Дориан Хейл

Рассказ 1. Безумный мёд.

Солнечные лучи пробивались через шторы, предвещая хорошую погоду, что было редкостью в Лейкфорде в конце августа. Дориан Хейл застегнул запонку у горла и бросил последний взгляд на кровать. Алисия спала, разметав золотые волосы по подушке, и в этом утреннем полумраке казалась фарфоровой куклой, случайно забытой в бедном квартале. Он не попрощался — они никогда не прощались. Прощание подразумевает продолжение, а любое публичное продолжение их связи разрушило бы её репутацию быстрее, чем утренний дилижанс добирается до предместий Лейкфорда.

Дориан вышел через чёрный ход. Дом ещё дышал сном — пахло увядшей лавандой и вчерашним хлебом. Он задержал дыхание, прикрывая за собой дверь, чтобы не скрипнуть. Алисия не любила прощаний, а он не любил объяснений. Лучше было исчезнуть, пока улицы Лейкфорда не заполнились ранними прохожими и неизбежными вопросами.

Улица встретила его влажной духотой. Лейкфорд только начинал потягиваться — где-то далеко простучали колёса первой повозки, булочник с грохотом открыл ставни, и воздух наполнился запахом свежей выпечки, смешанным с ароматом реки, которая в этом году цвела особенно настойчиво. Газовые фонари ещё горели, но их жёлтый свет уже проигрывал бледнеющему небу. Дориан на ходу поправил воротник сюртука, размышляя, успеет ли он принять ванну до визита к портному. Вечером Генри устраивал приём в своём загородном доме, и пропустить его означало бы обидеть лучшего друга. А Генри обид не прощал — впрочем, как и сам Дориан.

— Доктор Хейл! — окрик разорвал тишину утра, как выстрел.

Дориан замедлил шаг, но не остановился. Он узнал этот голос — визгливый, срывающийся на высоких нотах, с вечной интонацией паники, которую его обладатель, кажется, культивировал годами. Доктор Бенс, врач больницы Святого Георга, почти бежал к нему по мостовой, смешно придерживая на лысине неизменную шапку седых волос, растрепавшуюся от быстрой ходьбы. Ему было за шестьдесят, но сейчас он напоминал запыхавшегося посыльного. Седые бакенбарды топорщились в стороны, лицо раскраснелось, дыхание было шумным, с присвистом.

— Хейл, дорогой, умоляю! — Бенс догнал его и вцепился в рукав. — Я уже час караулю у вашего дома, но ваш дворецкий сказал, что вас нет, и я... я пошёл наугад...

Дориан мягко, но настойчиво высвободил рукав.

— Доброе утро, доктор Бенс. Вы, я вижу, решили начать свой день с лёгкой пробежки. Похвально для вашего возраста.

— Не до шуток, мой мальчик. — Бенс отмахнулся. — Сегодня ночью к нам поступили пять человек. Пять! С тяжелейшим состоянием. Какая-то лихорадка с галлюцинациями. Двое уже не узнают собственных имён. Мои коллеги разводят руками, а я... я боюсь, что утром город заполнят слухи о чёрной оспе.

— Это не оспа, — спокойно ответил Дориан, поправляя перчатку. — При оспе галлюцинации — редкость, а у вас, полагаю, пациенты бредят на одну тему. Что-то связанное с водой? Или с огнём?

Бенс замер. Его выцветшие глаза расширились.

— Откуда вы... Да, они кричат, что горят изнутри. У одного кожа холодная, как у покойника, хотя пульс частит, как у загнанной лошади. Но вы-то откуда знаете?

Дориан позволил себе лёгкую улыбку — ту самую, которую светские дамы на приёмах у Генри называли «невыносимо самоуверенной».

— Я читаю, доктор Бенс. В отличие от ваших ординаторов, я читаю не только счета из прачечной, но и отчёты о вспышках лихорадки в колониях. Такие же симптомы описывали в Катманду три года назад. Это не оспа, скорее всего.

Бенс схватился за сердце.

— Боже мой... Хейл, умоляю, пойдёмте со мной. Вы — консультант, и вы лучший, хоть и не работаете в штате. Я заплачу вам из своего кармана, я...

— Полно, Бенс. — Дориан жестом остановил его. — Я не беру денег за консультации, вы знаете. Это моё маленькое хобби.

***

Хейл немного помолчал, глядя, как над черепичными крышами Лейкфорда поднимается солнце. Где-то там, за рядом аккуратных мансард, спала Алисия, ничего не зная о пяти мужчинах, которые, возможно, уже не увидят следующего утра. Где-то в противоположной стороне, в своей редакции, верстала утренний выпуск Бекки Теччер — навязчивая, умная журналистка с тёмно-карими глазами, которая вечно совала нос не в свои дела и при этом умудрялась писать статьи так, что их обсуждал весь город. Если она пронюхает о пяти пациентах — а она пронюхает, у неё всюду были «глаза и уши» — завтрашний заголовок будет кричать о чуме. И тогда начнётся паника, карантины, закроют порт, а вслед за этим последуют увольнения, а значит, нищета в бедных кварталах.

— Хорошо, — Дориан кивнул, доставая из кармана часы. — У меня есть два часа до визита к портному и ещё примерно полдня до того, как Генри начнёт слать мне записки с требованием явиться на его дурацкий бал. Распоряжайтесь этим временем, Бенс.

Бенс просиял так, будто ему только что вручили орден.

— Дориан, вы — спасение! Ваш экипаж?..

— Я шёл пешком. Надеюсь, ваша карета не развалится по дороге до Святого Георга?

Доктор Бенс уже спешил вперёд, забыв о приличиях, а Дориан Хейл ещё раз оглянулся на узкую улочку, на дом с облупившейся штукатуркой, на окно с выцветшими занавесками, за которым спала его золотоволосая тайна. Затем поправил воротник и последовал за главным врачом — спокойный, уверенный, словно не было никакой загадочной болезни, а просто предстояло разобрать скучную шахматную партию.

В конце концов, он стал врачом-консультантом именно ради таких партий. Богатый наследник из Лондона мог бы всю жизнь протирать фраки на балах, но Дориан Хейл предпочитал игру посложнее — ту, где на кону стояли не деньги, а жизни. И заодно — хороший повод избегать расспросов о том, где он провёл ночь.

Больница Святого Георга встретила его запахом карболки, перемешанным с чем-то тошнотворно-сладким, словно само здание пыталось заглушить въевшийся в стены страх. В коридоре горели тусклые масляные лампы, бросая на побелку дрожащие тени. Откуда-то из глубины доносился сдавленный стон, и доктор Бенс, шагавший впереди, нервно оглянулся, будто ожидал увидеть за плечом саму смерть. Дориан шёл молча, сцепив руки за спиной. Он давно привык к тому, что воздух в больницах пропитан отчаянием, но сегодня к нему примешивалось нечто ещё — недоумение.

Пять пациентов лежали в отдельной палате, торопливо переоборудованной под изолятор. Бенс, судя по всему, уже успел распорядиться, и теперь тяжёлая дубовая дверь была заперта снаружи. Дориан шагнул внутрь, и его встретило зрелище, не укладывавшееся ни в одну привычную схему. Мужчины, все до одного крепкого телосложения, рабочие доков, судя по одежде, сложенной на стульях, метались на койках или лежали в полузабытьи, дыша тяжело, со свистом. Кожа самого молодого из них, почти мальчика, покрылась багровыми волдырями, словно от ожога крапивой, но не просто сыпью — огромные бледные пятна вспухали прямо на глазах, уродуя лицо. Губы его раздулись до неузнаваемости, глаз заплыл, дыхание вырывалось со страшным хрипом, будто горло затягивало изнутри.

У второго больного картина была иной: он хватал воздух, запрокидывая голову, лицо приобрело синюшный оттенок, а пульс едва прощупывался — холодный пот заливал простыни, и Дориан сразу понял: глубочайший коллапс, сердце не справляется, сосуды расширены до предела. Третий безостановочно кашлял, раздирая грудь, и на коже его расползалась такая же злая сыпь, местами сливающаяся в сплошные алые острова. Четвёртый был относительно спокоен, но всё тело его покрывала мелкая красноватая россыпь, а веки так отекли, что он едва мог открыть глаза. Пятый пациент лежал неподвижно, но грудь его вздымалась в стремительном, паническом ритме — дыхание было поверхностным, частым, и с каждым вдохом раздавался тихий свист.

Дориан медленно обходил койки, наклоняясь то к одному, то к другому, всматриваясь в зрачки, считая пульс, ощупывая края отёков. Бенс топтался у двери, боясь приближаться. Пахло болезнью, но не тем специфическим запахом инфекционной горячки, к которому Дориан привык в колониях. Здесь не было гнилостного дыхания тифа, не было характерного налёта дифтерии. Что-то другое.

— Вы видите? — прошептал Бенс. — Сыпь у всех разная! У одного — гигантская крапивница, у второго — отёк, у третьего — и то, и другое, плюс удушье. Это какая-то новая форма оспы? Боже, если просочится в город...

— Это не оспа, — резко оборвал его Дориан, выпрямляясь. Он стянул перчатку и задумчиво потёр подбородок. — И, вероятнее всего, не инфекция.

Бенс вытаращил глаза, но Дориан уже не слушал. В его голове, точно детали сложного механизма, вставали на место разрозненные факты. Все пятеро заболели не одновременно, но почти сразу после того, как... после чего? Он вспомнил обрывки разговоров санитаров: этих мужчин привезли из одного и того же пакгауза в порту. Они работали с каким-то грузом. Шерсть? Красители? Специи? Или... что-то, что способно вызвать у разных людей столь яростный, молниеносный ответ организма. Идиосинкразия — так это называли в старых трактатах. Не заражение, а бурная реакция тела на вещество, безобидное для других.

Но это пока оставалось догадкой, и Дориан не собирался делиться ею с кем бы то ни было, пока не получит подтверждение. Сначала — исключить другие версии. Затем — найти то самое вещество.

— Первичные рекомендации, Бенс, — произнёс он, возвращая перчатку на место. Голос его звучал ровно, почти скучающе. — Никаких шерстяных одеял. Убрать из палаты все цветы, если вы по доброте душевной их сюда притащили. Открыть окна — им нужен свежий, прохладный воздух. При отёке гортани — холодные компрессы на шею, и пусть лежат с приподнятой головой. Того, что в коллапсе, согреть, но ноги приподнять выше головы. Никакой еды, только вода. И ни в коем случае не давать им опиаты — убьёте. Я вернусь вечером.

— Но что это?! — в отчаянии воскликнул главный врач.

— Именно это я и намерен выяснить, — бросил Дориан и, не прощаясь, вышел из палаты.

***

Улица встретила его полуденным августовским зноем, уже растопившим утреннюю прохладу. Дориан на секунду зажмурился от яркого солнца, и этого мгновения хватило, чтобы она материализовалась перед ним, будто из-под земли выросла. Бекки Теччер стояла, прислонившись спиной к кованой ограде больничного крыльца, и держала в руке неизменный блокнот. Шатенка с тёмно-карими, почти чёрными в этом освещении глазами, одетая в строгое, но хорошо скроенное платье серого цвета, а из-под бежевой шляпки выбивались растрёпанные пряди волос, она выглядела вооружённой до зубов собственным любопытством.

— Доктор Хейл, какая неожиданная встреча, — пропела она, заступая ему дорогу. — Или не очень неожиданная? Я слышала, ночью в Святой Георг доставили пятерых мужчин. Говорят, у них какая-то тропическая лихорадка. Что вы можете сказать читателям «Лейкфордского вестника»?

— Могу сказать «добрый день», мисс Теччер, и посоветовать не верить слухам, — отозвался Дориан, натягивая на лицо ту самую светскую улыбку, которая не выражала ровным счётом ничего. — В больнице всегда есть пациенты.

Он попытался обойти её, но Бекки ловко сместилась вбок, продолжая загораживать путь. Её глаза горели азартом.

— Не верить слухам? — она прищурилась. — Тогда, может быть, вы просветите меня, чтобы я не писала глупостей? Все пятеро работали в порту. Говорят, один уже при смерти. Это правда? Или правда то, что вы экстренно вернулись с какого-то тайного свидания, чтобы их осмотреть? — последние слова она произнесла с нажимом, словно пробуя почву.

Дориан чуть приподнял бровь. Знает или блефует? Эта журналистка обладала неприятным талантом вынюхивать то, что её не касалось. Иногда ему казалось, что у неё есть ключи от всех замочных скважин Лейкфорда.

— Мисс Теччер, — он сжал её локоть чуть крепче, чем того требовали приличия, отводя в сторону от дверей, — моя профессиональная этика не позволяет разглашать подробности состояния пациентов, пока главный врач не сделает официального заявления. А моё личное расположение к вам, — он склонился чуть ближе и понизил голос, — не позволяет лгать. Поэтому я просто промолчу.

Бекки на мгновение замерла, её щёки едва заметно порозовели, но она не отступила.

— Вы умеете отделываться от людей, Дориан, но я не из тех, кто сдаётся, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я буду ждать у вашего дома.

— Боюсь, моя экономка вас не впустит. Хорошего дня.

Он выпустил её локоть, коротко кивнул и быстрым шагом направился к ожидающему экипажу, оставив журналистку стоять на тротуаре с плотно сжатыми губами и разгорающимся огнём в карих глазах.

***

К обеду Лейкфорд окончательно проснулся и зажил своей шумной, суетливой жизнью. Экипажи текли по бульварам, над рекой Лир переливалось марево, и официанты в белых перчатках уже выставляли стулья на террасах. Ресторан «Золотая лилия» прятался в тени платанов, и именно там Генри Пристли назначил встречу, которую нельзя было ни отменить, ни перенести — во всяком случае, если Дориан хотел сохранить остатки дружеского равновесия.

Генри уже сидел за угловым столиком, обитым бордовым бархатом, и лениво помешивал шампанское в высоком бокале. Сюртук из синего бархата, белоснежное жабо, холёные руки с перстнем на мизинце — весь его облик кричал о том, что работа для него — понятие столь же далёкое, как сельское хозяйство для колибри. Он был красив той порочной, утончённой красотой, которая действовала на дам безотказно, а на репутацию — разрушительно.

— Дориан! — воскликнул он, поднимая бокал. — Ты опоздал на четверть часа. Я уже начал подозревать, что ты променял меня на скальпели и слабительные пилюли.

Дориан опустился на стул напротив и жестом подозвал официанта.

— Четверть часа — ничтожная плата за спасённые жизни, — усмехнулся он. — Ты, полагаю, ещё ни одной не спас с утра?

— С утра я спас от забвения бутылку превосходного брют, — парировал Генри, — что, поверь, требует не меньшей самоотверженности. Но к делу: сегодня вечером я даю бал. Не этот скучный раут, на который съезжается весь город, а настоящий бал — с игрой в карты до рассвета, танцами и обществом самых очаровательных вдов, чьи траурные сроки истекли столь недавно, что они ещё полны огня. Ты обязан быть.

Дориан покачал головой, принимая у официанта чашку чёрного кофе.

— Сегодня — нет, Генри. Работа.

— Работа? — лицо Генри вытянулось в комичной гримасе ужаса. Он театрально прижал руку к груди. — Ты богатый человек, наследник лондонского состояния, у тебя счета в трёх банках, а ты говоришь мне «работа»? Зачем тебе работать, скажи на милость? Неужели недостаточно быть просто богатым?

Генри тяжело вздохнул, словно сетуя на безнадёжного больного, и отпил шампанского.

Дориан позволил себе улыбнуться краешком губ. Он ожидал этого вопроса. Генри задавал его каждый раз, когда сталкивался с реальностью, в которой кто-то из его круга делал что-то не ради удовольствия.

— Богатство, друг мой, — это ресурс, а не занятие. Быть просто богатым — скучно до зубовного скрежета. Ты сам это знаешь, иначе не развлекал бы себя интригами с дамами. Я предпочитаю интриги иного толка.

— Интриги в больничных палатах? — фыркнул Генри. — Пахнут они, знаешь ли, не пачулями.

— Но результат куда более непредсказуем, — Дориан отхлебнул кофе. — И к тому же, — добавил он, чуть понизив голос, — никто не будет спрашивать, где я был ночью, если я скажу, что дежурил у постели умирающего. Алисия, кстати, передавала тебе привет.

Генри поперхнулся шампанским и уставился на друга со смесью восхищения и зависти.

— Ты невыносим. Значит, золотоволосая красавица? Поэтому ты отвергаешь мой бал?

— Поэтому и ещё потому, — уклончиво ответил Дориан, — что пять человек в городе сегодня чуть не умерли, и мне нужно понять от чего. Вот увидишь: если я не раскопаю правду, завтра на первой полосе будет красоваться статья мисс Теччер о вспышке чумы, и тогда у всего Лейкфорда будет работа, не только у меня.

Генри скривился, но в глазах мелькнуло уважение.

— Ладно, иди, спасай мир. Но если твоя догадка окажется неверна, и никакой чумы нет — сегодня в полночь ты всё-таки явишься ко мне. Я оставлю для тебя самую очаровательную вдову.

Дориан поднялся, бросил на стол салфетку и, уже застёгивая сюртук, бросил через плечо:

— Договорились. Но если я не приду, значит, я нашёл нечто большее, чем вдова.

Он вышел из «Золотой лилии», оставив Генри в задумчивости вертеть бокал. Солнце клонилось к западу, тени платанов удлинялись, а в голове Дориана уже зрела мысль: пакгауз в порту. Надо ехать туда, пока следы не затоптали.

***

Порт Лейкфорда встретил Дориана запахом смолы, водорослей и сырого дерева. Огромные пакгаузы тянулись вдоль набережной, точно киты, выброшенные на берег, и внутри каждого кипела своя жизнь — стучали молотки, скрипели лебёдки, перекрикивались грузчики на десятке наречий. Река Лир лениво катила свои мутные воды к морю, и чайки с противным криком дрались за рыбьи головы прямо на причале.

Нужный пакгауз — седьмой — стоял чуть поодаль от остальных, и, судя по тишине, работа там не спорилась. Дориан толкнул тяжёлую дверь и вошёл. Внутри пахло пылью и металлом, громоздились ящики с маркировкой Ост-Индской компании, а в углу, за грубо сколоченным столом, сидели двое рабочих. Они пили чай из жестяных кружек и выглядели так, словно сама смерть обошла их стороной лишь по недоразумению — лица серые, под глазами тени, движения вялые.

— Доктор Хейл, консультант больницы Святого Георга, — представился Дориан, показывая документ, который Бенс сунул ему ещё утром. — Я по поводу ваших товарищей, тех пятерых, что ночью...

— Знаем, — перебил его старший из рабочих, коренастый мужчина с рыжеватыми усами и наколкой якоря на предплечье. Он устало потёр лицо. — Мы утром только заступили, сэр. Нам уже всё рассказали. Страшное дело. Говорят, помирают.

— Пока нет, — сухо ответил Дориан. — Но состояние тяжёлое. Я хочу понять, что с ними случилось. Вы работали с ними вчера?

Оба рабочих переглянулись и синхронно покачали головами.

— Нет, сэр, — ответил тот, что помоложе, совсем мальчишка с выгоревшими на солнце бровями. — Мы — утренняя смена. Они сдали пост и ушли, а мы заступили только на рассвете. Нам мастер сказал: сидите, ничего не трогайте, ждите, пока из больницы вестей не будет. И сами сюда не суйтесь — вдруг зараза.

— Мы их даже не видели, — добавил усатый. — Честное слово, сэр. Пришли — а тут пусто.

Дориан медленно обводил помещение взглядом. Его внимание привлекли ящики, вскрытые и полупустые, мешки с каким-то порошком, рассыпанным на полу, чертежи судовых трюмов, приколотые к доске. Но что-то ещё — что-то совершенно неуместное — бросилось в глаза именно сейчас. На краю стола, среди засаленных накладных и циркулей, стоял маленький кусочек пирога. Вернее, половина куска — вторая была откушена, и на срезе ещё виднелась начинка: тёмная, с вкраплениями каких-то ягод или фруктов, уже заветренная.

Дориан замер. Взгляд его стал острым, как скальпель.

— Вы кушаете на рабочем месте? — спросил он, кивая на пирог.

Молодой рабочий проследил за его взглядом и густо покраснел, будто его застукали за кражей.

— А... это... — он пожал плечами. — Не... С прошлой смены осталось. Утром пришли, а оно тут лежит. Выкинуть жалко — хлеб всё-таки, а с другой стороны...

Он запнулся.

— Договаривай, — потребовал Дориан, и в его голосе звякнула сталь.

— Ну, — рабочий совсем сник, — может, он отравлен, раз остальные отравились этой едой ночью? Мастер говорил, они тут ужинали вместе, пирогами какими-то угощались. А потом им плохо стало. Кто ж знал-то...

Дориан больше не слушал. Он аккуратно, двумя пальцами, поднял откушенный кусок и поднёс к свету, падающему из пыльного окна. Корочка — обычная, дрожжевое тесто. Начинка — тёмно-вишнёвая, с какими-то мелкими волокнами, то ли фруктовыми, то ли...

— Бумажный пакет, — коротко приказал он.

Усатый засуетился, вытащил откуда-то из-под стола чистый, ещё хрустящий пакет из плотной обёрточной бумаги. Дориан бережно опустил туда свою находку и свернул края.

— Пакгауз опечатать до моего распоряжения, — сказал он, направляясь к выходу. — Оставьте всё как есть. Если санитары из больницы явятся раньше меня — скажите, что доктор Хейл запретил входить. И, прошу вас, ни слова о пироге. Никому.

Он вышел на залитую солнцем набережную, прижимая пакет к груди. Сердце билось ровно, но в голове уже неслись мысли, обгоняя одна другую. Не инфекция. Определённо не инфекция. Одинаковая еда — одинаковые симптомы у тех, кто её ел. А те, кто не ел, остались здоровы. Оставалось последнее: подтвердить свою догадку.

