Дом молчания

Донато Карризи

Дом молчания

Посвящается Антонио и Витторио, моим детям,

за сны, которые они мне рассказывают

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

7 июня 1994 года

День, когда судьба похлопает тебя по плечу, будет похож на все прочие.

Любимое дедушкино присловье, знакомое ей с детства, напоминало древнюю африканскую поговорку. Наверное, именно поэтому, перебравшись в Пакали, она вспоминала эти слова каждое утро.

Сызмальства Эрика Де Роти не выносила мысли, что судьба может преподнести сюрприз или застать ее врасплох. Чтобы изменить этот свой взгляд на жизнь, она и решила предпринять путешествие на край света.

В тридцать пять лет Эрика захотела стать фаталисткой.

Встретив Рождество в холодной Флоренции, уже в январе она внезапно оказалась там, где властвовал зной – невидимый тиран, который изнурял и иссушал. Однако главная ее проблема была не в сорока градусах жары, не спадавшей даже по ночам.

Маленькая деревушка в окрестностях Тамбакунды вся, казалось, состояла из пыли, включая жителей. Тонкий налет покрывал все предметы и людей, словно обертка или вторая кожа. От нее невозможно было избавиться: ее сдуваешь, а она тут же оседает обратно. Пыль была вездесуща. Дышишь пылью, покрываешься ею, она въедается в волосы и одежду. Скрипит на зубах во время еды, от нее першит в горле, когда безуспешно пытаешься утолить жажду. В этой части Сенегала, где река Гамбия создавала пейзажи первозданной красоты, люди так до конца и не привыкли к пыли и ждали сезона дождей как избавления.

Эрика Де Роти часто размышляла о том, что трудности, с которыми она столкнулась, были немыслимы для нее всего несколько месяцев назад. Невероятно, как сильно поменялись ее приоритеты за столь короткое время. Душ, чистые простыни, даже банальный вечерний бриз стали самыми желанными вещами на свете.

Эрика была детским психологом. Приняв предложение поехать в Африку волонтеркой, она ухватилась за возможность покончить с прежней жизнью и теперь круглосуточно жила и работала в педиатрическом центре бок о бок с коллегами со всего мира.

Сотрудники приезжали и уезжали, меняясь каждые полгода, никто не знал, каково их прошлое, а будущее казалось зыбким миражом, как и все африканское. Значение имело только настоящее. Настоящим Эрики Де Роти были дети Пакали.

Педиатрический центр располагался в старой католической миссии, заброшенной из-за отсутствия прихожан. На смену святым отцам пришли врачи-волонтеры, и рассыпающиеся стены стали центром притяжения для местного населения. Поддерживать все это на плаву удавалось с трудом, лишь благодаря пожертвованиям западных спонсоров, желавших очистить совесть с помощью банковского перевода.

Аборигенам прежде всего требовалась медицинская помощь, но Эрика приехала сюда, понимая, что может предложить им иное лечение. Она специализировалась на гипнозе. Каждый день ей приходилось сталкиваться с разнообразными травмами и фобиями, по большей части неведомыми детям из «первого мира». Чаще всего ей попадались малыши, чьи родители уезжали на поиски лучшей жизни в богатые страны. Нередко такие дети вообще не знали, добрались ли мама и папа живыми до места назначения.

Эрику поразила сила духа этих ребятишек. Благодаря этой их силе она и сама начала оживать. Чужие печали – лучшее лекарство от собственной.

Помочь им оказалось непросто. Помимо различий в образе жизни и традициях, главным препятствием стал язык. В этих краях разговаривали в основном на волофе[1] либо на искаженном французском, который Эрика быстро научилась понимать. Волей случая ее учительницей стала семилетняя пациентка.

У Фату был острый взгляд и целая россыпь дредов. Девочку каждый вторник в десять приводила в центр тетушка, которой родители поручили дочку, прежде чем отправиться в Европу. Фату стала одной из первых пациенток Эрики, и сеансы с ней продолжались уже почти полгода.

Этим прекрасным июньским утром малышка пришла в центр босая, в красном платьице. На голове наушники, подсоединенные к CD-плееру, – подарок Эрики. Эрика ни секунды не жалела, что рассталась с ним, получив взамен великолепную беззубую улыбку. Проблема заключалась лишь в том, чтобы найти сменные батарейки.

Эрика сразу увидела Фату в переполненной приемной, где из-за духоты почти нечем было дышать. Погрузившись в музыку, девочка не сразу заметила, что Эрика машет ей рукой, потом наконец встала, попрощалась с тетей на сорок пять минут и пошла за белой женщиной.

Центр работал в условиях постоянной нехватки всего – у Эрики не было даже нормального места для приема, и пришлось приспособить первую подвернувшуюся комнату. Сейчас они с Фату вошли в этот «кабинет», когда-то служивший кладовкой. Теперь там стояли продавленный диван и стул. Диван для Фату, стул для Эрики.

Денег на керосин для генератора не хватило, так что потолочный вентилятор не работал. Воздух поступал внутрь из крохотного оконца наверху. С улицы доносились голоса детей, работавших в огороде, где они выращивали бамию и коровий горох.

Сев на диван, Фату сняла наушники и аккуратно положила их на пол вместе с плеером.

–Quelle musique écoutez-vous à l’instant?[2] – спросила Эрика.

–Huit-huit-trois[3], – ответила девочка, переведя на французский название итальянского поп-дуэта.

Эрику радовало, что они с Фату сошлись в музыкальных вкусах.

–Comment vas-tu, Fatou? Est-ce que tout va bien à la maison?[4]

Она всегда спрашивала у детей, как обстоят дела в семье.

–Comme d’habitude[5], – сказала девочка, имея в виду, что дома все по-старому: ее тетя и бабушка не ладили, и Эрика об этом прекрасно знала.

Потом она спросила о школе. Фату отвечала уклончиво, но у нее вырвалась фраза, встревожившая Эрику:

– Je n’aime pas aller dans la cour pendant la récréation[6].

Если девочка не хочет покидать класс на переменах, не исключено, что между ней и одноклассниками происходит нечто неприятное. Впрочем, подробно расспрашивать Эрика не собиралась. Основную информацию она собирала во время гипноза, а краткая беседа, предшествовавшая сеансу, служила лишь подготовительным этапом.

Предлагать девочке устраиваться на диване уже не было необходимости. Она сама ложилась на спину, собрав волосы на макушке, чтобы не мешали, и вытягивала руки по швам. А вот глаза не закрывала – ждала, когда ей велит Эрика.

Психолог устроилась на стуле в двух метрах от дивана, оставив между ними немного пространства, своеобразную «безопасную зону». Дистанция требовалась, чтобы создать подобие пузыря, в котором должна была плавать Фату.

У каждого гипнотизера свой метод введения

В FM-диапазоне обычно вещают музыкальные и развлекательные радиостанции, поэтому Эрика переключила приемник на средние волны, практически вышедшие из употребления. Теперь там крылась пустыня, наполненная белым шумом, потрескиванием электростатических разрядов, шипением и электронным бормотанием, что создавало идеальную среду обитания для бессознательного.

Попросив Фату опустить веки и ни о чем не думать, Эрика наугад выбрала мертвую частоту, отрегулировала громкость и, поставив приемник на подлокотник дивана, велела девочке расслабиться. Малышка постепенно входила в состояние покоя, а Эрика меняла частоту, выбирая между 526 и 1620 кГц с шагом в 9 кГц.

Гипнотизируя ребенка, она никогда не выходила из этого диапазона, поскольку звуки на средних волнах могли нарушить естественные ритмы психики, вызывая дискомфорт, вроде головокружения и спутанности сознания.

Фату начала расслабляться, впадая в транс. Отдавшись на волю подсознания, она ответила на вопросы Эрики. Помимо прочего, выяснилось, почему она не хочет гулять во дворе на переменках. Оказывается, ее задирало какое-то школьное хулиганье, докучая при малейшей возможности.

Обычно гипнотизеры ограничиваются тем, что выслушивают своих пациентов как сторонние наблюдатели или исповедники. Узнав о болезненных событиях или тайнах, они испытывают фрустрацию, поскольку не могут ничего предотвратить. Их задача – помочь эмоционально пережить то, что уже случилось. Впрочем, иногда психотерапевт может предоставить человеку инструменты для самозащиты.

Вот и Эрика решила помочь Фату справиться с забияками. Достаточно было придать девочке больше уверенности в себе. Однако та пока пребывала в поверхностном трансе, которого недостаточно, чтобы повлиять на волю и последующее поведение. Нужно затянуть ее вглубь самой себя.

Эрика покрутила верньер в поисках иной частоты и вдруг наткнулась на странное звучание. Такого ей еще не попадалось. Среди шорохов, наводящих на мысли о потаенных песнях китов или танце планет в далекой галактике, она различила синкопированные звуки, напоминавшие голоса. Множество голосов, накладывающихся друг на друга в диковинной гармонии. Эффект оказался приятным, и Эрика посмотрела на тюнер радиоприемника. Стрелка указывала на частоту 723 кГц.

А главное, сработало. Девочка как будто еще глубже погрузилась в диванные подушки.

Эрика уже собралась научить ее противостоять хулиганам, как вдруг Фату заговорила на идеальном итальянском, не дожидаясь вопросов:

– Где я?

Это сбило Эрику с толку; на миг она оторопела, но быстро оправилась от удивления и задумалась. Прежде Фату ни разу не говорила с ней по-итальянски. Более того, у Эрики сложилось впечатление, что девочка не понимает ни слова на ее языке. Притворялась? Предположим. Но где она могла его выучить? По песням «883», что ли?

– Ты здесь, со мной, – ответила Эрика по-итальянски.

Помолчав, малышка продолжила:

– А ты где? Я тебя не вижу.

Ясности ее слова не привнесли, лишь еще больше озадачили. Эрика никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

– Я тут, рядом с тобой, – повторила она, стараясь ободрить девочку.

На миг личико Фату исказилось в недовольной гримаске, потом черты разгладились, вновь став безмятежными. «883» тут явно были ни при чем. Девочка говорила точно как носительница языка.

– Ты здесь? – спросила тогда Эрика.

На сей раз ответа не последовало. Судя по всему, итальянские фразы прорвались с глубинного уровня психики, и если Эрика хочет получить дальнейшие ответы, придется погрузиться еще глубже. Она немного увеличила громкость на таинственной радиочастоте и повторила:

– Ты здесь?

– Я очень боюсь, здесь темно. – В голосе Фату звучал настоящий ужас.

Однако было кое-что еще. Именно оно пугало Эрику больше всего. Ей был знаком этот голос. Дыхание Фату замедлилось, девочка успокоилась.

– Поговори со мной, – настойчиво потребовала Эрика.

Безуспешно. Девочка погружалась все глубже и глубже. Психолог решила продолжить и еще прибавила громкости. Фату забеспокоилась, почувствовав перемену.

– Почему ты боишься?

– Потому что я одна.

– Ты не одна, я с тобой.

Она не могла отделаться от назойливой мысли, что разговаривает вовсе не с Фату.

– Вы все были очень грустными, – вдруг сказала девочка. – Я вспомнила…

– О чем? – Эрика уже ничего не понимала.

– О дне, когда шел снег. Когда вы положили меня сюда.

– Куда? – Она ждала и страшилась ответа. – Где ты сейчас?

– Шел снег, а вы положили меня в ящик и закопали в землю.

В горле у Эрики встал ком, она оцепенела. Несмотря на сорокаградусную жару, ей сделалось холодно, как будто на улице действительно пошел снег. Фату заплакала. Тихо, жалобно, из-под закрытых век потекли слезы.

– Зачем вы так со мной? – спросила она ломким голосом.

Страдания девочки были неподдельными. Эрика могла положить им конец, сменив частоту, но что-то ее удерживало.

– Поговори со мной еще, – попросила она.

Фату резко прекратила хныкать, ее лицо застыло, превратившись в восковую маску. Эрика чертыхнулась. Она потеряла с ней связь. Сердце забилось часто-часто. Она понятия не имела, с чем имеет дело. И самое главное, не знала, подействовало неведомое колдовство на ребенка или на нее саму.Я уже слышала этот голос.

Эрика вновь бросила взгляд на тюнер. 723 кГц. Что бы ни таилось на этой частоте, оно открывало доступ к неведомым глубинам подсознания. Чуть поколебавшись, она выкрутила громкость на максимум. Странный хор заполнил крохотную комнатушку, заглушив голоса детей за окном и все остальное. Дыхание Фату изменилось, словно кто-то, некая сущность, устала и покинула ее тело.

– Ты еще здесь? – спросила Эрика.

Молчание. Однако Эрика знала, что оно еще тут. Ужасно хотелось задать один вопрос, просто ей не хватало смелости.Я тебя знаю,думала она про себя. Но как такое возможно?!

Слова, от которых Эрика рухнула в пропасть отчаяния, произнесла сама малышка:

– Мама, это ты?

1

Впервые встречаясь с родителями очередного маленького пациента, Пьетро Джербер с первого взгляда понимал, что им нужно. Он сразу узнавал страх, затаившийся в глубине глаз. За время работы детским психологом Джербер сталкивался с ним нередко. Их глаза говорили: раз уж они постучались в его дверь, значит никто другой не смог им помочь и он – их последняя надежда.

В роли «святого покровителя отчаявшихся» Джербер чувствовал себя как рыба в воде. Внимательно, не перебивая, выслушивал этих людей, и даже если с первых слов понимал, что ничем не сможет им помочь, позволял закончить рассказ. По опыту он знал, что они, помимо лечения для ребенка, ищут внимания и участия. Поэтому Джербер позволял им выговориться до конца, сколько бы времени это ни потребовало. И лишь затем сообщал, берется за дело или нет. В обоих случаях он терпеливо объяснял, как работает

Обычные люди понятия не имели, в чем заключается его метод. Их довольно смутные представления основывались на случайных сведениях или распространенных мифах. Различные кривотолки создали вокруг гипноза мистическую, даже почти магическую ауру, что сильно усложняло работу психологов, специализирующихся в данной области, поэтому им приходилось сначала развеивать устоявшиеся заблуждения и только потом объяснять, какую помощь они в силах предложить.

Вдобавок Джербера знали во Флоренции как улестителя детей, или Баюна. Что, конечно, не способствовало укреплению его репутации как профессионала. Публика принимала его за своего рода чародея, если не колдуна. Именно поэтому выбранная схема общения представлялась ему наиболее правильной: сначала говорят родители, затем, подробно аргументируя, – он сам, чтобы не оставалось недоразумений. Ему ни разу не пришлось пожалеть о времени, потраченном на рассказы родителей. Ни разу.

До этого дождливого и сумрачного зимнего дня.

Была пятница, часы только что пробили одиннадцать. Джербер сидел в своем кабинете, в мансарде, неподалеку от площади Синьории. Он только что закончил сеанс гипноза. Шестилетнюю девочку преследовали панические атаки после того, как она потерялась в торговом центре. Проводив малышку в приемную, где ждала мать, он тепло попрощался с обеими и назначил следующий прием через неделю.

Вернувшись в кабинет, Джербер принялся за рутинную подготовку к будущему сеансу: переставил кресло-качалку, в котором гипнотизировал маленьких пациентов с помощью электронного метронома, открыл окно, чтобы проветрить комнату. Ополаскивая в раковине чашки, из которых они с предыдущей пациенткой пили липовый чай, Джербер размышлял о предстоящем сеансе с двенадцатилетним мальчиком, страдающим от несильных фобий, мешавших ему жить столь же беззаботно, как его сверстники. Остаток дня, как ожидалось, был полностью свободен.

Неплохо бы заглянуть в писчебумажный магазин «Баккани», открытый в палаццо Бартолини-Селимбени еще в конце девятнадцатого столетия. Там Джербер покупал записные книжки (из амальфитанской бумаги, в черных кожаных переплетах) для заметок во время сеансов. У него скопились сотни таких блокнотов. Все они, совершенно идентичные с виду, в безукоризненном порядке выстроились в его личном архиве – на полках шкафа шестнадцатого века.

