Дуэлянт и пьяное привидение

Глава 1. Немного женской ярости

— Дуэлянт? — переспросила Анна очень выразительным тоном. — И что — вы собираетесь его выручать?

Затем она медленно прикрыла глаза, словно пряча за пышными ресницами взгляд, который обещал быть красноречивее слов.

— Мне показалось, что вы хотите сказать что-то еще? — осведомился Штольман, пряча улыбку.

— Да нет, ничего, — Анна стрельнула в него глазками и отвернулась.

— А все же?

— Да так ему и надо; пусть в камере посидит — может, и поумнеет немного.

— Он не виноват — его вызвали, — заметил Штольман, играя ложечкой в чашке кофе.

— Просто так никого на дуэль не вызывают; раз вызвали — значит, сам напросился! — глаза Анны сверкали.

— Да-да, конечно, дуэль — это убийство, а дуэлянты…- Штольман сделал выразительную паузу. — Однако одного из представителей этой презренной породы вы как-то раз самоотверженно закрыли собою от выстрела…

Анна фыркнула, как рассерженный котенок.

— Ну я же за вас замуж хотела, Яков Платоныч, — объяснила она, слегка раздраженная непонятливостью супруга, — а для этой цели вы мне нужны были, извините, незастреленным!

— Позвольте напомнить, мадам, — Штольман забавлялся, — что никакой дуэли и вовсе бы не было, если бы мне кое-кто не наврал, что собирается принять предложение некоего князя …

— Да разве же я могла такое предвидеть? — Анна выглядела бесконечно виноватой, но в то же время — раздосадованной. — Я-то думала…

— Вы… думали? — вежливо осведомился Штольман. — Я не ослышался?

Анна уже закипала не на шутку.

— Ну конечно! Я думала, что вы, как умный взрослый мужчина, все поймете правильно…

— То есть? — заинтересовался Штольман.

— Ну, я думала, что я вам скажу про это, — она повертела в воздухе рукою, — ну, про этого дурацкого князя — а вы мне скажете: «Анна Викторовна, ну зачем вам дался этот князь; выходите лучше за меня замуж, это же гораздо интереснее!» И я бы, конечно, тут же согласилась. А вы что сделали вместо этого? О, я знаю, что вы сделали!

— Откуда? Вас же там не было.

— Мне рассказали, не беспокойтесь. Вы схватили этого князя за шкирку, и принялись его трясти, как нашкодившего кота; при таких условиях — уж конечно пришлют секунданта!

Закончив пламенную речь, она отвернулась, снова быстро стрельнула глазками в мужа, и отвернулась опять, всем видом показывая, что она в ярости.

Вообще говоря, существует очень простой способ остановить женскую ярость; если бы все мужчины его знали, жизнь была бы гораздо проще. Надо всего лишь сказать разъяренной даме одну, очень простую фразу: «Ты мое самое дорогое сокровище…». И все! Все! — гнев ушел, и она расслабленно всхлипывает на вашей груди…

Штольман не слишком умел выражать чувства словами; но поступил он, в целом, грамотно; а именно — просто подошел к жене сзади, и, приобняв ее за плечи, молча уткнулся лицом в водопад мягких кудрей.

— Не подлизывайтесь, — очень грозно сказала Анна, когда губы мужа коснулись ее нежной шейки, но ее глубокий томный вздох слишком отчетливо говорил: «Я в восторге, продолжайте, прошу вас!». — Не подлизывайтесь, — повторила она; голос ее ослаб, и последнее «Не подлизывайтесь» она пролепетала чуть слышно.

Затем Анна повернулась к мужу, и вместо гнева на ее лице была написана самая кроткая беззащитность. Голос ее был умоляющим, когда, вцепившись руками в лацканы его сюртука, она спросила совсем по-детски:

— Яков Платоныч, ну вы же больше не будете? Ну правда? Вы разве не можете отказаться, если вас вдруг опять вызовут?..

— Под каким же предлогом? — голос Штольмана был полон иронии.

— А вы скажите, что вам жена запретила, — выпалила она, — вы же клялись перед алтарем, что мы теперь с вами вместе навсегда, и все такое…

— Непременно, — Штольман улыбнулся, — скажу, что моя жизнь теперь принадлежит не мне, и я не могу распорядиться ею без вашего согласия.

— Именно! — Анна подняла пальчик. — Присылайте их, если что, ко мне за разрешением, пусть просят. А я, — она помахала пальчиком, — нипочем не соглашусь, вот!

Глава 2. Таинственная записка

Читателю, вероятно, интересно узнать, что предшествовало этому семейному объяснению.

Дело было так: к Высокому Начальству явился некий юноша с рекомендательным письмом от своего некоего весьма высокопоставленного родственника, отказать коему было никак невозможно. Просьба, изложенная в письме, состояла в том, что юноше надо оказать содействие, призвав на помощь лучшего из имеющихся в распоряжении сыщиков… Уже через полчаса сей юноша сидел в кабинете Штольмана.

— И что же с вами случилось? — осведомился Штольман, отложив в сторону рекомендательное письмо.

— Благодарю вас, что вы согласились мне помочь, — пробормотал молодой человек, успевший представиться Евгением Суходольским. — Случилось не со мной, а с моим лучшим другом, г-ном Окуневым. Он арестован…

— И в чем же его обвиняют?

— В убийстве. Но позвольте все по порядку. Все началось с вызова на дуэль… Мой друг и г-н Лощинский поссорились из-за дамы; я же должен был быть секундантом; я понимаю — вы меня осуждаете, ведь дуэли запрещены… Но поскольку эта дуэль не состоялась и никогда уже не состоится, то предъявить мне можно лишь обвинение в намерении совершения проступка — а за намерение, сами понимаете, не судят, — он направил на Штольмана взгляд, взывающий к снисхождению.

— Дальше, — вздохнул Штольман.

— В то утро мы с другом прибыли в назначенное время в то условленное место, где должна была состояться дуэль. Но мы никого там не встретили. Не было ни противника, ни его секунданта.

Это было странно. Прошел час, и мы поняли, что ждать дальше нет смысла. На обратной дороге Алексис… то есть г-н Окунев… заметил, что в последнее время его просто преследуют странности…

— А именно?

— Как я уже доложил-с, дуэль случилась из-за одной дамы… Так вот — вечером накануне дуэли принесли ему записку, от этой самой дамы. Причем она писала, что речь идет о жизни и смерти, что ей срочно нужна его помощь, что никому, кроме него, она не может довериться… Далее она просила явиться в гостиницу «Парижский шик», в нумер 19… где она его будет ждать. Записку она зачем-то просила уничтожить…

— Мда, — пробормотал Штольман, покачав головой, — ну и ну…

— Что вы хотите сказать, г-н Штольман?