***

Лаборатория Дориана располагалась в тихом квартале, вдали от больничной суеты, — просторная комната с высокими потолками, уставленная стеллажами до самого верха. Пахло реактивами, спиртом и сухими травами, связанными в пучки под потолком. Сквозь большое окно лился послеполуденный свет, и в его косых лучах танцевали пылинки. Дориан запер дверь на ключ, сбросил сюртук и остался в жилете, закатав рукава рубашки. Находка из пакгауза — потемневший кусочек пирога — лежала перед ним на предметном стекле, точно главная улика в деле, которым он теперь болел.

Он работал методично и быстро. Сначала — микроскоп. Частицы начинки, размятые пинцетом, открыли обычную картину: крахмальные зёрна муки, фрагменты ягод, волокна дрожжевого теста. Никаких спор, никаких паразитов. Затем он перешёл к химическим пробам. Соляная кислота — ничего. Раствор йода — характерное посинение, обычный крахмал. Он уже хотел отложить образец и заказать более сложный анализ в университетской лаборатории, когда его взгляд упал на тёмную, слегка поблёскивающую каплю на срезе начинки. Не ягода. Не сироп.

Весь остаток дня и часть ночи Дориан провёл в лаборатории. Окончательный результат он получил только под утро.

Он поднёс образец к горелке, нагрел. Запах — сладкий, густой, с едва уловимой горчинкой. Дориан замер. Мёд. Определённо мёд, но не обычный липовый или акациевый, что продают на рынке. Он капнул на предметное стекло, добавил слабый раствор щёлочи и поднёс крошечный кристаллик реактива Фреде — смеси, которую выписал из Берлина всего месяц назад. Жидкость медленно, но верно окрасилась в густой, тревожный фиолетовый цвет. Но простой мёд не мог дать такую клинику. Поэтому он не стал полагаться на один тест. Вместо этого он нагрел образец на водяной бане и пропустил пары через раствор фосфорномолибденовой кислоты — метод, описанный в забытой монографии о гималайских ядах. Осадок выпал мгновенно — тёмно-синий, не оставляющий сомнений. Нейротоксин. Граянотоксин.

Дориан выпрямился, опираясь ладонями о край стола. В памяти всплыли монографии, которые он читал ещё в Лондоне, — записки путешественников по Гималаям, отчёты ботаников, исследовавших флору Непала. Там, высоко в горах, росли рододендроны определённого вида, чей нектар пчёлы собирали в мёд, обладающий редким и опасным свойством. «Безумный мёд» — так его называли местные. Содержащий граянотоксины, он вызывал головокружение, галлюцинации, рвоту, резкое падение давления, а в больших дозах — коллапс, отёк гортани и смерть. Симптомы разнились в зависимости от дозы и чувствительности организма — именно то, что он видел утром в изоляторе.

Не инфекция. Не отрава в привычном смысле. Редчайший токсин, привезённый с другого конца света и по случайности попавший в начинку пирога. Дориан медленно стянул перчатки. Теперь он знал всё.

В больницу он вернулся уже под утро. Доктор Бенс, всё это время не находивший себе места, бросился к нему прямо в вестибюле.

— Ну что? Вы что-то нашли? Умоляю, не томите!

— Нашёл, — коротко ответил Дориан, проходя в кабинет главного врача и плотно закрывая за собой дверь. — Это не инфекция, Бенс. И не типичное пищевое отравление. В пироге, который ели рабочие, был мёд. Но не простой. Редкий, привозной, содержащий граянотоксин. Нейротоксин растительного происхождения. Он нарушает работу натриевых каналов, отсюда и коллапс, и галлюцинации, и отёки. Ваши пациенты не заразны.

Бенс опустился в кресло, и его лицо медленно обретало краски — от мертвенной бледности к румянцу недоверчивого облегчения.

— Вы уверены?.. Хотя о чём я — вы всегда уверены. Господи, Дориан, вы... вы гений, и я готов целовать ваши руки. Что теперь?

— Теперь — противоядие, — Дориан уже направлялся к двери. — Вернее, поддерживающая терапия. Выводить токсин нечем, но можно стабилизировать давление и дыхание, пока организм сам не справится. А я пока поговорю с теми, кто пришёл в себя.

Ему повезло. Самый молодой из пациентов, тот, у которого ещё утром заплыло лицо, теперь сидел на койке и пил воду. Отёк спал, оставив после себя лишь бледность и слабость. Увидев доктора, он попытался встать, но Дориан жестом остановил его.

— Лежите. Всего один вопрос, и я оставлю вас в покое. Пирог, который вы ели ночью, — его принесли из дома?

Парень часто заморгал, потом кивнул.

— Да, сэр. Джекоб угощал. Говорил, жена испекла. Мы все по куску съели, кроме мастерового — он пост держит.

— Жена Джекоба, — медленно повторил Дориан. — Как её зовут?

— Миссис Сьюзан, сэр. Сьюзан Тёрнер. Они живут на Гончарной улице, третий дом от угла... А что, сэр? Неужто она...

— Нет, — оборвал его Дориан, поднимаясь. — Она не хотела никому зла. Спите.

***

Был полдень, когда Дориан вышел из экипажа на Гончарной улице — узкой, бедной, но чистой, с геранью на подоконниках и кошками, дремлющими на ступеньках. Третий дом от угла встретил его тишиной, которую нарушали только приглушённые женские рыдания.

Дверь была не заперта. Он вошёл без стука и застал в маленькой, бедно, но опрятно обставленной гостиной женщину. Миссис Сьюзан Тёрнер — лет сорока пяти, простая, рано состарившаяся, с натруженными руками и седыми прядями в тёмных волосах — сидела за столом, уронив голову на скрещенные руки, и плечи её вздрагивали от плача. Рядом стояла недопитая чашка остывшего чая.

— Миссис Тёрнер? — негромко произнёс Дориан.

Женщина вздрогнула и подняла голову. Глаза её, опухшие от слёз, смотрели с ужасом и непониманием.

— Вы... вы из полиции? — прошептала она, вцепившись в край стола. — Я уже сказала им, я не знала! Господом клянусь, я ничего дурного не делала! Это мой Джекоб, он умирает, да? Мне сказали, он в больнице, и другие тоже... Неужто я мужа своего отравила?!

Дориан присел на стул напротив, не дожидаясь приглашения.

— Меня зовут доктор Хейл, миссис Тёрнер. Ваш муж жив. Он поправится. И никто не обвиняет вас в преступлении. Но я должен понять, что произошло. Расскажите мне о пироге. Обо всём, что вы в него положили.

Сьюзан всхлипнула, вытерла глаза краем передника и, запинаясь, заговорила:

— Я хотела порадовать Джекоба... Он так много работает, а зарплата у них маленькая, и я всё думала: испеку ему сладкого, вишнёвый пирог, его любимый. Закупила муку, масло... Начала готовить, потянулась за сахаром — а там муравьи. Целая банка! Видно, плохо закрыла в прошлый раз, и они забрались. Сахар весь чёрный стал, кишит. А нового купить не на что, да и лавка уже закрыта была.

Она снова всхлипнула, размазывая слёзы.

— И тут я вспомнила: у меня есть банка мёда. Давнишняя. Ещё от свекрови досталась, та говорила, что муж её — капитан дальнего плавания — привёз из Индии. Он давно умер, и банка так и стояла в кладовке, задвинутая за крупу. Я тогда подумала: раз старый, но мёд не портится, может, и сгодится. Открыла — пахнет сладко, только горчинка есть. Я и добавила в начинку вместо сахара...

Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись.

— А ночью прибежали люди, сказали: всех, кто твой пирог ел, увезли в больницу. Я чуть ума не лишилась! Думала, руки на себя наложу, честное слово... Я уже была в больнице, — всхлипнула она. — Меня не пустили, сказали — приезжайте завтра. А у меня дети малые, соседка за ними присматривает, так что я вернулась и сижу, как на иголках...

Дориан молча слушал, и в груди у него поднималось редкое, незнакомое чувство — смесь горечи и сострадания. Эта женщина не была отравительницей. Она была женой, которая хотела испечь мужу пирог.

— Вы не виноваты, миссис Тёрнер, — сказал он твёрдо, поднимаясь. — Мёд, который вы использовали, действительно редкий. Он содержит вещество, способное вызвать болезнь. Но вы не знали этого, и никто в здравом уме не обвинит вас в злом умысле. Ваш муж скоро вернётся домой. Я лично позабочусь об этом.

Он положил ей на стол визитную карточку — дорогую, с золотым тиснением.

— Если кто-то из полиции или газетчиков будет вам досаждать, направьте их ко мне. И вот ещё что, — он положил рядом с карточкой несколько купюр. — Купите свежий сахар. И больше никогда не используйте незнакомый мёд, хорошо?

Сьюзан подняла на него полные слёз глаза и, не в силах вымолвить ни слова, просто кивнула. Дориан коротко поклонился и вышел в сгущающиеся сумерки.

Дориан уже садился в экипаж, когда с Гончарной улицы донёсся топот. К нему бежал инспектор Роули — грузный мужчина в потёртом сюртуке, с неизменным блокнотом в руке.

— Доктор Хейл! Я как раз к вам. Слышал, вы раскрыли причину. Это правда — случайный мёд?

— Абсолютная правда, инспектор. Женщина не знала, что делает. Я уже взял у неё показания и забрал остатки мёда для анализа. Если вы хотите формальный отчёт — я пришлю его завтра с утра. Но арестовывать некого, и я настоятельно прошу не тревожить семью. Они и так натерпелись.

Инспектор почесал затылок, вздохнул и кивнул:

— Ладно, верю вам, доктор. Но бумаги пусть будут. Без них начальство не отстанет.

— Будут, — пообещал Дориан и захлопнул дверцу.

***

На следующий день в больнице Святого Георга состоялась утренняя конференция. Это событие было нечастым и потому собирало в актовом зале весь цвет городской медицины. Врачи в сюртуках и пенсне рассаживались на деревянных скамьях, обмениваясь приглушёнными замечаниями. Пахло воском, карболкой и утренним кофе, который разносили санитары. У окна, в стороне от врачей, пристроилась Бекки Теччер — с неизменным блокнотом в руке, в строгом коричневом платье и с выражением лица, которое яснее слов говорило: «Я буду здесь, даже если меня попросят уйти». Доктор Бенс, сияющий и торжественный, лично проводил Дориана к кафедре.

Дориан поднялся на трибуну, обвёл зал спокойным взглядом и начал без всяких бумажек. Его голос — уверенный, звучный, с лёгким лондонским акцентом — заполнил пространство:

— Господа, вчера утром в эту больницу поступили пять пациентов с симптомами, которые поначалу наводили на мысль о вспышке инфекционной лихорадки. Сыпь, отёки, анафилактический коллапс, галлюцинации. Картина была пугающей и, что важнее, нетипичной. Я позволил себе усомниться в инфекционной природе заболевания и провёл расследование.

Он достал из кармана ту самую банку, которую забрал у миссис Сьюзан — с остатками тёмного, густого мёда.

— Причина недуга — мёд. Но не обычный, а так называемый «безумный мёд». Он производится пчёлами, собирающими нектар с определённого вида рододендронов, произрастающих в горных районах Непала и Турции. Этот мёд содержит граянотоксины — нейротоксины растительного происхождения, связывающиеся с натриевыми каналами клеток. В малых дозах они вызывают галлюцинации и эйфорию — чем, к слову, пользуются некоторые местные племена в ритуальных целях. В дозах более значительных — резкое падение давления, коллапс, отёк дыхательных путей. Симптоматика зависит от количества съеденного и индивидуальной чувствительности, чем и объясняется разная картина у пяти пациентов.

По залу прокатился взволнованный гул. Врачи переглядывались, кто-то делал пометки в блокноте, кто-то изумлённо качал головой.

— Данный мёд попал в Лейкфорд случайно, — продолжал Дориан, — будучи привезён много лет назад моряком из Непала. И столь же случайно он оказался использован в домашней выпечке женой одного из пострадавших, которая не имела ни малейшего понятия о его свойствах. Таким образом, мы имеем дело не с преступлением, не с инфекцией, а с редчайшим случаем бытового отравления экзотическим токсином.

Он сделал паузу и добавил:

— Лечение — симптоматическое. Никакого карантина не требуется. Пациенты идут на поправку. Городу ничего не угрожает.

На несколько мгновений в зале повисла тишина. А потом грянули аплодисменты. Врачи вскакивали с мест, доктор Бенс смахивал слезу, а Дориан, едва заметно улыбаясь, спускался с кафедры.

Бекки Теччер перехватила его у самой двери. В карих глазах плясали бесенята, а улыбка была той особенной — одновременно восхищённой и чуть насмешливой.

— Доктор Хейл, — произнесла она, постукивая карандашом по блокноту, — да вы как Шерлок Холмс. Даже лучше, потому что Холмс, насколько мне известно, в больницах не консультирует.

Дориан усмехнулся, поправляя манжет.

— Холмс, мисс Теччер, вымышленный персонаж. А я — вполне реальный, и у меня ещё много дел.

— Не сомневаюсь, — она шагнула ближе, и голос её потеплел. — Но всё же примите мои поздравления. И спасибо за то, что теперь ситуация ясна. Вы не только спасли пять жизней, но и подарили мне заголовок, от которого мой редактор будет в восторге. «Загадка безумного мёда, или Как доктор Хейл спас Лейкфорд от мнимой чумы». Идёт?

— Пишите что угодно, — он чуть склонил голову, — но без упоминания имени миссис Тёрнер. Это моё единственное условие.

— Договорились, — Бекки протянула руку, и он, помедлив, пожал её — крепко, коротко, по-деловому. Но задержал взгляд на секунду дольше, чем требовал этикет.

Вечером он всё-таки заехал к Генри — пропустить бокал шампанского и выслушать очередную порцию жалоб на то, что «работа погубит в тебе весь аристократизм». А глубокой ночью, когда Лейкфорд укрыла августовская тьма, он стоял у окна в своём кабинете и смотрел на огни города. Где-то там, на Гончарной улице, спала спокойным сном миссис Сьюзан, обнимая вернувшегося из больницы мужа. Где-то в редакции Бекки Теччер дописывала статью, которая завтра взбудоражит весь город. А где-то в маленькой комнатке с выцветшими занавесками ждала его Алисия — золотоволосая тайна, ради которой он готов был раскрывать любые загадки и распутывать любые нити.

Дориан Хейл улыбнулся своим мыслям и потянулся к телефонному аппарату. Кажется, ночь ещё только начиналась.

Рассказ 2. Алисия, или Сердце на запястье.

Вечер опускался на Лейкфорд медленно, точно густой сироп, заливая узкие улочки и черепичные крыши мягким янтарным светом. В комнате Алисии было душно и тихо; за приоткрытым окном дышала августовская жара, смешанная с запахом пыли и поздних роз, что вились по облупленной шпалере. Дориан полулежал на старой, но опрятной кровати, опираясь спиной о подушки, и рассеянно перебирал пальцами золотые пряди её волос, рассыпавшиеся по его груди. Алисия прижималась к нему, лёгкая и тёплая, точно согревшаяся на солнце птица, и её дыхание щекотало ему шею. Он не знал, сколько прошло времени — час, два? — да и не считал. Такие минуты были его единственной настоящей собственностью, которую невозможно ни заложить, ни потерять.

— Дориан, — тихо позвала она, не поднимая головы. Голос её прозвучал как-то по-особенному: не капризно, не ласково, а серьёзно, почти торжественно. — Ты ведь женишься на мне?

Вопрос повис в воздухе, разорвав уютную тишину, как внезапный сквозняк. Дориан почувствовал, как её пальцы чуть крепче стиснули ткань его сорочки. Он не ответил сразу. Женитьба... До этой секунды она существовала где-то на периферии его мыслей, словно далёкая вершина, до которой ещё предстояло дойти. Нет, он задумывался о ней — вскользь, по ночам, когда бессонница гнала его к письменному столу или когда смотрел на спящую Алисию и ощущал укол совести за украденное у неё доброе имя. Но он не думал, что она заговорит об этом так скоро. Прошло всего полгода тайных свиданий, украденных поцелуев, лживых объяснений перед друзьями. И вот теперь — прямой вопрос, от которого нельзя уйти.

Он помедлил ровно столько, сколько позволяла вежливость, но не дольше, чтобы молчание не ранило её. Затем склонился и бережно, почти благоговейно поцеловал её руку — маленькую, с тонкими пальцами, пахнущую лавандовым мылом.

— Да, — произнёс он негромко, и голос его был ровным, как обещание, которое он сам себе давал. — Обязательно женюсь.

Алисия подняла голову, и в её голубых глазах, этих удивительных глазах цвета утреннего неба, вспыхнула такая чистая, незамутнённая радость, что у Дориана на мгновение перехватило дыхание. Она улыбнулась — не той кокетливой улыбкой, какой улыбаются дамы на балах, а настоящей, тёплой, чуть смущённой.

— Тогда тебе нужно познакомиться с моим отцом, — сказала она, опуская взгляд и принимаясь машинально разглаживать складку на одеяле. — Завтра вечером он приедет домой.

Вот оно. Дориан наконец понял, откуда взялся этот внезапный вопрос. Капитан Эдвард Рэтфорд, отец Алисии, был человеком моря и ветра — он проводил в плаваниях большую часть года, и его корабль, трёхмачтовый бриг «Морская звезда», бороздил южные моря, перевозя то хлопок, то специи, то загадочные грузы, о которых предпочитали не распространяться. Полгода он отсутствовал, оставив дочь и больную жену на попечение старой тётки, и вот теперь возвращался домой. Алисия, судя по всему, не просто ждала его с дочерней любовью — она ждала его как последнего судью, перед которым следует держать ответ. И хотела, чтобы Дориан ответил перед ним не как ночной посетитель, а как жених.

Дориан медленно выдохнул, стараясь не выдать облегчения. Знакомство с отцом — это было неприятно, но неизбежно. Куда неприятнее было бы получить вопрос о женитьбе от кого-то постороннего, не имея возможности сказать «да» с чистой совестью. А так... он действительно собирался на ней жениться. Рано или поздно. И если судьба ставит вопрос ребром — что ж, он ответит, как мужчина.

— Я буду рад познакомиться с капитаном Рэтфордом, — произнёс он, снова привлекая её к себе и целуя в лоб. — Уверен, мы найдём общий язык.

Алисия уткнулась лицом в его плечо, и он почувствовал, как она улыбается — уже в открытую, по-детски счастливо.

— Только... пожалуйста, надень что-нибудь строгое, — шепнула она, — отец не любит щёголей.

Дориан рассмеялся негромко, заправляя выбившуюся прядь ей за ухо.

— Я постараюсь выглядеть так, будто всю жизнь мечтал спросить у него разрешения ухаживать за его дочерью.

Алисия давно уже спала, сладко посапывая на его плече, а Дориан всё не мог сомкнуть глаз. Он лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как за окном стрекочут поздние цикады. Мысли текли вяло, но не отпускали. Знакомство с капитаном Рэтфордом, женитьба, конец тайны... Всё это вдруг показалось ему огромным, как надвигающаяся с моря волна. И, как это часто бывает в бессонные ночи, память сама потянула его назад — в самое начало, к тому дню, когда их с Алисией пути пересеклись впервые.

Это была поздняя осень. Лейкфорд тонул в серой, промозглой дымке; по утрам лужи затягивало тонким ледком, а солнце если и показывалось, то лишь на час, чтобы снова спрятаться за тяжёлыми тучами. Снег ещё не выпал, но в воздухе уже висело его смутное обещание. В такую погоду Дориан предпочитал коротать время в мужском клубе «Золотой дракон» — старинном особняке на набережной с тяжёлыми портьерами, кожаными креслами и особым запахом табака, воска и горячего пунша. Они с Генри были там завсегдатаями, а вернее — одними из тех, кто задавал тон. По вечерам в прокуренной зале собирались молодые люди их круга: обсуждали городские новости, читали свежие газеты, резались в вист, травили анекдоты и, понизив голос, делились друг с другом подробностями своих любовных похождений. Дориан в этих разговорах участвовал редко — предпочитал устраиваться в углу, в массивном кресле у камина, и под потрескивание поленьев читать новые медицинские журналы и статьи. В одной руке он держал сигарету, в другой — карандаш, которым время от времени делал пометки на полях. Генри, сидя напротив, то подкалывал его за «тоску смертную», то отвлекал рассказами о последней ссоре в опере, но Дориан лишь рассеянно кивал. В тот вечер ничто не предвещало перемен.

Именно в один из таких дней к нему и подошёл слуга — вышколенный человек во фраке с серебряным подносом в руках. Наклонился и негромко произнёс:

— Мистер Хейл, к вам посетитель.

Гул за соседним столиком, где Генри с двумя приятелями обсуждали стати какой-то танцовщицы, разом стих. Дориан поднял голову от журнала и удивлённо посмотрел на слугу. Визитёры в клуб, да ещё и к нему? Это было по меньшей мере странно. Женщины сюда не допускались вовсе, а из мужчин его уже все знали наперечёт.

— Надо же... — медленно произнёс он, откладывая журнал. — Кто бы это мог быть?

— Не знаю, сэр, — слуга позволил себе едва заметную паузу, — но она вся в слезах и просит с вами встретиться.

Она. В мужской клуб. В слезах. Генри, услышав это, округлил глаза и толкнул локтем одного из приятелей. Хейл и Генри переглянулись — в глазах друга заплясали бесенята предвкушения скандала, но Дориан остался внешне спокоен. Он затушил сигарету о край пепельницы, одёрнул сюртук и поднялся.

— Что ж... Пожалуй, спущусь, в таком случае, — сказал он тоном, каким говорят о досадной, но неразрешимой необходимости.

Он вышел из залы и спустился по широкой лестнице в приёмное помещение — небольшую гостиную с бледно-голубыми стенами и золочёными бра. Там, у окна, выходившего на набережную, его ждала очень красивая особа.