Магазин «Баккани» был идеальным местом, чтобы развеять угрюмую пятничную тоску. Пьетро испытывал особенное влечение к шариковым и перьевым ручкам, стопкам бумаги, скоросшивателям, конвертам, металлическим скрепкам, штемпелям, ластикам, карандашам, точилкам, дыроколам, степлерам, фломастерам и разноцветным маркерам. Среди канцелярских принадлежностей он тешил себя иллюзией, что хаос можно преобразовать в гармонический порядок.

Вытирая чашки кухонным полотенцем, он предвкушал минуту, когда окажется среди всех этих простых вещей, еще пахнущих фабрикой. Из открытого окна кабинета доносился шум проливного дождя. Внезапно Джербера охватило странное болезненное предчувствие. Предчувствие надвигающейся беды. И ощущение дискомфорта, словно от ледяного сквозняка.

Смута в душе миновала так же быстро, как накатила, оставив после себя пустоту и растерянность. Джербер отмахнулся от дурных мыслей и вернулся к насущным делам: следовало разжечь камин, чтобы прогреть кабинет после проветривания. С этим благим намерением он вышел из уборной и не сразу заметил двух человек в мокрых темных плащах, с которых на ковер капала вода.

2

Доктор Джербер застыл как вкопанный. Незваные гости тоже, видимо, смутились. Он их видел впервые, этого аристократичного мужчину и сдержанно-элегантную блондинку, но по страху в глазах сразу опознал в них родителей. Молодые, красивые. Состоятельные, судя по ухоженному виду. Держатся за руки, на лицах застыла боль. Не было нужды спрашивать, зачем они пришли.

– Простите за вторжение, – с легким испанским акцентом проговорил мужчина. – Мы не хотели вот так вламываться, просто дверь была открыта, мы звали, но нам никто не ответил…

– Ничего страшного, – сказал Пьетро и закрыл ставни, подумав, что не услышал ничего из-за дождя.

Он никогда не запирал входную дверь. Маленькие пациенты и их сопровождающие сами заходили и ждали в приемной. На стене у двери кабинета имелась кнопка: нажимаешь – и внутри загорается красная лампочка. Так пришедшие давали знать о себе, не мешая текущему сеансу. Эти двое, похоже, просто не заметили кнопки. Впрочем, Джербер все равно не увидел бы горящую лампочку.

– Не припоминаю, чтобы вы записывались на прием, – продолжил он, надеясь, что это не прозвучит грубо.

Автоответчик на его рабочем телефоне предлагал звонящим оставить контакты для связи. На этот раз Джербер никаких сообщений не получал, это точно.

– Мы не записывались, – подтвердил мужчина. – Понимаете, нам нужно срочно с вами поговорить. Очень нужно.

– Время на исходе, – добавила женщина.

Джербера зацепили не столько сами слова, сколько тон, каким их произнесли. В нем ощущался надлом, нечто большее, чем обычная родительская тревога. Учитывая, как напряженно оба смотрели на него, доктор заключил, что перед ним люди, переживающие тяжелый кризис.

– Проходите, присаживайтесь. – Джербер указал на два стула.

Сам он расположился в своем имзовском палисандровом кресле, обитом черной кожей. Посетители уселись, продолжая держаться за руки, словно боялись потерять друг друга.

– Я ожидаю пациента, – предупредил Джербер, взглянув на часы. – Так что, увы, не могу уделить вам много времени.

– Нам хватит нескольких минут, – поспешно заверила женщина, испугавшись, что он назначит им прием на другой день.

Время на исходе.

– Меня зовут Иво Кравери, – представился мужчина. – Это моя жена Сусана.

– Мы пришли из-за нашего сына, Матиаса, – пояснила та.

– Нам посоветовали к вам обратиться…

Значит, все остальные умыли руки, подумал Джербер.

– Сколько лет Матиасу и почему вы думаете, что я сумею ему помочь?

– Девять, – ответил отец. – Он уже какое-то время страдает от расстройства сна.

Мужчина вопросительно посмотрел на жену, словно спрашивая, правильно ли он обозначил проблему. Та не возразила, но, судя по ее виду, за краткой формулировкой скрывалось нечто более серьезное. Эти двое явно осторожничали. Видимо, боялись, что, если сообщат все как есть, он откажется. Джербер решил на них не давить. Прежде чем приступить к решению задачи, он хотел побольше узнать о семье.

– Чем вы занимаетесь?

– Я вице-консул Уругвая, – ответил Иво Кравери.

– А я эксперт по антиквариату, работаю в «Сотбис», – сказала Сусана.

– Матиас ваш единственный сын?

– Да, – кивнула женщина.

Мужчина счел нужным пояснить:

– Членов дипкорпуса часто переводят из одной страны в другую, переезд с большой семьей – дело хлопотное.

Вероятно, мальчика берегли как зеницу ока: обычная плата за решение ограничиться одним ребенком. Что может быть чревато проблемами.

– Давно живете во Флоренции?

– Года два, – ответила Сусана. – С тех пор как родился Матиас, это уже пятый наш адрес.

– Сын появился на свет в Монреале, через несколько месяцев мы переехали в Братиславу. Потом в Афины, Андорру и, наконец, во Флоренцию, – принялся рассказывать

– Мы купили старинную виллу в Пьян-де-Джуллари, ремонт еще не закончен, но мы уже туда переселились, – прибавила Сусана. – Хотим, чтобы она стала нашим первым настоящим домом.

На холмах вдоль дороги на Импрунету располагалось несколько знаменитых исторических особняков, в том числе Каппони, Джулларино и Джойелло, где умер Галилео Галилей. Там же стоял прекрасный монастырь Святого Матфея на Арчетри. Цены на недвижимость в том предместье были заоблачные.

– Устроиться здесь оказалось куда легче, чем мы думали, – продолжила женщина. – Матиас быстро привык к новой школе и завел кучу друзей.

Она произнесла фразу с ноткой сожаления, словно надежды семьи не вполне оправдались.

– Расскажите мне о Матиасе, – попросил Джербер. – Чем он интересуется?

– Он всегда был веселым и общительным мальчиком, – начал отец. – Занимался спортом, любил футбол, увлекался аэромоделированием и комиксами…

Иво говорил в прошедшем времени и с заметной горечью в голосе.

– Мы очень внимательно относились к его образованию и воспитанию, – добавила Сусана. – Установили четкие правила: никакого смартфона, никаких жестоких видеоигр. Проверяли, что он смотрел по телевизору и нет ли чего-нибудь неподходящего в комиксах.

– А теперь он не желает выходить из дома, – произнес отец расстроенно, словно все их усилия пропали втуне.

– И мне пришлось похоронить себя на вилле вместе с ним, – грустно улыбнулась мать.

При всей серьезности последних слов, оба родителя выглядели уже не так скованно. Похоже, настало время узнать о причине, заставившей их обратиться к психологу.

– Опишите подробно, что произошло с вашим сыном.

– Все началось самым обычным утром, – заговорила Сусана. – За завтраком Матиас рассказал нам свой сон. Тогда я не придала ему значения, обратила внимание только потому, что Матиас очень редко рассказывал о снах.

– Он казался таким беззаботным, – добавил отец. – Рассказывая, пил шоколадное молоко с тостом и джемом.

– Сон был простым, даже непонятно, что в нем особенного, почему Матиас решил о нем заговорить. Ему приснилось, что во дворе школы они с одноклассниками играли с радиоуправляемым самолетиком, который мы подарили ему на день рождения. Порыв ветра унес самолетик в кусты. Матиас пошел его искать, беспокоясь, не сломалась ли игрушка или, того хуже, не потерялась ли совсем, но нашел самолетик в зарослях ежевики целым и невредимым. Он попытался его вытащить и вдруг увидел, что над ним стоит женщина в темной одежде и с длинными черными волосами. Матиас с ней поздоровался, та не ответила. Тогда он взял самолетик и вернулся к товарищам, на чем сон и закончился.

Слушая этот рассказ, Джербер делал в уме пометки и пока не понимал, как сон мог спровоцировать расстройство.

– Мы выслушали и ничего не сказали, а Матиас сразу сменил тему. Казалось, ничего не произошло, – продолжил Иво. – И в течение того дня никто из нас больше не вспоминал про этот сон.

– Мы просто о нем забыли, – подтвердила Сусана. – До следующего утра.

– За завтраком Матиас обмолвился, что черноволосая женщина вернулась.

К удивлению Джербера, отец произнес последнюю фразу с какой-то мрачной экспрессией.

– Второй сон отличался от первого, – продолжил Иво. – В нем мы, все трое, оказались на пляже в Пириаполисе, куда обычно ездим, когда проводим лето в Уругвае. Матиас заметил незнакомку, потому что она единственная была в темной одежде.

– По его словам, эта женщина смотрела на нас. Вернее, на него. Поначалу сон меня встревожил. Помню, я поставила чашку с кофе на стол, потом подумала, что это всего лишь совпадение.

– На следующий день сын вновь рассказал нам нечто похожее. И на четвертый, и на пятый. – Голос Иво задрожал.

– С тех пор сны о незнакомке не прекращаются, – всхлипнула Сусана.

– Матиасу снится его обычная детская жизнь, – продолжал Иво. – Ну, знаете, поездка в кино, визит к стоматологу, уроки плавания, футбольный матч… И при этом в каждом сне появляется эта женщина.

– Не понимаю, – прервал их Джербер. – Она его пугает, как-то угрожает ему?

– Нет-нет, – подумав, ответил отец. – По словам Матиаса, она просто за ним наблюдает.

– Никогда даже не раскрывает рта, – подтвердила Сусана.

– В какой-то момент мы решили, что он просто издевается над нами. Я даже его отругал, – пробормотал отец, покачивая головой.

– Дети нередко ведут себя так, – подтвердил Джербер, кое-что знавший о том, что не одни только взрослые способны на жестокость. – Матиас может вас проверять, я бы так это назвал. Для него то, что вы ему верите, – доказательство любви. Ребенок не осознает чрезмерность подобных притязаний, но и вам не следует идти у него на поводу. – Пьетро пытался выражаться предельно ясно и говорить уверенно. – Прежде всего, бессознательное, диктующее нам сны, хаотично. Да, иногда видения повторяются, но они не повторяются в точности. Когда мы спим, мы отключаем разум и как бы перезагружаем его – это хорошо отработанный процесс. Сны же – всего лишь отходы, оставшиеся от этой перезагрузки. Вот почему большая часть происходящего во сне забывается и нам редко удается что-то рассказать на следующее утро. Даже если допустить, что ваш ребенок каждую ночь видит одно и то же, практически невероятно, что он запоминает все в точности.

Как казалось Джерберу, говорил он убедительно, однако развеять тревогу посетителей не смог.

– То же самое нам говорили ваши коллеги, – усмехнулся Иво, терпеливо выслушав объяснение.

– Все психологи и психиатры, к которым мы обращались, повторяли это в один голос, – подтвердила Сусана.

– Но вы продолжаете верить, что Матиас говорит правду? – поднял брови Джербер.

– Как долго ребенок может врать, по-вашему? – ответила Сусана вопросом на вопрос.

– А как долго длится эта история со снами? – спросил Джербер в некотором замешательстве.

– Уже почти год, – ответил отец.

Пьетро полагал, что речь о нескольких днях, от силы неделях. Его уверенность в собственной правоте поколебалась. Все оказалось серьезнее, чем он думал.

Время на исходе.

Теперь сказанное матерью Матиаса обрело смысл. Джербер понял, что навязчивое состояние ребенка могло перерасти в настоящий психоз.

– Не прошло и недели после первого сна, как Матиас очень изменился, – продолжила рассказ Сусана. – Сделался нервным, раздражительным. Постепенно он замкнулся в себе, впал в апатию, перестал улыбаться, играть с другими детьми, снизилась успеваемость… Он ко всему утратил интерес.

– Всякий раз, когда мы пытаемся поговорить с ним, грубит. Хотим подойти – он нас отталкивает.

– В общем, через месяц от веселого и живого мальчика не осталось и следа. Его как будто подменили, – заключила мать.

Джербер подумал: не мог ли Матиас принять свою фантазию за реальность? Зачастую дети настолько увлекаются выдумками, что не могут отличить правды от лжи.

– Случилось еще кое-что, верно? – спросил Джербер, уверенный в собственной догадке. – Нечто, что побудило вас срочно прийти сюда.

– Матиас начал кричать во сне, – произнесла Сусана.

– Мы сразу бросились в его комнату, попытались как-то успокоить, но он продолжал кричать. Прошло немало времени, прежде чем он умолк.

– Теперь он плачет по вечерам, оттого что боится заснуть. Борется со сном, сопротивляется ему изо всех сил, пока усталость не берет свое… И каждую ночь кричит.

Джербера сразило бессильное отчаяние, прозвучавшее в словах женщины.

– Матиас по-прежнему видит во сне ту же самую черноволосую незнакомку?

Оба родителя кивнули, и Сусана сказала:

– Он прозвал ее Молчаливой Дамой. Она же никогда не разговаривает.

Молчаливая Дама, значит… Джербер почесал щеку. Когда ребенок дает своим страхам имена, его крайне сложно от них избавить. Для родителей, судя по всему, незнакомка обрела черты реального человека: так им проще ее ненавидеть. Они не в силах помешать ей беспокоить их сына. Даже не понимают, что она такое. Бестелесный враг, с которым невозможно сразиться, потому что он засел там, куда им вход заказан: в снах ребенка.

– Так вы сможете помочь Матиасу? Помочь нам всем? – спросила Сусана.

В ее голосе не было надежды, скорее желание получить честный ответ.

Какое-то время флорентийский Баюн размышлял. Вспомнилось ощущение, внезапно охватившее его перед визитом этой пары, когда он ополаскивал чашки. Эта холодная дрожь, едва ли не предчувствие… Джербер поднялся, отгоняя ненужные ассоциации. Иво и Сусана тоже встали.

– Полагаю, имеет смысл хотя бы попробовать.

Берясь за дело, Джербер осознавал, что тут, возможно, не все чисто. Нередко нарушения сна – лишь бессознательные отражения реальных травм, а следовательно, причины нужно искать в действительности. Он опасался, не стоит ли за рассказанным нечто иное.

– Уверены, что вам нечем больше со мной поделиться?

– Абсолютно, – решительно ответил Иво.

Джербер заметил, что Сусана на миг отвела глаза. Ничтожная заминка, вроде бы совершенно естественная, однако она означала, что эти двое рассказали ему не все.

3

– Я установил в спальне Матиаса камеру видеонаблюдения, – сказал Иво Кравери перед уходом. – Могу показать вам записи, как он просыпается с криком.

Немного поколебавшись, Джербер попросил прислать их по электронной почте. Ему показалось странным, что отец дошел до такого. Впрочем, чему тут удивляться: единственный ребенок, как обычно, страдает от гиперопеки. Наконец они ушли.

Работать со следующим пациентом оказалось неожиданно сложно. Мысли Джербера то и дело невольно возвращались к странной истории о девятилетнем мальчике и его загадочном повторяющемся сне. О черноволосой, одетой в темное женщине, приходящей к ребенку каждую ночь. О Молчаливой Даме.

К полудню непогода, казалось, даровала Флоренции передышку. Прием пациентов был окончен, впереди ждали длинные выходные, которые можно было посвятить чтению и хорошей музыке. Или сходить в кино, например. Вот только как прогнать иррациональный страх, понемногу завладевший им после встречи с четой Кравери? Пьетро казалось, что он ошибся, взявшись за это дело. Его не оставляло предчувствие, возникшее перед тем, как он обнаружил незваных гостей в своем кабинете. Тогда Джербер сравнил ощущение с порывом ледяного ветра. Теперь же оно напоминало ему нечто иное. Бесплотное нежеланное прикосновение.