— Ничего, кроме того, что это — классика жанра. И что же — ваш друг, явившись по указанному адресу, наткнулся в нумере 19 на окровавленный труп?

— Нет-с, ничего такого не было, то есть — никакого трупа, — юноша выглядел ошеломленным, — а что такое — классика жанра?

— А то, что верный способ втянуть человека в неприятности — это прислать ему такую записку, да еще с просьбой ее уничтожить. Теперь уже и не докажешь, а была ли записка вообще; ваш друг поступил весьма опрометчиво, уничтожив записку… Ну, и что же случилось с вашим другом, когда он прибыл по указанному адресу?

— Ничего, в том-то и дело! Он постучал в дверь нумера, но никто ему не открыл. Он спустился вниз и объяснил, что ему назначена встреча в нумере 19, но получил ответ, что этот нумер пустует уже четыре дня…

— И что же дальше?

— Мой друг вернулся домой. Понимаете… Записку ему принесли около шести часов; гостиница, в которую его пригласили, находилась далеко от его дома, так что вернулся он уже часов в десять…

— Так я не понял, по крайней мере, двух вещей, — заметил Штольман, — отчего же не состоялась дуэль и отчего вашего друга арестовали?

Суходольский вынул платок и промокнул вспотевший лоб.

— Видите ли, — он растерянно взглянул в глаза Штольмана, — как оказалось потом, г-н Лощинский, с которым мой друг собирался стреляться, был убит у себя на квартире в то самое время, когда Алексис ездил в эту злополучную гостиницу!

Глава 3. Не слишком веселая вдова

Штольман задумчиво вертел в руках лупу.

— Итак — промолвил он наконец, — некто, зная о назначенной дуэли, решил воспользоваться случаем: убить Лощинского, но самому остаться в тени, подставив Окунева. А скажите, г-н Суходольский — вы мне можете хотя бы в общих чертах рассказать, из-за чего же все-таки была ссора, вследствие которой дело дошло до дуэли?

— Я не знаю подробностей. Знаю только, что у моего друга были самые серьезные намерения в отношении этой вдовы, г-жи Лесковой…

— Так вы знаете эту даму? Имя, отчество, адрес…

— Лескова Алевтина Степановна…

Уже через час Штольман сидел в респектабельной гостиной означенной дамы и внимательно рассматривал хозяйку.

Одета дорого, но строго: платье из светло-коричневого грогрона с отделкой из черных кружев. Приятное лицо, хотя красавицей, в строгом смысле, не назовешь. Слишком круглое лицо, небольшой носик. Пышные темные волосы. Честные, широко расставленные глаза, однако во взгляде — какая-то неуверенность, хотя и тщательно скрываемая. Или это ему почудилось?

Голос ее был мягким, с ироническими нотками. Глядя прямо в глаза Штольману, она с удивлением произнесла:

— Записку с просьбой прийти на тайное свидание? Г-ну Окуневу? Я не писала ничего подобного…

— Но г-н Окунев уверяет…

— Либо он лжет, либо кто-то подделал мой почерк… Хотя, как я понимаю, и в этом нужды не было: откуда Окуневу знать, какой у меня почерк, если я ему никогда не писала? А — в убийстве кого именно его обвиняют?

— Боюсь, что мне придется сообщить вам печальное известие — Штольман сделал паузу. — Его обвиняют в убийстве вашего знакомого, г-на Лощинского…

Женщина уставилась на Штольмана, широко открыв глаза и словно замерла на несколько секунд…

— Повторите, — прошептала она.

Поняв, что истерик, рыданий и обмороков, скорее всего, не будет, Штольман повторил:

— Ваш знакомый, г-н Лощинский, был убит на собственной квартире, третьего дня, вечером.

— Убит… как странно, — пробормотала она.

— Странно?

— Я желала ему смерти, — г-жа Лескова смотрела на Штольмана открытым взглядом в упор. — Наверное, не стоило говорить этого вам, а то я и сама окажусь под подозрением, — она криво усмехнулась, — но я желала ему смерти всей душой. И надо же — Провидению оказалось угодно выполнить мой… заказ… с расторопностью хорошего официанта!

— Отчего же вы желали ему смерти?

Вдова молчала, внимательно рассматривая рисунок на вышитой скатерти, потом промолвила печально:

— Полагаю, это не имеет отношения к делу…

— Напротив, — возразил Штольман, — для расследования преступления порой очень важно понять характеры людей, которых вместе свела судьба. Что за человек был г-н Лощинский? Чем он так обидел вас, что вы пожелали ему смерти?

Лескова подняла на Штольмана глаза, и взгляд ее показался ему бесконечно усталым.

— Да обычный… проходимец, — сказала она спокойно. — Мелкий подлец, коих так много, что и говорить-то не о чем. Так что дело и вовсе не в нем, дело, скорее, во мне…

— Но все же — расскажите, что произошло, — попросил Штольман.

— Будете слушать дамскую исповедь? — она иронически улыбнулась.

— Буду.

— Да, похоже, слушать вы умеете. Ну что ж, если вам это интересно…

Она отвернулась, поморщилась, словно приступая к чему-то крайне неприятному, и, нервно пожав плечами, начала свой рассказ:

— Знаете, мне никогда не везло с мужчинами. Не знаю, почему. То ли я им не нравилась, то ли они мне… То попадались такие, с которыми и поговорить не о чем: ни в чем не разбираются, ничего не читали, ни о чем не думали… То — как курам на смех — какой-нибудь непризнанный гений на голову свалится, этакий юноша бледный со взором горящим, одержимый самой бредовой идеей, и, поскольку его никто не понимает, а выговориться очень хочется — будет донимать меня часами своей болтовней… И хоть бы один попался — просто здравомыслящий. Просто неглупый, просто — обычный! И вот — годы идут, у подруг уже дети бегают, а я все одна… А тут и посватался ко мне старичок Лесков, да хватило ему ума прийти сперва не ко мне, а к маменьке… Я, конечно, встала на дыбы — не хочу, не могу… Но маменька заговорила со мной о практической стороне вопроса. Сказала, что здоровье ее — очень плохое; что протянет она недолго, что живем мы на пенсию, которую ей платят, как вдове, за покойного папеньку, а с ее смертью платить перестанут, и что со мной тогда будет? Я — перестарок, годков-то без малого тридцать, женихов других нет, а так — хоть кусок хлеба да крыша над головой. И закончила мольбой — мне, мол, спокойней умирать будет, если буду знать, что ты пристроена…

— Понимаю, — кивнул Штольман.