Ей было, пожалуй, лет девятнадцать или чуть больше. Одета просто, но со вкусом: тёмное платье, поверх — чёрный плащ из дешёвого сукна, на голове — маленькая шапочка, из-под которой выбивались непослушные золотые кудри. В бледном свете пасмурного дня они казались единственным источником тепла. Глаза — ярко-голубые, как апрельское небо, обрамлённые густыми ресницами, — были припухшими от слёз, но не потеряли ясности. Лицо, усыпанное светлыми веснушками, выдавало в ней простую, не привыкшую к светским салонам девушку. В руках она сжимала смятую газету, и на первой полосе, едва заметно, красовалась его фотография — та самая, которую напечатала Бекки Теччер в статье о его прошлом расследовании. Дориан мельком отметил ироничность момента: слава, пущенная журналисткой, нашла его и здесь, в тишине мужского клуба.

— Мистер Дориан... — сказала она, всхлипнув, и голос её прозвучал тонко, как натянутая струна. — Простите, что вас беспокою... Боюсь... Мне больше не к кому обратиться...

Он кивнул — коротко, вежливо, без тени удивления. Затем сделал шаг в сторону и указал на два кресла у пустого камина.

— Присядьте. И успокойтесь. Я слушаю.

Они сели. Девушка попыталась вытереть слёзы скомканным платком, но тот был уже мокрым насквозь. Дориан, помедлив секунду, извлёк из кармана свой — чистый, белый, с вышитой монограммой — и молча протянул ей. Она вздрогнула, приняла его бережно, точно драгоценность, и аккуратно промокнула глаза, потом щёки. Кивнула в знак благодарности, но не подняла взгляда.

— Проблема... — продолжила она, с трудом сдерживая дрожь в голосе. — Проблема в том... что заболела моя мама... Врачи сказали, что случай безнадёжный... И я пришла к вам...

На последних словах её голос сорвался, и на глаза снова навернулись слёзы. Она подняла на него отчаянный, полный мольбы взгляд, и в этом взгляде было столько страха и надежды одновременно, что Дориан на мгновение забыл о клубе, о Генри, о светских условностях. Перед ним сидела не просительница, не случайная поклонница его газетной славы, а дочь, готовая на всё ради матери.

Он не сразу ответил. Лишь смотрел на неё, отмечая и дрожащие ресницы, и тонкие пальцы, судорожно сжимавшие его платок, и то, как золотые кудри прилипли к мокрой щеке. А потом, сам от себя не ожидая, спросил — негромко, но твёрдо:

— Как ваше имя?

— Алисия, — прошептала она. — Алисия Рэтфорд.

Алисия рассказывала сбивчиво, то и дело прижимая к губам его платок, но Дориан не перебивал. Он слушал внимательно, подавшись вперёд, и в его серых глазах не было ни тени нетерпения. Лишь холодная, цепкая сосредоточенность врача, который привык извлекать главное даже из сбивчивой речи.

Мать её, миссис Рэтфорд, работала на мыловарном заводе у восточных ворот Лейкфорда. Работа была тяжёлой, вредной, но платили исправно, а в семье, где муж-капитан пропадал в плаваниях по полгода, каждая монета была на счету. На заводе использовали едкий натр — гидроксид натрия — для варки мыла; его держали в огромных чанах и котлах, вокруг которых всегда стоял удушливый щелочной пар. Несчастный случай произошёл на исходе смены, когда один из ремней лебёдки, поднимавшей котёл, лопнул. Огромный чан с кипящим раствором качнулся, накренился и опрокинулся. Миссис Рэтфорд оказалась ближе всех. Обжигающая жидкость накрыла её сбоку, разъедая одежду и кожу. Крики её, по словам Алисии, были слышны даже на улице.

Сейчас мать лежала дома. Заводской лекарь и два городских врача осмотрели её и только покачали головами: ожог обширный, не меньше сорока процентов тела, кожа слезает лоскутами, началось воспаление, жар, бред. Они посоветовали готовиться к худшему и выписали опий для облегчения болей, сказав, что случай безнадёжный. «Она не доживёт до воскресенья», — таков был приговор.

— И тогда я... я вспомнила вашу статью в газете, — прошептала Алисия, поднимая на него заплаканные глаза.

Она не договорила, но Дориан и так понял. Понял и то, что статья Бекки Теччер, так раздражавшая его своей напористостью, впервые сделала что-то действительно важное. Он поднялся, одёрнул сюртук и протянул девушке руку.

— Пойдёмте.

— Куда? — растерялась она.

— К вам домой. Я должен осмотреть вашу мать.

Алисия замерла, не веря своему счастью, затем вскочила и, не выпуская его руки, почти побежала к выходу. Дориан обернулся лишь на мгновение, чтобы отдать короткое распоряжение слуге: «Передайте мистеру Пристли, что я ушёл. Дела». Через минуту они уже садились в экипаж, и Лейкфорд, окутанный моросью и первым дыханием зимы, поплыл мимо них мутными огнями фонарей.

Жилище Рэтфордов находилось в бедном, но опрятном квартале у реки. Дом из серого камня, пахнувший сыростью и старым деревом, встретил их тишиной и слабым запахом уксуса, которым тётя Алисии обмывала раны больной. Едва переступив порог, Дориан снял пальто, закатал рукава и велел принести чистую воду, простыни и свет. Алисия металась по комнатам, выполняя его короткие указания, а тётка — пожилая женщина с красными от бессонницы глазами — смотрела на него с недоверием, но не возражала: уж слишком уверенно держался этот молодой человек, пришедший туда, куда обычно не ступали господа из «Золотого дракона».

В спальне было душно и полутемно. На узкой кровати лежала женщина, укрытая по грудь влажной простынёй. Её лицо, серое, с заострившимися чертами, было искажено болью, дыхание вырывалось со свистом. Дориан осторожно откинул простыню и замер на мгновение, лишь желваки на скулах выдали его напряжение. Ожог был чудовищный — от правого плеча, по боку, до бедра. Кожа местами висела лоскутами, обнажая багровое, сочащееся сукровицей мясо. Запах стоял тяжёлый, сладковатый, с примесью гнили. Обычный хирург отвернулся бы; Дориан же склонился ниже, осторожно ощупывая края раны, проверяя пульс, заглядывая в мутные глаза больной.

— Жар сильный? — спросил он, не оборачиваясь.

— Третий день горит, — всхлипнула Алисия. — То мечется, то лежит как мёртвая.

— Опий давали?

— Давали, как врачи велели. Но она всё равно кричит.

Дориан выпрямился и повернулся к женщинам. В его лице не было ни брезгливости, ни жалости — лишь холодная решимость.

— Врачи ошиблись. Случай тяжёлый, но не безнадёжный. Её можно спасти, если не допустить заражения крови и снять отёк. Но действовать нужно немедленно.

Алисия ухватилась за его руку, и Дориан почувствовал, как дрожат её пальцы.

— Вы поможете ей? — прошептала она. — Вы правда поможете?

Он накрыл её ладонь своей и мягко, но непреклонно убрал её руку.

— Я сделаю всё, что в моих силах, мисс Рэтфорд. Но мне понадобится кое-что из моего кабинета и хирургические инструменты. И ещё — вам придётся довериться мне полностью.

Алисия закивала, не в силах вымолвить ни слова. Дориан уже направлялся к двери, на ходу вытаскивая из кармана визитную карточку и карандаш.

— Тёплое питьё с солью и мёдом — по две ложки каждый час, если сможет глотать. Простыни менять каждые два часа, обмакивая в прохладный отвар ромашки. Я вернусь через час. И вот что... — он остановился на пороге, оглянувшись на Алисию, и в его взгляде мелькнуло что-то почти нежное. — Не смейте плакать при ней. Она должна видеть, что вы верите.

С этими словами он вышел в промозглую ночь, оставив за спиной дом, где теперь билось сердце его будущей любви. Впереди была работа — тяжёлая, кропотливая, без всякой надежды на благодарность. Но именно за этим он и приехал в Лейкфорд.

***

Дориан знал одну простую вещь в химии, которую в университетах Лондона преподносили как неоспоримую истину, а в госпиталях колоний — как последнюю надежду: ожог щелочью непременно может лечиться кислотой, ибо они неплохо нейтрализуют друг друга. Нужно лишь правильно подобрать дозу и концентрацию, чтобы не превратить спасение в новую пытку. Именно эта мысль билась в его голове, пока экипаж мчал его по ночным улицам к лаборатории.

В кабинете было холодно — не топлено с прошлой ночи. Дориан зажёг лампы, сбросил сюртук и принялся собирать всё необходимое с методичностью человека, который не раз работал в полевых условиях. Хирургические инструменты — простерилизованные и прокаленные, чтобы ни одна зараза не попала в открытую рану. Флакон с уксусной кислотой, разведённой до безопасной концентрации. Рядом — борную кислоту, более щадящую, для последующей обработки. Мази на основе льняного масла и пчелиного воска, чистые лоскуты мягкой ткани, склянку с раствором хлорида кальция. Он упаковал всё в кожаный саквояж и, не теряя ни минуты, вернулся обратно в дом Алисии.

Там его ждали. Алисия, бледная, но собранная, встретила его на пороге с лампой в руке. Тётка, измученная бессонницей, тихо плакала в углу, но Дориан не обратил на неё внимания. Сейчас предстояла небольшая операция, и лишняя суета была ни к чему.

— Я объясню, что мы будем делать, — произнёс он, раскладывая инструменты на чистой простыне. — Ожог вызван едкой щёлочью. Кислота нейтрализует её действие и остановит дальнейшее разрушение тканей. Какие-то некротизированные участки я срежу, затем мы обработаем раны, наложим мазь и повязки. Это долго и утомительно, но иначе нельзя.

Он говорил спокойно, глядя Алисии прямо в глаза, и от этого её руки перестали дрожать. Тётка принесла таз с тёплой водой, чистые салфетки и лампу поближе. Дориан вновь склонился над больной. Женщина металась в бреду, но была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Он начал.

Прошёл час, а может, и два. Дориан работал быстро, но осторожно, то и дело передавая Алисии пропитанные раствором салфетки. Девушка молча подавала ему то ножницы, то мазь, то чистые лоскуты, и ни разу не отшатнулась, ни разу не отвернулась. Лишь изредка смахивала пот со лба тыльной стороной ладони, чтобы не коснуться раны грязными пальцами. Дориан заметил это и отметил про себя: девочка с характером.

Наконец последняя ожоговая часть была обработана. Женщина, обессиленная, но спокойная, забылась сном — впервые за несколько дней без криков и метаний. Дориан облегчённо вздохнул, распрямился и потянул затёкшую спину. Пальцы сводило от напряжения, ворот рубашки пропитался потом, но дело было сделано.

Они вышли на кухню, и Алисия тихо прикрыла за собой дверь. В доме стояла глубокая, почти звенящая тишина, лишь часы в углу отбивали редкие удары.

— Ну вот и всё, — сказал Дориан, собирая свои вещи. — Главное теперь — обрабатывать раны, менять повязки, поить водой и морсами. Я вам пришлю мазь. Смазывайте поражённые участки, и всё пройдёт. Только вот шрамы останутся.

— Спасибо вам, мистер Хейл, — выдохнула Алисия и, прежде чем он успел что-то возразить, застенчиво протянула ему золотой браслет.

Дориан опустил взгляд. Вещица была старая, но дорогая — из тех, что передают по наследству от матери к дочери. Тонкая цепочка с крошечным медальоном-сердцем, на котором выгравированы инициалы. Дрожащая рука девушки сжимала её так, словно это было последнее, что у неё осталось.

— К сожалению, за оплату я могу отдать вам лишь это, — сказала она, и голос её предательски дрогнул.

Сердце Хейла сжалось. Он посмотрел на неё — бледную, с синяками усталости под голубыми глазами, с золотыми кудрями, растрепавшимися от долгой борьбы за чужую жизнь, — и в груди что-то перевернулось. Эта девушка отдавала последнее, не раздумывая. Она не умела иначе.

— Нет, — мягко, но твёрдо произнёс он. — Я не возьму у вас ничего.

— Но вы ведь такой труд сделали... Вы спасли мою маму...

— Я не возьму оплату у вас, — повторил он и, помедлив, добавил: — Наденьте же, прошу.

С этими словами он взял браслет из её ослабевших пальцев, взял её за руку и осторожно, почти невесомо застегнул золотую цепочку на тонком запястье. Пальцы его на мгновение задержались на её коже — тёплой, чуть подрагивающей. Алисия подняла на него глаза, полные слёз.

— Спасибо вам... — прошептала она, и это «спасибо» прозвучало не как благодарность за лечение, а как признание в чём-то большем.

— Алисия, — он позволил себе лёгкую улыбку, — зовите меня Дориан.

Она замерла, не в силах вымолвить ни слова, а он уже взял саквояж и направился к выходу. На пороге обернулся — лишь на секунду, чтобы навсегда запомнить, как она стоит в дверном проёме с лампой в руке, и браслет, возвращённый на запястье, поблёскивает в дрожащем свете.

Прошло около двух месяцев с той ночи, когда Дориан Хейл покинул дом Рэтфордов, оставив за спиной запах карболки и тихое «спасибо» девушки с золотыми волосами. Лейкфорд успел окончательно распрощаться с осенью: с реки потянуло стылым ветром, по утрам на мостовых серебрился иней, а к концу ноября выпал первый, ещё робкий снег, мгновенно превративший город в подобие рождественской открытки. Дориан не забыл. Более того — он с удивлением обнаружил, что не может не думать о той прекрасной особе.

Он часто, будто случайно, оказывался на той улице. Сначала объяснял себе это делами: нужно было навестить аптекаря на углу, встретиться с поставщиком инструментов, проведать одного знакомого книготорговца, чья лавка, по странному совпадению, находилась в двух шагах от дома Алисии. Но каждый раз, доходя до знакомого серого фасада с геранью на подоконнике, он замедлял шаг и останавливался. Врачебный долг позволял ему в любой момент зайти и навестить свою пациентку — это было бы не только уместно, но и похвально. Но он знал: это будет лишь предлог, чтобы встретиться с ней. А потому, постояв с минуту, он разворачивался и уходил прочь, ругая себя за малодушие и нерешительность, столь несвойственные ему во всех прочих делах.

Так прошёл ноябрь, подкрался декабрь, и Лейкфорд загудел подготовкой к рождественским торгам. На главной площади разбили зимнюю ярмарку — с гирляндами из еловых лап, с лотками, где торговали горячим глинтвейном, жареными каштанами, имбирными пряниками и игрушками, от которых рябило в глазах. Дориан, не любивший многолюдных сборищ, тем не менее оказался там в один из морозных, но ясных дней. Вокруг гудела пёстрая толпа, пахло хвоей, корицей и морозом, где-то вдалеке играл небольшой оркестрик. Он разглядывал прилавок с керамикой, когда позади раздался голос — весёлый, звонкий, как колокольчик.

— Здравствуйте, Дориан!

Он обернулся. Перед ним стояла Алисия. Но это была не та заплаканная, измученная девушка, которую он помнил. На ней было тёмно-синее пальто, отороченное дешёвым, но аккуратным мехом, вязаная шапочка слегка съехала набок, выпуская на волю золотые кудри, а на щеках горел яркий зимний румянец. В голубых глазах плясали искры радости, губы улыбались, и от неё, казалось, исходило тепло, способное растопить весь лёд ярмарочных гирлянд.

— О, Алисия, — вырвалось у него, и он улыбнулся в ответ, сам не заметив, как улыбка вышла шире обычного. — Здравствуй. Вот так встреча.

— Я вас сразу узнала! — Она рассмеялась, чуть смутившись, и поправила выбившуюся прядь. — Вы так задумчиво смотрели на горшки.

— В них, знаешь ли, есть своя эстетика, — отшутился Дориан, стараясь не выдать, как участился его пульс. — Но лучше скажи: как твоя матушка?

Глаза Алисии загорелись ещё ярче.

— Она поправляется! — выдохнула она с таким облегчением, словно сама до сих пор не могла в это поверить. — Раны затянулись, лихорадка ушла. Уже встаёт понемногу, сидит в кресле у окна. Врач из городской больницы, которого вы прислали, сказал, что всё идёт прекрасно, и что ещё пара недель — и она сможет выходить во двор. А к лету, возможно, даже вернётся к лёгкой работе!

— Это замечательно, — ответил Дориан, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Я очень рад.

— Мы с тётушкой пришли на ярмарку, — продолжала Алисия, кивая в сторону, где в толпе мелькала её родственница с корзиной. — Решили купить к Новому году вкусностей: орехов, мёда, апельсинов. Матушка очень любит засахаренные фрукты, а в прошлом году у нас их не было.

Она говорила легко, с той искренней радостью, какая бывает только у людей, переживших беду и снова научившихся улыбаться. Дориан слушал её и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, давно забытое. Ему хотелось, чтобы этот разговор не кончался. Чтобы она ещё раз вот так светло засмеялась, чтобы рассказала ещё что-нибудь про матушку, про тётушку, про свои маленькие радости.

Но в какой-то момент его взгляд случайно упал на её руки. Она сняла перчатки — должно быть, примеряла перед этим шерстяные варежки на соседнем лотке — и держала их сейчас в одной руке. Запястья были обнажены. И на левом, где раньше поблёскивал тонкий золотой браслет с медальоном-сердцем, теперь было пусто.

Дориан нахмурился, но промолчал. Он не хотел портить ей настроение, не хотел смущать её прямым вопросом — особенно сейчас, когда она впервые за долгое время так беззаботно улыбалась. Вместо этого он сделал вид, что засмотрелся на соседний лоток с керамикой, и сказал:

— Алисия, а не выпить ли нам горячего шоколаду? Вон там, у фонтана, кажется, торгуют. Я угощаю.

Она радостно кивнула, и они направились к прилавку. Дориан взял две кружки, подал одну ей, и они стояли, потягивая густой тёплый напиток, пока ярмарочная толпа гудела вокруг. Алисия рассказывала о том, как они с тётушкой украсили дом к Рождеству, как матушка впервые за два месяца сама налила себе чай, и в голосе её звенело счастье. Дориан слушал, улыбался, но краем глаза всё поглядывал на её пустое запястье и чувствовал, как внутри зреет тревога.

Проводив Алисию и её тётку до самого дома, Дориан простился у калитки и, дождавшись, когда за ними закроется дверь, не ушёл. Он хотел ещё немного постоять, глядя на освещённое окно её комнаты, но тут дверь отворилась снова, и на пороге показалась миссис Рэтфорд — в тёплой шали, опираясь на трость, но уже достаточно бодрая. Увидев Дориана, она удивилась, но улыбнулась тепло.

— Мистер Хейл! Вы ещё здесь? А я вышла подышать свежим воздухом, уж очень натопили сегодня в доме. — Она сделала шаг вперёд, и Дориан учтиво поклонился.

— Простите, что задержался, миссис Рэтфорд. Я просто… любовался вечерним садом.

Она мягко усмехнулась, но в глазах мелькнула грусть.

— А я всё думаю, как же вам благодарна за вашу помощь. Если бы не вы, я бы… — она не договорила, махнула рукой, затем, помедлив, добавила: — И Алисия тоже. Она так переживала всё это время, бедная девочка… Даже браслет отцовский заложила, чтобы оплатить лекарства. Хорошо ещё, что хоть на время удалось отсрочить, но срок почти вышел, и она места себе не находит.

Дориан, услышав это, внутренне насторожился, но внешне остался невозмутимым.

— Браслет? — переспросил он как можно более небрежно. — Тот, что с сердечком? Я заметил, что она его не носит сегодня, но подумал, что просто не надела.

— Нет, мистер Хейл, — вздохнула миссис Рэтфорд. — Она заложила его, хотя это был подарок от отца на её 18-летие. Отнесла к старому Сайксу на Пряничной улице, через три дня срок истекает, и если не выкупит, то он пустит его на переплавку. Мы пытались собрать деньги, но… сами знаете, каково нам сейчас.

Она опустила глаза, и Дориан увидел, как слёзы блеснули в её морщинках. Он мягко положил руку ей на локоть.

— Не тревожьтесь, миссис Рэтфорд. Я что-нибудь придумаю. И, прошу вас, не говорите Алисии, что я знаю. Хочу сделать ей сюрприз.

Старушка подняла на него благодарный взгляд, но ничего не сказала. Дориан коротко поклонился и быстрым шагом направился в сторону Пряничной улицы, хотя до неё было неблизко.

В его груди горела решимость. Он разыскал лавку старого Сайкса — она уже была закрыта, но по настойчивому стуку и звонку хозяин вышел. Дориан, не тратя времени на уговоры, выложил на прилавок банкноты — сумму, вдвое превышающую долг. Ювелир, привыкший к скупщикам и должникам, удивлённо поднял брови, но документы оформил быстро, и через четверть часа браслет лежал в кармане сюртука Дориана, завёрнутый в мягкую фланель.

Наутро Дориан написал Алисии короткую записку: «Встретимся в парке у западных ворот, когда часы пробьют десять. Это важно». Он не стал объяснять, зачем. Просто хотел увидеть её лицо в тот миг, когда она всё поймёт.

Новогодняя ночь была морозной и звёздной. Снег скрипел под ногами, в воздухе пахло хвоей и мандаринами. Дориан стоял у западных ворот парка, спрятав руки в карманы пальто, и вглядывался в заснеженную аллею. И вот она — Алисия шла к нему торопливой походкой, кутаясь в пуховый платок, и при виде его в глазах её вспыхнуло удивление, смешанное с робкой радостью.

— Дориан?.. — выдохнула она, останавливаясь. — Я получила вашу записку, но... Я не знала, что это вы.

— Я хотел сделать сюрприз, — ответил он, улыбаясь краешком губ.

Он вынул из кармана небольшую коробочку, перевязанную алой лентой, и маленький свёрток из плотной бумаги. Протянул ей.

Алисия замерла, не решаясь принять. Её пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения.

— Что это?.. — прошептала она.

— Открой.

Она осторожно развязала ленту, приподняла крышку. Внутри, на бархатной подушечке, лежал её браслет — тот самый, с медальоном-сердцем, поблёскивающий в неверном свете уличных фонарей. А рядом — изящные золотые серёжки с крошечными сапфирами, под стать браслету.