Как жаль, что сегодня пятница! Субботы и воскресенья были для Джербера самыми длинными и пустыми днями. Ни семьи, ни приятелей, ни какой-нибудь подруги он не заводил, так как давно убедился, что не способен построить отношения вне круга своих маленьких пациентов и их родственников. Единственными людьми, привлекавшими его внимание, были незнакомцы, стучавшиеся в дверь кабинета с просьбой о помощи. Всем остальным ничего не доставалось.

Гипноз считается нетипичным терапевтическим процессом, в ходе которого возникает тонкая эмпатическая связь. Гипнотизер получает доступ к самым потаенным уголкам бессознательного, где прячутся темные инстинкты его пациентов, их постыдные пороки и противоестественные влечения, о которых сознание обычно понятия не имеет и иметь не должно. Дети не исключение. За годы работы Джербер узнал о множестве отвратительных вещей, гнездящихся в детских душах. И понял, что необходимое условие для такой деликатной работы – одиночество. В конце концов он с этим смирился.

Хотел бы он быть похожим насиньора Б., своего отца, первого и настоящего флорентийского улестителя и Баюна, настолько искусно скрывавшего переживания, связанные с профессией психолога, что казался окружающим милым балагуром. Пьетро же, перевалив за сорок, превратился в угрюмого нелюдима. Недавно он нашел для себя точное определение: бирюк.

Передавая эстафетную палочку, отец недостаточно подготовил Пьетро к будущему. Так, покасиньор Б. обучал сына азам древнего и неоднозначного искусства, он умолчал об одной неприятной детали: у детей есть секреты, до которых взрослым лучше не докапываться.

За добродушной улыбкойсиньора Б., непревзойденного маэстро щекотки и смешных гримас, чьи карманы вечно были набиты мелкими игрушками и леденцами, скрывалось мрачное знание. Нечто такое, о чем сам Пьетро начал догадываться много позже, когда отца, увы, уже не было рядом.

В детских душах есть место, похожее на луна-парк с вечным Рождеством. Там царит безграничное пронзительное счастье, от которого не скрыться. Там сказки становятся былью, но вас не покидает ощущение, что все это – ширма. Что из-за праздничной мишуры за вами наблюдают чьи-то злые, холодные глаза, а сквозь сладостный аромат невинности пробивается отвратительный запашок. Это место не желает тебя отпускать, стремится окончательно завладеть тобой.

«Детское безумие, – говаривалсиньор Б., – это порог иного мира». В психике ребенка всегда есть ведущая туда дверца, которая закрывается по мере взросления. Взрослые не знают дороги в этот мир, они просто о нем забыли. Гипнотизер, исследующий этуterra incognita, рискует остаться там навсегда, когда дверца захлопнется. Если не будешь осторожен, навсегда увязнешь в детском разуме.

День уже клонился к вечеру, а Пьетро все тянул с проверкой электронной почты, на которую должна была прийти видеозапись. Домой он вернулся в восьмом часу. Его встретило молчание просторной, рассчитанной на большую семью квартиры в бельэтаже старинного здания в центре города. Слишком много комнат для одинокого человека. Джерберу давно казалось, что он здесь лишний: как помеха, нарушающая покой дома.

Он кинул мокрый поношенный плащ «Бёрберри» на стул в прихожей.

В

– Добрый вечер, – шепнул он тишине, как делал всегда, возвращаясь домой.

Тишина, по обыкновению, не ответила. Он вступил в полутьму. «Кларксы» оставили влажные следы на терракотовых плитках пола. В доме было холодно: включать отопление ради себя одного казалось расточительством. Из трехсот квадратных метров он занимал, по существу, две комнаты – гостиную и смежную с ней кухню. Хватало электрического обогревателя, а спать он привык на диване.

Пьетро открыл холодильник, проверяя, что там осталось. Не так уж много.

– Все равно спасибо, – сказал он полупустым полкам.

Ему бы хотелось, чтобы призраки, с которыми он разговаривал, как и положено несчастному безумцу, хоть раз проявили себя, преподнеся материальные дары. Например, наполнили бы холодильник. Но нет. То ли никаких призраков здесь не было, то ли Джербер им не нравился.

Он поскреб заросший щетиной подбородок. М-да, приличного ужина ему не светило. Захлопнул дверцу, вздохнул. Идти никуда не хотелось. Подумать бы об этом раньше, но, как говорится, из головы вон. После работы он отправился прямиком в «Баккани», надеясь поднять себе настроение. Увы, на сей раз канцелярские принадлежности не произвели должного эффекта.

Пьетро не купил даже блокнота из амальфитанской бумаги в черном кожаном переплете и, вместо того чтобы сразу пойти домой, несколько часов слонялся под проливным дождем, засунув руки в карманы плаща и нахлобучив бесформенную шляпу на давно не стриженную голову.

Так он очутился перед Национальной библиотекой, в нескольких шагах от базилики Санта-Кроче. Джербер нырнул в недра величественного здания под предлогом спасения от непогоды, хотя на самом деле его беспокоило иное. Уселся за стол в окружении немногих стойких любителей Знания. При мягком, уютном свете настольной лампы и под успокоительный шелест дождя, таявший в гулком читальном зале, он перелистал медицинский трактат тысяча девятьсот шестого года издания, повествовавший о «детской сонной лихорадке». В книге, в частности, описывались довольно редкие случаи ночных галлюцинаций, поражающих детей младше десяти лет. Кое-какие напоминали историю Матиаса, но нигде не говорилось о настолько навязчивом сне.

Наконец Джербер вернулся домой, сделав все, чтобы проверить электронную почту как можно позже. И сейчас, под защитой родных пенатов, он продолжал оттягивать неизбежное.

Время на исходе.

Пьетро упорно повторял себе, что родители мальчика были с ним не до конца откровенны, что настолько точно и так долго повторяющийся сон – совершенно невероятный феномен и что ребенок наверняка врет. А если это не ложь, то что? Разумных ответов не было, и он изо всех сил гнал от себя вопросы.

Позвонил в ресторанчик на углу и заказал на дом порцию супа. Перелил варево из металлического судка в миску и, одарив официанта щедрыми чаевыми, поужинал в темноватой кухне, присовокупив к еде хороший стакан «Болгери». Горячий и вкусный суп несколько умиротворил его мятущуюся душу.

Затем Пьетро вернулся в гостиную. Включил оба торшера у дивана, прошел мимо стойки с телевизором и видеомагнитофоном к стеллажу с коллекцией кассет. Все записи были сделаны с телевизора, их практически невозможно было найти в продаже, разве что заказать напрокат. Эти фильмы когда-то поздними вечерами показывали мелкие частные канальчики. На записях сохранились рекламные вставки, тоже своего рода развлечение. Пьетро никогда их не пропускал. Он был не прочь пересмотреть старую рекламу, чтобы понять, насколько изменился мир.

Он еще раздумывал перед полками, когда в комнате громко заиграла веселая музыка. Пьетро вздрогнул и резко обернулся. Телевизор включился сам по себе: на экране мелькали кадры из рекламы моющего средства в сопровождении прилипчивой мелодии.

Ничего не понимая, поискал глазами пульт. Тот лежал на своем месте, на подлокотнике дивана. Пьетро потянулся рукой к пульту, собираясь выключить телевизор, когда изображение сместилось, словно искаженное помехами. В центре экрана появилась белая полоса, а из динамиков теперь доносился странный шум, ничем не напоминавший обычное потрескивание электромагнитных помех.

Джерберу сделалось любопытно. Он немного увеличил громкость, но различить по-прежнему ничего не удавалось. Выкрутил громкость на максимум.

Звук напоминал гул роя насекомых. Пчел, мух, шершней или жуков.

Словно их заперли в телевизоре и они безуспешно пытаются выбраться на свободу. Ощущение было не из приятных. Пьетро хотел выключить телевизор, но не мог пошевелить пальцем, словно парализованный. Жужжащие насекомые заполнили комнату, окружили его, затмили свет торшеров.

Спустя какое-то время он нашел в себе силы поднять пульт и направить на телевизор, но тут помехи прекратились сами собой, и на экране появилась радостная физиономия популярного телеведущего. Чувствуя отчаянное и, очевидно, беспричинное сердцебиение, Пьетро Джербер выключил чертов телевизор. Нужно было срочно выкинуть из головы этот нелепый случай, и просмотр очередного старого фильма тут ничем помочь не мог.

Отложив пульт, Пьетро отправился на поиски айпада. Найдя последний под стопкой книг, он уселся на диван, положил планшет на колени и открыл электронную почту. Последнее сообщение оказалось от Иво Кравери. К письму был прикреплен видеофайл.

4

Иво Кравери установил в детской инфракрасную видеокамеру: изображение, полученное с помощью широкоугольного объектива, имело характерный зеленоватый оттенок. Слева на заднем плане виднелись часть платяного шкафа и закрытая дверь, на которой висела мишень для игры в детский дартс с дротиками на липучках. На переднем плане справа – прибранный письменный стол у стены и стул с висящим на спинке школьным рюкзаком. Еще небольшой книжный шкаф, забитый комиксами, учебниками и тетрадками, коллекция моделей самолетов на полках, «космические» постеры на стене, телескоп и, разумеется, кровать с тумбочкой у изголовья. Рядом на полу – высоченная стопка все тех же комиксов. Похоже, мальчик действительно ими увлекался.

На кровати – спящий ребенок в полосатой пижамке. Матиас лежал на боку, сбросив во сне одеяло с изображениями планет и космических кораблей, – видимо, ему было жарко. Спал он спокойно. Джербер увеличил громкость и расслышал размеренное дыхание.

У ночного сна есть несколько фаз. От засыпания мы переходим к легкому сну, своего рода промежуточной стадии, вводящей мозг в состояние глубокого сна. При этом температура тела постепенно снижается, пульс замедляется, мышцы расслабляются, разум засыпает.

Четыре-пять раз за ночь глубокий сон чередуется с так называемыми фазами быстрого сна, который еще называют парадоксальным. Эти короткие повторяющиеся периоды характеризуются быстрыми движениями глазных яблок под сомкнутыми веками и полным параличом мышц.

Представление о том, что человек, увидевший плохой сон, начинает биться и метаться

Джербер, глядя на экран планшета, не знал, в какой фазе сна находится Матиас. Камера была установлена слишком далеко, и разглядеть, двигаются ли глаза, было невозможно. Он продолжал просто смотреть на мальчика.

Тишина не продлилась долго. Внезапно ребенок открыл глаза и закричал, насколько хватило силы легких. Это был долгий, полный ужаса вопль. Матиас сел в постели, беспорядочно размахивая руками, словно от кого-то отбивался. Он проснулся, но еще не пришел в себя.

Наблюдая за отчаянной битвой, психолог вновь задумался о невидимом враге, которому противостоял Матиас: созданном его собственным разумом, а потому непобедимом.

Дверь детской распахнулась, зажегся свет, родители бросились к постели сына и принялись его успокаивать. Это им удалось далеко не сразу. Вот Матиас упал в их объятия и заплакал. Ребенок весь дрожал.

Оба родителя тоже выглядели потрясенными. Джербер мог представить, какую безысходность и беспомощность они ощущают. Он сам только что испытал нечто подобное, будучи лишь сторонним наблюдателем.

Между тем на экране снова появилась первоначальная картинка: закрытая дверь, выключенный свет, Матиас, безмятежно спящий в кровати. Словно пленку перемотали назад. И все повторилось вновь. Тишина, вопль, вбегающие родители. Файл был смонтирован из записей нескольких ночей.

Отличались пижама и рисунок на простынях – космические корабли сменялись роботами, футболом или персонажами комиксов. Стул у письменного стола сдвигали, с полок исчезал какой-нибудь предмет или, наоборот, появлялось что-то новое. Неизменным было лишь поведение Матиаса. Оно повторялось в точности – ребенка будто заколдовали.

Теперь Джербер понял слова Иво и Сусаны: вот почему мальчик боится спать и каждый вечер борется со сном, пока не падает от усталости.

Сколько бы он ни ломал голову над содержанием снов Матиаса, выходило, что ничего страшного в них не было, обычные сцены из повседневной жизни. Неужели одного появления Молчаливой Дамы было довольно, чтобы вызвать подобную реакцию? Запись снова и снова прокручивалась перед его глазами. Крики следовали за криками, ужас одной ночи неумолимо сменялся ужасом другой. Ощущения Джербера понемногу притупились, он начал привыкать. Возникла своеобразная отстраненность, вернувшая ему ясность мышления.

И на одном из бесконечных повторов он заметил то, чего быть никак не могло.

Ошеломленный, Пьетро провел пальцем по экрану, чтобы перемотать видео назад, и вновь пересмотрел кусок. Нет, он не ошибся. Спрашивая себя, как такое возможно, он остановил видео и взглянул на часы. Было чуть больше десяти вечера.

Он взял мобильник и позвонил Иво Кравери. После четырех долгих гудков тот ответил.

– Матиас еще не спит? – без предисловий спросил Джербер.

– Только что лег. Сусана сейчас с ним. Посидит рядом, пока он не заснет.

Время на исходе. Что же делать?

– Не давайте ему спать, – посоветовал Джербер, стараясь говорить спокойно.

– А в чем дело? – всполошился отец.

– Я сейчас к вам приеду, – ответил Пьетро и, не вдаваясь в объяснения, отключился.

Надевая плащ, он думал о том, что заметил на видео. Перед тем как закричать, Матиас должен был находиться в фазе быстрого сна, следовательно, его мышцы были парализованы. Тем не менее ребенок мог двигаться. Если совсем точно, он пошевелил правой рукой. Это не был спазм или непроизвольное движение пальцев. Его жест был посланием.

5

Посланием из мира снов.

Разумеется, Джербер понял его значение, но продолжал размышлять о причинах, по которым спящий Матиас поступил именно так.

Он вызвал такси до Пьян-де-Джуллари. Пустая в этот час дорога неспешно карабкалась с холма на холм. Свет фар разрезал туманную морось, «дворники» терпеливо смахивали надоедливую влагу.

Старинные виллы, окруженные садами, едва виднелись в темноте за оградами и кронами деревьев. Наконец Джербер заметил очертания особняка в строительных лесах и указал на него таксисту. Машина резко притормозила под конусом света уличного фонаря. Пьетро заплатил и вышел.

Такси растворилось в темноте. Он остался один и вновь почувствовал необъяснимое беспокойство. Возникло искушение, пока не поздно, набрать номер таксиста и убраться отсюда подобру-поздорову, но Пьетро передумал. Он поплотнее запахнул плащ и направился к высоким чугунным воротам. Надавил на кнопку звонка, рассматривая внушительное здание в конце кипарисовой аллеи.

Два этажа, скатная красночерепичная крыша, сбоку сторожевая башня с арками, типичными для построек пятнадцатого века. Леса покрывали бо́льшую часть дома. Брезентовые полотнища на них усиливали шум дождя. Капли стучали по внушительной бетономешалке, по желтому компрессору со шлангом, к которому был прикручен отбойный молоток, по киркам и лопатам в тачке и строительным материалам, сложенным во дворе. Днем тут наверняка кипела работа. Окна были закрыты ставнями. Если бы не свет двух-трех наружных фонарей, здание выглядело бы нежилым.

На аллее показалась темная фигура под зонтиком. Человек подошел поближе, и Пьетро узнал Иво Кравери.

– Добрый вечер, доктор.

На лице хозяина дома отчетливо читалось напряжение. Наверняка он гадал о причине срочного визита. Что же, его тревога вполне оправданна.

– Добрый вечер, – поздоровался в ответ Пьетро, надеясь легкой улыбкой успокоить мужчину, но не дать ложной надежды. Сам он по-прежнему изрядно нервничал.

Иво приподнял зонтик, чтобы прикрыть от дождя и гостя. Напрасный труд – Пьетро уже промок до нитки, однако из вежливости не возражал. Так они направились к дому.

– Матиас с ног валится от усталости, – пожаловался Кравери.

