все.

Он сделал паузу, взгляд его метался по комнате, как у загнанного зверя, но убегать было некуда.

— Отец говорил долго. Сухо, спокойно, как о чем-то деловом. Он сказал, что давно хотел получить землю Афониных — ты помнишь, их дом граничил с нашим участком. Земля хорошая, ровная, с выходом к лесу, место отличное. Но Афонины ни продавать, ни уезжать не собирались.

Аркадий тяжело сглотнул.

— Тогда… тогда отец стал искать способ их выжить. Убедить не удалось. И он, зная авантюрную натуру Николая, обратился к нему с предложением: он сведет его со своими знакомыми, имеющими большой вес и крепкие связи в мире бизнеса после того, как все будет «урегулировано», а Коля… Коля поможет ему с получением земли соседей. И… Николай согласился.

Он замолчал на миг, будто ожидая, что его прервут. Никто не шевельнулся. Все слушали, затаив дыхание.

— Они все продумали. В общих чертах — еще в апреле. Но окончательный план созрел в августе. Синоптики передавали, что на следующей неделе будет гроза. Вот тогда… они и решили устроить поджог. Только не напрямую. Все должно было выглядеть как несчастный случай. Шашлыки, огонь, неосторожность, молния — все что угодно. Главное — дым, огонь, паника.

А еще — отвести от себя подозрения.

Отец заранее начал налаживать отношения со старшим Афониным, заходил к ним, помогал по мелочи. Делал вид, что все у них снова хорошо. И когда появилась возможность — гроза, вечер, выпивка — они устроили ту самую вечеринку. Все совпало.

А мама…

Он замер, потом, не глядя на Лидию, продолжил, чуть тише:

— Да, Лидия. Ты была права. Это была мама. Это она подмешала снотворное в салат. Чтобы после ужина все почувствовали слабость, усталость. Чтобы не сразу поняли, что что-то не так. Чтобы не смогли быстро среагировать.

В комнате стало холодно, как будто открылось окно в мертвую ночь.

— А потом был огонь. И дым. И крики. И смерть.

Он провел рукой по лицу, в глазах застыл ужас.

— На следующий день отец сказал мне, что мы с ним прогуляемся в лес. «Надо закопать кое-что», — сказал он. Это были канистры. Те самые. Не знаю, где отец держал их после того, как купил бензин, а нам сообщил, что они пропали, но после поджога Коля спрятал их в сарае в дальнем углу участка Афониных. Даже если бы канистры нашли, вряд ли смогли бы связать с нами. Николай не стал уносить их сразу, на месте пожара толпились люди, сбежавшиеся, несмотря на ливень, почти сразу, как вспыхнул дом. Потом приехали пожарные, безуспешно пытались потушить, но было поздно. А через два дня, когда все немного утихло, мы забрали их. И закопали.

Аркадий медленно сел, словно ноги перестали его держать. Он провел рукой по лбу, словно вытирая несуществующий пот, посмотрел на сына, затем на всех остальных — как будто хотел убедиться, что его еще слушают. И снова заговорил. Тише, спокойнее, с той печальной ясностью, которая приходит только после долгих лет молчания.

— Коля уехал… уехал, как будто убегал от чего-то. И, честно говоря, я надеялся, что больше его не увижу. Я не мог спокойно смотреть ему в глаза.

Но… месяцев через семь, может, восемь — он позвонил. Голос спокойный, даже веселый. Спросил, не собираюсь ли я расширять бизнес. Я тогда только начинал, держался на плаву, но все было шатко. Я ответил: мол, было бы неплохо, конечно, но финансы поют романсы. Он помолчал немного, а потом говорит: «Я могу помочь. У меня сейчас хорошие времена, дела идут вверх. Могу позволить себе поддержать друга».

Аркадий усмехнулся, но в этой усмешке не было ни радости, ни тепла.

— Я тогда решил, что он хочет дать в долг. Спросил, под какой процент. А он: «Да нет, ты что. Это подарок. Не хочу, чтобы ты мне его возвращал».

Я опешил. Спросил прямо: «Ты уверен?» Он ответил: «Более чем». А потом, уже в самом конце разговора, вдруг таким будничным тоном, как будто между прочим, сказал: «Мы ведь с тобой договорились забыть то лето. Как будто его и не было. Согласен?»

Я тогда ничего не ответил. Только кивнул, хотя он не мог этого видеть.

Аркадий опустил взгляд, его голос стал глухим, почти неразборчивым.

— Спустя несколько дней деньги действительно пришли. Много. Столько, сколько я и не мечтал тогда увидеть. Я вложил их в дело, все пошло в рост. Купил ту самую машину, о которой ты, Дима, вспомнил. Потом еще одну. Потом — первый свой офис открыл.

Он поднял голову, и в его взгляде не было ни вызова, ни раскаяния — только усталость.

— Мы с Колей поддерживали контакт. Чисто деловой. Ни слова, ни полуслова — никогда больше ни он не упомянул о том, что случилось, ни я.

Он жил в основном за границей. Дом в Германии, командировки, партнеры. Его почти не было в России. А потом умерла Надя, его жена. И он вернулся домой. «Встретить старость на родине», — так он сказал. Постарел… сильно.

И как-то весной, между делом, он намекнул, что давно не был у нас, у Городецких. Спросил, не мог бы он приехать — мол, годовщина свадьбы родителей, хороший повод встретиться.

Я не решился ответить сразу. Посоветовался с Лидой и Инессой. Они были не против. Сказали, что будут рады его видеть, ведь он — старый друг семьи.

Он замолчал. Пауза затянулась, но прерывать ее никто не посмел. Аркадий выдохнул, будто ставил точку.

— Ну и вот. Чем все это закончилось, вы сами видите.

Все сидели неподвижно. Казалось, что даже воздух в комнате застыл, слишком насыщенный молчанием, чтобы двигаться. Никто не шелохнулся, никто не произнес ни слова — каждый пытался осмыслить, переварить все то, что только что прозвучало. В сознании у каждого нащупывался свой личный обрыв — между прошлым и настоящим, между тем, что они знали раньше, и тем, что теперь никогда не забудут.

Тишину нарушил Марк. Его голос был мягким, почти шепчущим, как будто он боялся спугнуть хрупкое равновесие, которое еще держало всех на местах:

— Дим, может… дочитаем дневник? Там ведь, кажется, осталось совсем немного. Пара страниц, не больше.

Дмитрий вздохнул, словно в нем только что сдулся тугой воздушный шар.

— Да… — кивнул он устало. — Надо. Может, хотя бы это окончание не станет еще одним ударом. — Он поднял взгляд на Марка. — Прочти ты. У меня, признаться, уже не хватает ни сил, ни… желания.

Марк молча кивнул, взял со стола тетрадь, аккуратно перевернул страницу — и вскинул брови.

— Тут и правда осталась всего одна запись… Последняя. Полгода после пожара, февраль тысяча девятьсот девяносто седьмого.

Он прочистил горло, взглянул на остальных и начал читать:

«Сегодня я впервые позволил себе выпить в одиночку. Без повода. Просто потому, что не могу больше носить все это в себе.

После отъезда из дома Городецких я почти смог заставить себя забыть о том, что мы совершили. Почти. Но что-то постоянно не давало мне покоя. Я долго не мог понять, что именно, а потом вдруг осознал — Аркадий.

Мой друг детства. Он не побежит в милицию, я знал это с самого начала. Он не предаст. Но в отличие от своего отца, он не такой жесткий, не такой хладнокровный. Его будет мучить совесть. Сомнения. Страх. Он будет держать все это в себе, но кто знает, сколько он выдержит? Не проговорится ли он рано или поздно — не специально, конечно же, а случайно. Где-нибудь на даче, за рюмкой. Или шепнет жене, а та — подруге.

Мне кажется, я нашел выход. Он как-то говорил, что хочет развивать бизнес. Вот и предложу ему деньги. Много денег. Без возврата. Не как взятку, нет — а как дружескую помощь.

Пусть чувствует себя обязанным. Пусть поймет, что я ему доверяю. Что между нами ничего не изменилось. Что я благодарен ему за молчание.

А еще — пусть ему будет что терять. И Аркаша ничего не скажет, я уверен. Он человек практичный, умеет хранить чужие тайны, особенно если они оплачены. Но я знаю, что это не исчезнет. Ни для него, ни для меня.

Я смотрю на свою жизнь — снаружи все прилично: работа, счет в банке, заграничная недвижимость, даже кое-какое уважение. А внутри — пустота. Пепел.

Мне кажется, я сгорел тогда вместе с тем домом.

Иногда я думаю: а был ли выбор? И каждый раз вынужден признать — был.

Я выбрал то, что проще. То, что выгоднее.

Я выбрал подлость.

Если кто-то когда-то прочтет эти строки — знай: я не герой.

И если вдруг настанет день, когда правда все же выйдет наружу…

Я не прошу прощения. Я сам себе его не дал. И не дам».

Марк замолчал. Несколько секунд он продолжал смотреть на страницу, хотя уже не читал. Все молчали, но тишина в комнате стала другой — не напряженной, а пронзительно пустой, будто слова, прозвучавшие вслух, выжгли все, что можно было выжечь.

Лидия открыла было рот, собираясь что-то сказать, но Марк жестом прервал ее:

— Подожди, тут еще пара строк, без даты:

«Забыл спросить у Аркаши, что стало с девочкой. Хотя вряд ли кто-то из них интересовался ее дальнейшей судьбой. Все мы видели ее только один раз в жизни и наверняка больше никогда о ней не вспоминали».

Марк поднял глаза от тетради и тихо добавил:

— Это все. Последняя запись.

— Что еще за девочка? — непонимающе пробормотал Глеб.

— Я думаю, — задумчиво начала Лидия, — речь идет о дочке Антона и Люды Афониных, помните, они же тогда приезжали с ней.

— Точно, — подхватила Инесса, — с ними была маленькая девочка, лет двух-трех, кажется. Как же ее звали… — задумалась она. — Нет, не вспомню.

— Вероника. Ее звали Вероника.

Глава 9

Все за столом вздрогнули и одновременно обернулись к Вере, о существовании которой почти забыли. Она все это время тихо сидела в уголке дивана, сжавшись, будто стараясь стать невидимой. Она не принимала участия в разговорах, не задавала вопросов — только молча наблюдала за происходящим и слушала, переводя взгляд с одного лица на другое, впитывая каждое слово.

Но сейчас она встала. Спокойно, без лишней суеты, шагнула к столу.

По гостиной пронесся изумленный вздох. И было отчего изумиться: за какие-то мгновения тихая, незаметная, почти тень Вера, чье присутствие все привыкли игнорировать, изменилась до неузнаваемости. Перед ними теперь стояла совершенно другая женщина: в ее осанке появилась твердость, плечи расправились, подбородок уверенно приподнялся. Теперь это была не серая мышка, а уверенная в себе молодая женщина, чья внутренняя сила ощущалась почти физически. Казалось, она даже стала выше ростом. Ее глаза, полные решимости, сверкали, голос, когда она заговорила, прозвучал четко и спокойно, без дрожи.

Уже заметно опьяневшая Инесса хмыкнула и, скривив губы в усмешке, медленно повернула голову к Вере:

— А тебе-то откуда знать, как звали ту девочку? — ядовито поинтересовалась она, потягивая остатки коньяка. — Или ты у нас ясновидящая?

Вера, стоявшая прямо и неподвижно, даже не вздрогнула. Она смотрела на Инессу холодно, почти с жалостью — как взрослый смотрит на капризного ребенка. И ровным, спокойным голосом произнесла:

— А вы еще не поняли? Я и есть та девочка.

Все молчали. Даже капающий кран на кухне будто замолчал. Ксения непроизвольно отодвинулась от стола, будто услышала что-то сверхъестественное. Инесса открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле.

Дмитрий поднялся со своего места и внимательно посмотрел на Веру:

— Подожди. Фамилия погибших — Афонины. А ты Карлинская. Объясни.

Вера вздохнула и чуть кивнула:

— Все правильно. Но у любого ребенка, если вы забыли, как правило, есть два комплекта бабушек и дедушек. Я — не исключение. Родители моего отца, Антона, погибли в том пожаре. Но остались родители мамы. Именно они приехали в поселок на следующий же день после трагедии и забрали меня.