Алисия ахнула и прижала ладонь ко рту, не в силах вымолвить ни слова. Глаза её наполнились слезами, и она переводила взгляд с подарка на его лицо, силясь понять.

— Ты... ты выкупил его... — выдохнула она наконец. — Но как? Откуда ты узнал?

— Твоя мама случайно обмолвилась, — мягко ответил Дориан. — Она вышла проветриться, и мы встретились. Она рассказала, как ты заложила браслет, чтобы оплатить лекарства. Я не мог остаться в стороне.

Алисия покачала головой, по щеке её скатилась слеза.

— Зачем ты это сделал? Это ведь было так дорого...

— Не дороже того, что ты отдала ради матери, — сказал Дориан, глядя ей в глаза. — Ты заложила единственное свое украшение, чтобы спасти её. Это стоило того, чтобы вернуть тебе.

Он взял её руку, осторожно взял браслет из коробочки и застегнул его на тонком запястье. Затем, помедлив, вынул серьги и помог ей вдеть их — его пальцы, озябшие, но бережные, касались её прохладных мочек.

Алисия подняла на него глаза, и в них стояли слёзы — не горькие, а светлые, как расплавленное золото. Она хотела что-то сказать, но не могла. Вместо этого она шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его — легко, робко, но так искренне, что у Дориана перехватило дыхание.

Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как падающий снег, но Дориан запомнил его надолго — вкус зимы, мороза и её губ, робких и благодарных. Она тут же отстранилась, словно испугавшись собственной смелости, но он не дал ей уйти — мягко взял за руку и притянул к себе, накрывая её губы своими. В тот снежный новогодний вечер, под звон часов где-то в центре Лейкфорда, начались их отношения. Он помнил, как золотые серьги выпали из её ослабевших пальцев прямо в снег, и как они оба смеялись, разыскивая их в сугробе. С того вечера он уже не мог представить своей жизни без неё.

***

Утро выдалось душным и ясным. Солнце уже заливало Лейкфорд горячим золотом, в открытое окно вливался запах пыли, сухой листвы и поздних роз, что вились по шпалере под окном. Дориан осторожно высвободил плечо из-под головы спящей Алисии, стараясь не потревожить её. Она пошевелилась во сне, пробормотала что-то невнятное и снова затихла, зарывшись щекой в подушку. Золотые волосы разметались по наволочке, губы едва заметно улыбались. Дориан замер на мгновение, глядя на неё, и в груди у него теснилось странное, почти болезненное чувство нежности.

Впервые за долгое время он не ушёл молча. Он наклонился и поцеловал её в висок — легко, точно боялся разбудить. Алисия не открыла глаз, лишь дыхание её на секунду сбилось, а потом снова стало ровным. Дориан поправил лёгкую простыню, поднялся и, стараясь не скрипеть половицами, вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась бесшумно, и дом снова погрузился в утреннюю тишину.

На улице было уже тепло, даже душно. Воздух пах разогретой мостовой, речной водой и едва уловимым ароматом жасмина из чьего-то палисадника. Дориан шёл по сонным улочкам, расстегнув верхнюю пуговицу сюртука, и тревожность, до поры затаившаяся где-то под сердцем, постепенно нарастала. Мысли о предстоящем знакомстве с капитаном Рэтфордом не отпускали. Он не боялся отцов, но отчего-то был уверен: этот разговор лёгким не будет. Слишком уж много всего сошлось в одной точке — его происхождение, его репутация, его тайные визиты в дом, где жила дочь почтенного капитана. Дориан чувствовал себя не то женихом, не то преступником, ожидающим приговора.

Чтобы как-то разрядить обстановку и отвлечься от грызущих мыслей, он решил отправиться к Генри. Друг его жил в просторной квартире на бульваре Королевы, окнами на реку, и в такое раннее утро наверняка ещё пребывал в объятиях сна или головной боли после вчерашних возлияний. Так и вышло: слуга провёл Дориана в гостиную, где Генри, облачённый в лёгкий халат из индийского шёлка, полулежал на диване с холодным компрессом на лбу. В руке он держал бокал с мятной водой и вид имел мученический.

— Только не говори, что ты явился читать мне лекцию о вреде шампанского, — простонал он, не открывая глаз.

— Мог бы и поприветствовать друга, — отозвался Дориан, усаживаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. — И, заметь, я пришёл без стетоскопа. Хотя, глядя на тебя, начинаю жалеть.

Генри приоткрыл один глаз и скривился.

— Ты же не просто так пришёл. Что-то случилось? Ты выглядишь так, будто всю ночь не спал.

Дориан промолчал. Генри сдёрнул компресс, сел, с любопытством разглядывая друга, и вдруг ухмыльнулся.

— А, понимаю. Золотоволосая красавица! — Он щёлкнул пальцами. — Ты наконец-то решил выйти из тени и объявить о помолвке. Так, значит, ты теперь станешь женихом, — насмешливо протянул он, растягивая слово, — а значит, твой рейтинг среди женщин упадёт. Хотя... когда это женщин останавливало?

— Прекрати, — Дориан усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Это не так просто.

— О нет, только не это. «Не так просто» — так говорят люди, которые вот-вот свяжут себя брачными узами и будут до конца жизни делать вид, что счастливы. — Генри отпил мятной воды и поморщился. — Впрочем, тебе идёт быть влюблённым. Ты стал ещё невыносимее и ещё скучнее. Раньше хоть в карты со мной играл, а теперь всё по больницам да по чужим окнам лазаешь.

— Я никогда не лазал, — возразил Дориан. — Я поднимаюсь по лестнице, как благородный человек.

— Это детали, — отмахнулся Генри. — Главное — вечером ты обязан составить мне компанию. Я знаю одно местечко, где сегодня будут очаровательные дамы. Нам нужно встряхнуться, в конце концов! А то ты стал до отвращения благоразумным.

Дориан задумался. Вечером встреча с капитаном Рэтфордом не предвиделась — отец Алисии прибывал в порт только сегодня, а знакомство откладывалось на завтра. Нервы, тем не менее, требовали разрядки, и предложение Генри показалось не лишённым смысла. Пара бокалов, лёгкая беседа, смех — и он снова обретёт привычную уверенность.

— Хорошо, — кивнул он. — Но только не засиживайся допоздна. У меня завтра важный день.

— Как скажешь, дорогой мой пуританин! — рассмеялся Генри, отбрасывая компресс. — Тогда встретимся в восемь у «Серебряной камелии».

***

Вечером «Серебряная камелия» была полна. Летняя духота разогнала посетителей по открытой террасе, увитой плющом, где горели бумажные фонарики и пахло ночными цветами, табаком и жареным мясом. Оркестрик играл что-то лёгкое, томное, и зал дышал той особой летней свободой, когда даже самые чопорные господа позволяют себе лишний бокал и лишний взгляд в сторону хорошеньких дам.

Генри, разумеется, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он устроился за угловым столиком, заказал бутылку «Вдовы Клико» и тут же подозвал знакомых девиц — хорошеньких, смешливых, в лёгких платьях с откровенными декольте. Одна из них, брюнетка с алыми губами и дерзким взглядом, сразу положила глаз на Дориана.

— А вы, должно быть, тот самый знаменитый доктор, о котором пишет мисс Теччер? — проворковала она, подсаживаясь ближе и касаясь его рукава. — Говорят, вы спасаете жизни и разбиваете сердца. Это правда?

Дориан, уже успевший пропустить пару бокалов, почувствовал, как напряжение дня наконец отпускает. Хмель мягко шумел в голове, и от этого даже навязчивая кокетка не казалась такой уж раздражающей.

— Сердца, сударыня, — протянул он, откидываясь на спинку плетёного стула и позволяя себе лёгкую улыбку, — я предпочитаю не разбивать, а лечить. Но если ваше вдруг заноет — приму вне очереди.

Генри захохотал, девушка жеманно закатила глаза, а Дориан, войдя во вкус, уже не сдерживал светского флирта. Он шутил, подливал ей шампанского, наклонялся ближе, когда она что-то шептала ему на ухо, и позволял её пальцам лежать на своём рукаве. Со стороны могло показаться, что наследник лондонского состояния ведёт жизнь беспечного повесы, ни в чём себе не отказывающего.

Между тем за дальним столиком, в тени, сидел пожилой мужчина. Одет он был в тёмный сюртук, несколько старомодный, но добротный, а на спинке стула висело тяжёлое пальто с капюшоном, от которого ещё тянуло речным холодом — видно, человек недавно прибыл издалека. Лицо его, обветренное и суровое, с глубокими морщинами и тронутыми сединой висками, было мрачно. Он вошёл в заведение без особого желания. Он только что сошёл с корабля, уладил бумаги в порту и решил перекусить в знакомом месте, которое когда-то рекомендовал ему старый боцман. Усталость после долгого плавания давала о себе знать, и ему хотелось тишины, но «Камелия» гудела, как растревоженный улей. Он нашёл столик в углу, заказал ужин и стакан виски и принялся ждать, рассеянно поглядывая по сторонам.

Взгляд его остановился на шумной компании в центре террасы. Там, за столиком, увитым плющом, сидели несколько молодых людей и девиц. Один из них, высокий, темноволосый, в щегольском сюртуке, явно был душой компании. Он громко смеялся, то и дело наклонялся к сидевшей рядом брюнетке, что-то шептал ей на ухо, и та жеманно отмахивалась, но сама льнула к нему. Молодой человек то и дело подливал ей шампанского, касался её руки, и весь его вид дышал той наглой, самоуверенной беспечностью, которая так часто встречается у столичной молодёжи, получившей наследство раньше, чем научилась уму-разуму.

Капитан поморщился. Он не выносил этого — пустого смеха, показной фамильярности, когда люди на публике ведут себя так, будто весь мир сошёлся на их забавах. Он отвернулся, но голоса доносились до него, и он невольно слышал обрывки фраз.

— …а потом он сказал ей, что лечит только тех, кто платит золотом! — хохотал молодой человек, и его дама закатывала глаза от восторга.

— Вы невыносимы, доктор Хейл!

Капитан нахмурился. Доктор Хейл? Это имя показалось ему смутно знакомым, но он не мог припомнить, где слышал его. Может, в какой-то газете? Или от кого-то из портовых знакомых? Он пожал плечами — мало ли врачей в Лейкфорде. Но отчего-то это имя занозой засело в памяти.

Он снова взглянул на молодого человека. Тот уже обнимал брюнетку за талию, наклоняясь к ней с нарочитой игривостью, и капитан почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. «Бесстыдник, — подумал он. — Пьёт, развлекается, не гнушается дешёвых кокеток. Хорош доктор, нечего сказать. Таким бы только по салонам шляться да счета тратить…»

Он перевёл взгляд на реку, стараясь не обращать внимания на шумную компанию. Но краем глаза всё ещё видел, как этот «доктор Хейл» шепчет что-то своей спутнице, а та смеётся и прижимается к нему, и вся эта картина казалась капитану отвратительной. Ему вдруг подумалось: хорошо, что его дочь Алисия далека от таких кругов. Её окружают простые, работящие люди, а не эти расфуфыренные щёголи, для которых жизнь — это бесконечный карнавал.

Капитан допил виски и подозвал официанта, чтобы расплатиться. Он уже вставал, когда компания молодых людей тоже начала подниматься. Доктор Хейл, смеясь, отодвинул стул и направился к выходу, проходя мимо столика Рэтфорда. На секунду их взгляды встретились. Капитан увидел перед собой уверенного, улыбчивого молодого человека с серыми глазами, в которых не было ни тени сомнения или стеснения. Доктор на мгновение задержал на нём взгляд — равнодушный, скользящий, — и тут же отвернулся, уже занятый своими мыслями. Но Рэтфорд запомнил это лицо.

«Сладкий мальчик из хорошей семьи, — подумал он, выходя на улицу. — Такие не знают цены вещам… и людям. Хорошо, что моя дочь никогда не встретится с ним».

Дориан же, увлечённый беседой, не замечал тяжёлого взгляда. Лишь на мгновение ему почудилось, что в тёплом летнем воздухе повеяло холодом, но он отмахнулся от этой мысли, списав на близость реки. Генри уже уговаривал его ехать в другое место, где «музыка веселее», но Дориан, взглянув на часы, покачал головой.

— Нет, друг мой. Мне пора. — Он мягко высвободился из-под руки брюнетки и поднялся. — Завтра важный день, я уже говорил.

— Ты невыносим, — вздохнул Генри. — Ладно, катись к своей золотоволосой. Я останусь.

Дориан бросил на стол салфетку, коротко поклонился дамам и направился к выходу. Проходя мимо дальнего столика, он случайно встретился взглядом с пожилым мужчиной. На секунду ему показалось, что эти стальные глаза смотрят на него с откровенной неприязнью. Он замедлил шаг, но мужчина уже опустил взгляд в тарелку. Дориан пожал плечами и вышел в душную августовскую ночь, не подозревая, какая буря ждёт его завтра.

Отец Алисии проводил его взглядом до самых дверей, затем подозвал официанта и расплатился. В душе его зрело решение: этому человеку не место рядом с его дочерью. И завтрашний вечер, когда они встретятся официально, станет для Дориана куда серьёзнее, чем он мог предположить.

***

Следующий день выдался знойным. С утра над Лейкфордом повисло марево, и к вечеру жара стала невыносимой. Дориан проснулся поздно, с тяжёлой головой после вчерашнего шампанского, и долго лежал, глядя в потолок. Мысли о предстоящем знакомстве с отцом Алисии не давали покоя. Впервые за долгое время он чувствовал себя неуверенно — не как врач, не как наследник, а как мужчина, которому предстоит держать ответ перед отцом любимой женщины. Он тщательно оделся: строгий чёрный сюртук из тонкой летней шерсти, белоснежная сорочка, никаких лишних украшений, лишь запонки с фамильным гербом. Алисия просила выглядеть скромно, и он сделал всё, чтобы не походить на щёголя, каким его часто рисовали газеты.

К вечеру небо затянуло тяжёлыми тучами, где-то вдалеке погромыхивал гром. Экипаж мягко катил по раскалённым улицам, и Дориан смотрел на проплывающие мимо дома, стараясь унять сердцебиение. Он не знал, чего ждать. Капитан Рэтфорд был человеком старой закалки, моряком, полжизни проведшим вдали от светских условностей. Дориан понимал: с таким человеком не пройдут ни лондонское очарование, ни громкое имя. Только честность.

У дверей дома Рэтфордов его встретила Алисия. Она была бледна, но улыбалась — той самой улыбкой, от которой у него всегда теплело в груди. В лёгком светлом платье, с золотыми волосами, убранными в простую причёску, она выглядела трогательно юной и беззащитной.

— Ты пришёл, — выдохнула она, беря его за руку. — Я боялась, что передумаешь.

— Глупости, — мягко ответил Дориан, пожимая её пальцы. — Я обещал.

Алисия провела его в гостиную. Комната была опрятной, но бедноватой: старенький диван, круглый стол под кружевной скатертью, на каминной полке — корабельные часы и пожелтевшие фотографии. Окна были распахнуты настежь, но воздуха не хватало; с реки тянуло влажной духотой. У окна, опираясь на костыль, стояла миссис Рэтфорд — уже окрепшая, но всё ещё бледная. Она тепло улыбнулась Дориану и кивнула. А вот её супруг...

Капитан Эдвард Рэтфорд стоял у пустого камина, заложив руки за спину. Высокий, крепкий, с обветренным лицом и седыми висками, он выглядел так, будто только что сошёл с палубы во время шторма. Тёмно-синий сюртук с капитанскими нашивками сидел на нём как мундир, а взгляд стальных глаз был холоден, как вода в северных морях. Дориан сразу узнал его — вчерашнего незнакомца из «Серебряной камелии». У него внутри всё оборвалось.

— Капитан Рэтфорд, — произнёс Дориан, поклонившись. — Для меня честь познакомиться с вами.

Капитан не ответил. Он медленно оглядел его с ног до головы, задержав взгляд на модной причёске, и усмехнулся уголком рта.

— Проходите, мистер Хейл, — произнёс он глухо. — Раз уж вы набрались смелости явиться.

Алисия побледнела и сжала пальцы. Дориан на мгновение замер, но сдержался. Он прошёл вглубь комнаты и сел в предложенное кресло — не раньше, чем сел капитан. Миссис Рэтфорд тихо опустилась на диван рядом с дочерью.

— Итак, — капитан откинулся на спинку стула, не сводя с Дориана тяжёлого взгляда, — вы, стало быть, тот самый знаменитый доктор, о котором пишут газеты. Лондонский наследник, спаситель больных и... — он сделал паузу, — поклонник моей дочери.

— Я имею честь просить вас о благосклонности, — спокойно ответил Дориан, встречая его взгляд. — Я люблю Алисию и намерен на ней жениться.

— Вот как. — Капитан нехорошо усмехнулся. — И вы полагаете, что я отдам свою дочь человеку, о котором я не знаю ничего, кроме того, что о нём судачит весь город?

— Я готов ответить на любые ваши вопросы, сэр.

— О, я не сомневаюсь. — Рэтфорд подался вперёд, и в его голосе зазвучала сталь. — Тогда начнём с простого. Где вы были вчера вечером, мистер Хейл?

Алисия вздрогнула и удивлённо посмотрела на отца. Дориан почувствовал, как кровь приливает к лицу, но не отвёл взгляда.

— Я ужинал с другом, — ответил он.

— Ужинали? — Капитан поднял бровь. — В «Серебряной камелии»? В обществе особы, которая висела у вас на рукаве? И это вы называете ужином?

В гостиной повисла мёртвая тишина. Миссис Рэтфорд ахнула, прижав ладонь к губам. Алисия переводила взгляд с отца на Дориана, и в её глазах медленно гасла надежда.

— Сэр, вы были там, — произнёс Дориан, и это был не вопрос. — Понимаю, как это могло выглядеть. Но позвольте объяснить...

— Объяснить? — капитан резко поднялся, опираясь на подлокотники. — Что тут объяснять? Я видел вас собственными глазами. Вы, разодетый как павлин, обнимали постороннюю женщину, смеялись ей в лицо, пока моя дочь ждала вас, веря вашим лживым обещаниям! И вы смеете после этого говорить мне о браке?

— Отец! — Алисия вскочила, дрожа всем телом. — Прошу тебя, не надо! Дориан не такой, он...

— Молчи! — оборвал её капитан, и голос его прогремел так, что задребезжало стекло. — Ты ещё дитя и не видишь дальше собственных чувств. А я вижу перед собой человека, который играет с людьми, как с картами.

Дориан тоже поднялся. Лицо его было бледно, но спокойно. Он смотрел капитану прямо в глаза.

— Сэр, — произнёс он ровно, сдерживая гнев, — я не стану оправдываться за то, чего не совершал. Вчера я действительно был в том заведении и позволил себе лишнее. Это моя вина, и я признаю её. Но мои намерения относительно вашей дочери серьёзны. Если позволите, я докажу это временем.

— Временем? — Рэтфорд горько усмехнулся. — У меня нет времени ждать, пока вы наберётесь порядочности. Я слишком много видел в жизни, чтобы знать: такие, как вы, не меняются. Вы из тех, кто привык получать всё по щелчку пальцев — деньги, славу, женщин. Но мою дочь вы не получите.

— Вы несправедливы, — тихо сказала миссис Рэтфорд, впервые подав голос. — Он спас мне жизнь, Эдвард.

— И я благодарен ему за это, — отчеканил капитан, не оборачиваясь. — Но благодарность не значит, что я отдам ему дочь. Она не плата за лечение.

Дориан почувствовал, как внутри нарастает холодная ярость. Он сжал челюсти, но заставил себя говорить сдержанно:

— Я пришёл сюда не за платой и не из чувства долга. Я пришёл, потому что люблю вашу дочь. И если вы не дадите мне возможности доказать это, это будет ошибка, о которой вы пожалеете.

— Вы мне угрожаете? — капитан шагнул вперёд, и теперь они стояли почти вплотную.

— Нет. Предупреждаю, — ответил Дориан, не отводя глаз.

Несколько секунд они мерили друг друга взглядами, словно два противника перед дуэлью. Алисия, закрыв лицо руками, тихо плакала. За окном громыхнуло, и первые капли дождя забарабанили по подоконнику.

— Покиньте мой дом, — произнёс наконец капитан, и каждое слово падало, как камень. — Сейчас же.

Дориан посмотрел на Алисию, но она не подняла глаз. Тогда он медленно кивнул, поправил манжет и направился к двери. На пороге остановился и, не оборачиваясь, сказал:

— Я уважаю ваше право не доверять мне, капитан. Но знайте: я не отступлюсь.

Он вышел в тёплую дождливую ночь, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. В гостиной остались лишь всхлипывания Алисии и тяжёлое дыхание отца.

— Так будет лучше, — глухо сказал Рэтфорд, глядя в окно. — Она ещё скажет мне спасибо.

Но он ошибался. И, кажется, сам это знал.

Рассказ 3. Школа разочарований

В «Золотом драконе» было душно и полутемно, несмотря на распахнутые настежь окна. Летний вечер не приносил прохлады: с реки тянуло теплой влагой, а в зале пахло табаком, воском и нагретой пылью. За дальним столиком, сдвинув головы, четверо джентльменов резались в вист. Слышались их приглушенные возгласы, стук карт по зеленому сукну и редкие смешки. Среди них, разумеется, был и Генри Пристли — он сидел вполоборота, с бокалом белого вина под рукой, и лениво, но цепко следил за игрой, успевая отпускать шуточки в адрес соперников.

У камина, в своем обычном глубоком кресле, неподвижно сидел Дориан Хейл. Он откинулся на спинку, вытянул ноги и накрыл лицо краем серой шляпы, точно спал. Но тот, кто знал его ближе, угадал бы в этой неподвижности не сон, а мрачную отрешенность. Вот уже три дня он слал записки Алисии — короткие, настойчивые, порой почти умоляющие, — и три дня в ответ приходила лишь тишина. Ни слова, ни знака. Молчание грызло его изнутри, и светская обстановка клуба, прежде дававшая успокоение, теперь казалась душной клеткой.