Джербер мог бы, конечно, сказать, что обязательно поможет, но врать не хотелось. Прежде чем переступить порог, он оглянулся и окинул взглядом двор.

– Что-то обронили? – спросил Иво.

Джербер мотнул головой. Приметив то, что искал, наклонился, подобрал округлый плоский камешек и сунул его в карман.

Они вошли внутрь. Иво закрыл зонтик и взял мокрый плащ гостя, чтобы повесить на крючок. Справа виднелась просторная гостиная с белыми диванами, персидскими коврами и изумительным камином.

Ах, ну да. Сусана же эксперт по антиквариату. Старинная мебель, картины и прочие предметы интерьера наверняка ее рук дело. Каждая вещь отсылала к определенной эпохе, вместе с тем напоминая о мире животных: львиные лапы кресел, картина с тигром на стене, два алебастровых носорога, охранявшие арочный вход. Лампу держал в клюве хрустальный павлин. На письменном столе – янтарное пресс-папье в форме скарабея. Кричаще роскошный стиль.

Слева все выглядело иначе. Взгляд сразу упирался в пластиковое полотнище на месте отсутствовавшей стены. В той части виллы продолжался ремонт. Пленка защищала жилые помещения от строительной пыли. Она плотно прилегала

– Строители уверяют, что к осени все закончат, – прокомментировал Иво.

Пьетро подумал, что эта вилла – отличная модель детского разума: одна часть в порядке, вторая тонет в хаосе. Гипноз – единственный способ преодолеть границу между ними и вернуться назад.

– Мы одни? – спросил он, имея в виду, что в таком доме должна быть прислуга.

– Персонал здесь не живет. Пока ремонт не закончился, места здесь маловато.

Оно и хорошо. Никто из посторонних не слышал ночных криков Матиаса.

– Пойдемте. – Хозяин указал на лестницу.

Коридор второго этажа вел к спальням: родительская помещалась прямо против комнаты сына. Дверь в детскую была приоткрыта, из щели пробивался мягкий свет прикроватной лампы.

Иво вошел первым:

– Матиас, к тебе гость.

Джербер переступил порог и увидел ребенка под одеялом. Голова Матиаса покоилась на коленях матери, сидящей на краю кровати. Мальчик прильнул к ней, словно никак не хотел отпускать. Или боялся от нее оторваться, чтобы невидимое чудовище не утянуло его в свое царство теней.

Сусана обнимала сына, будто защищая от грозной напасти. Она приветливо улыбнулась Джерберу. Мальчик тоже поднял взгляд – в глазах плескался ужас, совершенно неестественный для ребенка его возраста. Маленькие дети такое испытывать не должны, подумалось Пьетро. То, что пугало Матиаса, поджидало его совсем рядом, во сне. Вскоре мальчику предстояло с этим встретиться.

– Привет, – поздоровался Пьетро. – У тебя отличная комната, – добавил он, словно видел детскую впервые, а не лицезрел ее множество раз на видео.

В углу стояла тренога с камерой, готовая запечатлеть очередную ночь.

– Знаешь, кто я? – мимоходом спросил психолог у мальчика.

Тот покачал головой. Родители не успели его подготовить.

– Я Пьетро Джербер.

– Привет, – еле слышно ответил Матиас.

В голосе прозвучала вполне понятная настороженность.

– Разрешишь? – Джербер пододвинул поближе стул, стоявший у письменного стола.

Возражений не последовало, и он сел.

– Небось гадаешь, зачем я пришел?

Матиас промолчал. Его отец наблюдал, прислонившись к дверному косяку, мать продолжала гладить сына по голове. Оба они, несомненно, жаждали узнать, что именно побудило психолога приехать без приглашения в столь поздний час.

Пьетро не торопился. Чтобы завоевать доверие ребенка, он сделал вид, что заинтересовался моделями самолетов на полках, сам же изучал реакции пациента.

– А я в твоем возрасте собирал машинки. Спортивные, служебные, внедорожники, легковушки… Тратил на них все карманные деньги, но никогда с ними не играл – боялся сломать. У меня их было почти триста штук, точнее, двести девяносто девять, – вспоминал он. – Машинок вот-вот должно было стать триста, но в один прекрасный день я потерял к ним интерес. Перестал покупать, перестал просить в подарок… Невероятно, правда?

Насколько помнил Пьетро, потеря интереса совпала с его четырнадцатилетием. Подростки всегда стыдятся того, что были детьми.

– Теперь я вспоминаю о них с ностальгией, – признался он, – но в ту пору мне показалось, что это все ребячество.

Пьетро сложил тогда свою коллекцию в коробку и снес в подвал.

– Твои самолетики ждет та же участь, – заверил он мальчика. – Через год-другой они тебе наскучат. Ты и видеть их больше не захочешь.

Матиас скептически посмотрел на Джербера и заверил решительным, чуть обиженным тоном:

– Они мне никогда не наскучат!

Действительно, замечание Пьетро могло показаться жестоким, однако у него была причина изображать старого брюзгу. Он добавил:

– Поживем – увидим. То, что сейчас кажется злом, в действительности может оказаться добром. И наоборот. Все проходит, и хорошее и плохое.

Как он и рассчитывал, мальчик уловил в его словах скрытый намек.

– То есть, когда я подрасту,онаоставит меня в покое?

Матиас немного приоткрыл створки своей раковины, подпуская Джербера поближе. Детям любая перемена кажется окончательной, они еще не знают на опыте, что всем людям жизнь постоянно подкидывает крутые повороты. Допустив, что его страсть к самолетам может пройти, мальчик получал взамен надежду, что и женщина из снов рано или поздно исчезнет. Как ни крути, выгодная сделка.

Своим рассказом Джербер одним выстрелом добыл двух зайцев: снял напряжение и получил возможность наблюдать за руками Матиаса. Что, если ребенок повторит жест, запечатленный отцовской камерой: большой палец прижат к ладони, остальные четыре смыкаются над ним, словно прикрывая сверху?

Этот жест был придуман совсем недавно, но уже прочно вошел в обиход. В школе наверняка о нем рассказывали. Его изобрели для жертв, которые не могут вырваться из-под надзора насильника, чтобы они сумели незаметно для агрессора подать сигнал и попросить о помощи: например, если оказались в общественном месте или в присутствии другого человека.

Мы ежедневно сталкиваемся с опасными ситуациями. Однако как их распознать? Представьте следующие сцены. Мать семейства открывает дверь доставщику пиццы, из глубины дома доносится смех детей, играющих с отцом, работает телевизор. Женщина улыбается, приветствуя курьера, и вдруг складывает пальцы в молчаливой просьбе. Или: дружная семья сидит за столиком в ресторанчике быстрого питания, и старший мальчик, не отрывая взгляда от гамбургера, подает условный знак проходящему мимо официанту. Ну или девятилетний ребенок, в котором, казалось бы, родители души не чают, прячет мольбу о помощи за ширмой повторяющегося кошмара.

Джербер успел понять, что единственное, в чем виновны Иво и Сусана, – чрезмерная, удушающая опека. Они контролировали каждый шаг сына, вплоть до того, какие телевизионные программы он смотрит и какие комиксы читает. Увы, запреты не оградили Матиаса от беды.

Тем не менее вопрос, приведший психолога в этот дом, пока оставался без ответа. Как этот жест связан со сном Матиаса? Теперь, завоевав доверие, можно было приступить к делу без риска испугать ребенка.

– Я пришел, чтобы помочь тебе спать спокойно.

Матиас посмотрел на мать, ища подтверждения.

– Да-да, все в порядке, – энергично заверила Сусана.

– Давай объясню, как мы будем действовать, – продолжил Пьетро. – Сейчас я попрошу тебя закрыть глаза и расслабиться. Ты уснешь, а я останусь с тобой. И твои родители тоже. Мы ни за что не бросим тебя одного.

Ребенка, похоже, успокоила подобная перспектива, но не до конца. Пьетро вытащил из кармана футляр из синего бархата, размером со спичечный коробок.

– Когда мы спим, мы не всегда видим сны. Большую часть времени наш мозг отключен: он запасается энергией, словно батарейка.

Разговаривая, Джербер вертел в руке синий футляр, внутри которого лежали детальки довольно странного приспособления. Под любопытным взглядом ребенка он начал его собирать.

– Во время подзарядки наш мозг иногда пробуждается в месте, отличном от знакомой нам реальности. Это место называется бессознательное. Именно там зарождаются сны. Обычно

Закончив собирать устройство, Пьетро торжественно поставил его на стол. Но Матиас спросил не о назначении приборчика, а о другом:

– Как вы узнаете, что мне снится сон?

– Очень просто. Твои глаза начнут двигаться под веками, и я пойму, что ты смотришь в другой мир.

– И что будет, когда я увижу Молчаливую Даму?

– Я заговорю с тобой и скажу, что делать.

– А как я узнаю, что это взаправду вы?

– Ты услышишь звук, похожий на тиканье часов. – Джербер указал на переносной метроном. – Да, и еще кое-что… – Он вновь порылся в кармане и на сей раз вытащил камушек, подобранный во дворе. – Вот, держи. Знаешь, что такое талисман?

Матиас мотнул головой.

– Давным-давно, если герою предстояло трудное и опасное приключение или просто путешествие в незнакомые места, он брал с собой волшебный предмет, обладающий защитной силой.

Мальчик посмотрел на камушек.

– Эта штука очень древняя, ей тысячи лет, и попала она ко мне издалека, – нараспев произнес Джербер.

Как уже упоминалось, врать он не любил, но иногда маленькая ложь приносила большую пользу, придавая пациенту смелости.

– Что мне с ним делать? – спросил Матиас, начиная верить его словам.

– Крепко держать в руке. Он тебя защитит.

– И все будет хорошо? – Мальчик покосился на метроном.

– Само собой. Сны – мое ремесло. – Пьетро улыбнулся. – Знаешь, как меня называют дети во Флоренции? Баюном.

6

Матиас закрыл глаза. Прошло каких-нибудь несколько секунд, и он погрузился в сон, сжимая в правой ладошке талисман. Сусана мягко высвободилась из объятий сына и встала. Иво продолжал стоять, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Жена присела на пол рядом с ним, привалившись к стене.

Они молча ждали, пока сон не станет глубоким. Время от времени Джербер осторожно касался запястья мальчика, проверяя пульс. Сердцебиение постепенно замедлялось, температура тела снизилась на пару градусов. Дыхание сделалось спокойным, размеренным. В таком состоянии Матиас не должен был воспринимать происходящее вокруг.

– По-моему, ваш сын страдает от онирических галлюцинаций, – вполголоса заговорил Пьетро.

– И какова же причина? – забеспокоился Иво.

– Причин может быть масса. Эта область пока мало изучена, нейронауки пытаются дать те или иные объяснения, но не всегда успешно. Например, в ходе экспериментов по изучению мозговых волн во время сна была обнаружена повышенная активность в области лобной коры. Однако не у всех обследованных.

– И что это означает?

– Нам всем случается запоминать сны, так? – Пьетро попытался говорить яснее. – Несчастные люди, которым это удается чаще, составляют меньшинство. На самом деле мы не должны ничего помнить. Наш мозг автоматически стирает сны из памяти, поскольку они бесполезны. Однако, если механизм дает сбой, сны из области бессознательного начинают вторгаться в реальность, мешая нам отличить правду от иллюзии.

– Вы считаете, это и происходит с Матиасом? – спросила Сусана.

– Пока дело ограничивается лишь криками. Если Молчаливая Дама не пересечет границы мира снов, волноваться не о чем. Только выпускать ее оттуда нельзя.

Родители замолчали. Наверное, размышляли, что случится, если сын начнет видеть странную незнакомку среди бела дня. Джерберу хотелось их успокоить, заверить, что сны Матиаса – не симптом психического заболевания, но пока еще ничего нельзя было исключать.

В молчании прошло около часа. Трое взрослых наблюдали за спящим ребенком. Первым заметил перемену Пьетро: глаза Матиаса быстро задвигались под веками, словно за чем-то наблюдая. Следовательно, он вошел в стадию быстрого сна и, возможно, сонного паралича. Джербер кивнул, привлекая внимание родителей, а заодно давая им понять, что все под контролем. После чего включил метроном, который начал неторопливо отстукивать ритм. Звук не разбудил и не взволновал ребенка.

Осторожно приподняв одеяло и приоткрыв мальчика до талии, Пьетро прошелся подушечками пальцев по его вискам, нижнечелюстным мыщелкам, лопаткам и ключицам, локтевым впадинам и запястьям. Он проделал это несколько раз. Ритмичные прикосновения в сочетании с тиканьем метронома должны были ввести спящего в транс. Незаменимое средство, если пациент без сознания и не может подвергнуться гипнозу добровольно. Другой, не менее важной целью, было снять мышечное напряжение, чтобы Матиас мог отвечать на вопросы.

Убедившись, что результат достигнут, Джербер достал и включил небольшой диктофон и задал первый вопрос:

– Матиас, ты меня слышишь?

Ребенок не ответил, однако нахмурился. Джербер сел поудобнее.

– Где ты сейчас находишься?

– В своей комнате.

Родители удивленно посмотрели на психолога. В отличие от них, тот понял, что речь идет не о реальной детской, а о ее копии, созданной бессознательным.

– Сейчас день или ночь?

– За окном ярко светит солнце, – ответил мальчик.

– Что ты делаешь?

– Я разложил на полу географическую карту, которую мне подарил папа. У меня в руке «Боинг-747», самолетик летает над картой.

Голос звучал механически, отстраненно. В ответах Матиаса не чувствовалось удовольствия от игры. Хороший признак: значит, ребенок ничего не испытывал. Ничто, даже приснившаяся боль, не могло затронуть его. Он был в безопасности.

– Ты один? – рискнул спросить Джербер.

– Один… Нет, я ошибся. На самом деле я не один.

Оговорка вызвала у Джербера замешательство. Сейчас он этого не ожидал. Продолжать очень не хотелось, но выбора не было:

– Кто с тобой?

– Не знаю.

Неправда. Мальчик отлично это знал, судя по тому, как стиснул в руке камушек.

– Матиас, посмотри, кто там, – мягко попросил Пьетро.

Не открывая глаз, ребенок повернул голову направо, потом налево. И застыл.

– В коридоре стоит Молчаливая Дама и смотрит на меня.

Взгляды Иво и Сусаны метнулись к двери. Разумеется, в темном коридоре никого не было. Непрошеная гостья приходила лишь во сны Матиаса. Но случилось и кое-что хорошее. Мальчик не закричал.

– Я хочу, чтобы ты перестал играть и подошел к ней.

– Не пойду.

– Она ничего тебе не сделает, я же с тобой.

Прошло несколько секунд. Сусана кусала губы; Иво, казалось, окаменел.

– Что происходит? – спросил Пьетро, сообразив, что молчание затянулось.

– Я стою перед ней, она молчит.

Джербер подождал еще немного, надеясь, что ситуация разрешится сама собой. Ребенок по-прежнему спокойно дышал.

– Она хочет, чтобы я пошел с ней, – вдруг произнес Матиас.

Сусана в ужасе вытаращилась на Джербера, но тот успокаивающе поднял руку и сказал:

– Хорошо, иди с ней.

Дыхание Матиаса участилось, но в рамках нормы.

– Я больше не в комнате, – сказал он спустя некоторое время.

– Где же ты?

– На улице.

– Опиши, что ты видишь.

– Небо розовое, как сахарная вата… Мы с Молчаливой Дамой совсем одни… Лает собака, не знаю где… Еще играет музыка, я знаю эту песню.

И Матиас принялся напевать мелодию без слов. Пьетро сразу же узнал популярный шлягер, игравший на пляжах несколько лет назад. Название он забыл, но вспомнил прилипчивый припев: «Только этим вечером любовь и капоэйра…» Песня без слов, отметил он про себя. Никто не поет – значит вокруг безлюдно.

Матиас прекратил напевать и сказал:

– Пришла огромная свинья. Она улыбается мне и спрашивает, не голоден ли я.