Она сделала паузу, словно давая окружающим время переварить услышанное.

— Позже они оформили опекунство надо мной. При этом дедушка настоял, чтобы мне сменили имя: не хотел, чтобы меня можно было найти. Бабушка хотела назвать меня как-то совсем иначе, чтобы отвлечь от прошлого, но дедушка была непреклонен. Сказал, что память должна оставаться хотя бы в имени. Так Вероника Афонина стала Верой Карлинской.

Она замолчала и снова обвела взглядом притихшую комнату. Теперь на нее смотрели не как на молчаливую, затравленную девушку из угла, а как на того, кто все это время хранил главный ключ ко всей этой истории.

— Тебе придется многое нам объяснить, — тихо, словно с трудом выговаривая слова, произнес Дмитрий, все еще не отводя взгляда от Веры.

Та кивнула, даже не моргнув:

— Конечно. Я все расскажу. Но… может, для начала распакуем тот маленький сверток, который вы нашли с бумагами на чердаке, и, похоже, все про него уже забыли. А я… я, кажется, догадываюсь, что в нем.

Марк вздрогнул, будто очнулся от долгой задумчивости. Он потянулся к свертку, лежавшему у края стола. Он был плотно замотан в коричневую упаковочную бумагу и перехвачен старой, местами почерневшей от времени синей изолентой. Глеб молча протянул Марку взятый с подноса с остатками ужина нож — обычный столовый, с лезвием, чуть испачканным остывшим соусом. Марк взял его, перехватил сверток поудобнее и аккуратно начал разрезать изоленту. Липкая лента с хрустом отрывалась от бумаги, словно сопротивляясь.

Когда бумага наконец развернулась, из нее выпал… маленький плюшевый заяц. Потертый, с обвисшим одним ушком, с вытертым мехом на животике и треснутым пластиковым глазом. Все уставились на игрушку с недоумением и замешательством.

Вера же, напротив, уверенно кивнула, как человек, подтвердивший собственную догадку:

— Так я и думала, — сказала она тихо, — это мой заяц. Моя любимая игрушка в детстве. Я помню его, как сейчас. Без него я не засыпала.

Она подошла ближе, осторожно подняла игрушку, как будто та могла рассыпаться от прикосновения, и прижала ее к груди.

— Я забираю его себе. На память.

Затем ее взгляд упал на лежащую рядом черно-белую фотографию, на которой стояли рядом шесть человек, две семьи: Городецкие и Афонины. Вера протянула к ней руку и с неожиданной для нее доселе жесткостью проговорила:

— Это я тоже забираю. Как выйду из тюрьмы, — усмехнулась она, — отсканирую, удалю с нее убийц. Пусть останется только память о моих родителях… и о бабушке с дедушкой.

Повисла гробовая тишина.

— Так это… — голос Дмитрия едва слышно дрогнул. — Николая… ты?

Вера подняла на него глаза. И впервые за весь вечер в ее лице появилась улыбка — холодная, сдержанная, только губами, без искры в глазах.

— Конечно, — сказала она спокойно.

По комнате пронесся гул голосов.

Ксения вскочила с места, едва не опрокинув стул.

Алиса ошалело уставилась на Веру, будто впервые ее увидела.

Лидия, побледнев, качнулась на стуле и судорожно ухватилась за край стола — казалось, еще немного, и она потеряет сознание.

Аркадий сделал попытку подняться, но бессильно осел обратно, будто внезапно потерял все силы.

Затем начался настоящий гвалт.

Голоса заглушали друг друга, перекатываясь волной по комнате:

— Ты?.. Это ты?

— Как ты могла?..

— Почему? Зачем?

— Как ты это сделала?..

— Все это время… ты?

Кто-то в панике, кто-то в гневе, кто-то в шоке — все кричали одновременно, перебивая друг друга. Казалось, в этой истеричной какофонии уже никто не способен остановиться.

Но Вера выжидала. Секунду. Другую. И вдруг, четко, громко, властно произнесла:

— Замолчите.

Голос ее разрезал воздух, как нож. И, к удивлению всех, он подействовал. Люди замолкали на полуслове, глядя на нее с тем же изумлением, с каким смотрели минуту назад, когда она только начала говорить.

Вера стояла посреди комнаты — прямая, собранная, абсолютно уверенная в себе.

— Я все расскажу, — сказала она спокойно. — Если никого не смущает, что сейчас почти полночь, а рассказ мой будет долгим.

Она оглядела каждого.

— Но предупреждаю сразу: если кто-то снова попытается меня перебивать, я сверну ему шею. Поверьте, — она усмехнулась одними губами, — я справлюсь с любым в этой комнате. С любым, кроме Димы, — кивнула она на мужа.

Тишина была полной. Никто не возразил. Никто даже не пошевелился.

Все понимали: вот она, развязка. Вот сейчас начнется правда, которую кое-кто из них не хотел знать почти двадцать лет.

И Вера начала свой рассказ.

— Думаю, мое счастливое детство можно опустить, — начала Вера ровным голосом, стоя в центре гостиной. — Тем более что счастливым оно было недолго. Очень недолго.

Она на мгновение замолчала, будто собираясь с мыслями, и, глядя поверх голов, продолжила:

— Я была совсем маленькой, когда мы приехали в гости к родителям папы — бабушке Марине и дедушке Игорю. Я с мамой и папой — Антоном и Людмилой Афониными, если кто-то вдруг забыл. Мне тогда было три с половиной года. Все, что я помню — отрывками, но некоторые из этих отрывков настолько яркие, будто это случилось вчера. И они складываются в очень четкую картину.

Она прошлась взглядом по комнате. Все слушали молча, не сводя с нее глаз.

— Конечно, я ничего не знала о ссоре дедушки со старшим Городецким. Мне было плевать на какой-то участок, да и, как выяснилось сегодня, к моменту нашего приезда ссора уже вроде бы сошла на нет. Мы приехали летом, это я хорошо помню — было тепло, зелено, пахло ягодами. Я помню бабушку Марину — строгую, но добрую. И деда Игоря — большого, с громким голосом и громким смехом. У меня было ощущение, что все вокруг меня правильно. Дом, сад, прогулки… Знаете, как бывает в раннем детстве, когда ты чувствуешь, что тебя любят, и этого достаточно.

Она на секунду замолчала, словно сама вернулась в те дни.

— Как мне кажется, мы прожили в поселке пару недель. Почему думаю так? Потому что я успела подружиться с девочкой примерно моего возраста из дома напротив. Вы ведь помните ту семью? — она вопросительно оглядела сидящих. — Помните, конечно. Они жили здесь очень давно, потом уехали. Но тогда, в девяностых, они жили прямо напротив нас, через дорогу.

Кто-то кивнул. Кто-то отвел взгляд.

— Так вот. В том доме жила девочка. Не помню ее имени, честно, то ли Лиза, то ли Люся, не важно. Мы с ней стали неразлучны. Играли у них, играли у нас. Она даже научила меня лепить пирожки из глины и обкатывать их в лепестках цветов — чтобы «были с вареньем», как она говорила. Мне казалось, что вся моя жизнь теперь будет вот такой — с этой подружкой, бабушкиными пирогами и папиными вечерними сказками.

— А потом… потом настал тот день. Тот самый. День шашлыков у Городецких.

Голос Веры чуть дрогнул, но она продолжила, твердо, не сбиваясь:

— Мама тогда попросила нашу соседку — маму моей подружки — присмотреть за мной. Сказала, что посиделки наверняка затянутся допоздна, и лучше, чтобы я легла спать у них. Меня, конечно, это обрадовало: вечер у подружки — это как праздник. Нас уложили спать в одной кровати. Окно в ее комнате выходило прямо на наш дом.

— Где-то ближе к ночи началась гроза. Я проснулась — от грома, наверное. Или от ветра. В комнате было темно, только редкие вспышки света за окном и шелест дождя. Я тогда очень любила дождь — могла долго сидеть у окна, наблюдая, как по стеклу бегут капли. Вот и в ту ночь я выскользнула из-под одеяла и подошла к окну.

Она сделала паузу. Все замерли.

— Я встала на подоконник, прижалась к стеклу и смотрела… Смотрела, как вдруг наш дом напротив… вспыхнул. Мгновенно. Не как от молнии — без вспышки в небе, без грома в тот момент. Просто — мгновенно вспыхнул. Словно изнутри. Я тогда не понимала, что это значит. Я просто стояла и смотрела, как разгорается наш дом. Как пламя лизнуло крышу, как оно за секунды охватывает стены…

Вера смотрела поверх их голов — как будто все еще видела то, что видела тогда. Никто не пытался ее перебить. Она чуть понизила голос, а в уголке ее рта появилась сухая, горькая усмешка.

— Даже сейчас, спустя столько лет, я готова поклясться: в тот момент молнии не было. Ни до, ни после. Только огонь. Только пламя. Только мое отражение в стекле и мои глаза, в которых отражалась катастрофа. Молнии засверкали чуть позже, когда дом уже горел, и к нему бежали люди, в том числе родители моей подружки. И вы, Аркадий Сергеевич, а за вами Сергей Николаевич.

— Я не закричала, — продолжала Вера, голос ее стал тихим, почти интимным. — Не знаю почему. Наверное, потому что была в каком-то оцепенении. Или потому что слишком мала была, чтобы понять, что происходит. Я просто… побежала.

Она чуть склонила голову, как будто снова чувствовала прохладную землю под босыми ногами.

— Подружка моя спала, взрослые уже на улицу высыпали. Я выскользнула через оставленную ими приоткрытой дверь и выскочила наружу. Как была — в одной ночной рубашке, босиком, с этим вот зайцем в руках… — Она на секунду взглянула на плюшевую игрушку, которую прижимала к груди. — Он был со мной всегда. Я его тогда так же прижала к себе крепко-крепко и побежала.

— Но не к воротам, нет. Я знала короткий путь. Мы с подружкой пользовались им каждый день — среди живой изгороди был просвет, такой, знаете, как лисья нора в кустах. Взрослый туда бы не пролез, разве что на четвереньках, да и то с трудом, а нам, чуть пригнувшись, — в самый раз. Мы даже называли его «секретной тропинкой»…

Вера на мгновение прикрыла глаза.

— Вот поэтому я и оказалась возле горящего дома одной из самых первых. Я вынырнула из-за кустов буквально в десятке метрах от фасада. И… я все видела.

В комнате кто-то тихо вздохнул. Но никто не перебивал.

— Люди начали только подбегать с другой стороны — от калитки, от ворот. Они кричали, бежали, кто-то падал, кто-то звал по имени. А я… я в это время увидела мужчину. Он быстро шел прочь от дома. Не к воротам — наоборот, в противоположную сторону, в глубь участка, к перелеску, за которым была старая тропинка, ведущая к речке.

— Он нес две большие канистры. — Ее голос стал холодным и отчетливым, каждое слово — как капля, падающая в тишину. — Канистры были явно пустыми. Я это поняла, потому что он нес их в одной руке, легко, как будто они ничего не весили. Он шел быстро, не оглядываясь. Прошел почти рядом со мной — буквально в нескольких шагах. Но меня не заметил. Я была очень маленькая и сидела в тени под кустами, свернувшись комочком, вся дрожала, стиснув в руках своего зайца.

Она сделала короткую паузу, словно заново переживала ту сцену.

— И вот тогда… только тогда сверкнула первая молния. Первая настоящая молния в ту ночь. Ее свет срезал тьму, озарив все вокруг. И осветил его лицо.

Вера медленно подняла глаза. В ее взгляде больше не было ни страха, ни сомнений. Только железная уверенность.

— Это лицо я запомнила на всю жизнь.

— Когда к дому сбежались люди, — продолжила Вера, по-прежнему глядя куда-то поверх голов, будто читала воспоминания, спроецированные на стену, — я потихоньку выбралась из кустов обратно на дорогу. Боялась, что мама будет ругать меня за то, что бегаю ночью и босиком по поселку. В тот момент я еще не понимала, что мамы у меня больше нет…

Она на секунду замолчала. Лишь слабо дрогнули уголки губ, голос чуть охрип. Но она не дала себе времени на эмоции — продолжила почти сразу, собравшись:

— Когда я вылезла на дорогу, буквально врезалась в маму своей подружки — она тоже бежала к горящему дому. Увидела меня, ахнула, прижала к себе, закутала чем-то и на руках унесла обратно в свой дом. Тогда я и потеряла его, — она вновь взглянула на плюшевого зайца и нежно погладила его по голове. — Наверное, он выпал у меня из рук, когда она меня поднимала.