— Эй, Дориан! — окликнул его Генри, не оборачиваясь, но громко, чтобы было слышно через всю залу. — Хватит изображать умирающего. Иди к нам, сыграй.

Дориан не пошевелился. Только край шляпы едва заметно дрогнул, когда он пробормотал:

— Нет, без меня.

— Как знаешь, — пожал плечами Генри и вернулся к картам.

В этот момент входная дверь отворилась, и в клуб вошел доктор Бенс. Он был, как всегда, слегка взмылен и раскрасневшийся: воротничок съехал набок, на лысине блестели капельки пота, в руках — видавший виды портфель. Завидев его, джентльмены за столиком одобрительно загалдели.

— Здравствуйте, мистер Бенс! — воскликнул один из них. — Присоединяйтесь к нам, как раз не хватает пятого!

— О, спасибо, джентльмены, но не сегодня, — отозвался Бенс, рассеянно кивая. Он обвел глазами залу и, заметив Дориана в кресле, решительно направился к нему.

— Доктор Хейл! — начал он, остановившись рядом и чуть наклонившись. — У меня к вам серьезная просьба.

Дориан не пошевелился. Бенс, помявшись, продолжил:

— Видите ли, мне нужно завтра отправиться в школу-пансион «Сент-Клара», это в паре миль от города. Ежегодный осмотр воспитанниц и помещений, моя обязанность перед попечительским советом. Мой коллега, который должен был ехать со мной, внезапно не смог — семейные обстоятельства. А одному мне не управиться: детей много, да и годы уже не те. Я подумал... может быть, вы согласитесь составить мне компанию?

Дориан медленно приподнял шляпу и взглянул на Бенса. Взгляд его был тусклым, без искры.

— Бенс, — произнес он ровно, — я сегодня не в том состоянии, чтобы осматривать школы. Поищите кого-нибудь другого.

Доктор Бенс растерянно заморгал, не зная, что ответить. Но тут из-за столика поднялся Генри. Он бросил карты, прихватил бокал и ленивой походкой подошел к ним.

— Езжай, — сказал он Дориану, с ухмылкой глядя на него сверху вниз. — Смена климата тебе подойдет, развеешься. Чем тут лежать без настроения, лучше уж дело делать.

Он перевел взгляд на Бенса и дружески хлопнул его по плечу.

— Вы поедете, мистер Бенс, даже не сомневайтесь. Я лично прослежу, чтобы наш доктор собрал чемодан и сел в экипаж.

Бенс просиял и закивал с такой энергией, что его лысина снова покрылась испариной.

— Благодарю вас, мистер Пристли! Доктор Хейл, в восемь утра, если вам удобно! — чуть не подпрыгнул Бенс. — Экипаж будет у вашего дома без опозданий.

Он надел шляпу, поправил сюртук и, коротко кивнув собеседникам, направился к выходу.

Когда Бенс скрылся за дверью, Дориан медленно выпрямился в кресле, снял шляпу и устало потер переносицу.

— С каких это пор ты навязываешь мне работу? Тебе вроде не нравилось это.

— Да, Хейл, не нравится, — Генри сел на соседнее кресло и посмотрел на друга, — но больше всего мне не нравится, с какой кислой физиономией ты тут сидишь. Да ладно тебе, дружище, съезди на природу, расслабься.

Несколько секунд Дориан молчал, словно решаясь. Потом нехотя кивнул.

— Хорошо.

Экипаж, мягко покачиваясь, катил по проселочной дороге, и Лейкфорд давно растворился в дымке позади. За окном проплывали поля, тронутые поздним августовским золотом, перелески с уже поредевшей листвой, редкие фермы. Дориан молчал, глядя на эту умиротворенную картину, и доктор Бенс, сперва пытавшийся заводить беседы, вскоре умолк, понимая, что спутник не расположен к разговорам. Лишь изредка он бросал на Дориана короткие сочувственные взгляды, но вопросов не задавал.

К полудню экипаж свернул с тракта на узкую аллею, обсаженную старыми липами. Сквозь их кроны мелькал высокий каменный забор, увитый плющом, за которым угадывались очертания большого здания. Вскоре копыта лошадей зацокали по гравию, и перед путниками открылась Сент-Клара.

Школа встретила их богатством и безукоризненным порядком. Главное здание — старинный особняк из серого камня с белыми наличниками — стояло в глубине ухоженного парка. Фонтан перед парадным входом выбрасывал в небо сверкающие струи, вокруг пестрели клумбы с поздними розами, а подстриженные кусты напоминали зеленые шахматные фигуры. Все здесь дышало достатком, спокойствием и той особой, почти неестественной чистотой, какая бывает в заведениях, где очень боятся произвести плохое впечатление.

На парадном крыльце их уже ждали. Директриса — высокая дама в темно-сером шелковом платье с кружевным воротником, затянутым до самого подбородка, — радушно улыбалась. Рядом топтался управляющий, сухой человечек с лицом, лишенным всякого выражения, и несколько учительниц в одинаковых голубых передниках.

— Добро пожаловать в Сент-Клару, господа! — произнесла директриса голосом, отточенным, как колокольчик. — Для нас честь принимать столь уважаемых врачей. Прошу вас, пройдемте: девочки уже готовы к осмотру, а после мы отобедаем.

Доктор Бенс растаял. Он кланялся, улыбался, рассыпался в любезностях и то и дело промокал лысину платком, бормоча, как здесь «чисто, свежо и благородно». Дориан ограничился коротким кивком. Он держался чуть позади и, пока Бенс обменивался с директрисой светскими репликами, внимательно смотрел по сторонам.

Внутри школа поражала роскошью: мраморный пол, натертый до блеска, хрустальная люстра, портреты благодетелей в золоченых рамах. От стен пахло воском и свежей краской. Все выглядело так, будто к их приезду готовились не один день. Слишком идеально. Слишком безжизненно.

Осмотр проводили в актовом зале, где пахло лавандовой водой и нагретым деревом. Воспитанницы выстроились в несколько рядов — девочки от восьми до пятнадцати лет, все в одинаковых синих платьях с белыми воротничками, опрятные и причесанные. Они подходили по одной, чинно приседали, отвечали на вопросы тихо и односложно. Бенс добродушно щупал пульсы, заглядывал в горло, задавал стандартные вопросы: аппетит, сон, жалобы. Девочки, казалось, были здоровы: румянец на щеках, ясные глаза, ухоженные руки. Но чем дольше Дориан наблюдал, тем сильнее крепло в нем смутное беспокойство.

Он подошел к одной из старших воспитанниц — худенькой, с бледными губами и ломкими, словно пергамент, ногтями. Попросил показать руки. Она послушно вытянула их перед собой, и Дориан заметил, что ногтевые пластины на нескольких пальцах имеют белые пятна. Лейконихия. Он чуть нахмурился и перевел взгляд на ее лицо: кожа бледная, с легким желтоватым оттенком, слизистые оболочки нижних век почти белые. Признаки анемии — слишком явные, чтобы списать их на простую усталость.

Он отпустил девочку и перешел к следующей. На сей раз его внимание привлекло строение ног. У девочки лет двенадцати колени сходились, а голени расходились, образуя характерную вальгусную деформацию — «икс-образные» ноги. Дориан попросил ее пройтись несколько шагов. Походка была осторожной, слегка раскачивающейся. У другой воспитанницы он заметил противоположное: ноги дугообразно выгибались наружу — варусная деформация. Он не стал ничего говорить, лишь продолжал осмотр.

У нескольких девочек при прощупывании ребер на границе с грудиной прощупывались характерные утолщения — рахитические четки, словно бусы под кожей. У одной из них грудная клетка была килевидной, выступающей вперед, как киль лодки. У другой — наоборот, вдавленная, с заметной бороздой. Эти признаки не оставляли сомнений: у воспитанниц наблюдались последствия перенесенного или продолжающегося рахита, болезни, вызванной недостатком витамина D и кальция. Того самого рахита, что поражает детей, живущих в темноте, на скудной пище, без солнца и полноценного питания.

Дориан заметил также, что у некоторых воспитанниц, в отличие от их ровных причесок и одинаковых платьев, руки были покрыты мозолями и ранками, но лица оставались гладкими и ухоженными — и это казалось странным.

Дориан нахмурился и отвел Бенса в сторону.

— Вы обращали внимание на состояние девочек? — тихо спросил он.

Бенс, поглощенный разговором с директрисой, рассеянно кивнул:

— Да-да, прекрасные дети. Все здоровы, бодры. Директриса уверяет, что смертность здесь нулевая.

— Я не о смертности, — еще тише произнес Дориан. — Присмотритесь к их ногам, к грудной клетке. У половины — признаки рахита. У некоторых — анемия, гипотрофия. Это не вяжется с их столом и содержанием.

Доктор Бенс лишь отмахнулся:

— Дорогой Хейл, вы слишком мнительны. Детский возраст, хрупкое телосложение, наследственность... Бывает. Не ищите болезни там, где их нет.

Дориан не стал спорить. Он продолжал осмотр, но теперь уже целенаправленно выискивал признаки недостаточности. И находил их повсюду: у одной — бледные, легко ломающиеся ногти; у другой — сухая, шелушащаяся кожа; у третьей — синева под глазами и отечность десен; у четвертой — выпуклый лоб с выступающими лобными буграми, тоже характерный для рахита. У самой младшей, совсем крохи лет восьми, он заметил, что волосы тусклые и редкие, а живот чуть вздут — признак белковой недостаточности.

Он ничего не сказал. Только записывал в блокнот короткие, ничего не значащие для посторонних пометки.

Когда осмотр закончился, их пригласили на обед. В малой столовой было все так же безупречно: тонкий фарфор, серебряные приборы, слуги в белых перчатках. Подали суп-пюре из спаржи, запеченную рыбу с овощами, легкий десерт. Бенс ел с аппетитом, нахваливая здешнюю кухню и подливая себе белого вина. Дориан ел мало и молча. Его мысли были заняты увиденным.

Как в школе с такой роскошью — мраморные полы, фонтаны, оранжерея, изысканный стол для гостей — могли оказаться дети с явными признаками витаминной и минеральной недостаточности? Рахит, анемия, гипотрофия — это болезни бедности, болезнь подвалов и скудных похлебок. Но здесь — никакой бедности. Или... бедность была скрыта от его глаз, за фасадом, за выученными улыбками девочек и одинаковыми платьями, за которыми не видно ни их тел, ни их боли.

За кофе директриса щебетала о новых учебных программах, о благодетелях, о том, как счастливы девочки в Сент-Кларе. Дориан слушал вполуха, а сам разглядывал ее холеные руки, дорогое кольцо с сапфиром, кружевной воротник, накрахмаленный до жесткости. Он не мог отделаться от ощущения, что все это — одна большая постановка.

После обеда они стали прощаться. Директриса проводила их до экипажа, рассыпаясь в благодарностях и приглашая приезжать еще. Бенс, раскрасневшись от вина и довольства, обещал непременно вернуться на Рождество. Дориан лишь коротко кивнул.

Когда экипаж тронулся и Сент-Клара скрылась за поворотом, он откинулся на спинку сиденья и уставился в окно. В голове теснились вопросы без ответов. Он не знал, что именно не так с этой школой, но был уверен: увиденное сегодня — лишь верхушка. И если он не выяснит правду, никто не выяснит.

— Бенс, — сказал он негромко, не оборачиваясь, — вы не заметили ничего странного?

Бенс, борясь с дремотой, пробормотал:

— Странного? Нет. Прекрасная школа... Превосходный обед... И девочки такие милые...

— Да, — произнес Дориан после паузы. — Очень милые. И очень больные.

В город вернулись уже затемно. Экипаж прогремел по булыжной мостовой, и Лейкфорд встретил Дориана привычным шумом: фонарщики зажигали газовые рожки, из открытых дверей трактиров пахло жареным луком и дешевым табаком, где-то вдалеке лаяли собаки. Бенс, всю дорогу продремавший, очнулся лишь у больничных ворот, пробормотал слова благодарности и вывалился из кареты, пообещав «завтра же непременно зайти». Дориан проводил его рассеянным кивком и велел кучеру ехать домой.

Но и дома покой не наступил. Мысли о Сент-Кларе не отпускали — они крутились в голове, точно заезженная пластинка, не давая ни минуты передышки. Вогнутые ногти девочек, их искривленные ноги, рахитические четки под тонкой кожей, бледные десны и синева под глазами — все это вставало перед мысленным взором с пугающей ясностью. Богатая школа, мраморный пол, хрустальные люстры, дорогой обед для гостей — и при этом дети, страдающие от недостатка самого необходимого. Как такое возможно? И почему никто, кроме него, этого не замечает?

Дориан поднялся в свою спальню, быстро сменил дорожный сюртук на более легкий, плеснул в лицо холодной воды. Из зеркала на него глянул бледный, осунувшийся человек с темными кругами под глазами. Да, три дня без сна и три дня без вестей от Алисии не прошли даром. Но теперь у него появилась цель, и это придавало сил.

Он уже направлялся к выходу, когда в прихожей его перехватила экономка.

— Мистер Дориан, почта, — сказала она, протягивая серебряный поднос, на котором лежало несколько конвертов.

Дориан бросил взгляд в сторону подноса — и сразу отвернулся. Сердце забилось быстрее, но он заставил себя не смотреть. Что, если там нет ее письма? Что, если она так и не ответила? Три дня тишины — это слишком много. Он не был готов увидеть пустоту.

— Потом, — буркнул он, натягивая перчатки. — Я тороплюсь. Положите на стол.

Миссис Хардинг открыла рот, чтобы возразить, но Дориан уже шагнул к двери. На пороге он остановился на мгновение, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Нет. Он не может сейчас это увидеть. Если там нет письма — он сломается. Если есть — он не готов читать то, что она написала.

Он вышел на улицу, не обернувшись. Экономка вздохнула и поставила поднос на консольный столик у входа, решив, что он разберет почту, когда вернется.

Дориан отправился в редакцию «Лейкфордского вестника». Издательство располагалось на третьем этаже узкого здания на Газетной улице, где даже в поздний час кипела жизнь. В окнах горели лампы, слышался стрекот печатных машинок, пахло типографской краской, клеем и свежей бумагой. Дориан поднялся по скрипучей лестнице и толкнул дверь с табличкой «Редакция».

Внутри было накурено и шумно. Несколько журналистов, склонившись над столами, торопливо дописывали статьи; рассыльный мальчишка сновал между столами с пачками гранок. Где-то в глубине громыхал печатный станок. Бекки Теччер сидела в углу, заваленном бумагами, и, подперев щеку ладонью, правила какой-то текст. Темно-карие глаза ее были прищурены, перо в тонких пальцах так и порхало по бумаге. Завидев Дориана, она замерла, потом откинулась на спинку стула и расплылась в улыбке — одновременно удивленной, довольной и чуть насмешливой.

— Ого, ну надо же, — протянула она, откладывая перо. — Сам Дориан Хейл пожаловал в наше скромное заведение. Чем могу быть полезна? Или вы пришли жаловаться на очередную мою статью?

Дориан снял шляпу, коротко кивнул в знак приветствия и, не дожидаясь приглашения, опустился на свободный стул напротив. Голос его прозвучал ровно, но в нем слышалась та особая напряженность, которую Бекки сразу уловила.

— Я знаю, у тебя есть информация на всех и на каждого, — начал он, глядя ей прямо в глаза. — И я знаю, что тебе немало платят, чтобы что-то попало в газету, а чтобы что-то никогда не попало.

В редакции стало чуть тише: сидевшие поблизости журналисты сделали вид, что заняты работой, но навострили уши. Бекки усмехнулась, но не стала отрицать.

— Ну предположим, так оно и есть, — произнесла она, подаваясь вперед и понижая голос. — Только вот что ты, дорогой доктор, можешь предложить мне взамен?

Искорки заиграли в ее глазах. Она смотрела на него с тем особым, острым любопытством, которое всегда заставляло мужчин теряться. Но Дориан не отвел взгляда.

— Информация, — коротко ответил он. — Та, которая рано или поздно понадобится тебе. А может быть, и не только информация.

— Звучит заманчиво, — Бекки прищурилась, как кошка, почуявшая добычу. — Но я девушка простая, мне нужны гарантии. Скажи, что именно тебя интересует, а там посмотрим.

Дориан помедлил. Потом, наклонившись ближе, тихо произнес:

— Школа «Сент-Клара». Что ты знаешь о ее владелице?

На мгновение в лице Бекки что-то дрогнуло — не то удивление, не то азарт. Она откинулась назад, покрутила в пальцах карандаш и задумчиво прикусила губу.

— «Сент-Клара»... — медленно повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Интересуешься благотворительностью? Или там что-то нечисто?

— Я задал вопрос.

— А я помню, как ты умеешь уходить от ответов, — парировала она с усмешкой. — Ладно. Так и быть. Владелица этой школы — некая миссис Вайолет Крофтон. Вдова, очень богатая, очень влиятельная, очень... обидчивая. Живет в поместье неподалеку от школы, но появляется там редко. В свете о ней говорят с придыханием: благодетельница, мать сиротам, образец добродетели, ведь она открыла эту школу благотворительную исключительно для детей из бедных семей, чтобы они могли так же получать образование. — Бекки подалась вперед и перешла на шепот: — Но, если верить моим источникам, у нее есть одна маленькая тайна.

— Что за тайна? — спросил он, не сводя с нее глаз.

Бекки обвела редакцию взглядом, убедившись, что их не подслушивают, и наклонилась еще ближе.

— Знаешь, есть одна несостыковка, — произнесла она едва слышно. — Вещи, которые закупаются якобы для школы: одежда, еда, медикаменты, — иногда отправляются по другому адресу. Совсем не в саму школу.

Дориан нахмурился.

— По какому адресу?

Бекки выдержала паузу, наслаждаясь его нетерпением, затем вырвала из блокнота листок и быстро нацарапала несколько слов. Пододвинула листок через стол.

— Старое поместье на окраине города, на улице Дровяной, дом семь, — тихо сказала она. — Часть грузов шла в Сент-Клару, а часть — туда. Насколько я знаю, это место находится в собственности вдовы. И ходят слухи, что там часто видят воспитанниц.

Дориан взял листок, пробежал глазами по неровным строчкам и спрятал в карман.

— Ты сама проверяла? — спросил он.

— Не смогла, — призналась Бекки. — Пыталась, но там охрана уж очень страшная, и одной соваться было бы опасным.

— Понятно, — ответил Дориан, поднимаясь. — Спасибо, Бекки.

— Всегда пожалуйста, Дориан, теперь с тебя долг, — промурлыкала она, и в ее карих глазах снова заплясали бесенята.

Дориан вышел из редакции, глубоко вдохнул теплый ночной воздух, пахнущий пылью и близким дождем, и направился к экипажу. Он не успел сделать и трех шагов, как за спиной послышался быстрый стук каблучков.

— Дориан, постой! — Бекки догнала его и ухватила за рукав. — Ты ведь не думаешь, что я отпущу тебя одного?

Он обернулся. В свете газового фонаря ее лицо казалось живым, почти дерзким, а темно-карие глаза горели азартом.

— Бекки, — начал он тоном человека, который уже устал спорить, — это не прогулка. Там может быть опасно.

— Пф! — Она фыркнула и поправила выбившуюся из-под шляпки прядь. — Я, знаешь ли, не из пугливых. И вообще, это я дала тебе адрес. Мне как журналисту необходимо там побывать. Так что мы едем вместе.

— Ты невыносима, — произнес Дориан, но в голосе его не было злости. Он вдруг поймал себя на мысли, что эта авантюра с Бекки отвлекает его от тоски по Алисии. Впервые за несколько дней в груди не было той свинцовой тяжести.

— Значит, договорились, — подытожила Бекки и, не дожидаясь ответа, первой забралась в экипаж.

Дориан покачал головой, но сел следом. Кучеру он велел ехать на Дровяную улицу, дом семь. Карета тронулась, унося их в темноту, и город за окном быстро сменился мрачными, плохо освещенными кварталами. Бекки не молчала ни минуты: рассказывала, как наткнулась на накладные, как подкупила одного писаря из портовой конторы, как следила за повозками, отправлявшимися от склада. Дориан слушал вполуха, но невольно отмечал, что ее цепкость и въедливость вызывают у него уважение. Если бы она родилась мужчиной, из нее вышел бы отличный сыщик.

Когда экипаж остановился на углу Дровяной, они вышли и двинулись пешком. Улица была пустынна, лишь где-то вдалеке лаяла собака да скрипел под ветром старый фонарь. Дом семь оказался небольшим обветшалым поместьем, построенным, как и прочие загородные дома средней руки: два этажа, каменная ограда, заросший палисадник. Окна были темны, но за домом, со стороны кухни, угадывался слабый свет и слышались приглушенные голоса.

— Ты уверена, что это то самое место? — шепнул Дориан, прижимаясь к стене.

— Абсолютно, — так же шепотом ответила Бекки. — Накладные указывали именно сюда. И посмотри: черный ход открыт.

Они обогнули дом и, пригибаясь, пробрались к кухонной двери. Изнутри доносился стук посуды и женские голоса — прислуга еще не ложилась. Дориан осторожно заглянул в щель. В большой кухне, залитой теплым светом очага, суетились три служанки в серых платьях и белых передниках. Они болтали о чем-то, не подозревая о незваных гостях.

— Надо как-то проникнуть внутрь, — прошептал Дориан. — Но так, чтобы не привлекать внимания.

— Есть идея, — Бекки прищурилась и потянула его за рукав к маленькой пристройке, где, судя по развешенному на веревках белью, сушилась одежда. — Смотри.

Рядом с пристройкой стоял открытый сундук с кучей выстиранных, но еще не разобранных платьев, передников и чепцов. Бекки быстро осмотрелась и, недолго думая, вытащила два серых платья и пару передников. Одно протянула Дориану.