— Да… я и согласилась. А в душе — такая тоска была. И не оттого даже, что за старика выходить приходится, а — от обиды на судьбу. Ну почему же всем девушкам — женихи добрые, красивые, молодые, а мне… то глупцы, то полусумасшедшие, а теперь вот — старик… Чем я перед Богом провинилась так?

Но, впрочем, брак мой оказался совсем не так плох — муж мой был все в разъездах по делам; а жена ему, как я поняла, была больше нужна для выходов в свет. И когда через четыре года он скончался у меня на руках от апоплексического удара — я обнаружила себя наследницей огромного состояния — вообразите себе, что, выходя за него замуж, я даже не подозревала, что он так богат…

Маменьку я к тому времени уже похоронила и осталась совсем одна. Ах, извините… — она повернула голову в сторону внезапно раскрывшейся двери.

— Не взыщите-с — вошел по привычке без доклада; я ж не знал, что у вас тут гости, — промолвил, входя в комнату, мужчина лет сорока в простом сером сюртуке.

Штольман окинул его быстрым взглядом: лет сорока, коренастый, по виду неглуп…

— Позвольте представить — это управляющий делами моего мужа… точнее — теперь уже мой управляющий, г-н Арефьев, — любезно молвила вдова.

— Штольман, Яков Платонович — следователь, — представился Штольман.

— Ульян Степанович, — пробормотал Арефьев, но мягкое выражение на его лице сменилось настороженным.

— Когда мой супруг умер — как вести дела, я совсем не знала, но у мужа, слава Богу, был прекрасный управляющий, Ульян Степанович — он и сейчас занимается делами, — прощебетала вдова преувеличено любезным голосом. — Ульян Степанович, извольте видеть, живет в соседней с нами квартире — это так удобно…

— Действительно, — согласился Штольман, — как же вы так удачно устроились?

— Да ведь дом-то весь, — она сделала жест рукой — доходный, мужу моему принадлежал, — вот он и поселил Ульяна Степаныча под боком… Ульян Степанович, — обратилась вдова к управляющему, — у нас тут приватный разговор, вы не подождали бы немного…

— Понимаю-с, — коротко отвечал Ульян Степанович и тотчас вышел.

— Да-с, так на чем я остановилась? Ах, да… После смерти мужа я жила совсем уединенно, почти не выезжая, разве так — старых мужниных знакомых проведать…, но потом за мной начали ухаживать эти двое…

— Окунев и Лощинский?

— Да. Сначала Окунев, а месяца два спустя — Лощинский. Ну, Окунев мне был просто смешон, хотя я старалась виду не подавать; впрочем, если б и подала… Знаете, есть мужчины, настолько самовлюбленные… У него всегда было — этакое снисходительное отношение к женщинам; такая уверенность, что любая женщина его внимание почитать будет за подарок судьбы… Если бы я даже и попыталась дать ему понять, что он мне неприятен — он бы это не понял, решил бы, что это у меня так, минутный дамский каприз, как же можно, чтобы он — и вдруг неприятен?

— Да, такие бывают, — улыбнулся Штольман.

— Но я терпела его так… от скуки. Хотя с каждым днем все больше думала — а не прервать ли это знакомство. Он имел манеру разговаривать со мною, словно с пустоголовой дурочкой… Как-то раз я спросила его, отчего бы ему не поговорить со мной серьезным языком на серьезные темы — он отвечал в том духе, что хорошенькой женщине не стоит забивать свою прелестную головку вещами, слишком сложными для ее понимания…

— После чего он окончательно утратил ваше расположение? — поинтересовался Штольман.

— Да, — она усмехнулась.

— А Лощинский?

— Да Лощинский был ничуть не лучше — только похитрее, — она устало пожала плечами. — Он… тоже считал меня наивной простушкой, только виду не подавал. Он умел быть приятным, вежливым; и собеседником был остроумным, и слушать умел так же хорошо, как говорить. К тому же — хорош собой… И поверила я вдруг, что мое вечное унизительное невезение вдруг отступило, что я встретила наконец того, кого всю жизнь мечтала встретить. Я даже начала строить какие-то планы… мечтать о будущем, — она махнула рукой и горько улыбнулась.

— А что же случилось потом?

— А потом он признался, что у него крупный картежный проигрыш. Я подумала: с кем не бывает! — и предложила ему денег; он долго изображал оскорбленную невинность — дескать, как так — принять деньги от женщины… Взял, клятвенно пообещавши отдать. Но через неделю вместо этого уже уверенным тоном попросил еще; а на третий раз — уже не попросил, а, по сути — потребовал. На третий раз я ему отказала — меня оскорбил его тон; мы поссорились, и такая меня тоска взяла…

Она уронила голову на руку, закрывши ладонью глаза…

— Простите меня, г-жа Лескова… Алевтина Степановна, не так ли? — но я, по долгу службы, должен задать вам этот вопрос. Где вы были третьего дня, вечером, с семи до десяти часов?

— В семь? — она подняла брови, посмотрела пристально. — Вы имеете в виду, что г-н Лощинский был убит третьего дня, вечером, именно в это время?

— Именно так.

Она вскинула голову, на лице ее появилась уверенная улыбка.

— Что же — вечером того дня, около половины седьмого, я вернулась домой с прогулки, — это, несомненно, подтвердит моя горничная, которая помогала мне переодеваться… Дело в том, что я ждала гостей, и как раз в 7 ко мне в гости пожаловал старинный друг моего мужа, г-н Кулебякин, с супругою и сыновьями. Мы засиделись допоздна и весьма приятно провели время. Если вам угодно, — она встала, подошла к конторке, вынула из бювара лист бумаги и что-то написала на нем, — вот адрес г-на Кулебякина, не сомневаюсь, что он подтвердит мои слова…

— Благодарю вас, — кивнул Штольман, пряча сложенный лист во внутренний карман сюртука, — но последний вопрос, с вашего позволения… Друг г-на Окунева, который и обратился ко мне за помощью, утверждает, что г-н Окунев имел в отношении вас самые серьезные намерения; сам Окунев говорил вам об этом?

Вдова сделала пренебрежительную гримаску.

— Да, несколько дней назад он сделал мне предложение. Естественно, я отказала. Не хватало мне остаток дней моих терпеть рядом с собой этого несносного человека…

— И как он воспринял ваш отказ?

— Боюсь, что очень болезненно. Он был уверен, что мое согласие у него уже в кармане, и мой отказ его просто оскорбил. Потом спросил — да гневно так — «Как я понимаю, у вас есть кто-то другой на примете?» — и тотчас выбежал прочь; а жаль — мне уж хотелось ему объяснить, что не обязательно иметь другого на примете, чтобы отказать такому, как он… Ну, а часа через два после этого я поссорилась с Лощинским, — она вздохнула, потом рассмеялась, — двух женихов в один день потеряла, можно сказать…

Глава 4. Воззрения г-на Окунева

— Я был у Кулебякина; он и его супруга подтверждают, что были у вдовы в означенное время, — начал свой доклад Коробейников.