— Удивительно, но я уснула почти сразу, как только меня снова уложили в постель. Может, это был шок, может — истощение. Сквозь сон до меня доносился вой сирен…

Она чуть прищурилась, будто снова слышала отдаленный гул.

— Как я узнала уже позже, в вашем поселке не было своей пожарной части, вы наверняка это отлично знаете. Машины приехали из соседнего, и к тому времени все уже было охвачено огнем. Люди, конечно, пытались что-то делать — ведрами таскали воду, кричали, кто-то поливал из шланга… Но это была безнадежная борьба.

Тишину нарушил глухой стон. Все повернулись — Аркадий сидел, закрыв глаза, его руки дрожали.

Вера повернулась к нему и, все так же спокойно, без злобы, спросила:

— Аркадий Сергеевич… Скажите, а вы тоже тогда бегали с ведром воды? Тоже делали вид, что тушите пожар?

Он не ответил. Только еле заметно покачал головой. Раз. Потом еще раз.

Вера фыркнула почти с усмешкой:

— Ну конечно. Не для того поджигали, чтобы тушить…

Она помолчала, глядя на него с выражением, в котором не было ни жалости, ни злости — только усталость. И снова повернулась к остальным:

— Ладно, рассказываю дальше, — вновь заговорила Вера. — Но сперва я бы очень хотела узнать вот что. Как мой заяц оказался у вас на чердаке?

Наступило короткое молчание, и вдруг Аркадий, словно школьник на уроке, поднял руку.

— Я, — хрипло сказал он. — Это я его нашел. На следующий день, утром, когда на улице уже почти никого не было… Люди расходились, кто-то помогал расчищать завалы, кто-то просто стоял столбом. И вот на обочине, недалеко от ворот, я увидел этого зайца. Вспомнил, что видел дочку Антона с этой игрушкой. Хотел зайти к вам, отдать… но не зашел. Сначала думал, что подожду, пока все уляжется. А потом — потом уже было поздно. В тот момент я еще ничего не знал о настоящей причине пожара, узнал только вечером, от отца и Николая. А уже на следующий день девочки в поселке не стало. Ирина, мама той вашей подружки, сказала, что рано утром за вами приехал пожилой мужчина и увез.

Он устало развел руками:

— Кто упаковал игрушку — не знаю. Может, мама. Может, Лида. Не помню. Но, похоже, там он и пролежал все это время…

Вера кивнула.

— Да, так и было. Это был мой дедушка — Максим Андреевич. Он приехал рано утром, на рассвете. Забрал меня и мы уехали. А вот за зайца — спасибо, — она посмотрела прямо на Аркадия. — Вы, сам того не зная, сохранили единственную вещь, оставшуюся у меня из того лета. Память о моем детстве.

Аркадий снова едва заметно кивнул, и, кажется, впервые за весь вечер в его лице промелькнуло что-то похожее на раскаяние.

Вера выпрямилась, перевела взгляд на остальных.

— Ну а теперь, — сказала она, — перейдем к следующему этапу моей жизни.

— Бабушка и дедушка удивительно быстро оформили опеку надо мной, — продолжила Вера, опять глядя в никуда. — Тогда, в девяностые, на многое закрывали глаза… А может, дедушке помогли его связи. Ах да, — усмехнулась она, — вы ведь не знаете. Он всю жизнь прослужил в КГБ. Вышел на пенсию буквально перед самым развалом Союза. А бывших чекистов, как известно, не бывает.

Она сделала небольшую паузу, позволив этой фразе повиснуть в воздухе, а затем продолжила:

— Так вот, они оформили опеку, сменили мне имя, дали свою фамилию. Вероника Афонина, как я уже говорила, стала Верой Карлинской. Я долго не задавала вопросов — просто принимала все как должное. Хотя… дедушка никогда не верил в официальную версию причины пожара. Ни на секунду. Он сразу сказал, что Афониных убили. И повторял это каждый раз, когда разговор заходил об их гибели. Его уверенность со временем передалась и мне. Он мечтал найти убийцу своей дочери. И я… тоже. Бабушка, конечно, была против. Ей хотелось, чтобы я жила обычной жизнью, без воспоминаний, без мести. Но дедушка… — Вера чуть прищурилась. — Он решил вырастить из меня этакую Эриннию. Богиню мщения.

Где-то сбоку послышался сдавленный вздох, но Вера не обратила внимания.

— Я была только за. Я занималась гимнастикой, акробатикой, позже — еще и легкой атлетикой, и самбо. Когда подросла, дедушка привел меня в секцию пулевой стрельбы. Да-да, — с ноткой гордости в голосе сказала она, — я прекрасно стреляю. Из пистолета, из винтовки, из дробовика — да хоть с закрытыми глазами, если надо.

Она вдруг улыбнулась — почти по-доброму, почти по-настоящему.

— Мне кажется, я проводила все свое время в секциях. После школы — сразу на тренировки. И вот сейчас я думаю: когда же я вообще делала домашки? — она хмыкнула. — А ведь училась почти без четверок. Ну да это уже неважно.

— Конечно, — продолжила Вера, голос ее стал чуть жестче, но интонации оставались все такими же четкими и контролируемыми, — я рассказала дедушке о том мужчине с канистрами, которого видела в ту ночь возле дома. Я описала, как могла, хотя мне тогда было всего три с половиной года. Но дед понял, что это важно. И стал копать.

Она сделала короткую паузу и перевела взгляд на Аркадия, затем на остальных.

— Он использовал старые связи, чтобы выяснить, кто вообще находился в поселке в тот период. Проверяли всех. Не только вас. Тогда здесь еще жило довольно много людей — разъезжаться начали позже, уже в нулевые. Тогда еще никто из нас не знал историю про участок, не знал, за что могли погибнуть мои родители и бабушка с дедушкой. Но когда Сергей Петрович спустя какое-то время оформил на себя землю Афониных, дедушка резко переключился на вашу семью. И больше уже не сомневался — ниточки ведут к вам.

Вера чуть склонила голову, будто вспоминая.

— Мне тогда было лет десять или одиннадцать, — продолжила она. — И дедушка показал мне ваши фотографии. Их сделали его бывшие коллеги — по его просьбе, разумеется. Фото были свежие, хорошие, с подписями. Я рассматривала их часами. Так что к моменту нашей первой встречи я уже знала, кто из вас кто, — она усмехнулась. — Да-да, знала, как вы выглядите, кто как себя ведет, кто чем занимается. Я не пришла в этот дом вслепую. Я пришла подготовленной.

Она выпрямилась, подняв подбородок, и заговорила с новой, чуть более задумчивой интонацией:

— Но вот чего среди этих фотографий не было — так это изображения Николая. Он тогда жил где-то в Европе, у дедушки не было на него данных. А значит, и подозрений. Думаю, он вообще считал его посторонним, случайным человеком, не имеющим отношения к гибели моей семьи.

Она перевела взгляд на Дмитрия.

— Иронично, правда? Человека, который был самым главным в той трагедии, мы долго даже не рассматривали как подозреваемого.

— А потом, — продолжила Вера, — потом все изменилось. Я однажды шла по улице и буквально нос к носу столкнулась с ним. С тем самым человеком из моего прошлого. Был февраль, я помню — мороз, гололед, ветер. У меня выпала из кармана перчатка, я наклонилась ее поднять… И когда выпрямлялась, увидела его. Он медленно шел мне навстречу. И я узнала. Мгновенно. Без сомнений. Прошло почти восемнадцать лет, но я смотрела на него так же, как в ту ночь — снизу вверх — и это был точно он.

Она перевела взгляд куда-то в пространство, будто вновь проживая тот момент.

— Он постарел, конечно. Лицо осунулось, волосы поседели, плечи опустились. Но черты — те же. И походка — все та же. Он пошел своей дорогой, спокойно, неторопливо, как будто время его не касалось. А я — развернулась и пошла следом. Сначала быстро, почти бегом, потом перешла на шаг. Он не оборачивался. Я легко его обогнала, он был уже немолодой, шаг у него был медленный. Обогнала, достала телефон, сделала вид, что набираю номер. А сама — сфотографировала его. Крупно. Четко.

— Дальше — дело техники. Для дедушки выяснить, кто он, не составило труда. Через несколько дней мы знали все. Имя. Фамилию. Где живет, чем занимается. И самое главное — как связан с вашей семьей.

Вера перевела взгляд на Аркадия, потом на Лидию, Инессу, задержала взгляд на муже.

— Но вскоре, — продолжила она тише, — дедушка внезапно умер. Просто… не проснулся однажды утром. Врачи сказали — остановилось сердце. Ему было восемьдесят. Месяц назад юбилей отпраздновали, скромно, но тепло. Бабушка к тому времени тоже уже умерла, за полгода до него. Я осталась одна. Мне было двадцать два, я училась на последнем курсе, оставался только диплом.

Вера на мгновение замолчала. В комнате повисла тишина. Она облизнула губы и сказала:

— Не нальет мне кто-нибудь кофе? В горле пересохло…

Марк молча кивнул, встал, вышел на кухню. Через несколько минут он вернулся с двумя дымящимися чашками. Одну молча протянул Вере и так же молча со второй в руках сел на свое место. Она поблагодарила легким кивком головы, взяла чашку обеими руками, сделала глоток и спросила:

— Устали? Ну ничего, потерпите, я скоро закончу.

Вера села, поставила чашку на стол, поводила пальцем по ободку, словно собираясь с мыслями, и продолжила:

— Итак. Дедушка умер, но кое-что он все-таки успел выяснить до своей смерти. И я готова поспорить на что угодно, что никто из вас даже не догадывался: в девяносто седьмом году, меньше чем через год после пожара, Николай приезжал к Сергею Николаевичу. Всего на одну ночь. Поздно вечером приехал — и уехал на рассвете. Никто не знал? Ну вот теперь знаете.

В комнате повисло напряженное молчание. Кто-то тихо выдохнул. Кто-то неловко заерзал.

— А теперь скажите мне, дорогие мои новоявленные родственники… — голос Веры потяжелел, — неужели ни у кого из вас не возник вопрос, каким образом дневник Николая оказался на вашем чердаке? Ведь он точно не мог забыть его тут, когда уезжал — точнее сказать, убегал — после пожара. Потому что в дневнике есть запись, сделанная через полгода после пожара. Запись, между прочим, о том, что он перевел деньги… Аркадию Сергеевичу. Заплатил за молчание.

Она обернулась в сторону Аркадия. Тот, не поднимая головы, с силой вцепился пальцами в край стола. Вера подняла брови, склонив голову чуть вбок, с любопытством глядя на пожилого мужчину, как будто всерьез ждала ответа. Но он молчал. Молчали все.

Вера тряхнула головой и продолжила, голос ее вновь обрел ту холодную, почти хирургическую ясность, с которой она вскрывала перед всеми давно гниющие раны:

— Ну что ж, — сказала Вера, — вернемся к Николаю.

Она откинулась на спинку стула, на мгновение прикрыв глаза, будто прокручивая перед собой события прошлого.

— Он не был преступником. По крайней мере, до того дня. Он был человеком, которого втянули в грязную историю. Ваш отец, — она взглянула поочередно на Аркадия, Инессу и Лидию, — и ваш дед, — она перевела взгляд на остальных, — вот кто был настоящим архитектором зла.

Из-за стола раздался сдавленный возглас возмущения, но Вера молниеносно подняла руку:

— Нет-нет, я не говорю, что он был каким-то вором в законе или штатным киллером. Он был юристом, как и вы, Аркадий Сергеевич. Адвокатом. И вы, я думаю, лучше меня знаете, какие именно адвокаты в девяностые «имели вес», у кого были связи в бизнесе, кому открывали двери «по понятиям».

Она слегка наклонилась вперед, ее голос стал чуть тише, но от этого еще опаснее:

— Сергей Николаевич защищал не просто предпринимателей. Он представлял интересы тех, кого обычные люди предпочитали обходить десятой дорогой. Отсюда — связи. Отсюда — деньги. Отсюда — власть. А Николай… Николай оказался не в том месте, не в то время. Я думаю… заметьте, это мои догадки, — холодно произнесла Вера, — доказательств у меня нет. Но я почти уверена, что ваш отец вызвал его сюда ради дневника.