— Надевай, — скомандовала она.

— Ты с ума сошла? — Дориан уставился на нее. — Это женское платье.

— Именно. А мы, прости, не выглядим как гвардейцы. Чтобы слиться с толпой, нужно стать теми, кого здесь полно. Служанками.

— Я не надену это, — отрезал он.

— Тогда стой тут, а я пойду сама, — пожала плечами Бекки и принялась натягивать платье поверх своей одежды.

Дориан скрипнул зубами, но, поколебавшись, сдернул сюртук и швырнул его в тень. Сложнее всего оказалось с рукавами: платье было узковато в плечах. Пыхтя и чертыхаясь вполголоса, он все же влез в него, нацепил передник и кое-как повязал чепец. Бекки, уже одетая, отступила на шаг, окинула его придирчивым взглядом и вдруг прыснула.

— Ого, Дориан, — протянула она, давясь смехом, — да тебе идут женские платья! Почаще надевай.

— Еще слово — и я вернусь в экипаж, — буркнул он, хотя сам с трудом сдерживал улыбку.

— Ладно-ладно, молчу, мисс Хейл — она подмигнула, но в глазах ее плясали черти. — Только не держи спину так прямо, а то сразу видно, что ты не служанка, а наследник лондонского состояния. Ссутулься чуть-чуть и опусти глаза. Вот так, примерно как когда ты слушаешь Бенса.

— Мисс Теччер...

— Тс-с-с! — она прижала палец к его губам. — Теперь я не мисс Теччер, а Энни. А ты... хм... Дора. Идет?

— Дора? — переспросил он с таким лицом, что Бекки снова прыснула.

— Ну а что? Близко к Дориану. К тому же, если тебя окликнут, ты не растеряешься.

Он хотел возразить, но она уже тянула его к черному ходу. Они проскользнули внутрь, стараясь ступать бесшумно. В кухне пахло луком, жиром и свежевыстиранным бельем. Одна из служанок, крупная женщина с красным лицом, стояла к ним спиной, помешивая что-то в котле. Другая резала хлеб. Третья, совсем молоденькая, возилась с посудой.

Бекки, не растерявшись, схватила пустой поднос и сделала вид, что несет его в зал. Дориан, мысленно проклиная все на свете, последовал за ней. Они вышли в темный коридор, пахнущий плесенью и старым деревом. Здесь было тихо, лишь откуда-то из глубины дома доносился ритмичный стук — словно работал какой-то механизм.

— Слышишь? — шепнула Бекки.

— Да, — Дориан насторожился. — Это не кухня.

Они двинулись на звук. Коридор повернул, затем еще раз, и вдруг перед ними открылась лестница, ведущая в подвал. Стук доносился именно оттуда. Дориан осторожно спустился на несколько ступеней, прислушался. К механическому стуку примешивались приглушенные голоса — мужские, грубые, с какими-то приказами. И еще — едва уловимый, щиплющий запах, похожий на запах серы или какой-то химии.

Бекки нагнала его и крепко сжала его руку.

— Дориан, — прошептала она, и в ее голосе впервые за вечер не было смеха, — мне кажется, здесь не просто склад.

— Мне тоже, — отозвался он, глядя в темноту лестницы. — Поэтому дальше я пойду один.

— Ну уж нет, — она вскинула подбородок. — Мы идем вместе.

Дориан взглянул на нее — в полумраке, в чепце, с блестящими глазами, она была похожа на озорного мальчишку, затеявшего опасную игру. Он вдруг понял, что спорить бесполезно.

— Тогда держись за мной, — сказал он тихо. — И постарайся не геройствовать.

— Постараюсь, — усмехнулась она. — Но ничего не обещаю.

Лестница в подвал оказалась узкой и скользкой, с выщербленными ступенями, по которым они спускались, прижимаясь к холодным каменным стенам. С каждым шагом механический стук становился громче, а воздух — тяжелее. Пахло сыростью, щелоком и чем-то кислым, как от застоявшейся воды. Дориан двигался первым, Бекки держалась за его спину, и ее пальцы, вцепившиеся в его локоть, были ледяными.

Внизу, за поворотом, оказалась большая прачечная. Сквозь щель в приоткрытой двери пробивался желтоватый свет, и оттуда доносились монотонный скрип досок и шлепанье мокрой ткани. Дориан осторожно заглянул внутрь.

Он ожидал увидеть служанок. Но увиденное заставило его застыть.

Вдоль стен тянулись огромные деревянные чаны с мутной, мыльной водой. Над ними, согнувшись в три погибели, стояли девочки. Самой младшей на вид было лет восемь, старшей — не больше четырнадцати. Одеты они были в грубые серые рубахи, подолы подоткнуты, босые ноги по щиколотку в грязной воде. Они терли простыни, отжимали, таскали корзины с бельем. Лица у них были серые, с запавшими глазами, губы бледные, а тонкие руки дрожали от напряжения. Одна из девочек, совсем крошка, пыталась поднять корзину, которая была едва ли не больше ее самой, и пошатывалась под ее тяжестью.

— Господи... — прошептала Бекки за его плечом. — Это же те самые воспитанницы... из Сент-Клары.

Дориан сжал челюсти. Да, теперь он узнавал некоторых — старшую с лейконихией, худенькую с вальгусными ногами. Значит, их привозили сюда работать, а в школе они появлялись только для показных осмотров. Вот почему у девочек рахит, анемия, гипотрофия.

Он отпрянул от двери и потянул Бекки за руку. Они вернулись в коридор и, стараясь не шуметь, стали подниматься выше. На втором этаже, миновав темный холл, обнаружили узкую лесенку на чердак. Она была завалена какими-то ящиками, но проход оставался.

— Сюда, — шепнул Дориан.

Наверху пахло прелой соломой, потом и застарелым дымом. Чердак оказался разделен на крошечные каморки фанерными перегородками. В каждой — по два-три тюфяка, сбитых из грязной соломы, старые одеяла с прорехами, у стены — свернутая в узел одежда. В углу валялись пустые миски и кружки. На гвоздях висели обрывки веревок, словно здесь сушились тряпки. Дверей не было — только серые занавески, заменявшие их.

Дориан прошел вглубь, заглянул в одну из каморок. На тюфяке, свернувшись калачиком, спала девочка лет десяти. Лицо ее было худым, с заостренными скулами, а на тонком запястье темнели синяки. Рядом, на полу, стояла тарелка с засохшей коркой хлеба, покрытой зеленоватым налетом. Дориан наклонился, поднял корку, поднес к носу. Гнилая.

Он выронил ее, и корка упала обратно с глухим стуком. Бекки стояла рядом, прижав ладонь ко рту. В ее темных глазах больше не было азарта — только ужас и сострадание.

— Как они могут так... — прошептала она, не договорив.

— Они не считают их детьми, — глухо ответил Дориан. — Они считают их дешевой рабочей силой. Школа — просто фасад, прикрытие.

Они спустились с чердака и наткнулись на небольшую кладовую. Дверь была приоткрыта. Внутри, на полках, стояли ящики с овощами, мешки с мукой, бутыли с маслом. Но все это было покрыто плесенью, овощи сморщенные и гнилые, мука серая, с комками. В углу стояла бочка с кислой капустой, от которой поднимался такой запах, что у Бекки перехватило дыхание. Рядом, на грязном столе, лежали куски хлеба — черствые, в белых разводах. И небольшой котел с какой-то бурой жижей, в которой плавали разваренные очистки.

— Вот чем их кормят, — сказал Дориан, и голос его дрогнул. Он не был сентиментален, но это зрелище пробило даже его броню.

— Мы должны сообщить, — быстро зашептала Бекки. — В газету, в полицию, кому угодно. Это же... это преступление!

— Тише, — оборвал ее Дориан, схватив за руку. — Не здесь. Нас могут услышать.

В этот момент за стеной послышались шаги — тяжелые, мужские. Кто-то шел по коридору, и, судя по звуку, прямо к кладовой. Дориан мгновенно втащил Бекки в узкий проем между шкафами, и они затаились, прижавшись друг к другу. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно на весь дом.

Шаги остановились у двери. Заскрипели половицы. Затем грубый голос произнес:

— Опять эти крысы. Проверь, все ли тихо.

— Да тихо, тихо, — отозвался второй, лениво. — Девки наверху спят. Или ты хочешь их поднять?

— Не нужно. Пусть поспят. Завтра много стирки.

Они посмеялись чему-то своему, и шаги стали удаляться. Дориан выждал еще несколько мучительных секунд, прежде чем выдохнуть. Бекки дрожала, вжимаясь в него, и он невольно придержал ее за плечи.

— Уходим, — одними губами произнес он.

Они добрались до кухни тем же путем, что и вошли: через темный коридор, мимо кладовой, стараясь держаться в тени. Дориан уже видел впереди приоткрытую дверь черного хода, за которой чернела спасительная ночь. Бекки шла за ним, прижимаясь к стене, и ее дыхание было быстрым, но ровным.

Они почти достигли выхода, когда из бокового прохода, точно призрак, выросла фигура. Это был здоровенный мужчина с сальными волосами, в засаленном фартуке поверх рубахи. В руке он держал початую бутылку, и от него за версту разило перегаром. Он замер, увидев их, и мутные глаза его медленно сфокусировались на Бекки.

— Эй, куда это ты пошла? — пробасил он, преграждая путь. Бекки оцепенела. Мужчина шагнул ближе, разглядывая ее, и вдруг ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы. — А я тебя впервые вижу... Новенькая, да? Какая хорошенькая...

Он потянулся к ее чепцу, но Бекки резко отшатнулась. Дориан, стоявший на шаг позади, мгновенно вышел вперед и встал между ними. Платье на нем сидело нелепо, передник съехал набок, но держался он с такой уверенностью, будто был в бальном сюртуке.

— А я? — с притворной обидой произнес он, картинно взмахнув волосами, которые и правда были подстрижены чуть ниже подбородка, на манер каре. — Я вроде тоже ничего. Симпатичная.

Надзиратель на мгновение опешил. Он перевел мутный взгляд на Дориана, силясь понять, что за девица перед ним говорит столь низким, бархатным голосом. Искра удивления мелькнула в его пьяных глазах, рука с бутылкой опустилась, и в эту секунду Бекки, не теряя времени, со всей силы ударила его кулаком в лицо. Удар пришелся в скулу, хрустнуло, и мужчина, охнув, согнулся, схватившись за лицо.

— Бежим! — крикнула она, хватая Дориана за руку.

Они выскочили через черный ход в заросли палисадника, промчались вдоль ограды и, не оглядываясь, бросились по темной улице. Позади слышались ругательства и звон разбитой бутылки, но их уже никто не преследовал.

Добежав до экипажа, они запрыгнули внутрь. Дориан рванул занавеску, приказал кучеру гнать, и карета сорвалась с места. Некоторое время в салоне слышалось только их сбитое дыхание и грохот колес по булыжнику.

Наконец Бекки, растрепанная, в съехавшем чепце, расхохоталась — нервно, взахлеб.

— Ты... Ты просто невозможен! — выдавила она, утирая выступившие от смеха слезы. — «Я вроде тоже ничего. Симпатичная»! Честное слово, я думала, он тебя сейчас поцелует!

— Я рисковал собой ради тебя, теперь я тебе ничего не должен, — парировал Дориан, стаскивая с головы чепец и запуская пятерню в растрепавшиеся волосы. — И между прочим, моя репутация доктора теперь под угрозой.

Бекки снова прыснула.

— По-моему, твоя репутация только выиграла. Представляешь заголовок: «Известный врач переоделся служанкой ради спасения детей». Мой редактор упадет в обморок от счастья.

— Только попробуй, — Дориан метнул на нее предостерегающий взгляд, но в его серых глазах, впервые за долгое время, блестел смех. — И я лично позабочусь, чтобы твою следующую статью печатали на оберточной бумаге.

— Не сомневаюсь, — Бекки усмехнулась, откидываясь на спинку. — Но сначала мы должны остановить этот кошмар.

Дориан долго смотрел на нее. Потом кивнул.

Наутро Дориан развил бурную деятельность. Он отправил короткие записки в полицейское управление, в городскую больницу и в редакцию «Лейкфордского вестника» — и уже к полудню на дороге, ведущей к старому поместью на Дровяной улице, собралась внушительная процессия. Два полицейских экипажа, карета с медицинской комиссией, журналисты с блокнотами наперевес и несколько любопытных зевак, неизвестно откуда прознавших о предстоящей операции.

Доктор Бенс, которого Дориан поднял рано утром, все не мог поверить в происходящее.

— Эксплуатация детей... в таком благопристойном заведении... — бормотал он, нервно поглаживая лысину. — Подумать только! Мы же там обедали! Я хвалил их кухню!

— Не корите себя, Бенс, — устало ответил Дориан, глядя, как полицейские окружают дом. — На то и фарс, Бенс: бедные семьи видят эту роскошь и верят, что их дочери в надёжных руках. Они платят и молчат, а богатый ребёнок и дня не выдержал бы такого обращения.

Полиция действовала быстро и без лишнего шума. Черный ход взломали без труда; надзирателя с разбитой скулой, того самого, что вчера повстречался им с Бекки, скрутили первым, едва он выскочил на крыльцо. В подвале, где грохотали лохани, застали с десяток воспитанниц, согнувшихся над стиркой. Девочки жмурились от дневного света, не понимая, что происходит, и жались друг к другу. Самая маленькая, та, что вчера таскала огромную корзину, расплакалась и уткнулась лицом в чей-то передник.

Медицинская комиссия, состоящая из трех врачей, включая Бенса, приступила к осмотру. Вердикт был скорым и безжалостным: у восьми девочек из двенадцати — выраженные признаки рахита, у пяти — анемия средней и тяжелой степени, у четырех — задержка роста и гипотрофия. У двоих — следы побоев, застарелые синяки и ссадины. У одной, самой старшей, обнаружили начинающуюся чахотку. Бенс, осматривая исхудавшие тельца, то и дело отворачивался и сморкался в платок.

Миссис Вайолет Крофтон, владелица школы, прибыла в поместье к вечеру — в дорогом экипаже, в шляпке с перьями и с выражением оскорбленной добродетели на лице. Она попыталась устроить скандал, требовала полицейского пристава, грозила связями в попечительском совете, но наручники, защелкнувшиеся на ее запястьях, быстро остудили ее пыл. Ее вывели под конвоем, и толпа журналистов бросилась к ней с вопросами, на которые она так и не ответила.

Бекки Теччер стояла чуть поодаль, наблюдая за происходящим. Когда Дориан подошел к ней, она обернулась, и в ее усталых, но довольных глазах блеснул свет.

— Ну что ж, доктор, — произнесла она, скрестив руки на груди, — кажется, мы неплохо сработались.

Дориан усмехнулся, сдвинув шляпу на затылок.

— Я бы сказал, отлично. Только не заставляй меня снова надевать платье.

— Обещаю не заставлять, — рассмеялась Бекки. — Хотя, может, когда-нибудь... для хорошей статьи.

— Даже не мечтай.

Она фыркнула, потом вдруг стала серьезной.

— Мы ведь вернем их к нормальной жизни? — спросила она, глядя на девочек, которых усаживали в полицейский экипаж, чтобы отвезти в городскую больницу.

— Это уже не только наша задача, но мы поможем, — ответил Дориан. — Я позабочусь о лечении. А ты — о том, чтобы эта история не забылась через неделю.

— Идет, — Бекки коротко кивнула. — Значит, до следующего расследования?

— До следующего, — согласился он.

Ближе к вечеру, когда вся делегация вернулась в город, а газетчики разбежались по редакциям с сенсационным материалом, Дориан наконец возвращался домой. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая крыши Лейкфорда в золотисто-розовые тона. В воздухе пахло прошедшим дождем, мокрой листвой и тем особенным августовским покоем, какой бывает только в конце теплого дня.

Он поднялся на крыльцо, снял шляпу и вдохнул полной грудью. Впервые за долгое время на душе было спокойно. Не радостно, не легко — но спокойно. Они сделали что-то настоящее. Что-то, ради чего стоило вылезать из тени собственных невзгод.

Миссис Хардинг встретила его в прихожей и тотчас напомнила о почте.

— Мистер Дориан, вы так и не взяли вчерашние письма, — сказала она, указывая на консольный столик у входа, где все еще лежал серебряный поднос. — Я сложила их туда, как вы велели.

Дориан рассеянно кивнул, подошел к столику и начал перебирать конверты. Счета, приглашения, рекламные проспекты... И вдруг рука его замерла. Среди бумаг лежал узкий конверт без обратного адреса, к уголку которого был приколот маленький засушенный цветок. Василек. Их тайный знак.

Сердце его дрогнуло. Он схватил конверт, разорвал его и выхватил листок. Внутри было всего несколько строк:

«Дориан, умоляю, нам нужно встретиться. Жду тебя завтра в 8 вечера в кафе "Розовый куст". Это очень важно. Прошу, не опаздывай. А.»

Дориан замер. Вчерашнее письмо, в котором говорилось о сегодняшней встрече. Часы на камине показывали без четверти девять. Восемь уже прошло. Он опоздал.

— Господи... — выдохнул он, сжимая письмо в кулаке. — Нет, нет, нет...

Он вскочил, на ходу накидывая сюртук, и уже через минуту выбегал из дома, выкрикивая кучеру адрес кафе.

Когда экипаж остановился у «Розового куста», Дориан влетел внутрь. В зале уже гасили лампы, бармен убирал стулья.

— Девушка! С золотыми волосами! Она была здесь? — выкрикнул он, едва переводя дыхание.

Бармен поднял глаза и покачал головой.

— Была, господин. Ждала вас. С восьми. Я видел, как она все смотрела на часы, вертела в руках этот цветок... А без четверти десять она расплатилась и оставила вот это. — Он протянул конверт.

Дориан разорвал его. Внутри — торопливые строки, с пятнами от слез:

«Дорогой Дориан!

Я ждала тебя целый час. Смотрела на дверь, сжимала в руке василек — и все надеялась, что ты войдешь. Но ты не пришел. Наверное, ты сердишься на меня за молчание. Прости, если так. Но клянусь: я не получала ни одной твоей записки. Отец сжигал их все, не отдавая мне.

Сегодня утром я решилась сказать ему правду. Я призналась, что мы встречаемся, что я люблю тебя, что провела с тобой ночи... Я думала, если он узнает все от меня, если увидит, как сильно я тебя люблю, он смягчится. Но я ошиблась.

Он пришел в ярость. Такой ярости я не видела никогда. Он кричал, что это позор для нашей семьи, что люди будут сплетничать, что моя репутация разрушена навсегда. Он сказал, что не допустит, чтобы его дочь стала предметом пересудов в Лейкфорде. И что единственный способ защитить меня — увезти как можно дальше, туда, где никто не знает нашего имени.

Он объявил, что мы уезжаем сегодня же. В десять вечера. Корабль уже ждет в порту. Мама плакала, умоляла его дать нам время, но он был непреклонен. Он хочет разлучить нас, Дориан. Он хочет, чтобы я забыла тебя и начала новую жизнь там, где никто не будет шептаться за моей спиной.

Я не знаю, куда мы плывем. Он не сказал. Может быть, в Марсель, может быть, в Кале, может быть, дальше. Я не знаю, когда мы вернемся. Если вернемся вообще.

Но я знаю одно: я никогда не перестану тебя любить. Ты — единственное, что было в моей жизни настоящим. И если судьба когда-нибудь даст нам встретиться снова, я скажу тебе то же, что говорю сейчас: я люблю тебя, Дориан. Навсегда.

Прощай. Береги себя.

Твоя Алисия.»

Бармен покачал головой:

— Она ждала вас до без четверти десять. А потом поднялась, расплатилась и сказала мне: «Если он придет, скажите, что мой отец увозит меня, чтобы спасти мою репутацию. И что я люблю его. Пусть он не винит себя».

Сердце Хейла сжалось от боли, он взглянул на часы — без пяти десять. Времени почти не осталось.

Юноша выскочил из кафе и рванул к экипажу:

— В порт! Быстрее!

Карета понеслась по городу, грохоча колесами. Дориан не видел ни улиц, ни фонарей, ни прохожих. В голове стучало: успеть. Только бы успеть. Десять часов. Корабль отходит в десять. Может быть, еще можно перехватить, остановить, что-то сделать...

Когда он добрался до порта, время перевалило за десять. Над водой уже стояла тихая, спокойная ночь. Луна серебрила гладь реки Лир, пахло солью, смолой и сырыми досками причала. Дальний корабль, убранный парусами, медленно уходил по темной воде, унося на борту ту, ради которой он был готов на все. Дориан стоял на причале, глядя, как тают его огни вдали, и чувствовал, как внутри разрастается буря — глухая, бессильная, отчаянная.

Он потерял Алисию.

Ветер дул с реки, трепал волосы, но не мог остудить жара в груди. Дориан сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В горле стоял ком, дыхание перехватывало, но он не заплакал. Лишь стоял и смотрел в темноту, пока последний огонек корабля не растворился за поворотом реки.

А вместе с ним ушла и часть его самого. Та часть, что еще умела любить. Та часть, что верила в будущее. Теперь осталась только пустота. Холодная, как вода в ночной реке, и глубокая, как само море, куда уносило его счастье.

Рассказ 4. Сказка о вампире

Середина октября выдалась в Лейкфорде промозглой и серой. С реки Лир дул холодный ветер, срывал последние бурые листья с деревьев и гнал их по мостовым, точно стайки испуганных мышей. В доме Дориана Хейла было тихо, как в склепе. Шторы в кабинете были задёрнуты наглухо, камин не топлен, и только слабый запах застоявшегося табака да пыли говорил о том, что здесь ещё теплится какая-то жизнь.