Штольман рассеянно кивнул. Он только что окончил допрос Окунева, и теперь пребывал в задумчивости.

Окунев оказался высоким худым господином с каким-то странным, пустым выражением глаз. Смотрел он на собеседника так, что казалось — он вообще его не видит, а смотрит сквозь него, как сквозь стекло. Был он собою даже недурен — прямой нос, большие глаза, красиво очерченный рот — но взгляд портил все…

— Причина дуэли? — переспросил он Штольмана. — Ну, если вкратце… Я сделал предложение руки и сердца г-же Лесковой; я давно понял, что она ко мне неравнодушна, и даже более того, — он сделал гримаску, быстро выпятив нижнюю губу. — Не хочу хвастаться, но я всегда нравился женщинам, vous comprenez… И вот — она мне отказала; как это понимать?

— Очевидно, как-то, что вы ей разонравились? — иронически поинтересовался Штольман.

Окунев сделал рукой пренебрежительный жест.

— Женщины — как дети, г-н следователь; ветрены, сегодня — одно, завтра — другое. Их умственные способности на уровне… ну, как у трехлетнего мальчика примерно, vous comprenez… Они нуждаются в руководстве; мужчины на то и существуют, чтобы направлять их на путь истинный для их же пользы. Vous comprenez… Что вы так смотрите?

— Нет, ничего — продолжайте, прошу вас, — вежливо попросил Штольман.

— Так вот-с, они как дети: дайте ребенку новую игрушку, и он забудет о том, что было пять минут назад… так и дама; как познакомилась она с этим вертопрахом Лощинским — голову потеряла. Он ей — как новая игрушка, а до меня уж и дела нет…

— То есть, вы полагаете, что единственной причиной отказа со стороны мадам Лесковой было ее увлечение Лощинским?

— Безусловно. Вскружил ей голову… Ветрены дамы, я ж говорю, vous comprenez. Я вышел от нее сам не свой, хотел пройтись, чтобы остыть — а тут он мне навстречу, попался под горячую руку… я и потребовал — оставить ее в покое.

— Но по какому праву вы это потребовали? Вы же не родственник г-жи Лесковой. Не жених… как же вы можете что-то требовать в отношении нее?

Произнося это, Штольман невольно вспомнил Затонск и свое бешенство — пополам с отчаянием — которое он испытывал при мысли, что к Анне, его Анне, протягивает свои гнусные лапы тот, кого он так ненавидел…

— Ах, да бросьте вы эти условности, г-н следователь. Я знал его — картежник, который тянул деньги со всех дам, которые имели неосторожность поверить в его порядочность. Короче, я высказал ему все, и, слово за слово — назвал его альфонсом. По сути, это было не оскорбление, а констатация факта… Ну, а он…

— Вызвал вас на дуэль?

— Точно так-с. Назначил время и место…

— А кто должен был быть его секундантом?

Окунев несколько растерянно пожал плечами.

— Не знаю. Место и время были назначены, и я полагал — там встретимся, ну и… заодно и погляжу, кого он секундантом выбрал…

— А откуда следствию стало известно про дуэль?

— Да ниоткуда, — он снова пожал плечами, — просто о том, что мы соперники, и друг дружку терпеть не можем — это все знали…

— Так-так. А когда вы ехали в гостиницу, вы не подозревали розыгрыша? Кто, по-вашему, мог вас так разыграть?

— Не представляю! — воскликнул Окунев. — Поверьте, пока дама за стойкой не сказала мне, что девятнадцатый нумер уж четыре дня пустует — мне и в голову не приходило, что меня разыграли…

Штольман выдержал паузу.

— А каковы ваши собственные денежные дела, г-н Окунев? И, кстати, чем вы занимаетесь — служите где-то, или каков ваш род занятий?

Окунев слегка замялся. Но потом заговорил развязным тоном:

— Ну, я наследник своего батюшки, так что, рано или поздно…

— Я понял, — кивнул Штольман.

Теперь Штольман, глядя на Коробейникова, вертел в руках колоду карт. Потом спросил:

— А насчет Окунева вы что-то узнали?

— Узнал, — кивнул Антон Андреич. — В долгах, как в шелках. Дела его папаши давно уже очень плохи, и он урезал сыночку содержание. А тот привык жить на широкую ногу, и остановиться никак не хотел. Одних неоплаченных долговых расписок на его квартире нашлось на такую сумму… под десять тыщ, никак не меньше — живет он в кредит, занимая у одних, чтобы отдать другим…

— Все понятно, — пробормотал Штольман.

Итак, все и впрямь было понятно: два альфонса сцепились из-за мешка с деньгами…

Глава 5. Тайна запертой комнаты

— Ну что же, — вопросительно молвил Коробейников, — квартира Лощинского, как я понимаю, опечатана; все происшедшее там отражено в следственных документах… Но съездить и посмотреть своими глазами ведь надобно; прикажете съездить, Яков Платоныч?

— Съездим вместе, — вздохнул Штольман. — Вы уже ознакомились с документами, что там интересного?

— Лощинский был задушен…

— Чем? Веревкой, подушкой?

— Руками.

— В таком случае круг подозреваемых сужается — дама едва ли способна задушить молодого сильного мужчину…

— Да: экспертиза показала — душил его, судя по отпечаткам на шее, мужчина с большими руками…

— А кто заявил о смерти Лощинского — прислуга?

— Нет, в том-то и дело! Никто не заявлял. Да и вообще непонятно — куда эта прислуга сбежала…

— Вот как? А как же?..

— А городовой — заметил неладное. Второй этаж, окно открыто, а из окна — простыни скрученные свисают…

— Занятно, — протянул Штольман. — Что же — преступник влез в окно по простыням? Но в таком случае — а кто же ему эти простыни скинул, чтобы он мог по ним влезть? Если прислуга была в сообщниках, то — почему не впустить его через черный ход? Или — он таким образом вылезал, но зачем?

— Но что самое интересное! Комната, в которой было открыто окно, была закрыта на ключ с другой стороны… со стороны квартиры!

— Что же выходит? Преступник убил Лощинского и решил сбежать из окна по простыням. После чего покойник встал, запер зачем-то на ключ дверь в комнату, из которой по простыням убежал преступник, а потом — умер окончательно?

— Ну, может преступник не вылезал, а влезал по простыням. Тогда он мог войти из этой комнаты — в другую комнату, а уже после дверь запереть; но — зачем запирать пустую комнату с открытым окном?