Вера помолчала, давая слушателям переварить услышанное.

— Думаю, он знал о его существовании. Может, Николай когда-то проговорился. Или Сергей Николаевич видел этот дневник в предыдущие визиты вашего друга в ваш дом. А потом, уже спустя время, понял, насколько опасна эта тетрадка. И вызвал Николая: мол, приезжай, нужно поговорить. Николай приехал — всего на ночь — и, скорее всего, услышал требование: «Отдай дневник». Уничтожить хотел? Наверняка. Но, видимо, не успел. А может, просто забыл. А может, Николай, в последний момент перед отъездом, спрятал его в доме сам. В общем, дневник остался. А вы…

Она вновь перевела взгляд с Аркадия на Лидию.

— …Вы потом, ни о чем не подозревая, просто сложили все, что осталось после смерти Сергея Николаевича, в коробки и убрали подальше, на чердак. Не разбираясь, что там. Вы даже не смотрели, что было в этих бумагах, правда?

— Нет… — прошептала Лидия.

Аркадий молча подтвердил кивком.

— Именно так я и думала, — сказала Вера спокойно. — Что ж… теперь вы понимаете, почему я пошла до конца.

Они снова кивнули, на этот раз почти одновременно. Лидия — сжав губы, словно боялась, что скажет лишнее. Аркадий — устало, будто ему больше нечего было добавить.

— Кстати, я уверена, что в этот раз Николай напросился к вам в гости, как раз чтобы найти и забрать свой дневник. Или чтобы убедиться, что он уничтожен. Именно для этого он и украл ключ от кабинета, когда все в дома заснули, он прошел туда, открыл сейф — не спрашивайте меня, как он это сделал, возможно, подглядел шифр, когда его открывал Сергей Петрович, — осмотрел его содержимое, но дневника не нашел. Думаю, что на следующую ночь он планировал осмотреть и чердак.

Она сделала еще один глоток из чашки, поставила ее на стол и выпрямилась. Голос девушки звучал по-прежнему ровно и негромко, но от этого стал еще страшнее — в нем больше не было ни горечи, ни боли, только ясная, обнаженная решимость.

— Итак, — продолжила она, — теперь я знала имя убийцы. Я запомнила лицо в ту ночь, а имя узнала много лет спустя. Но знание — это еще не доказательство. И я понимала: при всем желании я не смогу посадить Николая. Возможно, если бы дедушка был жив, он бы что-то придумал. Нашел бы выход, нашел бы зацепку, подтолкнул бы нужных людей к нужным выводам. Он ведь все еще умел многое… даже спустя столько лет на пенсии. Но дедушки больше не было. Я была одна. Но отомстить… отомстить я все еще могла. Не зря я готовилась к этому почти двадцать лет. Дедушка готовил меня: физически, морально, стратегически. Это не было капризом или порывом. Это было планом.

И чтобы этот план сработал — мне нужно было приблизиться к вашей семье. Попасть внутрь. Найти способ быть рядом с вами, чтобы через вас добраться до Николая.

Она сделала паузу, позволив каждому за столом осознать, что это была игра, спланированная заранее.

— Вы ведь помните, — обратилась она ко всем, — я знала о вас практически все. Еще с детства. Я изучила ваши лица, ваши привычки, смотрела видео с вами, слушала дедушку, разбирала его досье на каждого из вас. Я выбирала, кого из вас использовать. Было три кандидата: Дима, Марк и Глеб.

Она вновь перевела взгляд на Диму. Остальные будто перестали для нее существовать.

— Дима, — сказала она мягко, почти с сожалением, — я выбрала тебя. Прости. Ты ведь помнишь, как мы с тобой «случайно» познакомились? Я стояла на эскалаторе в торговом центре, у меня «сломался» каблук, и я упала — прямо тебе в руки, ты стоял на ступеньку ниже. Все было идеально рассчитано: место, время, обувь…

Ты был вежлив, ты помог мне встать, ты проводил меня до выхода. Потом мы так же «случайно» встретились снова. Потом еще. И начали встречаться. А потом ты сделал мне предложение.

Она опустила глаза, замолчала на секунду, словно вспоминая тот момент. Когда подняла взгляд, в нем было что-то другое — усталость, боль, тень любви, которую она сама в себе не ожидала.

— Знаешь, — сказала она еще тише, — я ведь не думала, что это будет так просто. Не ожидала, что ты так быстро сделаешь мне предложение. И не ожидала, что влюблюсь. Да. Я правда тебя полюбила. Сначала это было частью игры, но потом… Ты стал для меня близким. Настоящим. И я уверена: ты мог бы стать мне прекрасным мужем. Лучшим. Теплым, честным, добрым. Тем, о каком я даже не смела мечтать. И в какой-то момент… В какой-то момент я почти сдалась. Мне казалось, что я могу отпустить прошлое. Что можно просто жить. Родить тебе детей. Быть счастливой, обычной, нормальной женщиной, женой и матерью. Я даже… хотела этого.

Голос ее задрожал, и она отвернулась на секунду, будто боялась, что кто-то увидит, как блеснули глаза.

— Но все изменилось, — продолжила она, сжав кулаки, — когда мы позавчера приехали сюда… Господи, всего три дня прошло, а кажется — целая жизнь… Когда я увидела его… лицо, которое видела двадцать лет назад… Я все вспомнила. Все почувствовала заново. И поняла, что не могу остановиться. Не имею права.

Она подняла голову, теперь ее глаза были холодны, как лед.

— Ради моей мамы. Моего папы. Моего детства, сожженного в ту ночь. Я обязана была довести все до конца.

Она выпрямилась, снова взяла чашку, допила кофе до конца и поставила пустую чашку на стол. Звук фарфора, соприкоснувшегося с деревом, прозвучал в тишине, как выстрел.

— И я довела.

Вера чуть откинулась на спинку стула и заговорила уже спокойнее — в ее голосе не было ни вызова, ни злости, ни оправданий. Только детальное, тщательно выстроенное объяснение.

— Вот, в общем-то, и все, — сказала она. — Дальше все просто.

Она перевела взгляд на Дмитрия. Тот сидел, уставившись в пол, бледный, будто из него выкачали кровь.

— Дима, — мягко обратилась она к мужу, — я, конечно, знала про твой пистолет. Ты ведь не никогда его прятал. Помнишь, как однажды показал мне его, весь такой важный? Рассказал, как тебя им награждали, даже фотографии показал. Знала и про твой чуткий сон. Это, кстати, почти поставило крест на моем наскоро придуманном плане. Но ты сам подсказал решение. Ты ведь всегда — всегда — перед сном пьешь воду. Я долго ждала, чтобы убедиться, что это стабильная привычка. Не случайность. Стакан всегда стоит у тебя на прикроватной тумбочке, и ты сам его наполняешь, прежде чем лечь. Извини, но я была вынуждена… воспользоваться этим.

Она сцепила пальцы на коленях, слегка склонив голову.

— Я подсыпала тебе снотворное. Немного, совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы ты уснул крепко и не проснулся от легкого движения. Я все рассчитала. Время, дозу, твою массу. Когда ты заснул, я тихо поднялась, взяла пистолет из твоего ящика — ты ведь там его запер, помнишь? А ключ лежал в кармане твоих джинсов, ты сунул его туда на моих глазах, — и вышла из нашей спальни.

— Кстати, о пистолете. Вы же не забыли о нем, да? Я слышала, как вы его обсуждали. Так вот, из Диминого пистолета я действительно не стреляла. Да, он был под рукой, но я даже не прикасалась к курку. Взяла только для того, чтобы создать впечатление, будто использовано было именно это оружие. На самом деле я стреляла из револьвера. И конечно же не из того антикварного, что лежал в вашем кабинете, Аркадий Сергеевич. Револьвер я привезла с собой.

Она провела пальцами по краю стола, словно отмеряя невидимую линию.

— У дедушки Максима была отличная коллекция оружия. Легальная. На все были разрешения. После его смерти бо́льшую часть забрали в музей, но кое-что осталось у меня. В том числе и этот револьвер. Я стреляю из любого оружия, я уже говорила. И гильзы я тоже привезла с собой. Специально взяла не тот калибр, чтобы у следствия даже не возникло мысли заподозрить Диму. Да и вообще кого бы то ни было из вас.

Вера вздохнула и на секунду прикрыла глаза, словно заново прокручивала в голове события того вечера.

— Я уже знала, что Николай будет на вашем семейном празднике. И хотя в какой-то момент у меня были мысли отказаться от мести, чисто машинально я все же положила револьвер и гильзы на дно чемодана. На всякий случай. И вот… «на всякий случай» оказался нужным.

Она скользнула взглядом во всем, сидевшим за столом.

— Ночь, когда это случилось, началась как обычно. Вы все были заняты разговорами, ужином, воспоминаниями. Я ждала, когда все улягутся. Когда дом затих, а Дима уснул, — это было уже глубоко за полночь, — я взяла его пистолет — чисто как прикрытие, достала из чемодана свой револьвер и вышла из комнаты. Да, это было рискованно, но других вариантов не было.

Я подошла к комнате Николая. Свет внутри был выключен. Я постучала, он отозвался. Видимо, не спал, но уже собирался, лежал в постели. Увидел меня, удивился. Я сказала, что хочу поговорить. Мне кажется, что он меня узнал, но я не уверена. Я подошла к нему и… все. Больше его живым никто не видел.

Она замолчала на секунду, давая собравшимся переварить сказанное. Затем продолжила:

— Пистолет Димы я потом оставила под той низенькой банкеткой в конце коридора второго этажа. Он пролежал там больше суток. Вы ведь обыскали комнату Николая, очень старательно обыскали. Но вот проверить коридор и наши комнаты… даже не подумали. А зря.

Вера снова обвела взглядом всех, но говорила уже спокойнее, будто речь шла о бытовых мелочах.

— А гильзы… ну, это было проще простого. Я знала, где у вас стоят стаканы. Встала утром, как обычно, пошла на кухню, достала стакан — и просто опустила гильзы в стоящую рядом сахарницу. Лидия Сергеевна была в кухне, она как раз наливала воду в чайник. Спиной ко мне. Она ничего не заметила.

Вера снова сделала паузу. Она смотрела в одну точку, на темную поверхность стола.

— Вот так, — сказала она тихо. — Все было просто.

Вера устало откинулась на спинку стула, медленно провела рукой по волосам и, обведя всех взглядом, спросила спокойно, почти без интонации:

— Ну что, остались еще вопросы?

Молчание было гнетущим. Лица сидящих за столом застыли, как у людей, которых вынули из времени. Но вдруг его прорезал пронзительный крик:

— Да! — вскочила Ксения, в ее глазах читались одновременно растерянность и злость. — Я хочу знать, как, черт возьми, пистолет оказался в моем чемодане?!

Вера медленно повернулась к ней. На ее губах появилась усмешка — усталая, ироничная, даже немного сочувственная.

— Правда хотите знать, Ксения? Хорошо. Давайте вспомним, как вы все набросились на меня, когда нашли дневник и начали подозревать, что убийца — я. Как начали кричать, обвинять, допрашивать... Я слушала, пыталась защищаться, а потом вдруг выбежала из комнаты. Вы ведь подумали, что я впала в истерику? Что мне стало дурно от ваших обвинений, да?

Она хмыкнула и покачала головой.

— Вы правда думаете, что после всего, через что я прошла, я могла бы расплакаться из-за ваших слов? Конечно же, нет. Но я знала одно: никто из вас не пойдет за мной. Вы не воспринимали меня всерьез. Ни как человека, ни как личность. «Привозная», «новенькая», «кто-то там откуда-то»... максимум — жена одного из сыновей. И все. Разве что Дима мог бы за мной выйти, но в тот момент, — она бросила на него взгляд, — ты остался в гостиной. Там все кипело, и ты был нужен, чтобы разрулить, погасить вспышки, удержать хоть какой-то контроль.

Вера вновь повернулась к Ксении и теперь говорила чуть медленнее, как будто рассказывая нечто обыденное, без всякой злобы.