Джербер не знал, как это интерпретировать. В сновидениях вымысел смешан с искаженной реальностью.

– Молчаливая Дама еще с тобой? – попытался он отвлечь мальчика от улыбчивой свиньи.

– Да. Мы с ней идем к очень высокому желтому зданию.

– Не отходи от нее, – попросил Пьетро.

– Поднимаемся по лестнице, лифт сломан.

Джерберу стало даже любопытно, куда заведет Матиаса сон.

– Лестница кончилась, – объявил тот через некоторое время. – Мы забрались на самый верхний этаж, но я ни капельки не устал, – добавил мальчик с ноткой гордого удивления. – Тут коридор и двери. Из-за дверей слышны голоса. Дети играют, взрослые разговаривают, только я ни словечка не понимаю. Еще и телевизор орет. Кто-то там ссорится… Молчаливая Дама идет впереди меня.

Описание обстановки было на редкость подробным.

– Все двери одинаковые. Мы подошли к последней, в самом конце.

Троим слушателям казалось, что они стоят перед этой дверью вместе с Матиасом и Молчаливой Дамой.

– А что теперь происходит? – спросил Джербер, когда молчание опять затянулось.

– Ничего. Молчаливая Дама смотрит вверх. Там над дверью серая коробочка, к которой идут провода.

Интересно, к чему ребенок об этом упомянул?

– Молчаливая Дама хочет, чтобы вы вошли?

Матиас не отвечал, только размеренно посапывал во сне. Иво так и впился взглядом в Джербера, но тот сам понятия не имел, что теперь делать.

– Что за дверью? – Он попробовал зайти с другой стороны, однако Матиас все так же молчал, словно воды в рот набрал.

Пьетро заподозрил, не брюнетка ли в темной одежде решает, о чем говорить мальчику, а о чем нет. Дама, которая никогда не раскрывает рта. Странно, что бессознательное Матиаса, нарисовав вполне внятный облик, почему-то лишило ее голоса.

Важно было понять, откуда взялось в снах это молчаливое существо. Следствие забытой психологической травмы, шока или негативного опыта, о котором родители так и не узнали?

Исследование явно зашло в тупик, оборвавшись на пороге таинственной двери. Джербер понимал, что пора остановить метроном и позволить мальчику заснуть глубоким сном. Напоследок он решил попробовать кое-что новое.

– Я знаю, что ты меня слышишь, – обратился он к Молчаливой Даме. – Что тебе до этого ребенка? Почему не оставишь его в покое?

Вопрос, похоже, шокировал Иво и Сусану, однако у Пьетро имелись резоны: если разум Матиаса создал эту женщину, не исключено, что он заставит ее ответить. Ответа не последовало.

По крайней мере, он попытался. Джербер разочарованно выключил диктофон и уже протянул руку, чтобы остановить метроном, когда заметил, что камешек выпал из руки Матиаса. Мальчик повторил жест, подтолкнувший Пьетро нанести этот ночной визит: прижал большой палец к ладони и прикрыл остальными четырьмя.

Молчаливая Дама просила о помощи.

7

Ему все-таки удалось установить с ней контакт.

Пьетро сам себе не верил. Он не понимал, почему Молчаливая Дама предпочла обратиться к нему напрямую, а не сделать посредником Матиаса. Надеясь разобраться в этом феномене, Джербер в полвосьмого утра уже стучался в дверь старого дома неподалеку от площади Дель-Лимбо в предместье Санти-Апостоли.

Открыл ему Филип. При виде лица, левую сторону которого от виска до подбородка покрывали шрамы, Пьетро, как обычно, смутился. Но хозяин расплылся в самой очаровательной в мире улыбке, и напряжение мигом спа́ло.

– Привет, Пьетро, заходи, – сказал Филип с неповторимым шотландским акцентом. – Рад тебя видеть, ты сто лет к нам не заглядывал.

Джербер вошел в элегантно обставленную квартиру, где, похоже, ничего не изменилось с его последнего визита. Изысканная мебель, картины прерафаэлитов… Утренние лучи пронизывали витражное окно в стиле модерн, отбрасывая разноцветные блики на стены длинного коридора. Создавалось впечатление, что он угодил в огромный калейдоскоп.

– Как у вас дела? – осторожно поинтересовался Джербер.

За вроде бы незначительным вопросом таилась серьезная подоплека.

– Пойдет. Иногда похуже, иногда получше, – добродушно ответил Филип. – Приди ты вчера, получил бы от ворот поворот, а сегодня все хорошо.

– Понятно. – Джербер покивал. – Говорят, он больше не выходит из дома?

Оба одновременно посмотрели в глубину коридора.

– Да. Уже года два как, – грустно подтвердил Филип. – Но он будет тебе рад.

Дальше Пьетро пошел один, провожать его нужды не было. Не знай он дорогу, ее можно было найти по крепкому запаху балканского трубочного табака. Остановившись перед закрытой дверью, постучал три раза, выждал несколько секунд и быстро постучал еще дважды.

– Входи, Пьетро, – добродушно отозвались изнутри.

Ставни на окнах были плотно закрыты.Синьор З. сжимал в зубах небольшую трубочку «Савинелли». Она не дымилась, но ее в любой момент могли раскурить.Синьор З. сидел за столиком под рабочей лампой с увеличительным стеклом. Вокруг были разложены часы всевозможных форм и размеров. Идеально синхронизированные, они тикали в унисон. Вооружившись пинцетом и крохотной прецизионной отверткой,синьор З. собирал заводной механизм. Маленький человечек с острыми ушами, похожий на старого эльфа, поднял взгляд на Джербера.

– Кролики не едят морковь, – изрек он. – Это выдумка создателей Багза Банни. Им показалось, что персонажу чего-то недостает, и тогда они пририсовали очаровательную оранжевую морковку, убедив нас, что это идеальная пища для кроликов. На самом деле метаболизм этих животных не справляется с таким количеством сахара. Начни кормить кроликов морковью, и бедняжки проживут недолго.

В этом был весь Заккария Ашер. Ты мог не видеться с ним годами, но стоило вам вновь столкнуться, он и не думал спрашивать, где ты пропадал. Не тратя времени на предисловия,синьор З. с ходу высказывал мысль, которую давно заготовил в голове именно для тебя.

– Отлично выглядишь, – сказал Пьетро, впрочем несколько преувеличивая.

Откровенно миндальничать ссиньором З. не стоило, его это раздражало.

– Старику следовало бы пытаться замедлить время, – ответил тот. – Я же, напротив, делаю все, чтобы оно не останавливалось. – Он указал на разложенные вокруг часы.

Джербер прикрыл за собой дверь и тоже подсел к столику.

– Мне нужен твой совет.

Время от времени ему приходилось обращаться к опыту одного из старинных отцовских друзей, членов небольшой секты гипнотизеров, хранивших секреты великого искусства: того, как усыплять разум.Синьор З. отложил пинцет, нацепил на нос очки и велел:

– Выкладывай.

По дороге в голове Пьетро сложился своего рода конспект, и он постарался

Вот только откуда взялась Молчаливая Дама? Для чего ее вызвал девятилетний ребенок? Если женщина – плод воображения Матиаса, значит он утратил над ней контроль. Как загнать ее назад в подсознание?

Лучшесиньора З. на эти вопросы никто бы не ответил, ведь его исследования парасомний начались с себя самого. С детства Заккария Ашер страдал от так называемых РПБС – расстройств поведения в фазе быстрого сна. Во сне ему часто виделись опасные ситуации, не существовавшие в действительности, и это вызывало агрессивную реакцию наяву. И несколько лет назад его муж Филип за это поплатился.

Перед сном Заккария надевал смирительную рубашку, чтобы не навредить тому, с кем делил постель. Однажды что-то пошло не так. Пьетро был не в курсе, каксиньору З. удалось освободиться. То ли ремни были плохо затянуты, то ли сам Филип нечаянно их расстегнул, однако шрамы на лице шотландца наглядно доказывали, что считать кошмары просто плохими снами – большая ошибка. Иногда они просачиваются в реальность.

Синьор З. отличался кротостью. Теперь он расплачивался чувством вины и самоизоляцией за то, с чем не мог справиться и чего тем более не мог предотвратить. Он на собственном горьком опыте познал справедливость своей теории: чудовища, созданные подсознанием, могут сбегать из ночной тюрьмы и нападать на нас и наших близких.

Джербер не исключал, что Молчаливая Дама рано или поздно попытается навредить Матиасу. Тот уже пострадал: замкнулся в себе и постоянно чего-то боялся. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что могло случиться, если Пьетро не найдет решение, как изгнать из разума ребенка эту гостью.

– Не исключено, что речь идет оpavor nocturnus, от которого ребенок не может отвязаться, – предположилсиньор З., внимательно выслушав Пьетро.

Этим латинским термином обозначали внезапное пробуждение, сопровождаемое отрицательными эмоциями, – буквально кошмар наяву.

– Неясно только, как наша героиня умудряется возвращаться практически каждую ночь, – добавил старый психолог.

– Вот и я не нахожу этому объяснения, – развел руками Джербер, вытащил из кармана диктофон и дал послушать другу то, что наговорил ребенок под гипнозом.

Заккария Ашер глубоко задумался, а потом произнес:

– Когда ты попросил ребенка пойти за женщиной, чтобы посмотреть, куда она его приведет, обстановку, при всей ее сюрреалистичности, он описал весьма четко. Небо розовое, как сахарная вата. Пустынная улица, лай собаки. Популярная песенка без слов. Гигантская свинья, интересующаяся, не голоден ли мальчик. Желтый дом со сломанным лифтом. Лестничная клетка. Закрытая дверь в конце коридора на последнем этаже, полном голосов и шумов.

– И серая коробочка с проводами, – добавил Пьетро. – Не понимаю, к слову, почему рассказ Матиаса прервался именно на этой детали. По-твоему, дело в суггестиях? Или в этих подробностях есть смысл?

– Вместо того чтобы анализировать сон целиком, нам следует его профильтровать, отделив существенное от случайных образов, возникших из хаотичной электрической активности мозга.

– «Трупы, вероятно, видят сны». – Джербер процитировалсиньора Б.

Его отец имел в виду остаточную энергию, которая позволяет мозгу продолжать бессознательно функционировать еще несколько секунд после клинической смерти. Пугающий и одновременно завораживающий феномен.Синьору Б. нравилось думать, что праведники, исчезая в небытии, получают в награду свой последний, иллюзорный мирный сон. Грешники же переживают кошмар. Мысль о том, что есть ад, длящийся несколько жутких секунд, страшнее вечного наказания.

– Остается одна маленькая проблемка, – сказалсиньор З.

– Жест, – догадался Пьетро.

О жесте, который Матиас показал в состоянии сонного паралича, он тоже, разумеется, рассказал.

– И теперь ты в сомнениях: кто просит помощи – ребенок или женщина?

В точку. Джербера одолевали странные подозрения.

– С другой стороны, какая разница? Ребенок и женщина – это один и тот же мозг, – попытался возразить он, но вышло как-то неубедительно.

Синьор З. встал и принялся расхаживать взад-вперед по комнате, постукивая по ладони потухшей трубкой. Старик вроде бы размышлял, но Пьетро заподозрил, что тот решает про себя, делиться с ним чем-то или нет.Синьор З. заговорил, медленно подбирая нужные слова; при этом он не желал встречаться с Пьетро взглядом.

– Случай тридцатилетней давности, – произнес Заккария. – Наша молодая коллега, работавшая волонтеркой в Африке, лечила сенегальскую девочку семи лет. Общались они исключительно на французском, пока в один прекрасный день та во время сеанса гипноза не заговорила на чистейшем итальянском.

Джербер пожал плечами. Удивительно, конечно, но какое отношение эта история могла иметь к нынешнему случаю?

– Наверное, девочка неосознанно выучила язык, общаясь с психологом, – предположил он.

– Это было бы слишком просто, – парировалсиньор З. – Когда-то считалось, что люди, находящиеся в состоянии спутанного сознания и говорящие на языках, которых не могут знать, одержимы демонами. Мы преодолели суеверия и дали клиническое объяснение их расстройству.

– Синдром иностранного акцента, – кивнул Джербер.

Ашер имел в виду случаи, когда пациенты с черепно-мозговыми травмами начинали говорить на неродном языке. Со временем неврологи и нейропсихиатры поняли, что они просто вспоминали то, что запомнили неосознанно. Слова из чужого языка всплывали в их мозгу вследствие травмы. Почему жесиньор З. отказывается применить правдоподобное научно-медицинское объяснение к сенегальской девочке?

– У ребенка не было черепно-мозговой травмы? – наугад спросил он.

– У ребенка не было черепно-мозговой травмы, – подтвердил Заккария и замолчал.

– И что же именно она сказала по-итальянски? – поинтересовался Пьетро.

Он заподозрил, что главная причина, отличающая этот казус от классического проявления синдрома иностранного акцента, кроется именно в содержании слов.

– Никто не знает, – пожал плечами Заккария. – Коллега не захотела никому об этом рассказывать.

– Однако ты полагаешь, что это был не просто бред, – в замешательстве пробормотал Джербер.

– Пьетро, мы, гипнотизеры, выбрали отрасль психологии, бросающую вызов агностицизму и недоверию остальных людей. Нашу репутацию постоянно пытаются запятнать обвинениями в шарлатанстве. Все потому, что эта сфера деятельности опасно граничит к неведомым. – Заккария Ашер остановился прямо перед Джербером. – У каждого из нас рано или поздно наступает момент, когда приходится решать, верить ли тому, что у тебя под носом… И не предположить ли, что есть нечто, выходящее за пределы очевидного.

Пьетро напугали эти слова старого друга. Еще и потому, что, формулируя свои абсурдные предположения, тот казался на удивление трезвомыслящим.

– Я потому и потратил всю жизнь на изучение снов. Всегда подозревал, что

Господи, о чем он?..

– Ты никогда не думал, что реальность обманчива? – почти плаксиво продолжил старый мастер. – Что мир у нас перед глазами – всего лишь фасад, а законы, по которым он существует, созданы нарочно, чтобы сбить нас с толку? Как в истории с кроликами и морковкой. Самые стойкие верования далеко не всегда соответствуют истине. И вот мы убиваем бедных зверюшек, не сомневаясь, что делаем им добро.

– Не понимаю…

– Нечего тут понимать. За прекраснейшим закатом может скрываться самая неприглядная правда. – Заккария неожиданно наклонился к Пьетро и схватил его за руку, вперив ему в лицо бесноватый взгляд. – Если заглянешь в Уффици, узнаешь, где искать розовое, как сахарная вата, небо.

8

Последние словасиньора З. раздражали нарочитой загадочностью: если заглянешь в Уффици, поймешь, где искать розовое небо… Пьетро попытался уточнить, но старик буквально вытолкал его взашей, заявив, что ему пора заняться часами. Почему Заккария Ашер не пожелал выразиться яснее? Возможно, хотел, чтобы Пьетро сам нашел ответ. Или же нашсиньор З. окончательно спятил и просто-напросто бредил.

За прекраснейшим закатом может скрываться самая неприглядная правда.

Чувствуя, что иного выхода нет, Джербер скрепя сердце отправился в Уффици. Обошел всю галерею, старательно разглядывая полотна в поисках розового небосвода, но ничего подобного не нашел. Уже ближе к вечеру, обозленный и обескураженный, он брел по Коридору Вазари к Понте-Веккьо, устало наблюдал, как меркнет солнечный свет, стекая по крышам Флоренции. И тут его осенило.

Пьетро со всех ног бросился домой. По счастью, старый внедорожник «дефендер», доставшийся ему от отца, был на ходу. Он торопливо завел мотор и выехал за город, то и дело поглядывая на небо через ветровое стекло. Похоже, он догадался, какую «неприглядную правду» могут скрывать прекраснейшие закаты. Возможно, дело в диоксиде азота.