— Интригуете вы меня, Антон Андреич!

Войдя в квартиру Лощинского, детективы осмотрелись.

— Ну, что видите, Антон Андреич, — по привычке поинтересовался Штольман.

— Беспорядок вижу… грязно-то как — словно сто лет не убирали, — пробормотал Коробейников.

— Да, это и впрямь интересно. Где же была его прислуга все это время и чем занималась? — молвил Штольман, пробираясь между разбросанными вещами, пустыми винными бутылками и перевернутыми стульями в дальнюю комнату. А вот и окно. Простыни, привязанные к ножке тяжелого комода, все еще валялись на полу.

— А вот это — отражено в документах следствия? — внезапно спросил Штольман.

— Где? — метнулся к нему Коробейников.

— А вот! Отпечаток дамского ботинка на подоконнике…

— Странно, но там ничего не сказано…

— Ротозеи, — беззлобно резюмировал Штольман.

— Так что же? Убивал мужчина, а по простыням в окно влезала — или вылезала — дама? — удивился Коробейников.

— Пока ничего не понятно. Ну, давайте побеседуем с прислугой соседей — авось повезет. Обычно прислуга друг с другом общается…

Прислуга из соседней квартиры оказалась просто находкой для любого детектива — словоохотлива она была на редкость.

— Куда Маланья делась? Так ушла она. Он же ей полгода жалованья не платил — откуда у него деньги — все проигрывал, вечно в долгах. Мало что жалованья не было — так он и на хозяйство ей не давал, сам в гости к другим господам пойдет да нажрется, а она, сердяга, голодная сидит. Я, бывало, ей пирожка вынесу, так хоть поест; а схудала она прям жуть, смотреть жалко…

— И куда же она ушла?

— Так я ей место и нашла — недалёко, в соседнем парадном; как семья инженера Курёхина поселилась, кухарку искали — я ей и говорю: беги скорей, пока место не заняли. Так она теперь счастливая такая, век, говорит, за тебя, Катюшенька, буду Бога молить!

— И давно ли?

— Да уж недели три как.

— А что ж он другую кухарку не нашел?

Катюшенька горделиво приосанилась.

— Дык прислуга-то нонче, барин, тоже не совсем без разумения! Баре-то думают, — она хихикнула, — только они рекомендации с прислуги просят! А прислуга нонче, прежде чем на место идти, по суседской прислуге-то все повыспросит: платят ли, не дерутся ли, да и все такое. Три кухарки наниматься к нему опосля приходили, так они ж сперва куда? — ко мне. А я Маланьину долюшку уж так им расписала — так они отседова, подолы задрамши, убегали! — она снова хихикнула. — Коли б его не убили, так поди, с голодухи бы подох или в грязи утоп…

Маланья, подслеповатая на один глаз сорокалетняя тетка, несмотря на прескверное — из-за нескольких выбитых зубов — произношение, тоже оказалась словоохотлива, так как высказать наболевшее ей очень хотелось.

— Дай бог сдорофья тому, кто ефо придушил, — мрачно заявила она.

— Ну, вы все же расскажите нам — что за жизнь он вел; кто у него бывал, друзья, может, дамы?

— Друфья? Тут, барин, что у бар, что у простыф — все одинакофо: деньги есть — будут тебе и друфья, а нету — и друфей нету. Фсе его друфья были, да сплыли. А из дамоф к нему только мамзеля из борделя — фот и фсе.

— Из борделя? А чем же он ей платил?

— Да за бесплатно она! Фтрескалась, дурищща. Оно и понятно — он на морду-то был смазлиф, даром, что характеру самого поганофо…

— Понятно. А где ее искать, не подскажете?

Маланья подсказала все прекрасно. Мамзелю звали Амалией, а по простому — Фроськой; обитала она в борделе, расположенном за два квартала от дома Лощинского… Объяснивши не слишком понятливой мадам, что ее подопечную ни в чем не обвиняют, а просто хотят с ней поговорить, детективы получили аудиенцию несравненной Амалии. Узнать удалось вот что.

— Когда я только к г-ну Лощинскому пришла, мы еще только начали, ну это самое, — объяснила она, — а тут к нему дама вбегает, богатая на вид…

— Какова собой?

— Лицо круглое, носик курносый, волосы темные; лет тридцати или поболе. Ну, она ничего не сказала ему, только уставилась и смотрит. А он меня в другую комнату вытолкал, и на ключ запер…

Далее, по словам Амалии, она слышала только голос Лощинского, произносящий что-то не слишком любезное в адрес дамы; затем грохот падения — вероятно, упал Лощинский, которого крепко толкнули; потом стук дамских каблучков — дама убегала. После чего Лощинский, который, по словам Амалии был не совсем трезв, свалился на кровать и захрапел, совершенно забыв о своей подруге, запертой в соседней комнате.

Амалия терпеливо ждала, но ее принц не торопился просыпаться и выпускать ее из заточения. Однако через полтора часа она услышала шаги, точно мужские, а затем — голоса Лощинского и другого мужчины, они явно ссорились — но вскоре все стихло…

Меж тем время шло, и это стало пугать запертую девицу. На ее стук в дверь и мольбы выпустить никто не отвечал; было уже совсем темно, когда она решилась на шаг совершенно отчаянный — связав несколько простыней, добытых в комоде, она, полураздетая, спустилась по ним из окна; затем вернулась по лестнице наверх, в надежде, что квартира по-прежнему не заперта, и ура! — надежда оказалась не напрасной. Собрав свои вещи, она удалилась, а что же до Лощинского — ей показалось, что он спит, и будить его она не стала… вот и все.

— Я только удивилась, что уж больно тихо он спит, — пояснила она, — обычно храпел сильно, но будить его — нет уж, спросонья он злой был, и на кулак можно было нарваться — нет уж, думаю, пущай дрыхнет…

Глава 6. Спросите об этом у призрака

— Что-то вы сегодня не спрашиваете, как мои дела на службе, — заметил Штольман за ужином, — мне даже как-то от этого не по себе…

Анна сидела притихшая, как в чем-то провинившийся ребенок, но тут она встрепенулась и живо спросила:

— И как же ваши дела на службе, Яков Платоныч?

— Дуэлянт сидит в камере, как вам того и хотелось; мы же гадаем, кто и зачем прислал ему ту таинственную записку. Прислать ведь мог лишь тот, кто знал о дуэли Окунева и Лощинского, но — кто и откуда? Окунев утверждает, что они с Лощинским тогда случайно столкнулись на улице; свидетелей ссоры и вызова на дуэль — не было.

— А может — кто-то из них потом сам кому-то сказал?