— Так что я спокойно поднялась на второй этаж. Взяла сверток — пистолет был завернут в старую футболку. Все заранее было приготовлено. Потом я открыла дверь в твою комнату, зашла и аккуратно положила пистолет в твой чемодан. Все. Мне было неважно, кто его найдет. Когда. Главное — чтобы нашли. Твоя комната просто была ближе других.

Ксения побледнела, словно почувствовала, как в нее воткнули нож. Она не смогла сказать ни слова, только опустилась обратно на стул, почти не сгибая коленей.

Вера же продолжала:

— Я знала, что Дима, как только увидит этот пистолет, поймет: убили не из его оружия. Он же опытный, он бы сразу понял, что из этого не стреляли. А значит — все перепутается еще больше. Вы станете подозревать друг друга, начнете рвать связи, дышать в спину. Паника. Нервозность. Подозрения. Именно этого я и хотела. Чтобы все ваше благополучное, такое родственное сообщество треснуло по швам.

Она вздохнула и развела руками:

— А дальше... Я надеялась, что дождь кончится. Что я смогу просто уйти. Тихо, незаметно. Исчезнуть. Но не повезло. Что поделать... Бывает…

Она с сожалением заглянула в пустую уже чашку, облизнула сухие губы и посмотрела на всех, кто еще недавно был ее «семьей», с выражением усталой, почти отрешенной решимости.

Дмитрий, все это время сидевший с опущенными глазами, будто пытаясь спрятаться в собственной тени, наконец поднял голову и взглянул на жену. Голос его прозвучал глухо, без ярости, но в нем чувствовалась тяжесть, словно каждое слово давалось с усилием:

— Где… где твой револьвер, Вера? — спросил он. — Ты ведь понимаешь, нам нужно будет отдать его полиции, как только появится связь и они смогут до нас добраться. Мы обязаны это сделать.

Вера не сразу ответила. Несколько секунд просто смотрела на него, не отводя глаз, будто оценивая — не его вопрос, а его самого, его готовность услышать. Затем кивнула и сдержанно, почти буднично сказала:

— Конечно, понимаю. Я же не сумасшедшая. Он лежит в прихожей, в старом сапоге. Чей он — не знаю, судя по размеру, мужской, резиновый, потрескавшийся… Я присмотрела его, когда мы только приехали. Показался подходящим — и пыльный, и заваленный другой обувью. — Она откинулась на спинку стула. — Я и не собиралась его забирать. Он мне больше не нужен. Свое дело он сделал. А теперь — пусть у полиции будет оружие, из которого совершено убийство. Так будет правильно.

Повисла пауза. Только дождь за окнами с той же монотонной настойчивостью продолжал хлестать по крыше и стеклу.

Вера снова заговорила, чуть тише:

— Кстати. Отпечатков моих пальцев на нем, конечно, не найдут. Я очень тщательно их стрела, как и учил дед. Никаких случайностей. Никаких эмоций. Только холодный расчет.

Она произнесла это ровным голосом, без хвастовства. Не как человек оправдывающийся, и не как преступница, наслаждающаяся своей проделкой, а как солдат, отчитавшийся о выполненной миссии.

Марк чуть заметно вздрогнул. Инесса сглотнула и отвернулась. Лидия закрыла глаза, будто от усталости или бессилия. Аркадий сжал пальцы в замок, костяшки побелели. Глеб неотрывно смотрел на Веру и впервые за эти дни казался предельно серьезным и собранным.

Вере же, казалось, больше нечего было добавить. Она молчала. Сидела усталая, но все такая же хладнокровная и уверенная — только теперь стало видно, насколько все, что она рассказала, было выношено и выстрадано годами.

Алиса, которая на протяжении всего рассказа Веры сидела беззвучно, впитывая каждое ее слово, наконец отвела взгляд от портрета над камином и произнесла почти без эмоций, но достаточно громко, чтобы все услышали:

— Ну и что теперь? Что нам делать?

Она оглядела всех в комнате, потом снова взглянула на Веру.

— Понятно, дождь не вечен. Связь вот-вот появится, мы вызовем полицию, расскажем все и передадим им Веру, — она бросила на ту короткий, тяжелый взгляд.

Вера кивнула:

— Да, конечно.

Алиса продолжила с нарастающим напряжением в голосе:

— Но пока что? Нам тут так и сидеть в одной комнате с… преступницей? Или сделать вид, что ничего не случилось и спокойно разойтись по спальням, как будто все в порядке? Лечь спать, закрыв глаза, зная, что убийца ходит по дому?

Марк, сидевший, закинув ногу на ногу и глядевший в темноту за окном, фыркнул:

— Надеюсь, ты не хочешь предложить, чтобы мы ее связали и замуровали в подвале до приезда полиции?

Алиса отреагировала не с обидой, а с упрямством:

— Нет. Конечно, нет. Но изолировать ее — абсолютно необходимо. Она все еще… опасна. Или вы забыли, что она только что хладнокровно призналась в убийстве?

На мгновение повисло молчание.

И тут, неожиданно для всех, Глеб, который до этого выглядел почти апатичным, внезапно оживился, подался вперед и, почти с энтузиазмом, заговорил:

— А что если… отвести ее в комнату на третьем этаже? Ну ту, что почти не используется. Помните? Она совсем пустая. Кровать туда можно перетащить, дверь запереть. Можно даже… — он хихикнул, — повесить на ручку колокольчики. Чтобы если вдруг дверь откроется, сразу услышать. Или, хе-хе, насыпать чего-нибудь под дверью — муки, например, или риса. Невозможно пройти, не оставив следов!

— Глеб, — перебил его Марк, не выдержав, — перестань. Это тебе не квест в реальности.

Он повернулся к остальным, уже серьезно:

— Но вообще мысль не такая уж и глупая. Комната действительно подходит. Одно окно, маленькое, давно заколоченное — кто-то говорил, что даже краска его прикипела. Вряд ли его получится открыть. А даже если получится — это третий этаж. Прыгнешь — сломаешься весь.

Он обвел взглядом комнату:

— Возражения?

Никто не сказал ни слова против. Алиса, скрестив руки на груди, только кивнула. Лидия сидела как статуя — одеревенело и молча. Аркадий потер лоб, но не возразил. Ксения только пожала плечами. Дмитрий по-прежнему смотрел в стол, бледный как мел.

Вера встала.

— Хорошо. Я не против. Мне, честно говоря, уже все равно, где спать, устала я от такого длинного монолога. Только можно я возьму свои вещи? Хотя бы ночную рубашку и зубную щетку?

Дмитрий медленно поднялся и ответил, все еще без выражения:

— Можно. Но я тщательно проверю все, что ты возьмешь.

— Конечно, — кивнула Вера. — Я и не собираюсь тащить с собой весь чемодан. Только самое необходимое.

С этими словами она медленно повернулась к лестнице. За ней, как тень, поднялся Дмитрий. Глеб и Марк вышли следом, пообещав притащить раскладушку из кладовки. Остальные остались внизу, все еще не до конца осознав: это все происходит на самом деле. Не театр. Не сон. И не кино. Это реальность.

И в этой реальности они были взаперти с женщиной, которая двадцать лет жила только ради одной цели — мести.

— Да, Дима, — вдруг тихо и устало обратилась Вера к мужу, когда они уже поднимались по лестнице, — чуть не забыла тебе сказать. Помнишь, ты, когда осматривал тело Николая, сказал, что первый выстрел, скорее всего, не был смертельным. А второй, в висок, контрольный?

Она остановилась, обернулась к нему через плечо. Голос ее был спокоен, но в нем больше не было той сдержанной холодности — только правдивое, безжалостное равнодушие:

— Ты немного ошибся. Я никогда не промахиваюсь. Первый выстрел был как раз в висок. Четкий, точный — сразу. Я не хотела, чтобы он что-то успел понять. Хотела, чтобы все закончилось в один миг.

Она на секунду опустила глаза, а потом добавила, уже тише, но твердо:

— А вот второй… второй был чуть выше сердца. Просто от злости. От той злости, что кипела во мне почти двадцать лет. Я выстрелила снова, потому что не смогла остановиться. Потому что хотела убивать его еще и еще. Хотела, чтобы боль в моей груди хоть на мгновение утихла, сменилась пустотой. После первого выстрела как раз раздался раскатистый удар грома, так что второй выстрел прозвучал как его эхо. Эхо грома…

Вера развернулась и пошла дальше, шаг за шагом, будто все уже решено.

А за спиной остался только тяжелый воздух, пропитанный ее признанием — таким тихим и страшным, какой бывает только правда.

Глава 10

Женщины и Аркадий остались в гостиной. Никто не произносил ни слова. Они избегали встречаться взглядами — будто молчание и отсутствие зрительного контакта могли хоть как-то защитить их от реальности. Все сидели, как будто прислушиваясь — не столько к происходящему наверху, сколько к собственным мыслям, к тревожному биению собственного сердца.

Дождь наконец прекратился. С лестницы доносились глухие, но отчетливые звуки. Скрипнула дверь кладовки — ее тугой, давно не смазанный механизм сразу выдавал, что туда сто лет никто не заглядывал. Затем голоса — тихие, короткие, будто не хотели тревожить остальных. Глеб и Марк вышли, неся что-то, очевидно, раскладушку. Потом раздался звук открывающейся двери спальни Веры и Дмитрия. Кто-то что-то сказал негромко.

Через пару минут все четверо встретились у лестницы и начали подниматься на третий этаж. Шаги были неторопливыми, почти усталыми. Звуки их стихали и вскоре уже были не слышны.

Прошло минуты десять, может, чуть больше. Потом послышались шаги в обратную сторону, на этот раз уже быстрые, торопливые, и мужчины вошли в комнату. Глеб и Марк молчали, а Дмитрий, остановившись у двери, негромко сказал:

— Все сделали. Принесли раскладушку, постелили матрас, подушку. Вере там будет достаточно удобно. Дверь закрыта и надежно заперта. Выйти она не сможет.

Он помолчал, посмотрел на сидящих — у всех были серые уставшие лица.

— Что делать с ключом? — спросил он, обращаясь скорее к пустоте, чем к кому-то конкретному.

Раздались обрывистые реплики:

— У себя оставь, Дим.

— Ну да, пусть у тебя будет.

— Лучше тебе.

Никто не спорил, сил ни на обсуждения, ни на сопротивление уже не осталось.

Несколько секунд все еще сидели, будто ждали чего-то. Потом один за другим начали вставать. Без слов, без обычных вежливых пожеланий спокойной ночи — как будто устали даже говорить. Измученные, опустошенные, они разбрелись по спальням, унося с собой груз сегодняшнего вечера.

Но едва ли кто-то в ту ночь смог по-настоящему уснуть. Слишком многое случилось, слишком многое раскрылось, слишком многое изменилось.

Даже сам дом, казалось, стал другим — больше он был не просто старым особняком, а чем-то живым, напряженным, гулким от боли и чужой мести.

***

Утро началось не с будильника, не с криков птиц за окном и даже не с завывания ветра, который утих только под утро, а с пронзительного крика Марка.

— Люди! Люди, ау-у! — раздавалось снизу, эхом разносясь по всему дому.

Но на этот раз никто не бросился вниз сломя голову. Все выходили из комнат медленно, с помятыми лицами, в мятой одежде, с мутными взглядами. От их вчерашнего возбуждения, от напряжения, от выплесков эмоций не осталось и следа — только усталость, серая и вязкая, как туман.

Ксения, спускаясь по лестнице, зевнула и недовольно спросила, глядя на размахивающего телефоном Марка:

— Господи, что опять? Утро только началось. Кто-то еще умер? Нет? Ну, вроде бы все здесь. Все живы. Хотя выглядим как полутрупы. Но вот у тебя есть все шансы стать полноценным трупом. А убью тебя я.

— Связь, Ксюш! Связь появилась! — восторженно воскликнул Марк, потрясая смартфоном. — Можно звонить. В полицию, родственникам, в психбольницу — кому хотите.

Он на секунду замолчал, и голос его стал более спокойным, даже деловым:

— Но сначала, народ, давайте поедим. Мы уже который день существуем на кофе, бутербродах и панике. А еще надо подумать, что мы вообще будем говорить полиции. Вера, понятно, все им расскажет, но мы с вами… вы же понимаете, не каждому захочется выворачивать наизнанку всю эту грязь двадцатилетней давности. И дедушку приплетут, и отца, и нас. Нужно быть умнее и выработать общую версию. Не про само убийство, с этим все ясно, а про старую историю.