Год от года флорентийские закаты становились все великолепнее. Если сравнить нынешнее небо с тем, что изображено на старых картинах, разница очевидна. Прежде краски были более блеклыми, если не сказать тусклыми. За фотографиями, сделанными туристами с балконов и бельведеров Флоренции, кроется печальный секрет этой красоты: люди, сами того не зная, любуются последствиями загрязнения.

Сумерки в промышленную эпоху фатально прекрасны.

Диоксид азота при контакте с кислородом окрашивается красным. Особенно высокие концентрации этого газа, прозванного убийцей воздуха, наблюдаются вблизи химзаводов. Джербер отметил на карте три ближайших. Все они, разумеется, находились на окраине города. Один больше не работал, второй стоял вдали от жилых кварталов. Пьетро возлагал надежды на третий, тот, что был рядом с гетто.

Дым, валивший из его единственной трубы, имел неопределенно-розоватый оттенок, однако цвет становился ярче на закате. Совсем скоро косые лучи, скользнув по нижним слоям атмосферы, пронзят ядовитый аэрозоль, чем вызовут потрясающее в своей ненатуральности зрелище: киноварный зимний закат. Прекрасный и губительный. По небу плыли небольшие облачка дыма, похожие на сахарную вату.

Зачем он сюда приехал, что ищет? Джербер сам не знал. А может быть, и знал, но очень не хотел себе в этом признаваться. Нет, Заккария Ашер определенно заморочил ему голову своим бредом. Пора было разворачиваться и ехать домой. И тут он увидел высокий желтый дом. Все сомнения как рукой сняло.

Среди остальных, куда более низких домов, он торчал, будто восклицательный знак, и точно соответствовал описанию Матиаса. Джербер припарковался у пешеходной аллеи, ведшей к подножию этого чудища, созданного больной фантазией какого-то современного урбаниста, полагавшего, будто он способен предвидеть будущее. Он обманулся. Дом выглядел запущенным и печальным.

Пьетро прошелся вдоль портика, под которым размещались какие-то магазинчики. В отличие от сна Матиаса, людей тут хватало. Рядом с залом игровых автоматов, хотя он больше смахивал на притон, стояла клетка с разъяренным ротвейлером, облаивающим прохожих.

Лает собака, не знаю где.

Из караоке-бара неподалеку доносилась музыка.

Еще играет музыка, я знаю эту песню. Только музыка, никто не поет.

И верно, никто пока не пел. Особенно доктора выбила из колеи вывеска закусочной. На ней была нарисована огромная свинья в поварском колпаке, изо рта которой, как в комиксах, вылетало облачко с надписью: «Ты не голоден?»

Пришла огромная свинья. Она улыбается мне и спрашивает, не голоден ли я.

Пока все пугающе точно соответствовало сну. Пьетро вошел в желтое здание. Лифт не работал. Пытаясь отмахнуться от очередного совпадения, он сказал себе, что плохое обслуживание подъездов – обычное дело для подобных зданий, брошенных, как кость, тем, кто не мог себе позволить жилье получше.

Поднимаясь по лестнице, он слышал голоса и шум. Надрывный плач младенца, семейная ссора, орущий телевизор, радио, включенное на полную громкость. А еще – запахи. Острой еды, канализации, плесени, застарелого сигаретного дыма и бог знает чего еще.

Запыхавшийся, с колотящимся сердцем, он добрался до последнего этажа и увидел перед собой проход с рядом одинаковых дверей, скупо освещенный несколькими неоновыми лампами. Пьетро уже не сомневался, что дверь в конце коридора заперта. Он повторил путь, проделанный Матиасом и Молчаливой Дамой во сне.

Что же это такое? Неужели Матиас побывал здесь? Но как девятилетний ребенок мог попасть в этот дом, столь далекий от привычной ему среды? Удрал из-под родительского надзора? Зачем? Джербер должен был узнать, кто или что скрывается за этой дверью.

Отступать он не собирался, поэтому решительно нажал на кнопку звонка. Тот не зазвонил. Попробовал еще раз. Нет, звонок не работал. Пьетро постучал. Никто не отозвался. И что теперь делать? Дожидаться хозяина, оставить записку или заехать в другой раз? Тут его взгляд упал на дверную ручку, покрытую слоем пыли. В квартире давно никто не жил. Можно было расспросить соседей, хотя вряд ли аборигены стали бы откровенничать с чужаком. Пьетро уже развернулся и собрался уходить, но тут из-за двери послышался звук. Свистящий шепот. Очень короткий, однако его вполне хватило, чтобы сердце у Пьетро ушло в пятки. Словно при встрече с привидением.

Как ни странно, он был уверен, что ему не почудилось. Собрав волю в кулак, Пьетро вновь постучал. Ничего. Ни звука. Джербер приложил ухо к двери. Там стояла мертвая тишина. Разочарованный, он отошел на шаг и вновь задался вопросом: зачем он здесь? Довольно опасное любопытство, между прочим.

Тут ему вспомнилось, что мальчик упомянул еще кое о чем. Подняв глаза, Пьетро увидел над дверью серую пластмассовую коробочку, к которой сходились провода. Некоторое время он ее разглядывал, соображая, не была ли эта проклятая

Пьетро огляделся. Над каждой дверью висела такая же серая коробочка, подключенная к электропроводке. Зачем было обращать на нее внимание? Может быть, именно эта коробочка чем-то отличается от остальных?

Присмотревшись, он заметил, что ее крышка не закреплена винтами. Кто-то их выкрутил, чтобы облегчить себе доступ внутрь. Вполне логичное объяснение. Приподнявшись на цыпочки, он поддел крышку ногтем, пошарил среди пыльных проводов и нащупал посторонний предмет. Это был ключ. Джербер обреченно перевел взгляд на запертую дверь.

9

Вечером он позвонил родителям Матиаса и договорился о новой встрече. Опять ночной сеанс, только на сей раз у него в кабинете.

Готовясь к их визиту, Пьетро заменил кресло-качалку кушеткой, хранившейся в чулане. С годами он отточил технику гипноза: иногда требовался новый подход, инструменты и даже обстановка. Единственное, что всегда оставалось неизменным, – метроном. Он был незаменим для погружения пациентов в транс и вывода из него.

Матиаса нужно было отправить на более глубокий, чем прежде, уровень бессознательного – в «зеленую зону». Она называлась так потому, что на определенной ступени гипноза мозг меняет восприятие цветов. Пациенты при пробуждении рассказывали, что побывали в месте, «сверкающем как изумруд». Именно в зеленой зоне зарождались сны. Джербер был уверен, что там он вновь встретится с Молчаливой Дамой.

Из головы не шли мысли о желтом доме, о шепоте за дверью, по всей видимости, необитаемой квартиры. И о ключе, спрятанном в серой коробочке с проводами. Пьетро не хватило смелости проверить, подходит ли ключ к замку. Он положил его на место и сбежал. То есть повел себя как жалкий трус. А ведь мог наконец разобраться, что творилось с Матиасом. Возможно, что-то его удержало.

О ключе мальчик не говорил, однако подробно рассказал о коробочке над дверью. На нее ему взглядом указала Молчаливая Дама. Выходит, Матиас знал, что внутри что-то есть. Откуда? Самому ему туда было не дотянуться, Пьетро и то пришлось встать на цыпочки. Самое разумное объяснение – есть нечто, о чем он пока не подозревает. Неизвестность мучила его. Джербер заключил, что единственный способ докопаться до сути – продолжить терапию.

Около десяти часов, как и договорились, в приемную вошли Кравери с сыном. В плане одежды и манер чета выглядела безупречно. Оба от природы прекрасно умели подавать себя, показывая, какое место в обществе занимают. Рядом с ними Джербер, растрепанный и неряшливый, казалось, случайно очутился на этом свете – как будто пробегал мимо.

Под пуховиком Матиаса виднелась пижамка – об этом родителей попросил сам Пьетро. Ему требовалось хоть отчасти воссоздать привычные для ребенка условия. В руке Матиас сжимал камешек, с которым, похоже, не расставался. Он выглядел испуганным, поскольку не знал, что его ожидает.

– Вижу, талисман с тобой, – приободрил его Пьетро.

Мальчик промолчал. Вместо него заговорил отец:

– Вчера Матиас спокойно проспал всю ночь.

– И проснулся утром голодный, как волчонок, – улыбнулась Сусана.

Заметив первые улучшения, родители расслабились. Видимо, решили, что терапия уже дает плоды. Джербер не стал их разубеждать. Он принял изъявления благодарности, не объяснив, что это лишь паллиативный эффект, который, вероятно, сохранится днем, а вот ночь может выдаться тяжелой.

Мальчик пока не произнес ни слова. Несмотря на бодрые заверения родителей, он выглядел скорее потерянным, заблудившимся в тенях.

– Маме с папой придется подождать тебя в приемной, – сказал Джербер, протягивая Матиасу руку.

– Они с нами не пойдут? – встревожился ребенок.

– Не сегодня.

Иво с Сусаной это тоже неприятно удивило. Они мрачно смотрели, как Баюн уводит их сына.

Войдя в кабинет, Пьетро помог мальчику снять пуховик и обувь, подвел к кушетке и попросил лечь.

– Держи руки по швам, – велел он.

Матиас подчинился, сжимая свой талисман. Пьетро укрыл его пледом.

– Тебе удобно?

Мальчик кивнул. Джербер выключил свет и пошуровал кочергой в камине. Полумрак и теплые отблески тлеющих углей придавали комнате уютный и безопасный вид. Матиас следил за ним взглядом, пока Пьетро не уселся в кресло.

– И что теперь? – дрожащим голосом спросил маленький пациент.

– Да ничего особенного, – ответил Пьетро. – Просто постарайся побыстрее заснуть.

– Но я еще не хочу, – заявил Матиас, желавший оттянуть момент встречи с Молчаливой Дамой. – По-моему, я вообще не смогу спать здесь.

Тем не менее он послушно закрыл глаза. И вскоре уснул, сам того не заметив.

Пьетро наблюдал, как Матиас медленно погружается в тихую бездну. А когда детское дыхание изменилось, включил метроном. Через какое-то время глазные яблоки задвигались под веками – мальчик смотрел в другой мир.

– Ты меня слышишь?

– Да, – последовал робкий ответ.

– Где ты находишься?

– Не знаю. Здесь темно.

Джербер ждал, что Матиас расскажет какие-нибудь подробности, но вместо этого мальчик заволновался.

– Я хочу отсюда уйти, забери меня отсюда… ну пожалуйста, – взмолился он.

Как ни совестно было Пьетро, он не мог выполнить эту просьбу. Матиас должен был оставаться там, где оказался.

– Ты не забыл про талисман? Ничего плохого с тобой не случится.

Это вроде бы подействовало.

– Здесь холодно, – пожаловался ребенок. – Ужасно холодно.

Несмотря на плед и разожженный камин, он начал дрожать. Джербер подошел и взял его за руку. Рука была ледяной. Так решил разум, и тело подчинилось. Пьетро вернулся в кресло.

– Ты один?

На предыдущем сеансе на аналогичный вопрос он ответил, что с ним Молчаливая Дама.

– Нет. В темноте кто-то есть, но я его не вижу.

– Откуда ты знаешь, что там кто-то есть?

– Воняет сигаретным дымом, – ответил ребенок, к удивлению Пьетро.

– Я хочу, чтобы ты пошел на этот запах, – сказал психолог, заинтересовавшись обонятельной иллюзией. – Обещаю, с тобой ничего не случится.

Через несколько секунд Матиас произнес:

– Я вижу свет.

При этом мальчик сморщился, словно пытался что-то рассмотреть.

– Я у нас дома, на кухне. На обеденном столе горит лампа, такая же как у меня в детской.

Пьетро ждал.

– Здесь Молчаливая Дама. Она сидит за столом и курит. Что-то пишет в тетради… Все, прекратила писать.

Джербер не перебивал.

– Она меня увидела. Молчаливая Дама смотрит на меня.

Последние слова он произнес со страхом.

– Я здесь, с тобой, – успокаивающе сказал Пьетро. – И я хочу, чтобы ты задал ей один вопрос.

10

Она ответила «да».

Она не говорит со мной, но я понял это по кивку. Так и есть. Ей нужна помощь. Пытаюсь узнать какая, но она только смотрит на меня, вертя ручку в пальцах. Ее глаза… Никогда не видел таких

Я опять в желтой высотке. Она пустила меня в квартиру. Квартирка крохотная и холодная; кроме нее, здесь никого нет. Из кухонного окна видны огоньки далекого города – как-никак, последний этаж.

Молчаливая Дама встает из-за стола, приближается ко мне, поднимает руку и указывает куда-то в темноту позади меня. Оборачиваюсь. Ничего не вижу, но вроде бы слышу. Неожиданный звук. Смех маленькой девочки.

На меня налетает порыв горячего ветра. Ощущение приятное, точно в лето нырнул. Стрекочут цикады, пахнет цветами и свежей травой. Иду на ветер, ветер меня зовет.

Внезапно наступает день, и я в совсем другом доме. За городом. Никогда здесь не был. Старые толстые стены, деревянная мебель, терракотовые полы. Дверь на улицу открыта, колышется разноцветная полосатая кисея, за которой виден сад. Смех доносится оттуда. Выхожу из дома.

Свет просто ослепительный. Вокруг множество деревьев, я во фруктовом саду. Высокая шелковица. Крупный рыжий кот сладко дремлет на невысокой каменной стене под навесом, увитым виноградными лозами. В дальнем углу клетки с курами.

Слышу плеск воды, оглядываюсь и вижу девочку, сидящую в корыте. Молодая женщина выливает ей на голову ведро воды, ребенок визжит, потом радостно хохочет. Сам не знаю как, но понимаю, что все это происходит в прошлом. Эта девочка – будущая Молчаливая Дама, я узнаю ее по длинным черным волосам. Молодая женщина – ее мама. Они счастливы.

Каменный дом со скатной крышей – их жилище. Небогато, но им этого достаточно. Есть огород с помидорами и кабачками, свежие яйца, сладкий виноград. Дровяная печь, где раз в неделю пекут хлеб. Что может сравниться с запахом свежего хлеба? Особенно зимой, когда идет дождь, или летом на закате.

Откуда я все это знаю? Мне рассказала Молчаливая Дама. Она где-то рядом, разговаривает со мной мыслями. А девочка и ее мама меня не видят. Могу за ними наблюдать сколько хочу. Это странно. В траве стеклянная банка без крышки, по стенке тихо ползут вверх улитки. У колодца желтый велосипед со ржавой цепью, во время езды она скрипит. В желобе под черепичной крышей воронье гнездо. Как же тут хорошо!

Она не сказала, как зовут их обеих. Но я знаю, что девочка с осени до конца весны ездит на автобусе в школу, в соседний городок. А ее мама шьет или перешивает одежду на старенькой швейной машинке, чтобы заработать. Они с дочкой варят вкусное варенье из абрикосов, вишен и ежевики. Выставляют на прилавок у дома баночки и табличку с ценой: «Одна банка 2000 лир». Прохожие берут одну-две и кладут деньги в жестянку. Иногда рядом с банками появляется корзинка с куриными яйцами: «1 яйцо 100 лир». За прилавком никто не присматривает, но сумма в жестянке всегда правильная.

Телевизора у них нет, зато есть радио, откуда доносятся только песни. Мама девочки, можно сказать, не выключает его никогда и сама часто подпевает. Жизнь у них такая беззаботная. Кажется, тут просто не может случиться ничего плохого, и так будет всегда. День за днем, месяц за месяцем. Год за годом. Только такого не бывает – и свое счастье нужно оберегать. Поэтому, когда приходит время спать, мама забирается в кровать к дочке, чтобы почитать ей книжку. А потом рассказывает страшную сказку, которой нет в книгах. Одну и ту же каждый вечер, чтобы девочка получше запомнила. Сказку об Огромном Таракане.