— Окунев клянется, что не говорил никому — кроме секунданта, естественно; тот, в свою очередь, утверждает, что тоже никому не говорил. А Лощинский… говорил ли он что-то и кому — неизвестно…

— Но я-то могу что-то узнать; как его имя?

— Анджей Лощинский. Спросите его на досуге…

— Ага, — промурлыкала Анна, — а что, если записку прислали с какой-то другой целью, но время случайно совпало?

— Уж больно странное совпадение. И — с какой целью?

— Выманить Окунева из его дома, и что-то в доме поискать…

— У него есть прислуга — так что в любом случае дом не был пустым.

— Хм. А может… — вид у Анны был мечтательный, — какая-то дама, влюбленная в Окунева, решила его таким интересным способом выманить на свидание? Написала записку, вроде как от имени вдовы…

— А почему же не пришла?

— Ей что-то помешало…

Штольман улыбнулся.

— Может быть и так… только в разговоре со мной Окунев сказал буквально следующее: «Женщины — как дети, их умственные способности на уровне трехлетнего мальчика. Они нуждаются в руководстве; мужчины должны направлять их на путь истинный для их же пользы.» Как вы думаете, он был очень популярен у дам с таким образом мыслей?

Анна ничего не ответила, но выражение ее лица говорило яснее слов.

Глава 7. Идиллия, черт возьми

Утро принесло интересные новости.

Едва Штольман вошел в свой кабинет, Антон Андреич сообщил ему:

- У нас явка с повинной по делу Лощинского.

- Давайте, - с недоумением пробормотал Штольман, принимая бумагу из рук Коробейникова. - Управляющий?!

- Точно так-с, явился с утра, бумагу хлоп на стол. Арестуйте, говорит – виновен.

- Убедительно пишет, - заметил Штольман, - дескать, решил спасти вдову от подлого альфонса, решившего ее разорить – по причине нежных чувств, питаемых им, Арефьевым, к этой вдове...

- Что же – можно закрывать дело?

- Не торопитесь. Давайте-ка его сюда...

Ульян Степанович вошел в кабинет Штольмана, поздоровался со спокойным достоинством, и, принимая приглашение, присел возле стола.

- Я прочел ваше... творчество, - произнес Штольман, - мотив вы излагаете складно, но при этом ничего не пишете о способе убийства. Чем вы его убивали?

Ульян Степаныч замялся.

- Ну так что ж вы? Что за орудие убийства у вас было – пистолет, револьвер? И какого калибра?

- Да не разбираюсь я в калибрах этих. Купил пистоль на рынке...

- А потом куда дели?

- В речку выбросил...

- А если я вам скажу, что Лощинский убит вообще не из огнестрельного оружия?

- Точно, запамятовал. Кочергой я его по башке огрел.

- А где ж вы взяли кочергу? Там в комнате печки нет, точнее – она встроена в стену, но топится из кухни. Вы что же – сперва на кухню пошли и кочергу взяли?

- Точно так-с. У кухарки одолжил.

- И она вам охотно ее отдала?

- Нет, силой отнял...

- Опять не сходится, - Штольман уже забавлялся, - во-первых, кухарка ушла от Лощинского недели три назад – встретить вы ее не могли; во-вторых, Лощинский был убит вообще не кочергой. У вас есть еще варианты? Кинжал, шпага... кирпич, наконец?

Неизвестно, что еще предположил бы Ульян Степаныч, но дверь кабинета распахнулась, и в нее ворвалась не кто иная, как вдова Лескова.

- Доброе утро, Алевтина Степановна, - приветствовал ее Штольман, - а как вы прошли мимо моего секретаря?

Вдове было не до глупых вопросов. Кинувшись к Штольману, она пролепетала:

- Г-н следователь, мне тут Ульян Степаныч записку написал, - она протянула Штольману листок бумаги. – Он пишет, что пошел с повинной – но он не мог убить Лощинского, просто не мог!

- Ну зачем вы, Алевтина Степановна, - пробормотал управляющий, - ступали б вы лучше домой-с...

- Отчего же он не мог? - осведомился Штольман, совершенно проигнорировав слова Арефьева.

- Я расскажу вам, все, как на духу, расскажу, - задыхаясь, торопливо говорила вдова. – Я тогда не сказала вам самого главного. Когда я поссорилась с Лещинским и он ушел... я стала думать, в чем же я виновата, и еще больше запуталась... и решила, что его спасти надо... А тут и Ульян Степаныч пришел, увидал, что я плачу, утешать стал... Я и говорю ему, мол, оставьте меня сейчас, нехорошо мне... А сама встала, сейф открыла, деньги взяла, и на извозчика, к Лощинскому...

- Дальше.

- Ну, поднялась я к нему, смотрю – дверь не закрыта. Я ее и толкнула; вхожу, а там... – вдова махнула рукой.

- Он был с другой женщиной?

- Да. Он был пьян, вид просто непристойный, и еще – эта грязь в комнате... раньше я у него никогда не бывала, а тут, как все это увидела – у меня просто пелена с глаз словно упала – господи, думаю, кого же я любила... А он, увидав меня, грубо вытолкал ту девицу в другую комнату, и повернул за ней ключ... а потом, шатаясь, подошел ко мне, и сказал... Ну, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке; он сказал что-то вроде: «Притащилась, дрянь...». И потом: «Да куда ты от меня денешься, все вы, бабы...» - и дальше совершенно неприличные скабрёзности, пополам с гадким смехом. Я... оттолкнула его, а потом - не помню, как бежала вниз по лестнице, как вышла на улицу – помню только, как по улице шла и меня шатало. Я была в таком состоянии, что...

- Под экипаж хотели броситься?

- Ну, сама – нет, грех, как можно-с... Но по нечаянности попасть-то могла. Однако я и десяти саженей от парадного не прошла – Ульян Степаныч, откуда ни возьмись. Говорит – что-то вы не в себе, давайте я вас на извозчика да домой довезу...

- Довез?

- Да; и еще дома утешал, и когда гости пришли – посидел с нами немного. И потом – ушел, сославшись на дела, но через каждые полчаса заходил – видать, проведать, как я да что... до самого допоздна…

- Ульян Степанович, вы решили, что г-жа Лескова убила Лощинского, и, желая ее спасти, решили взять вину на себя? – поинтересовался Штольман.

Ульян Степанович угрюмо молчал.

- Весьма благородно с вашей стороны. Но дело вот в чем: Лощинский был не застрелен и не зарезан – его душили руками; судя по отпечаткам на его шее – душил мужчина, отпечатки уж больно велики для дамских ручек. Да и девица, о которой сейчас говорила Алевтина Степановна, дала показания, что спустя полтора часа после ухода Алевтины Степановны в квартиру Лощинского вошел мужчина – девушка была заперта, но слышала через дверь два мужских голоса – он и Лощинский кричали друг на друга... Теперь, когда вы знаете, что вашей хозяйке ничего не грозит – не хотите ли изменить показания?