Все переглянулись, кто-то мрачно кивнул, кто-то пожал плечами.

Лидия, все это время стоявшая молча у окна, вдруг кивнула сама себе и сказала:

— Сейчас сделаю омлет. Быстро и на всех хватит.

И ушла на кухню.

На какое-то время все замолчали — кто-то сел, кто-то стоял, тупо глядя на пол, потолок, окно — на все, что не требовало ответной реакции.

И тут раздался голос Инессы:

— А Вера?.. Мы же не собираемся морить ее голодом, правда?

Все как-то одновременно подняли головы. Инесса, еще недавно безукоризненная, с прической и ярким макияжем, сейчас была другой — с распущенными волосами, в мятой блузке, с болью в глазах.

— Думаете, стоит привести ее сюда? Или отнести наверх? — добавила она.

Ксения хмыкнула:

— Лучше, наверное, к ней. Кто знает, как она себя поведет, если ее вывести к людям.

— Согласен, — сказал Аркадий. — К тому же это, пожалуй, гуманнее. И безопаснее.

— Да, — добавил Глеб. — Пусть поест. Все же она… ну, человек. Пока еще просто человек.

Ксения кивнула и пошла на кухню. Там Лидия уже взбивала яйца в большой керамической миске.

— Тетя Лида, — тихо сказала Ксения, — надо собрать поднос для Веры. Что-нибудь простое: омлет, пару бутербродов… может, чай или кофе.

Лидия, не поднимая глаз, кивнула.

— Я уже подумала об этом. Будет все.

И действительно — через несколько минут на столе стоял поднос: тарелка с горячим омлетом, кружка с чаем, два ломтика хлеба, маленькая ложка, салфетка. Все аккуратно, почти заботливо.

— Кто отнесет? — спросила Лидия, поглядев на собравшихся, когда они с Ксенией вернулись в гостиную.

Дмитрий привстал было, положил руки на колени, как будто собирался подняться… но тут же снова осел обратно на стул. Лицо его перекосилось — не от страха, нет, от какой-то внутренней усталости, от чувства вины, от осознания бессилия.

— Нет… не могу. Давайте без меня, — пробормотал он, не глядя ни на кого. — Не готов я ее видеть сейчас.

Он достал из кармана ключ от комнаты, положил его на стол, махнул рукой и отвернулся.

Марк, стоявший в углу, пожал плечами и сделал шаг вперед.

— Я схожу. Кто со мной? Глеб?

Глеб, прислонившись к дверному косяку, качнул головой, глядя в пол:

— Нет уж. Идите без меня. Я в таких делах — не санитар и не надзиратель.

На удивление, первой вызвалась Лидия:

— Я пойду. Кто-то должен.

И тут же, почти одновременно с ней, раздался ровный, спокойный голос:

— Я тоже. Пойдемте, что тянуть, — сказала Алиса, схватила ключ и направилась к двери, не дожидаясь ответа.

Марк, взяв поднос с завтраком, как-то неуверенно взглянул на остальных, потом пожал плечами и вышел за Алисой. Лидия тихо прошла за ним и закрыла за собой дверь.

В гостиной повисла тягучая тишина. Кто-то налил себе воды, кто-то откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. Время тянулось, казалось, бесконечно.

Но прошло не больше пяти минут, и вдруг дверь гостиной распахнулась, и ввалились все трое. Они двигались быстро, но неровно, словно спотыкались на ходу.

Марк по-прежнему держал поднос с завтраком. Его руки были белыми от напряжения — он сжимал деревянные края так, словно кто-то вот-вот вырвет еду из его пальцев. На лице были паника и недоумение.

— Ее… ее там нет, — хрипло выдохнула Алиса, вцепившись руками в спинку ближайшего стула.

Мгновенно все подскочили. Стулья скрипнули, кто-то что-то уронил. Вопросы посыпались один за другим, будто зазвенели одновременно все звонки в доме:

— Как — нет?!

— Куда она могла деться?!

— Комната же была заперта!

— Кто открывал дверь?!

Толпа сгрудилась в центре комнаты, превращаясь в один неуправляемый ком паники. Кто-то уже собирался бежать наверх, кто-то тянул Марка за локоть, кто-то осматривал поднос, будто Вера могла спрятаться под омлетом.

И только Глеб, сидевший на подлокотнике дивана, смотрел на все это со своей неизменной полуулыбкой — едкой, насмешливой, будто он предвидел, что так и будет.

Он вдруг резко хлопнул в ладони:

— Да успокойтесь вы уже! — рявкнул он так, что на мгновение стало тихо. — Хватит носиться, как куры в курятнике, дайте им нормально рассказать, что случилось.

Все замерли. Снова взгляды устремились к Алисе, Лидии и Марку. Глеб встал, прошел к ним и, кивнув в сторону стола, добавил:

— Садитесь. Спокойно. Говорите. С чего начали? Что увидели? Где был ключ? И где, черт возьми, Вера?

— Ключ всю ночь был у меня, — произнес Дмитрий глухо, глядя в одну точку. — Лежал под подушкой. Я дверь в нашу комнату запер изнутри на задвижку, так что никто не мог зайти и взять его.

Он помолчал, потом добавил:

— Утром Алиса взяла его со стола. На ваших глазах.

— Да, — кивнула Ксения. — Я слышала, как щелкнула задвижка на твоей двери, когда мы все... ну, помчались… хотя правильнее будет сказать побрели вниз на вопли Марка.

— Именно так, — подхватил Марк и хмыкнул. — Видели бы вы себя со стороны. Все как зомби, только из склепа вылезшие. Но давайте не отвлекаться.

Он поставил поднос с завтраком на стол и выпрямился.

— Мы поднялись наверх. Ключ все это время был у Алисы, она держала его в руке. Хотя теперь это уже не имеет значения. Она отперла дверь, толкнула ее… Первой вошла Лидия — мало ли, вдруг Вера не одета или еще что.

Он перевел взгляд на Лидию. Та кивнула, лицо у нее было бледное.

— Я действительно зашла первой. И сразу же закричала. Потому что… потому что ее там не было. Комната была пустой.

— Вот тогда и зашли мы с Марком, — подхватила Алиса, все еще напряженная, держа руки у груди. — И увидели… все.

— Окно, которое, как мы думали, намертво заколочено, было открыто, — продолжил Марк. — А на подоконнике… — он вдруг замолчал, выдерживая театральную паузу, — на подоконнике лежала… здоровая такая, увесистая стамеска.

Он развел руками:

— И теперь внимание, вопрос: как, черт побери, она там оказалась? Когда мы вчера приводили Веру, ее там точно не было.

— Да, и я в глаза ее не видел, — пробормотал Глеб. — Ни в кладовке, ни в комнате. Ни вчера, ни раньше

— В комнате, — сказал Марк, — стоял только журнальный столик и два стула. Деревянных. Без обивки. Из тех, что называют венскими. И все.

— Раскладушку мы нашли в дальнем углу кладовки, — уточнила Глеб. — В нее бы стамеску не спрятать, все было открыто и на виду.

— Поролоновый матрас тоже, — добавил Марк. — Старый, еще с допотопных времен, скатанный в рулон, обмотанный бечевкой. На нем паутина была. Мы его даже отряхивали.

Некоторое время никто не произносил ни слова. Все смотрели друг на друга, и в этой тишине слышен был только скрип половиц да мерное тиканье старинных часов над камином.

— Значит, она ее с собой принесла, — негромко произнес Аркадий. — Как? Где прятала? Неизвестно. Может, в кармане халата. Может, в трусах, если уж на то пошло. Но она принесла ее с собой.

— И поддела окно, — буркнул Глеб. — Вот что значит — время зря не теряла.

— Нет, — возразил Дмитрий, вставая, — вы не понимаете. Это невозможно. Окно... Я лично пытался его открыть прошлым летом, просто ради интереса. Оно прогнило, рама перекошена. Его нельзя было открыть изнутри — если только кто-то не вломил в раму чем-то железным и острым. Вот зачем ей была нужна стамеска.

— И она, черт возьми, ее где-то припрятала заранее, — сказал Марк. — Вопрос в том — где? И когда она успела? Мы ее вели наверх втроем.

— Ага, втроем, — скривился Глеб. — Но никто не смотрел, что у нее в рукавах. Или в носке. Или где-то еще. Да и кто-то проверял ее одежду, вещи, что она с собой несла? Дмитрий, ты же вроде обещал все осмотреть.

Дмитрий медленно покачал головой:

— Подождите… Я же сам все это собирал. Подушку я принес из нашей спальни, ту, на которой она спала предыдущую ночь. Плед был в шкафу, я достал его с верхней полки, потом достал оттуда же простыню. Подушку я взбил, чтобы ей было мягко, на ней была светло-зеленая наволочка, на моей такая же. Плед встряхнул от пыли — он давно лежал сложенным. Все делал сам, никто больше к этим вещам не прикасался. Стамески не было.

Он ненадолго замолчал, будто вспоминая детали.

— Вера взяла с собой только один небольшой пакет, — продолжил он, — я сам проверял, что в нем. Там была ночная рубашка — тонкая, с короткими рукавами, голубоватая… тапочки, белые, с желтой окантовкой, зубная паста, щетка, расческа, совсем маленький тюбик с каким-то кремом — не знаю точно, для рук или для лица. И белье. Ну, вы понимаете… — он поморщился и сделал неопределенный жест рукой. — Такие тесемочки в кружевах, как вы, женщины, любите… В общем, в такое много не спрячешь. Туда и коробок спичек не поместится, не то что… — он запнулся. — Не то что здоровенная стамеска. Еще у нее была бутылка минеральной воды. Прозрачная и запечатанная. И все. Никаких сумок, свертков, ничего лишнего. Ах да, еще фотография, которую она забрала вчера, и тот самый плюшевый зайчик, но он крохотный, на ладошке уместится, так что и в нем стамески быть не могло.

В комнате в который уже раз повисла напряженная тишина. Все переглянулись, стараясь осмыслить услышанное. Глеб даже приподнялся, будто хотел что-то сказать, но снова сел, не найдя слов.

На лицах остальных читалось изумление и нарастающее беспокойство.

Лидия первой нарушила молчание:

— Но как?.. Как в закрытую комнату на третьем этаже могла попасть стамеска? Откуда она взялась? Она же там буквально валялась на подоконнике!

— Марк, — повернулся к нему Дмитрий с заметным напряжением в голосе. — Надеюсь, вы не трогали эту стамеску?

Марк поднял руки, словно показывая, что ни при чем:

— Нет-нет, конечно. Я даже близко к подоконнику не подошел. Мы вошли с Алисой, просто огляделись. Вера, как вы помните, могла быть не одета — поэтому Лида первой заглянула. Но она сразу же вскрикнула, и мы тоже вошли. Там… было пусто. Ну, кроме вещей. Мы не подходили ни к окну, ни к столу. Не проходили дальше пары шагов от двери. И да, — он на секунду задумался, — на столике лежал тот самый пакет, с которым Вера пришла вчера. Лежал очень аккуратно на самом краю. Мы только его и заметили. А на подоконнике — стамеска. Большая, железная, с деревянной ручкой, точно не из тех, что можно спрятать в белье или в бутылке с водой.

Он развел руками:

— Такое ощущение, что она появилась из воздуха.

Алиса опустилась на край дивана:

— Господи. Она все это спланировала. И… она ушла.

— В дождь. С третьего этажа. Через окно. — Ксения пожала плечами. — И как далеко она могла уйти? И как она могла предположить, что мы запрем ее именно там? Она, если вы помните, вообще надеялась успеть исчезнуть отсюда.

— Далеко или недалеко, но факт остается фактом: убийца сбежала. — Марк сжал кулаки. — И пока мы тут обсуждаем паутину на матрасе, она, возможно, уже выходит на шоссе.

— Или совсем рядом, — тихо добавил Аркадий. — В доме. В сарае. В лесу. И, что хуже всего… вооружена.

На этих словах Ксения резко вскочила со своего места, почти опрокидывая стул, и быстро вышла из комнаты. Дмитрий, на секунду опешив, бросился за ней, догнав уже в дверях.