Живет на свете черный-пречерный Таракан ростом в полтора метра или даже больше. У него блестящий панцирь, тысячи крохотных глазок и две длинные антенны на голове. А еще сотни колючих лап и острые челюсти. Его слюна разъедает все, как кислота. От него приятно пахнет бриолином, но не попадайся на эту удочку, Таракан хочет причинить тебе зло. Может даже убить, но предпочитает помучить. Как принято у тараканьего племени, он всегда появляется неожиданно. И если уж заберется в дом – пиши пропало, ни за что не уйдет, пока все не отнимет и не сломает. И тогда, довольный собой, уберется восвояси.

Мама повторяет девочке эту сказку очень давно, с самых ранних лет. Может, история и не совсем подходящая для малышки, но мама хочет, чтобы дочка перестала бояться. Ведь там есть и полезный совет: что надо делать, если в дом проникнет злой Таракан. Девочка слушает сказку изо дня в день и хорошо все запомнила.

Нужно со всех ног бежать в темный коридор, где стоит старый сундук с зимними одеялами. Залезть в сундук, закрыть за собой крышку и сидеть как мышка. Только дышать, и то тихонько. В сундуке воняет нафталином, но это ничего, – надо оставаться там и не высовываться, что бы ни происходило снаружи. Выйти можно, только когда мама сама поднимет крышку. Это будет значить, что Таракан ушел и бояться нечего.

Сейчас замечательный летний денек. Солнце стоит высоко в голубом небе, на деревьях вовсю распевают птицы, воздух пряно пахнет душицей. На обеих одинаковые красные платья в цветочек. Мама сама сшила их на машинке. Можно подумать, они сестры, а не мама с дочкой.

Женщина испекла шоколадный торт, в него воткнуты свечи. Девочка с черными волосами собирается их задуть. Я насчитал девять штук. Значит, мы с ней ровесники. Вот она задувает свечи и загадывает желание. Ее мама хлопает в ладоши и смеется. В эту секунду что-то происходит.

Радость исчезает с лица женщины. Девочка это замечает и удивленно поднимает глаза на мать: что случилось? А та смотрит куда-то за спину девочки. Она что-то там видит, не знаю что. Девочка хочет тоже посмотреть, однако мать крепко хватает ее за подбородок и, глядя прямо в глаза, шепчет: «Нет!» Этого достаточно. Девочка поняла: нельзя терять ни секунды. Женщина приказывает: «Беги!»

У дочки на глазах выступают слезы, но реветь нельзя. Она обещала маме, что не испугается. Кивнув, она со всех ног бросается к дому. В коридоре открывает старый сундук, сдвигает одеяла и видит под ними пачку печенья, бутылку воды и большой нож. Мама ни о чем таком ей не рассказывала.

Девочка все делает правильно. Забирается в сундук, закрывает крышку и принимается думать. В голове тысяча вопросов. Что увидела мама? Огромного Таракана? Выходит, он правда существует? Она никогда по-настоящему в него не верила. Может быть, поэтому сейчас ей так страшно. Она не виновата. Пока не столкнешься с опасностью нос к носу, нипочем не узнаешь, достанет ли тебе смелости.

Время тянется нестерпимо медленно. Сначала не доносится ни звука, потом слышатся голоса. Один мамин, другой незнакомый,

Оказывается, Таракан умеет говорить. Жаль, стенки сундука такие толстые, девочка не разбирает ни словечка. Голоса звучат все громче, там явно ругаются. Точно: кричат, и, кажется, мама плачет. Ее голос почти не слышен, его заглушает второй, злой.

До девочки доносится грохот. Ну конечно! Таракан уже что-то швыряет и ломает. Девочка в ужасе, она едва дышит. Лежит, скорчившись, совершенно неподвижно. У нее затекла нога и хочется писать, хотя она не выпила из бутылки ни глотка.

Шум снаружи не прекращается, он даже громче. Девочка слышит мамины мольбы. Она твердит про себя, что Таракан не убьет маму, только помучает. Мама ей объяснила, что ему так больше нравится. Если убьешь, все веселье на том и кончится.

Девочка представляет, как Таракан хватает маму тысячью мохнатых лапок и с размаху бросает об стену. Ей хочется выскочить из сундука и ударить Таракана ножом, но ей нельзя открывать крышку, а нож пригодится на случай, если злобное насекомое пронюхает, где она спряталась.

Вдруг тарарам прекращается, голосов больше не слышно. Девочка так об этом мечтала, а теперь ей почему-то не по себе. Тишина хуже криков. Тишина соткана из страха. Я все знаю, потому что тоже сижу с ней в сундуке. И мне так же страшно, как этой незнакомой черноволосой девочке.

Мы с ней слышим шаги. Мамины или Таракана? Вроде бы шаги обычные, значит не Таракана, но ведь всякое бывает. Кто-то там ходит туда-сюда, словно что-то ищет. Или кого-то.

Он ищет меня.

Девочка в ужасе. По ногам течет горячая жидкость, новое платье и одеяла становятся мокрыми. Ей очень стыдно, но она ничего не может с собой поделать.

И тут крышка приподнимается. Девочка не успевает даже понять, что происходит. Дневной свет обрушивается на нее, словно целый ушат холодной воды. Она зажмуривается, лишь бы не смотреть, однако успевает заметить тень. Это не мама, мама бы уже сказала, что все хорошо, и позвала бы ее по имени.

Девочка сжимает в руке нож. Но ей не хватает храбрости. Огромный Таракан это знает и медленно склоняется над ней. От него сладко пахнет бриолином, зато изо рта воняет, как от дохлой птицы, которую маленькой хозяйке принес в дар рыжий кот.

Таракан нежно гладит ее по щеке. От его прикосновения девочку передергивает, ей одновременно приятно и противно. То, что до нее дотрагивается, совсем не похоже на мохнатую тараканью лапу, скорее на человеческие пальцы. Девочка понимает сразу две вещи. Во-первых, Таракан – человек, а во-вторых, он ее любит.

11

Джербер наблюдал из окна мансарды, как рассвет окрашивает золотисто-алым палаццо Веккьо, и ночные тени отступают, уползая в проулки вокруг площади Синьории. От огня в камине остались лишь остывающие угольки, Матиас мирно спал.

Пьетро задумчиво посмотрел на мальчика. История, поведанная пациентом под гипнозом, несколько озадачила его. Ему не раз случалось выслушивать фантастические или до жути правдоподобные рассказы, проверявшие на прочность его убеждения и здравый смысл. Подсознание – настоящая кладовая загадок. Чем глубже в нее влезаешь, тем невообразимее находки. Невозможно предугадать, что́ на сей раз вынырнет из психики ребенка.

Однако столь подробной и логично построенной истории Джерберу слышать не приходилось. Она безусловно превосходила то, на что способна фантазия девятилетнего мальчика. Кроме всего прочего, Пьетро обнаружил ментальную связь Матиаса и Молчаливой Дамы.Она разговаривает со мной мыслями. Он понятия не имел, с каким именно феноменом человеческого разума столкнулся.

Его собственная жизнь была бесплодна, он отказался буквально от всего, полностью отдавшись своему делу. Пьетро вовсе не считал работу священной миссией, ему не застило глаза чувство долга. Он просто хотел быть кому-то полезным. Опыт убедил его: справиться с ситуациями, перед которыми пасовала традиционная психология, можно, лишь приняв то, что далеко не всегда логически объяснимо. Спасительное правило для тех, кто постоянно имеет дело с непознанным.

Однако в случае Матиаса Кравери Пьетро никак не удавалось справиться с чувством бессилия. Сейчас его занимал весьма простой вопрос: откуда вообще взялся этот рассказ? На столике рядом с креслом лежал черный блокнот, куда предполагалось заносить все, касающееся данного случая. Еще ни разу в его практике страницы не оставались пустыми так долго. Пока там значились лишь имя пациента да пара малозначащих заметок. Первая гласила:Просьба о помощи.

Джербер окончательно убедился, что условный знак, сделанный ребенком во сне, следует приписать Молчаливой Даме. По словам Матиаса, ей требовалась помощь. Ну и что с этим делать? Он не понимал, как интерпретировать трагический эпизод из детства Молчаливой Дамы, завершившийся двусмысленным ласковым жестом Огромного Таракана. Тот выдавал болезненную привязанность к ребенку. Образ злобного насекомого явно был метафорой.Огромный Таракан – отец девочки?

Пьетро тяжело вздохнул. Еще раз взглянув на спокойно спящего Матиаса, он вышел в приемную, где ждали родители. Иво дремал, прислонившись затылком к стене. Сусана растянулась на стоящих в ряд стульях, положив голову на колени мужа. Джербер кашлянул, и оба проснулись.

– Матиас спит, скоро вы сможете отвезти его домой.

– Как все прошло? Ему станет лучше? – спросила Сусана, приподнимаясь и поправляя волосы.

– Матиасу вновь приснилась Молчаливая Дама. Содержание снов изменилось. Прежде она только приходила к вашему сыну, теперь уводит его с собой в разные места. Откуда у Матиаса воспоминания о них, я понятия не имею. Во всяком случае, наяву он ничего помнить не будет, сновидения на глубинном уровне бессознательного не оставляют воспоминаний.

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнила Сусана. – Можно ли ждать улучшений?

– Честно говоря, не знаю, – признался Пьетро, и глаза родителей потухли.

– Что вы имеете в виду? – с трудом спросил Иво.

– Психика вашего сына – лабиринт, за каждым поворотом открывается нечто новое и необъяснимое. Я хочу проложить маршрут, но пока вынужден следовать за Матиасом. Надежда, что мне удастся вывести его оттуда… остается. – Пьетро не произнес слова «здоровым». – Вам придется мне довериться. Как только выясню источник проблемы, все вам объясню.

– Нас бы очень утешило, если бы вы сказали, что уже сталкивались с таким раньше, – горько произнес Иво. – Или что нашли подобное в литературе.

– Увы. – Пьетро покачал головой. – Неприятно вас разочаровывать, но я до сих пор не понимаю, как Молчаливой Даме удалось так глубоко проникнуть в разум вашего ребенка. Она своего рода паразит, заразивший его сны.

Родителей передернуло, они заметно напряглись.

– Я уже спрашивал вас, но придется повторить вопрос. Прошу вас, припомните событие, даже самое незначительное, произошедшее перед тем, как начались проблемы со сном. Такое, что могло бы их

– Ничего, – уверенно ответил отец.

– А за весь предыдущий год?

– Вообще ничего, – повторил Иво едва ли не с сожалением.

Однако Сусана не ответила. Она вновь отвела глаза, словно боясь, что взгляд ее выдаст. И Джерберу опять показалось, что от него скрывают нечто важное. Ему захотелось резко сказать им, что Матиас в опасности, что во время первого гипнотического сна он описал реальную квартиру, где, судя по всему, никогда не бывал, а во время второго отправился с незнакомкой в ее прошлое. Но Пьетро тоже промолчал.

Решил подождать. Рано или поздно эти двое должны преодолеть то, что их сдерживает, и заговорить. А он тем временем съездит в желтый дом и на сей раз воспользуется ключом, спрятанным в серой коробочке, и проникнет в квартиру, где давно никто не живет. И где за запертой дверью слышится чей-то шепот.

12

Он вновь стоял на последнем этаже перед запертой дверью в глубине коридора, освещенного неоновыми трубками. И вновь нерешительно смотрел на пыльную ручку. Сколько времени к ней никто не прикасался? Затем, как и в прошлый раз, Пьетро привстал на цыпочки и вытащил ключ из серой коробочки. Приложил ухо к двери, прислушиваясь, не раздастся ли опять странный шепот, наводивший на мысль о призраках. Нет, тишина.

Вставил ключ в замок, повернул два раза, нажал на ручку. Перед ним открылся серый сумрак, внезапно наполнившийся суматошным хлопаньем крыльев. От неожиданности Пьетро попятился, словно невидимая сила вытолкнула его вон. Мелкие создания, поселившиеся в этом заброшенном месте, попрятались в темных углах, подняв в воздух тучу мучнистой пыли. До него дошло, что напугавший его шепот был всего лишь шелестом птичьих перьев.

Подавив внутреннее сопротивление, Пьетро шагнул внутрь. Огляделся. Квартирка из двух комнат и маленькой ванной. Сквозь щели в жалюзи едва сочился мутный свет. Рулонная штора на одном из окон была приподнята сантиметров на десять, а створка приоткрыта, словно кто-то забыл закрыть окно перед уходом. Озираясь, он прошел по грязному полу. Десятки маленьких глазок наблюдали за ним из своих укрытий. Кто знает, когда они последний раз видели человека на своей территории?

Столовая с кухонным уголком. Посередине стол, на нем лампа. Один стул отодвинут. Обстановка один в один как во сне Матиаса. Тогда Молчаливая Дама что-то писала в тетради. Сейчас тетради на столе не было, только шариковая ручка. Все это выглядело неправдоподобным, нездоровым и не внушающим доверия, однако так легко сдаваться Пьетро не собирался.

Открыл холодильник, и на него пахнуло затхлым. Там обнаружились открытая банка тунца, непонятная черная кучка, когда-то, наверное, бывшая фруктом, баночка майонеза, иссохшая морковь и кастрюлька с зеленоватой жижей. Холодильник не работал, лампочка внутри не зажглась, хотя штепсель был воткнут в розетку. Видимо, электричество отключили за неуплату.

Полки над плитой были сплошь в помете и перьях. В раковине стояла пластиковая бутылка с мутной жидкостью на дне, где чернели дохлые мухи. Рядом грязный стакан и тарелка с вилкой и засохшей плесенью. На полу валялись разные предметы обихода, сброшенные птицами. Пьетро задержался, рассматривая вазу с искусственными цветами из шерстяной пряжи. От пыли они казались фетровыми. Вышитые вручную занавески на окне. Оловянный поднос с кувшином и чашками. Фигурка клоуна из дутого стекла… Наивные попытки украсить дом, придать ему каплю уюта. Похоже, тут постаралась женская рука. Или нет?..

Вошел в тесную ванную. Из стоков воняло. На краю раковины сохранился потрескавшийся розовый обмылок. В ду́ше – полупустые флаконы шампуня и бальзама. И больше ничего, что бы намекало на присутствие женщины.

Подумав о длинных волосах Молчаливой Дамы, Джербер склонился над стоком душа. Чисто, никаких волос. Зато из этого положения он заметил в углу одинокий коричневый мокасин. Поднял, осмотрел. Каблук сильно стерт на пятке, на подошве дырка. Сорок третий размер. Что тут делал мужской мокасин и куда, хотелось бы знать, подевался его брат?

Пьетро положил находку туда, откуда взял, и отправился во вторую комнату. У стены напротив двери белела незаправленная односпальная кровать. Простыни посерели, поролоновая подушка продрана, по-видимому птицами. Дверцы небольшого шкафа распахнуты, ящики выдвинуты. Выглядело все так, словно вещи собирали в страшной спешке.

Этот шкаф, неубранная кровать, еда в холодильнике, невымытая посуда наводили на мысль, что квартиру не просто покинули – из нее бежали. Джербер принялся размышлять, как бы все-таки узнать имя жившей здесь женщины. В прошлый раз он отказался от идеи порасспросить соседей. Смысла, пожалуй, действительно не было. Никто из них даже не удосужился сообщить о пропаже жилицы.

Можно было обратиться в администрацию кондоминиума, но Джербер сомневался, что их вообще что-то волнует. Дом напоминал порто-франко: люди приходили и уходили, никому до них не было дела. Ни на что особенно не надеясь, он продолжил обыск.

На стене против кровати висела акварель: маленький городок на вершине холма, судя по положению солнца, закат или рассвет. Дешевка, какими торгуют старьевщики. Художник, похоже, подозревал о печальной судьбе своего творения и картину не подписал. Однако пейзаж чем-то притягивал взгляд, в нем ощущалось некое изящество. Сам не зная зачем, Пьетро достал мобильник и сфотографировал картину.