Арефьев вдруг тихо рассмеялся.

- Дурак я, вы правы... Но каким способом этого Лощинского убили – откуда ж мне знать? А я тогда, утром, ссору их слышал. И понял, что она - поплакала, да к нему; боялся я за нее... как из дому она, я следом за ней; ваньке говорю – вон за той пролеткой гони. Ну, вошла она в парадное к Лощинскому, я и думаю – а зачем я ехал, чем я ей помогу? Да вышло, что ехал-то не зря; очень скоро она вышла, гляжу – а глаза у нее... ну, такие глаза у ней были... А как узнал я про убийство – сразу подумал, что видать глаза такие у нее были неспроста: вон, думаю, что...

Возникла пауза. Затем Штольман увидел вдруг, как вдова робко положила свою маленькую ручку на здоровенную лапищу Ульяна Степановича.

«Идиллия, черт возьми», - подумал Штольман, а вслух сухо произнес:

- Г-н Арефьев, вы свободны...

Глава 8. В стельку пьяное привидение

— Так, значит, вдова нашла наконец мужчину своей мечты? — Анна мечтательно улыбнулась, — как трогательно…

— Она-то нашла, что искала — а нам придется искать других подозреваемых. Тупик, — вздохнул Штольман.

— Яков Платоныч, — задумчиво спросила Анна, — а существует способ… такой, медицинский… узнать, был ли человек накануне смерти сильно пьян или нет?

— К чему вы клоните? — поднял брови Штольман.

— Ну, понимаете, — объяснила Анна, — я вызывала дух Лощинского… хотела спросить — кому он говорил о дуэли, вдруг узнаю, кто записку написал. Просила прийти таким, каким он был в тот вечер.

— И что вам удалось узнать?

— А ничего не удалось — дух Лощинского был пьян в стельку… только мычал какую-то бессмыслицу…

— Пьяный призрак? — улыбнулся Штольман, — такого еще не было… Значит, ничего не сказал? И тут не повезло…

— А это как сказать, Яков Платоныч! Кое-что я важное узнала: он был пьян в стельку. Это же так странно!

— Что — странно?

— Ну, так дуэль же у него была назначена, Яков Платоныч…

— И верно, — медленно произнес Штольман, — мне и другие говорили, что он был нетрезв…, но чтобы так сильно…

— Нетрезв? Да он был пьян так, что… слов не найду, как. И, знаете, что еще? Я думала — зачем он накануне дуэли так напился… назавтра рука же будет дрожать, верно? Либо он трус, который от страха напился…, но — зачем вызывать на дуэль, если стреляться боишься, сам же вызывал? Не сходится. Либо…

— Либо — что? — заинтересовался Штольман.

— Либо, я решила, что Окунев все наврал, от начала и до конца, и никакой дуэли назначено не было вовсе, оттого-то Лощинский и напился так преспокойно! А если так — то все слова Окунева надо проверить, до самого последнего словечка. Вы только не сердитесь…, но я поехала в ту гостиницу, — тон у Анны был немного виноватый, глазки кротко потуплены, но на губах играла лукавая улыбка.

Штольман смотрел на нее молча. Отругать любимую женушку за ее проделки ему, конечно, хотелось — но расцеловать хотелось еще больше. Поэтому он, покачав головой, только и спросил:

— И что вы там надеялись узнать?

Анна тихо рассмеялась, очень довольная собой.

— Я сунула монетку тому мужчине, что на стойке… и спросила, а можно ли с ним просто немного поговорить. Ну, он мне не отказал. Я и спрашиваю: «А правда ли, говорят, у вас в гостинице нумер есть с привидениями?» — нет, отвечает, впервые про такое слышит. Ну, как же, говорю — а девятнадцатый? Там, говорят, призрак бродит, со страшной собачьей головой, отчего в нумер никто селиться не хочет, он все время пустой стоит… Тут он как давай хохотать — да что вы, мадемуазель, да этот нумер и часа пустым никогда не стоял — он-де, этот нумер, у них такой, что на вид-то дорогой, а цена на него самая умеренная, потому его всегда купцы берут кутить, и все такое… Я и говорю ему — ни в жисть не поверю, мне это-де моя тетушка сказала, а она всегда все правильно говорит… А он — ну, мадемуазель, если не верите, вот смотрите — вот книга проживающих, посмотрите за последний месяц… Так вот, Яков Платоныч — этот нумер не пустовал и вправду ни единого дня!

Яков Платоныч смотрел на супругу слегка растерянно; затем от души рассмеялся.

— Да, мадам — вы, похоже, меня обошли… И что дальше?

— А дальше вот что — я подумала, и вправду, а был ли вообще вызов на дуэль? Кто может это подтвердить? Секундант Лощинского нам неизвестен — может, его и не было? Может, Окунев сам попросту убил этого Лощинского, а потом, желая как-то замести следы, придумал, что был вызов на дуэль. При этом он выбрал секундантом того из своих друзей, который понаивнее… А потом вместе с этим другом съездил — якобы в назначенное время — на якобы назначенное место дуэли — а на обратной дороге наврал ему про записку и девятнадцатый нумер…

— Но зачем такие сложности? Убив, он мог бы просто уйти, и все… Хотя… Cui prodest?

— Что-что?

— «Ищите, кому выгодно», как говорится… Следствие начало бы с проверки тех лиц, которым выгодна была смерть Лощинского — а Окуневу это было выгодно в первую очередь…

— Но вот чего я не пойму уж совсем, — задумчиво сказала Анна, — он разве не понимал, что если хороший следователь начнет разбираться в этой истории, то разберется, что к чему?

— Мне кажется, он не предполагал, что его друг Суходольский проявит такое рвение, и, с рекомендательным письмом потащится в полицию — с просьбой назначить сыщика получше. Окуневу как раз нужен был сыщик похуже! Тогда у него получается хоть выдуманное, хоть призрачное, но алиби. А дальше — красноречие хорошего адвоката, который сначала разжалобит присяжных, нарисовав образ благородного юноши, который, потеряв голову, спешит на помощь своей даме сердца — а потом напомнит присяжным, что всякое сомнение должно трактоваться в пользу обвиняемого…

— А, ну да, — Анна кивнула, — только, по-моему, Окунев тут перестарался. Как вы сказали — куи продест? — так это было выгодно куче людей; такой пакостник, как Лощинский, наверняка успел обидеть так много народу, что желающих его убить была куча и без Окунева. Но если я права, и это взаправду был Окунев… то как это доказать?