Дориан лежал на диване, укрывшись пледом, и смотрел в потолок. Он не брился уже несколько дней, тёмные волосы спутались, под глазами залегли глубокие тени. На полу валялись пустые чашки из-под остывшего кофе, нераспечатанные газеты и письма, которые он не читал. Он вернулся в Лейкфорд неделю назад — вернулся один, опустошённый, раздавленный. Позади остался целый сентябрь, проведённый в отчаянных метаниях по чужим городам, в портовых конторах, в гостиницах, где он задавал расспросы о девушке с золотыми волосами и голубыми глазами. Он побывал в прибрежных королевствах, в столицах соседних держав, снова ступил на мокрые улицы Лондона — города, который когда-то звал своим домом, а теперь показался ему чужим и враждебным. Но нигде, ни в одной гавани, ни в одном архиве, ни в одной случайной толпе он не нашёл даже тени Алисии. Словно море поглотило её навсегда.

И теперь он лежал, уставившись в потолок, и впервые в жизни не знал, зачем ему вставать.

Дверь отворилась без стука. На пороге возник Генри Пристли — в распахнутом пальто с меховым воротником, с тростью и неизменной насмешливой улыбкой. Он вошёл так, будто имел полное право, остановился посреди комнаты и огляделся с преувеличенным ужасом.

— Господи, Дориан, — произнёс он, брезгливо поддев носком ботинка валявшуюся газету, — ты решил устроить себе склеп? Осталось только лечь в гроб и сложить руки на груди.

Дориан не пошевелился. Даже не перевёл взгляд.

— Чего тебе, Генри? — проговорил он хрипло, без всякого выражения.

— Во-первых, я пришёл спасти твою бренную душу от полного разложения, — Генри скинул пальто, бросил его на кресло и подошёл к окну. — А во-вторых, — он резко раздвинул тяжёлые шторы, впуская в комнату тусклый серый свет, — чтобы ты наконец увидел, что мир ещё существует.

Дориан поморщился и прикрыл глаза ладонью.

— Зачем ты пришёл? Если читать нотации — валяй. Только недолго.

Генри повернулся к нему, скрестил руки на груди и несколько секунд разглядывал друга с тем особым выражением, в котором смешались жалость, насмешка и искренняя тревога.

— Я пришёл, потому что ты уже неделю не выходишь из дома, — сказал он уже серьёзнее. — Потому что твоя экономка чуть не сошла с ума и засыпала меня записками. Потому что даже этот зануда Бенс спрашивал, куда ты пропал. И потому, — он выдержал паузу, — что я, как твой лучший друг, не позволю тебе сгнить заживо из-за женщины, которая уплыла на каком-то корыте неизвестно куда.

При упоминании Алисии Дориан дёрнулся, но промолчал.

Генри вздохнул и опустился в кресло напротив. Он закинул ногу на ногу, вынул из кармана серебряный портсигар, закурил. Дым сизой струйкой поплыл к потолку.

— Я знаю, что весь сентябрь ты рыскал по белу свету, — продолжал Генри, понизив голос. — Мне известно, что ты был в Лондоне, в Марселе, ещё чёрт знает где. И что вернулся ни с чем. — Он выпустил дым через нос и посмотрел на Дориана в упор. — Но это не повод хоронить себя заживо.

— А что, по-твоему, повод? — глухо отозвался Дориан.

— Повод, друг мой, — это хорошая поездка. Смена декораций. Дальняя дорога, где за окном мелькают горы, а рядом в экипаже трясутся твои приятели, с которыми можно выпить и посмеяться. — Генри подался вперёд. — Я как раз затеял небольшое путешествие. Компания из клуба: я, Джонни Фарроу, ещё пара бездельников. Мы отправляемся в Трансильванию, к Карпатам. Дикая, мрачная, но чертовски красивая страна. Говорят, там отличные вина, жутковатые легенды и цыганские таборы. Поедем, Дориан. Развеешься.

Дориан медленно перевёл взгляд на друга. В его серых глазах не было ни интереса, ни протеста — лишь глубокая, застарелая усталость.

— Трансильвания? — переспросил он безжизненно. — Ты зовёшь меня слушать байки про оборотней и вампиров?

— Хотя бы и так! — оживился Генри. — Уверяю тебя, местные крестьяне умеют нагнать страху так, что у тебя волосы встанут дыбом. А ещё там горы, туманы, старые замки. Лучше, чем твой тёмный кабинет.

Дориан не ответил. Он снова отвернулся к окну, за которым моросил мелкий дождь. Генри докурил, затушил сигарету в пепельнице и поднялся.

— В конце концов, — сказал он уже мягче, — ты не можешь вечно сидеть тут, как сыч. Алисия… — он запнулся, но продолжил, — она бы не хотела видеть тебя таким.

Это было ударом точно в цель. Дориан закрыл глаза, и в груди что-то болезненно сжалось. Но Генри не стал ждать ответа. Он подхватил пальто, направился к двери и уже на пороге обернулся:

— Отъезд послезавтра утром, с Северного вокзала. Я заеду за тобой в восемь. И не вздумай запираться — всё равно выломаю дверь.

С этими словами он вышел, оставив после себя запах табака и слабый сквозняк. Дориан остался лежать в тишине, но в этой тишине уже что-то сдвинулось. Он не верил, что поездка поможет. Но, может быть, она хотя бы отвлечёт. Или хотя бы убьёт ещё немного времени, которое теперь тянулось бесконечно.

За окном шуршал дождь. Где-то вдалеке звякнул колокольчик проезжавшего экипажа. Дориан закрыл глаза и впервые за долгое время подумал не об Алисии, а о том, что, возможно, Генри прав: нельзя сгнить заживо.

Он нехотя поднялся с дивана, подошёл к окну и распахнул его настежь. В комнату ворвался холодный, влажный воздух, пахнущий мокрой листвой и осенью. Где-то за тучами угадывался бледный, размытый диск солнца.

— Трансильвания, — произнёс он тихо, словно пробуя слово на вкус. — Ладно, как скажешь. Поедем.

***

Дорога заняла несколько дней. Экипаж сменялся поездом, поезд — снова экипажем, и с каждой пройденной милей пейзаж за окном становился всё более диким и величественным. Позади остались ухоженные поля и аккуратные деревеньки; теперь вдоль тракта тянулись бесконечные тёмные леса, покрывавшие склоны холмов, точно шкуры огромных зверей. Воздух становился прозрачнее и холоднее, и в нём уже угадывалось дыхание близких гор.

К исходу третьего дня путешественники увидели Карпаты. Горы вставали на горизонте синими зубчатыми громадами, окутанными дымкой, и даже самые болтливые из компании притихли, поражённые этой суровой, почти сверхъестественной красотой. Дорога вилась вдоль бурной реки, пенившейся в каменистых порогах, мимо приземистых деревушек с островерхими церквушками, пастушьих хижин и кладбищ с покосившимися крестами. Крестьяне, попадавшиеся навстречу, провожали экипаж долгими, подозрительными взглядами, а одна старуха в чёрном платке осенила себя знамением, едва их карета прогромыхала мимо.

— Гостеприимный край, ничего не скажешь, — пробормотал Джонни Фарроу, рыжеватый юноша с весёлыми, навыкате глазами и вечной трубкой в зубах.

Генри растянул губы в усмешке.

— Здесь любят приезжих, Джонни. Особенно их кошельки и их громкие голоса.

Дориан сидел у окна, молча глядя на проплывавшие мимо ущелья. Он почти не участвовал в разговорах, но впервые за долгие недели в его серой, оцепенелой душе что-то шевельнулось. Эти дикие, мрачные ландшафты, лишённые привычной лондонской суеты, действовали на него неожиданно успокаивающе. Будто сама природа здесь знала, что такое тоска, и не требовала от него притворной бодрости.

К вечеру они добрались до небольшого городка у подножия гор. Здесь, вопреки ожиданиям, было многолюдно: туристы, коммерсанты, художники с этюдниками, дамы в дорожных костюмах. В центре городка, на площади с фонтаном, высилась гостиница «Золотая корона» — старинное здание с башенками, коваными балконами и красной черепичной крышей. Пахло хвоей, дымом очагов и незнакомыми пряностями. Откуда-то издалека доносилась заунывная мелодия — не то скрипка, не то волынка.

Генри, как всегда, взял всё в свои руки. Через полчаса у них уже были комнаты с окнами на горы, а внизу, в общем зале, их ждал ужин. Но прежде чем сесть за стол, друзья решили прогуляться.

Городок жил своей особой, полуцыганской жизнью. На узких улочках горели факелы, пахло жареным мясом, вином и мёдом. Торговки протягивали приезжим бусы, платки, амулеты от сглаза и сушёные травы. Музыканты в пёстрых жилетах наигрывали на скрипках и цимбалах, а у костра, разведённого прямо на площади, кружились в танце цыганки — смуглые, черноволосые, с монистами на шее и огненными взглядами. Их юбки разлетались вихрем, а браслеты звенели, как сотни колокольчиков.

Джонни и ещё один приятель, толстяк по фамилии Уинтерс, немедленно ввязались в пляс. Генри, привалившись к каменной стене, лениво потягивал местное вино и бросал на танцовщиц оценивающие взгляды. Дориан стоял чуть поодаль, наблюдая за всем с той отстранённой полуулыбкой, какая появляется у человека, который не участвует в празднике, но и не бежит от него.

— Смотри-ка, Дориан, — Генри подтолкнул его локтем, — вон та, черненькая, явно положила на тебя глаз. Может, хоть с ней ты оттаешь?

— Я не за этим сюда ехал, — тихо ответил Дориан, но во взгляде его, устремлённом на огонь, уже не было прежней пустоты.

Поздно вечером, усталые и раскрасневшиеся от вина и танцев, они вернулись в «Золотую корону». В общем зале было жарко натоплено, пахло кашей, мясом и специями. За длинным столом уже сидели другие постояльцы: пожилой немец с газетой, семейная пара с детьми, два коммерсанта с багровыми лицами и худой бледный господин в чёрном сюртуке, который одиноко потягивал чай и не поднимал глаз.

Наши джентльмены заняли стол у окна. Ужин подали сытный: густой суп, жареную дичь, картофель в масле, местные соленья и тяжёлое тёмное вино. Джонни, раскрасневшийся после пляски, уплетал за обе щеки и без умолку болтал. Генри лениво флиртовал со служанкой, то и дело подзывая её то за хлебом, то за солью. Дориан ел мало, потягивал вино и рассеянно слушал.

Разговор о вампирах начался неожиданно. Его завёл тот самый худой господин в чёрном — когда подали десерт, он вдруг повернулся к их столу и, понизив голос, спросил, не собираются ли господа посетить соседнее графство.

— А что там? — оживился Джонни.

Господин медленно обвёл всех взглядом и произнёс, тщательно выговаривая слова:

— Там находится старинное поместье. И, если верить местным, в нём обитает… вампир.

За столом на миг воцарилась тишина. Потом Генри фыркнул, а Уинтерс нервно хихикнул. Джонни же, напротив, подался вперёд с загоревшимися глазами.

— Вампир? — переспросил он с восторгом. — Настоящий?

— Крестьяне клянутся, что по ночам там видят свет в окнах, хотя дом давно считается нежилым. Что пропадают овцы, а у людей, забредших туда, обнаруживают на шее странные отметины. Говорят, господин этот живёт затворником, выходит только после заката, а лицо его… — господин понизил голос до шёпота, — бледное, как у покойника, а губы вечно красные, будто он только что пил кровь.

— Чушь, — спокойно произнёс Дориан, откидываясь на спинку стула. — Местные суеверия, раздутые досужими языками.

— Вот как? — Джонни с азартом обернулся к нему. — А я, знаешь ли, готов поверить. В этих краях, говорят, всякое бывает.

Дориан приподнял бровь.

— Ты серьёзно? — Он отставил бокал и смерил Джонни насмешливым взглядом. — Нет никаких вампиров, Джонни. Есть болезни, которых не знают местные лекари, есть совпадения, есть мракобесие. А есть фантазии молодых людей, перепивших цыганского вина.

Джонни расплылся в улыбке:

— Спорим, что вампир существует?

— Спорим, что нет.

— На что?

Дориан задумался, потом медленно произнёс:

— Сто гиней. И, проиграв, ты неделю прислуживаешь мне как камердинер. Но если выиграешь… — Он усмехнулся. — Хотя ты не выиграешь.

Генри зааплодировал, предвкушая развлечение, Уинтерс засмеялся. Джонни хлопнул ладонью по столу:

— Идёт! Завтра отправляемся в это графство. И пусть победит тот, кто прав.

Дориан молча поднёс бокал к губам, но в глубине его глаз, впервые за долгое время, мелькнул тот самый холодный, цепкий огонёк, с каким он брался за расследования. Вампир… Что ж, по крайней мере, это будет отличная разминка для ума. А если по пути он ещё и сотрёт с лица Джонни эту дурацкую ухмылку — тем лучше.

Утро выдалось серым и туманным. Городок ещё только просыпался, когда четверо джентльменов уже сидели в наёмном экипаже, который трясся по разбитой дороге в сторону соседнего графства. Тяжёлые тучи ползли над самыми крышами, горы тонули в молочной пелене, и даже щебет птиц казался приглушённым, будто сама природа не решалась нарушить тишину этого дикого края.

Джонни Фарроу пребывал в отличнейшем расположении духа. Он то и дело подстёгивал возницу расспросами: далеко ли ещё, что за господин живёт в поместье, правда ли, что туда никто не ездит. Возница — угрюмый крестьянин в бараньей шапке — отвечал односложно и всё косился на тёмный лес, мимо которого они проезжали.

— Дурное место, — буркнул он наконец, не оборачиваясь. — Люди туда не ходят. Только господа приезжие…

— Вот и славно! — хохотнул Джонни. — Значит, нам точно будет что рассказать.

Дориан сидел, привалившись к стенке экипажа, и молча разглядывал проплывавший за окном пейзаж. Лес становился гуще, ветви старых елей нависали над дорогой, как лапы хищных птиц. Туман сгущался, и в нём, как призраки, возникали и исчезали очертания покосившихся столбов и покинутых хижин. Генри, зябко кутаясь в пальто, недовольно ворчал:

— И ради чего я согласился на эту авантюру? Сидел бы сейчас в гостинице, пил глинтвейн и слушал скрипку…

— Ради ста гиней, друг мой, — усмехнулся Дориан, не отрывая взгляда от окна. — Или, быть может, ради того, чтобы увидеть, как Джонни будет чистить мои сапоги.

— Не дождёшься, Хейл! — Джонни погрозил ему пальцем. — Вот увидишь: местный вампир выйдет к нам во всей красе, и тогда уж я посмеюсь последним.

Дорога сузилась, экипаж проехал через каменный мост с обвалившимися перилами и углубился в тёмную аллею. Сквозь туман проступили очертания высокой ограды, увитой диким плющом, и кованых ворот, ржавых, с обломанными пиками. Возница натянул вожжи и, не доезжая до ворот, остановился.

— Дальше не поеду, — объявил он решительно. — Тут пешком. Вон там, за воротами, тропа к дому.

Он ссадил пассажиров и, не дожидаясь возражений, развернул лошадей и поспешно укатил обратно, оставив их на пустынной дороге.

— Гостеприимство, достойное королей, — пробормотал Генри, поправляя шляпу.

— Трус, — презрительно бросил Джонни, зашагав к воротам.

Ворота, скрипя, поддались с трудом. За ними открылся старый парк: голые, почерневшие деревья, заросли крапивы и полыни, полуразрушенные каменные вазы по краям аллеи. Тропа, вымощенная серым камнем, вела к дому, и дом этот был под стать всему остальному — высокий, мрачный, с остроконечными башнями, глухими окнами и чёрным крыльцом. Кое-где стены зияли трещинами, с карнизов свисал плющ, а на подоконниках сидели вороны, провожавшие путников немигающими глазами.

— Очаровательное местечко для медового месяца, — съязвил Генри.

— Тише, — оборвал его Дориан. Он первым заметил, что массивная дверь приоткрыта, а в щели мелькнул белый лоскут одежды.

Они подошли ближе, и в этот момент дверь распахнулась. На пороге стояла женщина.

Высокая, худая, в тёмно-сером закрытом платье, с бледным, почти прозрачным лицом. Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад и собраны в тугой узел, из которого не выбивалось ни пряди. Глаза — большие, неестественно светлые, словно выцветшие, — смотрели на незваных гостей без всякого выражения. Губы были бледными, сухими, и лишь на скулах едва заметно проступал нездоровый румянец. Она не была старой, но казалась лишённой возраста, как заброшенный портрет в старом доме.

— Вы заблудились, господа? — спросила она негромко, и голос её прозвучал глухо, будто из-под земли. — Дорога к городу — в противоположной стороне.

Джонни, первым оправившись от секундного замешательства, шагнул вперёд и галантно поклонился.

— Простите нас за вторжение, сударыня. Мы — путешественники, приехали взглянуть на ваши края. И, признаться, были бы счастливы, если бы вы позволили нам отдохнуть под вашим кровом. Мы слышали, что ваше поместье… достойно внимания.

Женщина медленно перевела взгляд с одного лица на другое. В её глазах не отразилось ни удивления, ни радушия.

— Это графство стараются обходить стороной, — произнесла она ровно. — Странно, что вы здесь.

— А мы, как видите, любим всё странное, — не удержался Генри, выступая вперёд. — И поверьте, сударыня, мы не доставим вам хлопот. Всего лишь одна ночь под крышей, а завтра — в путь. Разумеется, мы щедро отблагодарим вас за гостеприимство.

Женщина помолчала, не сводя с Генри своего жутковатого взгляда. Где-то за её спиной, в глубине тёмного холла, скрипнула половица, будто кто-то невидимый переступил с ноги на ногу. Дориан заметил это и насторожился, но виду не подал.

— Хорошо, — сказала она наконец, и в её голосе прозвучала какая-то обречённость. — Входите. Но предупреждаю: дом старый, комнаты холодные, слуг почти нет. Ужин будет скромным.

Она отступила в сторону, пропуская их внутрь.

Холл оказался огромным, с высоким потолком, с которого свисала запылённая люстра. Стены были затянуты тёмными гобеленами, изображавшими сцены охоты, но краски на них давно поблёкли, а в углах клубилась паутина. Пахло сыростью, пылью и чем-то неуловимым — то ли сушёными травами, то ли старым воском. Женщина повела их вверх по широкой лестнице, ступени которой жалобно стонали под ногами.

Комнаты, отведённые гостям, оказались в дальнем крыле. Здесь было ещё холоднее: сквозняки гуляли свободно, заставляя пламя единственной свечи, что несла хозяйка, метаться и трепетать. Обстановка — скудная: узкие кровати с тощими матрасами, колченогие стулья, сундуки с облупившейся краской. На окнах — тяжёлые, выцветшие портьеры, которые почти не защищали от ветра, задувавшего в щели.

— Располагайтесь, — сказала женщина бесцветным голосом, останавливаясь у двери. — Вода в кувшинах. Ужин через час, в малой столовой.

И она уже повернулась, чтобы уйти, когда Генри выступил вперёд.

— Позвольте, сударыня, — он вынул из кармана кошелёк и с лёгким поклоном протянул его ей, — мы не хотели бы злоупотреблять вашим гостеприимством безвозмездно. Примите от нас плату за ночлег и стол.

Женщина остановилась. Её бледные глаза скользнули по кошельку, и на мгновение в них что-то мелькнуло — не то горечь, не то застарелая обида, не то отблеск давно забытой гордости.

— Плата… — повторила она, растягивая слово, будто пробовала его на вкус. — Ну что ж, если вам угодно.

Она не протянула руки. Вместо этого сделала шаг к комоду, провела по пыльной поверхности узкой ладонью и, не оборачиваясь, произнесла:

— Оставьте здесь. Я не откажусь.

Генри, чуть смешавшись, выложил несколько золотых монет на край комода. Дориан заметил, что женщина при этом старалась не смотреть на деньги, а когда она наконец перевела взгляд на блестящий металл, её губы едва заметно дрогнули.

— Пусть это будет вашей заботой, господа, — тихо добавила она и, подобрав юбку, бесшумно выскользнула в тёмный коридор.

Несколько секунд в комнате висела тишина. Потом Генри, убирая кошелёк, негромко присвистнул:

— Странная дама. Деньги взяла так, будто мы её оскорбили.

— Или наоборот, — задумчиво отозвался Дориан, глядя на дверь, за которой исчезла хозяйка. — Может быть, именно этого она и ждала.

Джонни фыркнул:

— Чего ждала? Чтобы мы вывалили перед ней золото?

— Нет, — Дориан покачал головой. — Чтобы мы показали, что считаем её обычной хозяйкой. А не той, кем её здесь боятся.

Он подошёл к окну, отодвинул край портьеры и вгляделся в сгущавшиеся сумерки. Внизу, у колодца, мелькнула какая-то тень — не то кошка, не то человек. Ветер донёс обрывок звука, похожий на скрип несмазанной цепи.

— В любом случае, — заключил Генри, направляясь к двери, — предлагаю спуститься к ужину. Посмотрим, чем нас угостит эта бледная леди. И заодно разузнаем, кто здесь на самом деле живёт.

— Или что, — тихо добавил Дориан, но так, что его услышали все.

Джонни нервно засмеялся, но смех его прозвучал неуверенно. Они вышли в коридор, и дверь за ними с глухим стуком закрылась. А внизу, в малой столовой, их уже ждали. Или делали вид, что ждут.

***

Малая столовая оказалась не такой уж малой — длинная мрачная зала с почерневшими от времени дубовыми панелями, тяжёлыми портьерами и длинным столом, за которым свободно уместились бы человек двадцать. Но сервирован он был лишь с одного конца, у камина, где, потрескивая, горело несколько сырых поленьев. Пламя было слабое, больше дымило, чем грело, и по углам зала клубились густые тени.

Хозяйка уже ждала их. Она сидела во главе стола, прямая, как натянутая струна, и в неверном свете свечей её лицо казалось ещё бледнее, чем днём, а глаза — ещё светлее, почти бесцветными. На столе стояли глиняные миски с простой едой: чечевичная похлёбка, чёрный хлеб, печёные овощи, кувшин с красным вином и тарелка с сухим печеньем. Никакой роскоши, но всё выглядело опрятно, словно хозяйка делала, что могла, с оглядкой на давно ушедшее величие.