— Ксюша, стой! — бросил он, но она не остановилась.

Они прошли в прихожую, где Вера, по ее словам, оставила свой револьвер. Старый потрепанный резиновый сапог, стоящий у стены за ящиком с инструментами, выглядел совсем обыденно. Ксения опустилась перед ним на колени и, не колеблясь, сунула руку внутрь. Пальцы нащупали холодный металл.

— Он здесь, — хрипло произнесла.

— Не трогай! — с командной интонацией в голосе остановил Дмитрий, перехватывая ее руку и аккуратно отстраняя от сапога. — Не оставляй отпечатков. Это вещдок. Пусть там и остается для приезда полиции.

Затем, уже направляясь обратно в гостиную, он громко крикнул:

— Алиса, успокойся. Вера оставила револьвер здесь. Она не вооружена.

— А ты откуда знаешь? — резко парировала Алиса, ее голос дрожал. — Может, это только одно из ее оружий! А чемодан? А тот пакет? Может, она привезла с собой целый арсенал?

— А может, еще и мины на чердаке заложила, — сухо бросил Глеб, закатив глаза. — Алиса, ну не в боевик же мы играем.

Все остальные молчали. Лидия явно была напряжена, Ксения косилась в сторону прихожей, где остался револьвер, будто не верила, что он был все это время здесь. Инесса и Аркадий переглянулись, но не вмешивались.

— Ну что ж, — наконец произнес Марк и оглядел всех. — Все, что могло произойти, уже, похоже, произошло. Предлагаю перестать метаться и наконец-то позвонить в полицию. Раз уж связь появилась.

Он поднял телефон и взглянул на экран.

— По этим размытым дорогам и в объезд рухнувшего мостика, — продолжил он, — они доберутся сюда не раньше чем часа через полтора, может, два. У нас есть время. И я считаю, что мы обязаны использовать это время, чтобы выработать единую линию поведения. Особенно теперь, когда Вера исчезла и не сможет лично поведать господам полицейским свою версию событий.

Он делает паузу и взглянул на Дмитрия.

— А учитывая то, что мы вчера о ней узнали… — добавил Марк с нажимом, — я не уверен, что ее вообще когда-либо найдут. Она сможет исчезнуть так, как будто ее и не было.

Дмитрий, стоявший все это время у окна, опираясь одной рукой о стену, медленно выпрямился. В голосе — усталость, раздражение, но и твердость:

— Как бы там ни было, но Вера все еще моя жена. И я не позволю вам свалить на нее все, что только можно. Да, мы сообщим: Николая убила именно она. Это факт. Мы не будем скрывать этого. Но все остальное — мотивация, обстоятельства, эмоции, история двадцатилетней давности — пусть останется между нами.

Он по очереди взглянул на каждого в комнате.

— Поддельный договор и дневник… мы их не показываем. Их нужно спрятать. Понадежнее. Хоть на том же чердаке, где никто не убирался с прошлого века. Засунуть в самый дальний и грязный угол. А позже — уничтожим. Спалим. Разорвем в клочья. Как будто их никогда и не было.

— А что мы скажем о мотивах? — тихо спросила Инесса.

Дмитрий пожал плечами, но ответ его звучал на удивление спокойно:

— Все просто. Например, Николай когда-то давно изнасиловал маму Веры. Этого достаточно, чтобы объяснить ее ненависть. И не проверить. Доказать или опровергнуть никто не сможет.

Все опять замолчали. Даже Глеб перестал ерничать. Все понимали: это — лучший выход. Простая версия, не вдающаяся в нюансы, не раскапывающая семейные скелеты и не компрометирующая ни дедушку, ни всю семью.

— Я согласен, — первым нарушил молчание Аркадий.

— И я, — кивнула Ксения. — Никаких откровений с полицией. Никаких воспоминаний. Никаких старых документов.

— Лучше бы вообще весь этот дом спалить, — пробормотала Алиса, но тоже кивнула.

Лидия молча вышла из комнаты, но через мгновение вернулась и села, не глядя ни на кого. Это был ее знак согласия.

— Что вы все так на меня уставились? — удивилась она. — Я всего лишь включила чайник.

— Тогда решено, — подытожил Марк. — Сейчас я звоню в полицию. Все остальное — забудем. Мы это пережили. И этого уже достаточно.

Дмитрий в последний раз кинул взгляд на дверь в прихожую, где остался лежать револьвер, и тихо добавил:

— Давайте только помолимся, чтобы ее все-таки не нашли. Хотя бы не сразу. Даже если среди нас нет верующих.

***

К приезду полиции более-менее стройная версия событий была готова. Долго обсуждали детали, сверяли формулировки, решали, кто и что скажет, чтобы избежать лишних нестыковок. Даже Алиса, которая сначала наотрез отказывалась врать, в конце концов сдалась и согласилась придерживаться общей линии.

За те два часа, что потребовались полицейским, чтобы добраться до отрезанного дождем дома по обходной дороге, все успели не только немного привести себя в порядок, но и многократно проговорить нужные формулировки. Когда во двор въехали две полицейские машины, их уже ожидали на веранде, все усталые, но спокойные.

Следователь, крепкий и невозмутимый мужчина с невыразительным лицом и таким взглядом, от которого хотелось начать оправдываться, даже если ничего не сделал, методично опрашивал всех по очереди. Каждый из членов семьи рассказывал одну и ту же, заранее согласованную версию: как им стало известно только вчера, когда-то давно, много лет назад, Николай изнасиловал мать Веры, и она всю жизнь мечтала о мести за мать. Дмитрий рассказал, как обнаружил тело Николая, как все собрались, как пытались разобраться в случившемся, но были отрезаны от внешнего мира — ливень, обрушившийся мост, отсутствие связи. О том, что Вера призналась в убийстве, а затем исчезла, тоже говорили, но скупо, избегая подробностей. Обо всем, что касалось событий двадцатилетней давности, не обмолвились ни словом.

Криминалист, мужчина средних лет с аккуратной седой бородкой, между тем осматривал комнату, где все произошло, записывал что-то в планшет, щелкал фотоаппаратом. Склонившись над телом Николая, сдержанно покачал головой.

— Пролежал он тут, конечно, не меньше двух суток… — пробормотал он. — Хорошо еще, что на улице сыро и прохладно, гроза, дожди… иначе... Но все равно — для следствия это, конечно, не подарок.

Слова остались висеть в воздухе. Все понимали, что «иначе» — это трупный запах, мухи и прочие прелести гниения, от которых их уберегло только внезапное похолодание.

Когда следователь попросил предъявить все имеющееся в доме оружие, Дмитрий повел его в подвал. Из оружейного шкафа извлекли охотничьи ружья и карабин Сергея Николаевича, запылившиеся, но в идеальном порядке. Шкаф действительно не открывали с момента смерти хозяина до позавчерашнего дня. Затем Дмитрий предъявил свой наградной пистолет — в кобуре, запертый в нижнем ящике прикроватной тумбы, и антикварный револьвер — тот самый, который когда-то украшал витрину в кабинете, а теперь перекочевал в комод. Следователь все внимательно осмотрел, расспросил о лицензиях и регистрации, кивнул.

Наконец, был предъявлен и старый резиновый сапог, в котором нашли револьвер Веры. Следователь осмотрел его, понюхал ствол, помолчал. Потом приказал все оружие изъять до выяснения.

Особенно внимательно он отнесся к Аркадию. Но, услышав его имя и узнав, что он — основатель и партнер крупной юридической фирмы, как будто отметил про себя: люди тут не глупые, все более-менее понятно. Репутация юридической фирмы Аркадия, награды и боевое прошлое Дмитрия, профессиональный тон и слаженность рассказов — все это сыграло свою роль. Им, по крайней мере, поверили. Или сделали вид, что поверили.

— Все показания, разумеется, будут перепроверены, — сухо сообщил следователь, глядя на собравшихся. — Абсолютно все. Будем сверяться с телефонными данными, заключениями экспертов, показаниями. Возможно, кого-то еще вызовем для уточнений. Это обычная процедура. Пока никаких обвинений ни кому не предъявляется. Запишем адреса, телефоны. Прошу никого не покидать пределы города. Если вдруг кто-то соберется уехать — предупредите. Это не запрет, пока просто формальность. Надеемся на сотрудничество.

Он обвел взглядом собравшихся. Никто не возразил.

— Ну что ж, — добавил он, — теперь покончим с телом.

Полицейские занесли носилки, аккуратно переложили тело Николая в плотный черный мешок, застегнули молнию, и вынесли в машину. Все это было проделано без суеты, буднично, с автоматизмом людей, давно привыкших к подобной работе. Через десять минут полицейские уехали, оставив после себя тишину, опечатанную комнату на втором этаже и ощущение, что еще один акт этой истории завершен — но никакого облегчения при этом не наступило.

Пыль на дороге снова осела, и обитатели особняка вновь остались один на один со своими тайнами.

Они еще немного постояли, глядя вслед полицейским машинам, растворившимся за поворотом раскисшей дороги. Молчали. Никто не знал, что сказать, и никто не хотел делать первый шаг обратно в дом. Воздух был влажный и тяжелый, будто сам дом не хотел отпускать их, цеплялся за них остатками дождя, скрипом старых досок под ногами, пустотой, которую оставил за собой вынос тела.

— Не знаю, как вы, а я в этом доме не останусь больше ни на час, — тихо, но отчетливо произнесла Лидия. — Пойду собирать вещи.

Она резко развернулась и пошла внутрь, оставляя за собой следы на влажной деревянной веранде. Через пару шагов обернулась и посмотрела на Ксению:

— Ты со мной поедешь? Или с Марком, как приехала?

Ксения, опершись на перила, долго не отвечала. Потом, почти устало:

— С тобой. Хочу просто домой, а не слушать разглагольствования Марка по дороге.

— С Марком, если он не против, поедем мы с Алисой, — вставила Инесса. — Остаться здесь одним и неизвестно сколько ждать такси — нет, это выше моих сил.

Марк, услышав это, слегка кивнул в знак согласия, потом скрестил руки на груди и отвернулся, глядя в сторону леса.

Алиса, Дмитрий и Глеб в один голос подтвердили: да, действительно, больше тут делать нечего. Все хотели одного — выбраться из этого проклятого дома, поскорее оставить позади его скрипучие полы, темнеющие углы и память, которая цеплялась за стены, за воздух, за каждого из них.

Но Аркадий, стоявший чуть в стороне, вдруг шагнул вперед и поднял руку, словно останавливая спешащих родственников.

— Подождите. У нас осталось еще одно незаконченное дело, — сказал он спокойно, но твердо. — Мы не можем просто разъехаться, оставив это здесь.

Он обвел всех взглядом — и в его глазах уже не было растерянности прежних дней, только усталая решимость.

— Дмитрий, Глеб, поднимитесь на чердак. Принесите договоры и дневник Николая. Вы знаете, где они. И прихватите ту бутылку с керосином, если в ней что-то осталось, — вы же из нее Глеба отмывали, помните?

Глеб фыркнул и качнул головой, но без возражений направился в дом, уже по-деловому.

— Слушаюсь, товарищ прокурор, — пробормотал он, проходя мимо Аркадия. — Что ж, сжечь — так сжечь.

Дмитрий задержался на крыльце, обернулся к остальным:

— Вы определитесь, где встречаемся. На веранде? Во дворе? Или в камине все и спалим?

— В камине, — твердо сказал Аркадий. — Пусть сгорит все — и бумага, и память. Чтобы никто потом не нашел. Ни случайно, ни намеренно.

Все молча кивнули. Они не хотели дожидаться, когда это прошлое снова выползет наружу. Хотели сами поставить точку.

Все вновь расселись в гостиной, не говоря ни слова. Воздух был пропитан напряжением и чем-то тягостным, предчувствием, будто они собрались не для простого ритуала, а для прощания — окончательного и бесповоротного. Но долго сидеть им не пришлось — Глеб с Дмитрием вернулись быстро. В этот раз они не плутали по пыльному чердаку: точно знали, где искать спрятанные документы. Дмитрий держал в руках небольшую коробку с бумагами и дневником, Глеб нес бутылку с керосином, наполненную едва на треть.