— Главное — знать, что именно надо доказывать, — улыбнулся Штольман, — остальное — уже проще!

Глава 9. Двое скромных служащих

— Г-н Окунев, нам удалось продвинуться в расследовании вашего дела, — так начал Штольман разговор, — но прежде чем сообщить вам о результатах, мне хотелось бы уточнить несколько моментов. Скажите, вам знаком кто-либо из этих господ, сидящих возле стола?

— Никогда их не видел, — пожал плечами Окунев, с пренебрежением оглядев двух скромно одетых мужчин, по виду — мелких служащих.

— А вы, господа? — обратился к мужчинам Штольман, — вы когда-нибудь видели этого господина? В течение последней недели?

— Не припомню-с, — возразил один.

— Никак нет-с, точно не видал, — подал голос другой.

— Очень хорошо, — промолвил Штольман, — в таком случае у меня вопрос к вам, г-н Окунев. Вы утверждали, что в гостинице «Парижский шик» вы говорили с дамой за стойкой — по поводу 19 нумера; опишите эту даму.

— Ну… пожилая, лет под пятьдесят… платье темное, волосы с проседью…

— Прекрасно. Позвольте, г-н Окунев, представить вам этих двоих господ — г-н Петров и г-н Бортянко. Они служат… скажите, где вы служите, господа?

— В гостинице «Парижский шик» и служим, — отвечал Петров, усмехнувшись.

— Давно ли?

— Я так — уж восьмой год, а он вот, — Петров указал на Бортянко, — четвертый… На стойке сидим, по очереди…

— А есть ли у вас там дама, похожая на описанную г-ном Окуневым… чтобы работала на стойке?

— Да помилуйте, двое нас, и все.

— А могло быть, чтобы такая дама, по какому-либо случаю, заменяла кого-то из вас?

Вопрос явно развеселил обоих гостиничных служащих.

— Нам место терять неохота, барин, — возразил Бортянко, — а за такое дело хозяин по головке не погладит — кого-то другого за стойку посадить… Если он такое заметит — прощай, служба; у нас с этим строго. Нету у нас такой дамы…

— Дамы нет, — кивнул Штольман, — зато есть журнал регистраций, согласно которому в последнем месяце нумер 19 не пустовал ни дня… Как вы все это объясните, г-н Окунев?

Окунев пребывал явно в растерянности, затем пробормотал:

— Я не хотел говорить… Дело в том, что в то самое время я был у г-жи Лесковой — свидание наедине, понимаете…

— Нет, не понимаю. Она же вам отказала — какое же после этого свидание наедине? И притом — в это самое время у г-жи Лесковой были гости, которые подтвердили ее алиби; так что она никак не могла быть одновременно и с гостями — и с вами на тайном свидании… Как вы это объясните?

— Ну ладно, — махнул рукой Окунев, — я был не у Лесковой, а у другой дамы…

— Вот как? Что-то вы слишком часто меняете показания; это подозрительно. Если вы думаете перебрать всех дам Петербурга, чтобы я занимался проверкой вопроса — была ли каждая из них с вами в тот день и час, и так до бесконечности, то этот номер у вас не пройдет. Договоримся так: я даю вам последний шанс. Вы называете имя этой дамы…

— Никак невозможно. Эта дама замужем…

— Если она вообще существует — я не буду компрометировать ее ни в глазах мужа, ни в глазах общества. Я просто спрошу, где она была в означенное время; и если окажется опять, что она была не с вами, а скажем — в гостях или театре; если ее алиби подтвердят другие люди — я буду считать это равносильным тому, как если бы вы признались в убийстве г-на Лощинского…

Окунев затравленно молчал.

— Тогда я скажу вам, что было на самом деле, — подался вперед Штольман, — вы пришли на квартиру Лощинского, убили его, и никакого вызова на дуэль не было — вы его сами потом придумали, — он сделал паузу.

— Я заявляю, — злобно процедил сквозь зубы Окунев, — что ни в тот день, ни вообще никогда я не был на квартире Лощинского…

— Право? — усмехнулся Штольман. — А вот кухарка г-на Лощинского заявляет, что сама открыла вам дверь в тот день и час, когда он был убит…

— Это Маланья, что ли, дура кривая-шепелявая?! — вскинулся Окунев, который был уже на грани истерики, — да врет она — она уж три недели, как от Лощинского ушла…

— Нет, — Штольман уже улыбался вовсю, — другая кухарка, Маша, молоденькая такая…

— Да что она врет! — крикнул в бешенстве Окунев, — никто дверь мне не открывал — дверь была уже открыта, когда я вошел…

Диалог Штольмана с Окуневым был прерван звуками из угла — Коробейников, до этого сидевший тихо, теперь, уронив голову на руки, хохотал от души…

ЭПИЛОГ

— Как ваши дела на службе? — мило поинтересовалась Анна, наливая мужу чашку кофе.

— Все хорошо, — он принял чашку из ее розовых пальчиков, и, глядя, как она наливает вторую чашку — себе — добавил с улыбкой:

— Вообразите, меня сегодня пытались вызвать на дуэль.

Кофе пролился на скатерть; Анна на секунду застыла, затем, повернув голову в сторону мужа, пролепетала:

— Но вы же не?..

— Нет-нет, — заверил ее Штольман, чувствуя укол совести при виде резко побледневшего лица жены, — конечно же, нет.

— Кто?! — выдохнула она.

— Представьте себе, этот мальчишка, Суходольский — ну, тот самый, с которого все и началось.

— А что он вам имеет предъявить?!

— Ну как же — он заявил, что я был обязан доказать невиновность его друга Окунева; я же, вместо этого, доказал его виновность.

— Но вы же могли доказать его невиновность только если он и впрямь был бы невиновен, а если он и взаправду убил Лощинского — какие к вам могут быть претензии?!

— Такие нюансы оказались слишком сложны для его понимания. В ответ на мою попытку объяснить это обстоятельство, он выпалил мне в лицо, что я… продался!

— Кому?! — изумилась Анна.

— Мне самому было это интересно, и я тоже его об этом спросил. Хотя что спрашивать! — любой болван почему-то считает, что если вы не разделяете его точку зрения, причем наиглупейшую, то вы кому-то уж непременно «продались». Он долго нес ерунду на тему «Уж знаем мы кому», а закончил обвинением в том, что я-де бесчестный человек и что он вызывает меня на дуэль…

— И что же?..

— Предложил ему прогуляться в ближайший тир. Сказал, что я его слов не слышал — считайте, что их вовсе не было — но, если из двадцати выстрелов на двадцати шагах я хоть один не положу в десятку — он может свой вызов повторить…

— И?!

— Он задумался, а потом вышел на цыпочках…