— Прошу, господа, — произнесла она своим глуховатым, бесцветным голосом, указывая на стулья. — Угощайтесь, чем бог послал.

Джентльмены расселись. Генри, как всегда, не упустил случая подлить вина себе и соседям, а Джонни с опаской покосился на тарелку с печеньем, но всё же взял одно. Дориан ел медленно, больше наблюдая. Он не сводил глаз с хозяйки, стараясь запомнить каждую мелочь: как она почти не прикасается к еде, лишь изредка поднося к губам стакан с водой; как её узкие, унизанные тёмными венами руки лежат на столе, будто она боится сделать лишнее движение; как взгляд её то и дело ускользает к окну, за которым уже сгустилась ночь.

— Сударыня, — первым нарушил тишину Генри, промокнув губы салфеткой, — мы бесконечно признательны вам за кров. Но, признаться, нас мучает любопытство: как вы живёте здесь одна, в такой глуши? Неужели вам не бывает… одиноко? Или хотя бы жутко?

Женщина медленно перевела взгляд на него.

— Я давно привыкла, — ответила она ровно. — Это родовое поместье. Здесь прошла вся моя жизнь. Когда-то оно было полно голосов, слуг, гостей. Но времена изменились. Осталась только я.

— А ваша семья? — осторожно спросил Дориан.

Она помолчала, и тени под её глазами, казалось, стали глубже.

— У меня был брат, — сказала она наконец, и голос её упал почти до шёпота. — Мы жили здесь вдвоём после смерти родителей. Он был… особенный. Не такой, как все. — Она горько усмехнулась уголком губ. — Люди боялись его. А он боялся света.

Джонни, державший в руке ложку, замер.

— Боялся света? — переспросил он сдавленно.

— Да. Солнечные лучи причиняли ему боль. Он выходил только ночью. Спал днём, бодрствовал в темноте. Вы можете представить, какие слухи это рождало.

Она подняла глаза, и в них блеснул холодный огонёк.

— В деревне до сих пор рассказывают, что в этом доме живёт вампир. Что мой брат не умер, а лишь прячется. Что он выходит по ночам и пьёт кровь. — Она сделала паузу. — Но мой брат давно мёртв.

За столом стало тихо. Только дрова в камине тихо потрескивали, да где-то в недрах дома завывал ветер.

— Вы говорите, он умер, — негромко заметил Дориан. — А вы остались здесь жить. Несмотря на все эти слухи?

— А куда мне ехать? — Она впервые посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было что-то одновременно вызывающее и глубоко усталое. — Это мой дом. И я не боюсь ни его, ни этих сказок.

В этот момент где-то наверху раздался звук. Не скрип, не стон ветра, а отчётливые шаги — тяжёлые, размеренные, будто кто-то шёл по коридору, открывая двери одну за другой.

Джонни вздрогнул и уронил ложку. Генри замер с бокалом у губ. Даже Дориан напрягся, прислушиваясь.

— Что это? — прошептал Уинтерс, и лицо его покрылось испариной.

Хозяйка не пошевелилась. Лишь наклонила голову чуть вбок, будто тоже прислушивалась, но без всякого страха.

— Это ветер, — произнесла она наконец, и голос её прозвучал настолько спокойно, что это спокойствие показалось бы почти оскорбительным, если бы не было таким усталым. — Поместье старое, потеряло былое величие. Доски рассохлись, петли ослабли. Ночью здесь всегда что-то скрипит. Ничего сверхъестественного тут нет.

— Но шаги… — начал было Джонни.

— Это всего лишь ветер, — повторила она, и на этот раз в её голосе звякнула сталь. — Я знаю этот дом лучше, чем вы знаете свои городские улицы. Здесь нет ни вампиров, ни призраков. Есть только старость и запустение.

Она поднялась, и свечи, стоявшие на столе, разом качнулись, хотя ни один сквозняк не шевельнул занавеси.

— Господа, ужин окончен. Советую вам отдохнуть. Завтра утром вы покинете поместье.

Она вышла, не прощаясь. За её спиной в тёмном коридоре снова что-то скрипнуло, и на этот раз звук был похож на тихий, сдавленный смешок.

— Мне это не нравится, — пробормотал Джонни, судорожно сжимая вилку. — Совсем не нравится.

— А по-моему, мило, — отозвался Генри, хотя и его голос звучал не так уверенно, как обычно. — Очаровательная леди, скромный ужин, лёгкая ночная прогулка по скрипучему коридору…

— Заткнись, Пристли, — перебил его Дориан, не сводя глаз с двери, за которой скрылась хозяйка. — Мне кажется, она что-то скрывает.

— Кто бы сомневался, — фыркнул Генри. — В этом доме, по-моему, скрывают как минимум пару скелетов в шкафу.

— В том-то и дело, — медленно произнёс Дориан. — Скелеты в шкафу — это ещё полбеды. Хуже, если один из них всё ещё ходит.

***

Ночь опустилась на поместье, как чёрный саван. Ветер выл в расщелинах стен, сотрясая ставни, и даже пламя свечей, оставленных в коридоре, не могло разогнать густую, липкую тьму. Никто из четверых не сомкнул глаз. Джонни ворочался на своей жёсткой кровати, вглядываясь в тёмный потолок и прислушиваясь к каждому шороху. Уинтерс, укрывшись с головой одеялом, бормотал молитвы. Генри лежал одетый, с тростью в руке, готовый то ли драться, то ли бежать. А Дориан стоял у окна, глядя в непроглядную ночь, и в его голове теснились смутные, тревожные мысли. Он не верил в вампиров, но что-то в этом доме было не так. Что-то, чему он пока не мог найти объяснения.

Ровно в полночь раздался вой.

Он прорезал тишину, как нож — полотно: низкий, протяжный, полный нечеловеческой муки. Казалось, он шёл откуда-то изнутри дома, из самых его недр, поднимаясь по лестницам, просачиваясь сквозь стены. Это был не звериный рык и не песня ветра. В нём слышались боль, страх и глухое, безысходное отчаяние.

Джонни первым слетел с кровати.

— Вы слышали?! — выдохнул он, распахивая дверь в коридор. — Это оно! Оно!

Генри уже стоял на пороге своей комнаты, бледный, но старающийся держать марку.

— Только не говори, что ты собрался проверять.

— А ты предлагаешь лежать и ждать, пока оно придёт к нам? — огрызнулся Джонни.

Дориан вышел в коридор, держа в одной руке подсвечник, в другой — складной нож, который всегда носил с собой. Он прислушался. Вой повторился — на этот раз тише, но ещё более жуткий, переходящий в сдавленный, булькающий плач.

— Это не вой, — сказал он негромко. — Это плач. Кто-то мучается.

— Или заманивает нас, — мрачно вставил Уинтерс, выползая из-под одеяла.

Дориан не ответил. Он двинулся вперёд, и друзья, поколебавшись, последовали за ним. Вой доносился из восточного крыла, куда им входить было заказано. Узкий коридор тонул во мраке, свечи давно погасли, и лишь тусклый лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, рисовал на полу бледные полосы. Звук усиливался с каждым шагом — теперь они слышали не только плач, но и скрип половиц, словно кто-то раскачивался взад-вперёд, взад-вперёд.

Наконец они остановились перед массивной дверью, обитой железными скобами. Из-под неё пробивалась узкая полоска света — красноватого, дрожащего, как от очага. Вой доносился именно оттуда.

Джонни, дрожа, перекрестился. Генри сжал трость. Уинтерс попятился.

— Дориан, может, не надо? — прошептал он. — Вернёмся в комнаты…

Но Дориан уже толкнул дверь плечом. Она не поддалась — заперта снаружи. Тогда он отступил на шаг и с силой ударил ногой. Замок хрустнул, дверь распахнулась.

И они увидели его.

В глубине комнаты, у стены, на корточках сидел человек. Вернее, существо, мало напоминавшее человека. Его кожа была восковой, желтовато-бледной, натянутой на кости так туго, что казалось, вот-вот порвётся. Лицо — с глубоко запавшими глазами, вокруг которых чернели ямы, с заострённым носом и ртом, из которого торчали длинные, желтоватые зубы, окрашенные у дёсен в тёмно-красный цвет, будто он только что разодрал ими сырое мясо. Волосы редкие, сальные, свисали на плечи. Пальцы — неестественно длинные, с тёмными ногтями, скрюченные, как когти хищной птицы. Он раскачивался, обхватив себя руками, и из его горла вырывался тот самый вой — теперь ясно было, что это плач, полный боли, режущий душу.

Он поднял голову, и в его мутных, налитых кровью глазах блеснул ужас. Увидев людей, он забился в угол, зашипев, как раненое животное, и прикрыл лицо руками.

— Господи Иисусе… — прошептал Джонни, отшатываясь и роняя подсвечник. — Вампир… Настоящий…

Но Дориан не сдвинулся с места. Он смотрел на существо, и в его голове, точно вихрь, проносились обрывки медицинских трактатов, описание редких болезней, случаев из практики. Жёлтая кожа… кровавые пятна на зубах… светобоязнь… язвы… Да ведь это же…

В этот момент позади раздался крик, полный отчаяния и гнева:

— Что вы творите, бесстыжие?! Как вам не стыдно!

Они обернулись. В коридоре, в развевающейся ночной сорочке, с распущенными волосами, стояла хозяйка. Лицо её, освещённое дрожащим светом, было искажено яростью и болью. Растолкав молодых людей, она вбежала в комнату, упала на колени перед жутким существом и обняла его, прижав его голову к своей груди.

— Тише, тише, мой хороший… — зашептала она, гладя его спутанные волосы. — Они не сделают тебе ничего плохого. Я здесь. Я с тобой.

Существо затихло, уткнувшись в её плечо, и из его груди вырвался прерывистый, жалобный всхлип.

— Ваш брат… — медленно произнёс Дориан, глядя на эту сцену. — Вы сказали, он умер.

Хозяйка подняла на него глаза, полные слёз, и в них больше не было ни льда, ни тайны — только бесконечная усталость.

— Для мира он умер, — сказала она тихо. — Но для меня… он всё ещё жив.

И в этот момент Дориан понял: то, что стояло перед ним, не было исчадием ада. Это был человек. Больной. Исковерканный страшной болезнью, загнанный в темноту суеверием и страхом. А «вампир» был всего лишь узником собственного тела.

— Это не вампир, — сказал он твёрдо, обводя друзей взглядом. — Это порфирия.

В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. В глазах Джонни, Генри и Уинтерса по-прежнему плескался ужас, смешанный с недоверием. Слышалось только сбитое дыхание больного, уткнувшегося лицом в плечо сестры, да потрескивание догорающей свечи. Дориан первым нарушил молчание. Он медленно опустился на корточки рядом с женщиной, стараясь не делать резких движений.

— Сударыня, — заговорил он негромко, но твёрдо, — я врач. Позвольте мне помочь вашему брату. Я не причиню ему вреда.

Женщина подняла на него заплаканные глаза. В них боролись недоверие и отчаянная, почти детская надежда.

— Вы… вы не боитесь его? — прошептала она.

— Нет, — ответил Дориан. — Я не боюсь. Я знаю, что это такое.

Она долго смотрела на него, потом медленно разжала руки и позволила ему приблизиться. Генри, Джонни и Уинтерс остались стоять у двери, бледные, растерянные, не зная, куда девать глаза.

Дориан осторожно взял руку больного — тонкую, ледяную, с узловатыми пальцами. Пульс частил, кожа была сухой и горячей на ощупь. Он заглянул в его лицо: помимо чудовищной бледности и красных пятен на зубах, он заметил на губах и дёснах свежие трещины, на коже — многочисленные язвочки и рубцы, на висках — сетку лопнувших сосудов. Больной дрожал, хотя в комнате было не холодно, и время от времени издавал тихий, скулящий звук.

— Порфирия, — тихо произнёс Дориан, словно сам себе. — Гюнтер её описывал ещё в сороковых. Нарушение синтеза гема. В крови накапливаются порфирины, они разрушают кожу и нервы. Отсюда — светобоязнь, язвы, красные зубы, боли, галлюцинации…

Он обернулся к женщине.

— Расскажите всё. Как давно это началось?

И она заговорила. Сбивчиво, торопливо, словно годы молчания прорвали плотину. Она рассказала, как её брат, в детстве весёлый и добрый мальчик, в отрочестве начал меняться: жаловался на жжение на солнце, на боли в животе, на то, что кожа словно горит изнутри. Ему становилось хуже после чеснока, после вина, после самых обычных вещей. Он всё больше времени проводил в темноте, выходил только ночью. Деревенские лекари лишь разводили руками, шептались о проклятии. А потом пошли слухи, из-за которых потерялась прибыль. Люди стали бояться. В дом перестали ездить, слуги разбежались. Родители умерли, и они остались вдвоём, в обветшалом старом поместье.

— Он не злодей, — шептала она, гладя брата по спутанным волосам. — Он никого не убивал. Он сам — жертва. Жертва своей крови, своей болезни. Но для них он — вампир. И если его найдут, его убьют.

Джонни, слушавший с открытым ртом, медленно перекрестился. Генри отвёл взгляд и закусил губу. Уинтерс тихо вышел в коридор.

Дориан поднялся.

— Я не могу вылечить его, — сказал он прямо. — Эта болезнь неизлечима. Но я могу облегчить его страдания.

Он принёс из комнаты саквояж, который, к счастью, захватил с собой в путешествие, и начал вынимать пузырьки и пакетики.

— Настойка опия — при болях, несколько капель в воду, не больше, — объяснял он, передавая женщине тёмный флакон. — Холодные компрессы на язвы. Обильное питьё. И главное — полный покой и темнота. Никакого солнца. Никакого чеснока и вина — они провоцируют приступы.

Он на мгновение задумался, потом достал из кармана небольшой блокнот и карандаш.

— Я запишу вам схему. Если будет возможность, обратитесь к аптекарю в городе, эти лекарства недорогие — вот это средство может помочь при анемии, а это — для очищения крови. — Он писал быстро, сосредоточенно. — Но умоляю вас: не верьте знахарям. Только не они.

Женщина принимала его дары, как святыню. Её губы дрожали, слёзы катились по бледным щекам, но в глазах уже светилась благодарность — та, что сильнее слов.

— Спасибо вам, — прошептала она. — Спасибо, доктор.

Дориан кивнул и направился к двери. У порога он остановился и оглянулся на больного, который теперь сидел тихо, завернувшись в старое одеяло, и смотрел на него с выражением, в котором страх постепенно сменялся усталым покоем.

— Ты не чудовище, — тихо сказал Дориан, глядя ему в глаза. — Ты просто болен. И это не твоя вина.

Больной ничего не ответил, но его губы дрогнули, будто он впервые за долгие годы услышал доброе слово.

Утром они покинули поместье. Солнце только вставало над горами, заливая холодным светом мокрые от росы деревья и разбитую дорогу. Ехали в полном молчании. Джонни смотрел в окно, и в его глазах не было прежнего азарта. Генри курил, не говоря ни слова. Уинтерс дремал, привалившись к стенке кареты. А Дориан сидел, сцепив руки на коленях, и думал.

Он выиграл пари — сто гиней, которые он оставил хозяйке утром в виде банковского чека. Но радости не было. Было странное, горьковатое чувство, будто он прикоснулся к чему-то очень хрупкому и беззащитному. К человеческой боли, которую суеверие превратило в монстра.

Когда экипаж выехал на главный тракт, Дориан наконец нарушил тишину.

— Это была не сказка, — произнёс он негромко. — Это была болезнь. И мы едва не стали частью травли.

Никто не ответил. Да и что тут было сказать?

Впереди был долгий путь домой, в Лейкфорд. А где-то позади, в мрачном поместье, остались двое — сестра и её больной брат, которого весь мир считал вампиром. И маленький флакончик опия, оставленный Дорианом, был, возможно, единственным, что связывало их с миром живых.

Но для Дориана эта ночь не прошла бесследно. Он впервые за долгие недели почувствовал, что снова нужен. Что его знания, его ум, его холодный разум могут приносить не только разгадки, но и облегчение.

И это было лучшее лекарство от его собственной тоски.

***

Прошло около недели с возвращения в Лейкфорд. Октябрь стоял на исходе: по утрам лужи затягивало тонким ледком, а вечерами с реки тянуло промозглой сыростью. Генри Пристли, как всегда без предупреждения, заявился к Дориану — и на сей раз не застал его в привычном мраке запущенной спальни. Дворецкий сообщил, что хозяин в лаборатории, и Генри, хмыкнув, направился туда, перепрыгивая через две ступеньки.

Лаборатория встретила его запахом спирта, серы и нагретого стекла. Дориан стоял у длинного стола, заваленного склянками, тиглями и исписанными листами. Он был без сюртука, в одной сорочке с закатанными рукавами, волосы растрёпаны, на носу — очки с тонкими линзами. Перед ним горела спиртовка, в колбе булькала какая-то мутная жидкость, а рядом, на блюдце, лежали нарезанные дольки чеснока и стоял бокал с красным вином, к которому, судя по всему, он так и не притронулся.

— Ого, — произнёс Генри с порога, окинув взглядом этот учёный беспорядок. — Да ты, я вижу, решил превратить дом в алхимическую лавку. Не хватает только чучела летучей мыши и котла с зельем.

Дориан поднял голову, и на его губах мелькнула едва заметная улыбка.

— Заходи, Пристли. Только осторожно: вон там, у двери, сера. Не наступи.

Генри брезгливо обогнул рассыпанный на полу жёлтый порошок и присел на высокий табурет у стола. С минуту он молча наблюдал, как друг капает что-то из пипетки в стеклянную пластину, затем негромко произнёс:

— Знаешь, а я ведь рад. Рад, что ты снова в строю.

Дориан не ответил сразу. Он аккуратно поставил пипетку, снял очки и потёр переносицу.

— Я тоже, — сказал он наконец. — Странно, но эта поездка… она мне помогла. Не развеяла, нет. Но заставила вспомнить, зачем я вообще всё это делаю.

Генри кивнул на разложенные вокруг предметы:

— И зачем же тебе, скажи на милость, чеснок и вино? Решил проверить на себе, не укусил ли тебя тот бедняга?

Дориан усмехнулся.

— Нет. Я решил выяснить, почему при порфирии эти продукты вызывают такие страшные приступы. То, что мы видели в Трансильвании, не выдумка. Это реальная болезнь, и у неё есть объяснение.

Он взял дольку чеснока и поднёс к свету.

— Всё дело в химии, Генри. Чеснок и лук содержат соединения серы — аллицин, диаллилдисульфид. У здорового человека они безвредны, но у больного порфирией эти вещества запускают цепь реакций, которая разрушает клетки. Печень и так не справляется с накоплением порфиринов, а сера ещё сильнее повреждает ткани. Отсюда — боли, тошнота, судороги, помутнение рассудка.

Генри слушал с любопытством, но недоверчиво хмурился.

— А солнечный свет? Почему он от него прятался?

— Потому что ультрафиолетовые лучи делают то же самое: они активируют порфирины, и те начинают буквально разъедать кожу. Представь, что твоя кровь под солнцем превращается в кислоту. Отсюда язвы, рубцы, даже изменение внешности — нос и уши деформируются, дёсны ссыхаются, обнажая зубы, а сами зубы покрываются красноватым налётом. — Дориан перевёл дыхание. — Поэтому больные избегают света, а выходят только ночью. Поэтому их боятся и называют вампирами.

— Чёрт возьми, — пробормотал Генри. — Звучит как проклятие.

— Это и есть проклятие, — кивнул Дориан. — Только не мистическое, а наследственное. Болезнь крови. Она передаётся от родителей к детям. И вылечить её нельзя. Можно лишь облегчить приступы: темнота, покой, обезболивающие, отказ от чеснока и алкоголя. И, разумеется, никакого солнца.

Он взял бокал с вином, покрутил его в пальцах и поставил на место.

— Красное вино — тоже яд для таких больных. В нём содержатся вещества, стимулирующие синтез порфиринов. Поэтому у них краснеют зубы и моча, а кожа приобретает желтоватый оттенок. Ещё одна деталь, из-за которой суеверные крестьяне видят в них упырей.

Генри восхищённо покачал головой.

— Ну и как, ты всё это выяснил за неделю?

— Частично. Многое было в моих лондонских конспектах, кое-что пришло из писем коллег. А что-то я просто проверил на реактивах. — Дориан указал на колбу, где булькала тёмная жидкость. — Вот, например, экстракт чеснока. Добавив к нему раствор порфирина, я наблюдаю точно такую же реакцию, какую видел у нашего «вампира». Наука, Генри. Не чудо. Наука.

Генри поднялся, подошёл к столу и осторожно, двумя пальцами, взял дольку чеснока, брезгливо понюхал.

— И всё-таки, — сказал он, морщась, — предпочту, чтобы наука пахла розами, а не как моя бывшая кухарка.

Дориан рассмеялся — впервые за долгие недели. Смех был тихий, но искренний.

— Ты неисправим, Пристли.

— Зато ты снова стал похож на себя, Хейл. — Генри улыбнулся, но в его глазах мелькнула серьёзность. — И это, пожалуй, лучшая новость за месяц.

Генри ушёл, оставив после себя запах табака и лёгкий сквозняк.

Дориан остался один. Он снова надел очки, поправил фитиль спиртовки и вернулся к своим колбам. За окном шумел ветер, качая голые ветви деревьев. Где-то далеко, за пределами этой тёплой, пахнущей реактивами комнаты, жил своей жизнью Лейкфорд. А где-то ещё дальше — в мрачном поместье у Карпат — сидели в темноте сестра и её больной брат, которого мир звал вампиром.

Дориан не мог спасти всех. Но он мог хотя бы понять. И пока в его руках были книги, колбы и знания — он не сдастся.

Он вздохнул, потёр ладони и снова склонился над столом. Наука ждала. И вместе с ней — новая цель, которая медленно, но верно вытесняла из его сердца тоску по потерянной любви.