Дмитрий, не раздумывая, подошел к камину и начал аккуратно перекладывать внутрь листы: договоры, старые расписки и чеки, пожелтевшие от времени страницы, вырванные из дневника Николая, исписанные его скрупулезным, мелким почерком. Он делал это спокойно, сосредоточенно, будто занимался делом, которое откладывал много лет — и вот, наконец, нашел для него время.

Аркадий тем временем взял в руки бутылку с керосином, отвинтил крышку, готовясь облить стопку бумаг. Но в этот момент его остановила Алиса. Она резко поднялась, словно очнувшись от забвения, метнулась к стенному шкафу, в который вчера убрали старые фотоальбомы.

— Подождите, — только и сказала она.

Рывком распахнула дверцу, нащупала два фотоальбома и вытащила их. На секунду она замерла, держа их в руках, прижимая к груди, будто хотела еще раз обдумать, верно ли поступает. Потом оглянулась на остальных — взгляд был одновременно вопросительным и решительным.

Аркадий кивнул, не проронив ни слова. Инесса — тоже. Остальные не возражали. Лишь Марк чуть нахмурился, но промолчал.

Алиса медленно, как будто каждое ее движение имело вес, пересекла гостиную, подошла к камину и аккуратно уложила альбомы на стопку бумаг. Положила их с осторожностью, как память, которую страшно потерять, но еще страшнее — сохранить. Затем выпрямилась, глубоко вдохнула и сделала шаг назад.

Аркадий вновь поднял руку с бутылкой и склонился над камином.

— Только не переборщи, дядя Аркадий, — как всегда насмешливо, нарушил тишину Глеб, стоявший за его спиной. — А то устроишь тут второй пожар. Спалим дом и себя заодно.

Аркадий пробурчал себе под нос, не оборачиваясь:

— Может, и стоило бы. Не дом это, а памятник нашему семейному позору…

Он аккуратно плеснул немного керосина на верхние страницы. Жидкость впиталась в бумагу с маслянистым шорохом. Аркадий отставил бутылку в сторону, подошел к полке над камином, взял коробок спичек. Чиркающий звук, яркая вспышка. Он бросил горящую спичку на бумажную стопку, и почти мгновенно языки пламени рванули вверх.

Все молча стояли полукругом, не отрывая взгляда от огня. Вспыхивали листы, трещали обложки альбомов, гасли на фотографиях лица — улыбающиеся, молодые, живые. Те, кто смотрел с альбомных страниц, исчезали один за другим, превращаясь в пепел и уголь. Марк, нахмурившись, молча помешивал обгоревшие листы кочергой, чтобы все сгорело равномерно, до последней строчки.

Огонь гудел недолго. Бумаги горят быстро, особенно когда их столько и они сухие, впитавшие десятилетия молчания. Постепенно пламя затихло, остались только пепел да запах гари, который вскоре смешается с вечерней прохладой и запахом пустого дома.

Когда все догорело, и стало понятно, что ни одной улики, ни одного воспоминания уже не вернуть, все разом развернулись и направились в свои комнаты. Только Алиса, задержавшись на пороге гостиной, не громко, но отчетливо, почти по слогам, произнесла, обращаясь к свадебному портрету Анны Викторовны и Сергея Петровича Городецких над камином:

— А я ведь говорила, что вы убьете всех. Так и вышло: вы убили нашу семью.

Они молча собирали вещи. Не суетились, не спешили — все происходило с какой-то неестественной медлительностью, как в замедленном кино. Каждый знал, что уходит отсюда навсегда. Захлопывались чемоданы, скрипели молнии дорожных сумок. Кто-то менял обувь, кто-то сворачивал зарядки, кто-то — словно по инерции — заправлял постель.

И вот они уже стояли на крыльце, с вещами в руках, рядом с заведенными машинами, одетые для дороги. Дом остался позади. Уставший, ветшающий, больше не хранящий ни тайн, ни свидетельств. Только тень на фоне леса — и долгий, вязкий след в памяти.

Эпилог

Все вернулись домой — в теплые привычные стены. К семьям, коллегам, утренним пробкам, нескончаемым спискам дел и привычным заботам. Те страшные, запутанные июньские дни отступили в прошлое, как дурной сон, который с каждым пробуждением вспоминается все реже.

Следствие по делу об убийстве Николая завершилось спустя два месяца. Версию, выработанную в доме, признали убедительной: Вера — нестабильная, эмоционально травмированная женщина, приехала в дом, чтобы отомстить за мать, и расправилась с Николаем. Потом исчезла. Ни тела, ни следов — только размытая тропа, ведущая в лес. Искали, разумеется. Несколько дней. Но поиски прекратили так же быстро, как и начали. В протоколах осталась только фраза: «Подозреваемая скрылась в неизвестном направлении».

Аркадий, единственный, кто, возможно, помнил Николая еще с тех времен, когда он был просто другом детства, а не занозой в жизни, взял на себя похороны. Сделал все как полагается: нашел участок на кладбище, заказал гроб, скромный памятник. Заплатил за работу копателям. В день похорон на промозглом, ветреном кладбище стояли лишь двое — он и Лидия. Они не говорили ни слова, только стояли, пока гроб медленно опускался в землю. Без речей. Без цветов. Без прощаний.

Жизнь постепенно вошла в привычную колею. Но больше никто не собирался в доме на холме. Никто не предлагал встретиться даже в городе. Да и желания такого ни у кого, казалось, не возникало. Семья, некогда пусть и не самая дружная, но связанная узами крови, рассыпалась, как пепел в камине. Даже младшие — Глеб, Алиса, Ксения — старались не пересекаться. Слишком многое было сказано. И сделано.

В декабре, незадолго до Нового года, когда город уже сиял гирляндами, в витринах появились елки, а в воздухе пахло хвоей и мандаринами, Дмитрию неожиданно позвонил Марк.

— Слушай, может, увидимся? Не по делу. Просто так. Поболтать, как раньше.

Дмитрий помолчал несколько секунд. Потом кивнул, словно Марк мог его видеть:

— Давай.

Вечером они сидели у Марка дома. На столе — сыр, бутылка вина, жареные колбаски, маринованные огурцы. Телевизор работал фоном, никто на него не смотрел. Разговор шел легко: вспоминали безумные годы молодости, глупые пари, забытые любовные драмы. Шутили, подтрунивали друг над другом. Почти как раньше. Почти.

Но что-то все равно висело в воздухе — невидимое, но ощутимое. Как будто старый дом на холме не хотел отпускать. Как будто его призраки стояли в прихожей, прислушиваясь к каждому слову.

И только когда Дмитрий уже надевал пальто, Марк, будто между делом, спросил:

— Слушай… ты ничего не слышал о Вере?

Дмитрий застыл. Потом медленно покачал головой:

— Нет. И, думаю, уже никогда не услышу. Хотя… кто знает. Жизнь — штука с сюрпризами.

Они молча дошли до двери. Дмитрий уже взялся за ручку, когда вдруг усмехнулся, обернулся и, пожимая Марку руку, сказал:

— А знаешь… мы тогда неплохо поработали вместе. Может, стоит нам открыть свое детективное агентство?

— Ну да, — фыркнул Марк, — а Глеба возьмем курьером. Он, кстати, почти бросил пить.

— Ну вот, уже успех, — усмехнулся Дмитрий. — Ну давай, не теряйся.

— И ты, — кивнул Марк, — не теряйся.

Дмитрий пошел вниз по лестнице, не оглядываясь.

Прошло еще полгода, и возвращаясь 17 июня домой, Дмитрий обнаружил в почтовом ящике письмо. Адрес на конверте был напечатан на принтере, почтовых штемпелей на нем не было, и было видно, что он прошел через много рук, прежде чем дойти до адресата. Сидя в кресле у себя в квартире, Дмитрий достал из конверта несколько листков, исписанных аккуратным Вериным почерком:

«Здравствуй, Дима.

Надеюсь, ты дочитаешь это письмо до конца. К сожалению, я не успела сказать тебе все, что хотела бы сказать. Но прежде всего я хочу еще раз извиниться перед тобой за ту боль, которую тебе причинила. Я действительно успела полюбить тебя за то короткое время, что мы были вместе. Ты ведь так быстро сделал мне предложение, в общем-то, ничего не успев обо мне узнать, кроме того, что я работаю учителем физкультуры в школе и я сирота. Как видишь, я тебя не обманула, все мои родные действительно умерли. Ты не хотел пышную свадьбу, я тем более. Мы тихо расписались и поехали к тебе домой, в ту самую квартиру, где ты сидишь сейчас, праздновать вдвоем.

Я знаю, что мы все еще официально муж и жена, но сейчас, когда прошел ровно год с того самого дня, я думаю, что ты можешь официально признать меня безвестно отсутствующей, оформить развод и снова стать свободным мужчиной.

Еще я знаю, что ты пытался меня искать. Не трать время. Я сменила имя, внешность, продала квартиру дедушки и бабушки (о ее существовании ты не знал, когда мы познакомились, я переехала из нее на съемную) и уехала далеко, очень далеко, в другую страну, на другой конец света. С этим мне помогли друзья дедушки Максима, которые знали меня с детства. И хотя дело об убийстве Николая закрыто, и я могла бы вернуться в Россию и жить спокойно даже под своим настоящим именем (хотя и оно было ненастоящим, как ты теперь знаешь), я не вернусь. Может быть, когда-нибудь, но не сейчас.

И вот еще о чем я хотела тебе рассказать. Вы ведь, наверное, все головы сломали, гадая, как мне удалось выбраться из той комнаты? Сломали же, да, я угадала? Так вот, я же говорила вам, что занималась, среди всего прочего, акробатикой. Мне не составило труда пройти по карнизу, даже по мокрому, до водосточной трубы. А вот окно, которое, как вы считали, открыть невозможно, с ним мне пришлось повозиться. Кстати, вы ведь наверняка так и не поняли, где я взяла ту стамеску? Так вот — но это строго между нами! — ту стамеску дал мне… ни за что не угадаешь… Глеб! Да-да, Глеб. Вспомни: вы привели меня в ту комнату на третьем этаже, поставили раскладушку, перетрясли матрас, подушку и плед, еще в спальне ты проверил все мои вещи. И ушли. Глеб выходил последним. Ни у кого из вас не возникло мысли, почему, прежде чем идти с Марком в кладовку, он надел свою косуху? Неужели боялся замерзнуть? Так вот, выходя, он, прикрывая руку дверью, вытащил эту стамеску из рукава и протянул мне. Наверное, прихватил ее в кладовке, я не знаю. Протянул не глядя, вышел и закрыл за собой дверь. И вы ее заперли. Ну а дальше уже и рассказывать нечего. Я открыла окно, вылезла на карниз, спустилась по водостоку на землю и ушла, просто ушла. Дождь, как ты, возможно, помнишь, к тому времени уже кончился. Стамеску я оставила на окне, а вот фотографию родителей и своего зайку забрала с собой. Кстати, прежде чем заняться окном, я очень тщательно всю ее протерла, чтобы на ней остались только мои отпечатки пальцев, но никак не Глеба.

Дима, я очень надеюсь, что об этом ты не расскажешь никому, в том числе самому Глебу! Я не знаю, почему он решил мне помочь, но я очень ему благодарна и не хочу, чтобы у него были из-за меня неприятности.

Вот, в общем-то, и все, что я хотела тебе сказать. Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах. Не будь ты из семьи Городецкий или я из семьи Афониных, все могло бы сложиться совершенно иначе, мы с тобой могли бы быть счастливы, очень счастливы.

Еще раз прости меня за все и прощай.

Вера»

А на холме, в брошенном доме с осевшей крышей, разбитыми окнами и заколоченной верандой, уже давно никто не жил. Сначала его пытались выставить на продажу, потом просто забыли о нем. Поселок вокруг умер еще лет десять назад. Последние жильцы уехали в город, дорога заросла, мост так и не починили.

Дом остался один.

Он стоял на своем месте, как старый, упрямый страж, хранящий чьи-то тайны.

Осень сменила лето. Пришла зима, укрыв дом снегом. Весна принесла с собой первые капли дождя. А однажды в конце апреля, когда солнце ушло за тучи, а небо стало плотным и серым, откуда-то издалека ветер донес пока еще тихий, дрожащий звук.

Эхо далекого грома.