Опустил телефон и замер с открытым ртом. В полутемном углу комнаты стоял предмет, которого он прежде в упор не замечал. Деревянный сундук. В голове вновь зазвучал рассказ о девочке, которая, следуя материнскому наказу, пряталась среди зимних одеял от Огромного Таракана. В тайнике, вонявшем нафталином, с пачкой печенья, бутылкой воды и ножом для самозащиты.

Джербер подумал о женщине, которая вела простую жизнь вместе с дочерью где-то в сельской местности. Он представил, что у нее был жестокий любовник или властный отец, который то ли сам ушел, то ли они от него убежали. Ее опасения, что он может в любой момент объявиться вновь. История о домашнем насилии, несправедливости и побоях. Но прежде всего – о страхе.

На ватных ногах Пьетро подошел и поднял крышку. Петли скрипнули, почти что застонали. Изнутри приторно пахнуло бриолином. Впрочем, запах сразу развеялся, – вернее всего, он был лишь игрой воображения. Сундук оказался пуст. Хотя нет, на дне что-то лежало. Пьетро протянул руку и достал синюю пачку «Дианы».

Пачка была распечатана, из десяти сигарет в ней оставалось всего шесть. Он вытащил одну, понюхал, проверяя, не выдохся ли табак, и заметил на фильтре цифру «7», выведенную черной ручкой. В голове забрезжило воспоминание.

Проверил остальные сигареты. На всех обнаружились номера от пяти до десяти. Не хватало первых четырех. Их

13

Он опять ехал за город, на сей раз в Скандиччи. Последние ночи Пьетро толком не спал, но чувствовал себя достаточно бодрым, чтобы сесть за руль. Решил, что, если все пройдет успешно, потратит на отдых весь остаток воскресенья. На нынешний вечер был запланирован третий сеанс с Матиасом.

Низкое серое небо нависало над лесистыми холмами, то и дело накрапывал дождь. Отвратительный день. Погодка – под стать местечку, куда он направлялся. Пьетро свернул на шоссе, и вдруг в салоне загремела музыка. От неожиданности он ударил по тормозам. Радио включилось само собой, из колонок донесся какой-то тяжелый рок.

Джербер рефлекторно съехал на обочину. Протянул было руку к кнопке, но вспомнил, что нечто подобное случилось в пятницу вечером. Тогда включился телевизор, экран зарябил от помех и гостиная наполнилась неприятным треском. Поэтому, вместо того чтобы вырубить музыку, он, наоборот, увеличил громкость, надеясь и теперь что-то расслышать за грохотом ударных. Ему показалось, что он различает слитное пение насекомых, похожее на завывание ветра. Словно очутился посреди гигантского черного роя. Пьетро торопливо выключил приемник.

Накатило знакомое чувство потерянности. Не в силах пошевелиться, он просто сидел с сильно бьющимся сердцем, пока оно наконец не унялось. Потом продолжил путь. Показалась знакомая церковь с фасадом, изгрызенным терпеливо-неумолимым временем. Позади проступало здание бенедиктинского монастыря, более века назад преобразованного в санаторий, а не так давно – в психиатрическую лечебницу.

Припарковался на стоянке у входа, рядом с автобусной остановкой. Когда-то Джербер работал здесь: совсем зеленый стажер, только начавший постигать азы профессии. В те времена лечебный гипноз был его навязчивой идеей. Он твердо решил пойти по стопам отца, исиньор Б. безжалостно гонял его по подобным местам, «чтобы опыта набрался». А на самом деле – чтобы сын прошел все круги ада на земле, прежде чем примет окончательное решение касательно будущего.

Пьетро вылез из внедорожника и направился ко входу, заранее предчувствуя запах капустного супа и моющего средства для полов, который тут никогда не выводился. По сравнению с прошлым условия содержания в подобных местах улучшились, лечением больше не пытались лишь исправить поведение пациентов, но боль продолжала сгущаться и накапливаться, превращаясь в своего рода темную энергию. Она висела в воздухе, от нее волоски на теле вставали дыбом. Наследие эпохи дегуманизации.

Подобно черным дырам, питающимся энергией звезд, психиатрические лечебницы капля за каплей высасывали из людей душу. Большинство пациентов были как пустые оболочки, слонявшиеся по коридорам, просторным палатам и собственной внутренней тишине, волоча ноги и сердца. Потерянные взгляды, беспричинные вскрики, сразу стихавшие в мертвенном воздухе. По словамсиньора Б., это здоровая часть разума на миг осознавала безнадежность своего положения и кричала от отчаяния перед тем, как вновь погрузиться в апатию.

Далеко не все здесь уходили в себя с концами. Некоторые носили маску нормальности, хотя, если присмотреться, можно было заметить, что они похожи на перекошенные картины. Сколько ни выравнивай подрамник, ничего не получится, все вернется на круги своя.Синьор Б. говаривал о таких: «Они висят на неправильном гвозде». Или же проблема в кривой стене, но мы этого не замечаем и продолжаем винить картину.

Припоминая отцовские прибаутки, Джербер шагал по коридору в сопровождении дежурной медсестры – крепкой женщины лет пятидесяти с добрыми глазами и бодрой улыбкой. Зеленая униформа, каштановые волосы собраны в хвост. Плоскостопие, как у многих, проводящих на ногах долгие часы.

– Пациенты просят «Мальборо», но это нам не по карману, так что выдаем им «Диану», – подтвердила женщина, возвращая Пьетро полупустую пачку. – Очень может быть, что ваши действительно отсюда.

Можно сказать, курение в психбольницах – часть терапии. Почти все пациенты курят, администрация применяет сигареты в качестве стимула для приема лекарств и поощрения правильного поведения. По соображениям безопасности зажигалки больным не полагались, на стенах висели специальные устройства, куда можно было вставить сигарету и поджечь, нажав кнопку.

– «Диану» давно не выпускают, – заметил Пьетро.

– Да-да, мы перешли на «Вест», они теперь самые дешевые.

– Я имею в виду, что человек, которого я ищу, находился у вас в то время, когда еще выпускали «Диану».

– Необязательно. Администрация экономит, старается покупать все большими партиями. Насколько я помню, «Диану» мы выдавали еще совсем недавно.

Джербер надеялся, что удастся сузить временны́е рамки поисков. Что же, он ошибся. Несложно понять, откуда взялась синяя пачка в сундуке: эта лечебница была ближайшей к желтому дому. После выписки пациенты нередко селятся неподалеку, ведь им приходится возвращаться для продолжения терапии, не говоря уже о том, что здесь всегда можно разжиться сигаретами и горячей едой.

Сигареты были неофициальной валютой «психиатричек». Каждый пациент получает ровно двадцать штук. Постороннему человеку может показаться, что двадцати штук в сутки вполне достаточно, но время в этих заведениях тянется бесконечно, а курение – единственный способ его скоротать. Кроме того, на сигареты можно было выменять пару чистых носков, немного духов, пирожное или мыло, совсем как в тюрьме. Кражи столь ценного актива были нередки, и пациенты приучились маркировать свои сигареты, вести им учет. Увидев номера на сигаретах, Джербер сразу все понял.

– Пациент, которого я ищу, скорее всего, женщина, – уточнил Пьетро, подразумевая вязаные цветы, вышивку на занавесках и безделушки на полках.

А еще акварельку на стене в спальне. Догадка могла и не подтвердиться, учитывая мужской мокасин в ванной. Впрочем, выбора не было, приходилось полагаться на то немногое, что имелось. Пьетро не хотел признаваться себе, что главная причина, по которой он искал именно женщину, – сон Матиаса.

– Если у вас нет других примет, кроме того, что это курящая женщина, далеко мы не уедем, – сказала дежурная.

Шансы действительно были невелики, и все же Джербер не оставлял надежд.

– Давайте я вам ее опишу. Длинные черные волосы, одевается в темное… – продолжил он так, словно говорил о реальном человеке.

Дежурная с сомнением подняла брови:

– Может, еще что припомните?

Подошел медбрат, крупный мужчина в белой униформе, с руками, сплошь покрытыми татуировками. Дежурная объяснила ему, в чем вопрос посетителя, и спросила, не припомнит ли коллега пациентку, подходящую под описание.

– Без точного возраста или дополнительных примет – дохлый номер, – ответил тот. – Через лечебницу ежегодно проходит множество людей… – добавил он, обращаясь к Джерберу, словно объяснял младенцу прописные истины.

Пьетро усмехнулся про себя – парень был прав. Что бы они о нем подумали, если бы узнали, что он ищет женщину, приснившуюся девятилетнему мальчику?

– Спасибо

– В следующий раз не забудьте спросить, как ее зовут! – бросил вслед парень и хохотнул.

– Я бы, конечно, спросил, – в тон ему ответил, обернувшись, Пьетро, – да она говорить отказывается.

Что же, он заслужил насмешку, явившись сюда как дурак – буквально ни с чем. Сотрудники же обменялись взглядами, словно обоих посетила одна и та же мысль.

– Думаешь, это… – начала медсестра.

– Не исключено, – ответил медбрат.

Джербер ничего не понял, но в нем вновь затеплилась надежда.

– Женщина, которую вы ищете, случайно, не немая? – спросила дежурная.

Пьетро на секунду задумался и ответил обтекаемо:

– Полагаю, она слышит.

По крайней мере, у него сложилось такое впечатление из рассказа Матиаса.

– Я не говорила, что она глухая. Вы сказали, что женщина отказывается говорить, а у нас была пациентка, которая прекрасно все слышала, но рта не открывала. Яркий пример избирательной немоты.

Джербер не поверил своим ушам. Просто боялся поверить.

– Попала к нам осенью несколько лет назад. Карабинеры нашли ее рано утром на пляже в Марина-ди-Пиза и привезли сюда. Документов при ней не было. Похоже, заблудилась.

– Мы, помнится, заключали пари, как ее зовут, – продолжил медбрат. – Долго гадали, кто она и откуда, но она так и промолчала все то время, что была здесь.

Дежурная кивнула. Джербер пребывал в изумлении.

– Вот только, насколько помню, – добавила дежурная, – та пациентка не курила.

– Точно, – разочарованно подтвердил парень. – Так что ваша молчунья с «Дианой» – не она, хотя на минутку мне самому показалось, что все сходится.

Пьетро чувствовал сильное разочарование, не зная, впрочем, к худу или к добру.

– Боюсь, нам никогда не узнать ее имени, – заключила дежурная, после чего сразила Пьетро наповал. – Мы по-прежнему называем ее Молчаливой Дамой.

14

Добравшись поздно вечером до своего кабинета, Джербер в смятении позвонилсиньору З.

Филипу потребовалось немало времени, чтобы уговорить Заккарию оторваться от своих обожаемых часовых механизмов и взять трубку. Старик терпеть не мог говорить по телефону. Должно быть, до него дошло, что по пустякам Пьетро звонить бы не стал.

– Что у тебя стряслось? – спросилсиньор З.

Пьетро мешком повалился в кресло у стола и, не включая света, рассказал о последних событиях.

– Я запросил медицинскую карту безымянной пациентки, но разрешение на копирование займет несколько дней.

Джербера обескуражила сюрреалистичность происходящего, и он судорожно искал ей любое логическое объяснение. Заккария, напротив, заинтересовался:

– Говоришь, ребенок называет женщину тем же прозвищем, что ей когда-то дали в больнице?

– Ага, Молчаливой Дамой. Не верю я в такие совпадения! И описание сходится.

– Черные волосы и темная одежда – это не описание, – возразилсиньор З.

– Но ты тоже полагаешь, что речь об одном и том же человеке, правда?

После некоторой заминки Заккария спросил:

– Почему, собственно, тебя удивляет, что эта женщина существует на самом деле?

Вопрос застал Пьетро врасплох.

– Ну, я думал… Думал, ее создало подсознание Матиаса.

– Потому что так удобнее?

– Кому удобнее? – тупо спросил Пьетро.

– Тебе. Легко справляться с тем, что привычно, правда? А едва что-то бросает вызов твоему рацио, ты впадаешь в истерику.

– Ничего подобного! Но сначала я задавался вопросом, как Матиас умудрился на пустом месте придумать подобную историю, а теперь мне предстоит выяснить, что связывает его и незнакомку. Ведь они из разных миров.

– Не ври. Ты сразу заподозрил, что незнакомка – реальный человек, иначе не полез бы в запертую квартиру.

Старик был не так уж далек от истины.

– Более того, – продолжил Заккария, – ты не ограничился простым осмотром, а тщательно зафиксировал все детали: безделушки в женском духе, акварельный пейзаж, мужскую туфлю в ванной.

– По-твоему, мне следует продолжить поиски? – смутившись, спросил Пьетро.

– Тебя это пугает, – в лоб заявил Заккария. – Почему? Чего именно ты боишься?

Синьор З. попал в точку. История приняла слишком неожиданный оборот. Джербер не знал, готов ли он и дальше углубляться во мрак, где могло скрываться что угодно. Ашер же своими рассуждениями подталкивал его именно туда.

– Проблема в том, что безымянная пациентка бесследно исчезла из лечебницы. Появилась из ниоткуда и ушла в никуда.

Старый гипнотизер не стал выяснять, почему ее исчезновение так беспокоит Пьетро. Он и сам догадывался. Повисло молчание, которое прервалсиньор З.:

– В прошлый раз я рассказал тебе о случае с нашей коллегой, работавшей в девяностых в Сенегале с местной девочкой. Та говорила только по-французски, а потом под гипнозом заговорила по-итальянски.

– Помню. И коллега молчит о том, что сказала девочка.

– Думаю, тебе следует с ней поболтать, – заметил Заккария, не вдаваясь в объяснения. – Если, конечно, она захочет с тобой говорить. Она почти никого к себе не подпускает. Занимается крайне любопытными штуками из тех, на какие мало кто из психологов отваживается. Ее зовут Эрика Де Роти, сейчас объясню, как с ней связаться…

…Магнолия…

– Не знаю, не уверен, что к этому готов, – нервно перебил старика Джербер.

Ему совершенно не хотелось вляпываться в область лженауки, где, как ему казалось, царят суеверия.

Под потолком загорелась красная лампочка, извещая о посетителях.

– Матиаса привезли, мне пора, – выпалил он, обрадовавшись предлогу закончить разговор.

Но Ашер отступать не собирался.

– Если все же отважишься с ней проконсультироваться, будь добр выслушать все, что она скажет, и не перечить, – проворчал старик и бросил трубку.

15

В камине горел огонь. Матиас, привезенный из дома в пижамке, лежал на кушетке, укрытый пледом. В руке он сжимал свой талисман. Джербер сидел рядом. На столе размеренно тикал метроном.

– Как прошел день? – спросил психолог у мальчика.

– Мы с папой ходили в кино на старый фильм про ковбоев. Мне понравилось.

– Мама с вами не пошла?

– Она осталась готовить чивито, мы с папой их обожаем. Я люблю, чтобы в сэндвиче было много бекона, только без лука.

Похоже, воскресенье ребенок провел спокойно.

– Ты сегодня вспоминал о Молчаливой Даме? – спросил Джербер.

Следовало выяснить, не преследует ли она его и наяву.

– Иногда, – признался Матиас.

– Ты все еще ее боишься?

Мальчик замялся, потом кивнул. Что же, Пьетро мог сказать то же самое и о себе.

– А ты никогда не видел ее наяву? – прямо спросил он.

Ответ был крайне важен, особенно теперь, когда выяснилось, что сонное видение – женщина из плоти и крови. Джербер уже всю голову сломал, гадая, где и как мальчик и Молчаливая Дама могли пересечься.

– Мне ты можешь все рассказать, я тебя не выдам, – добавил он, заметив нерешительность на лице ребенка.

Значит, родителям он не признался. У

– Почему вы спрашиваете, доктор Джербер? Думаете, Молчаливая Дама может выйти из моих снов?

Почувствовав страх в голосе пациента, Джербер поспешил его успокоить:

– Нет-нет, просто хочу помочь тебе ее прогнать. Для этого мне нужно понять, как она залезла тебе в голову, понимаешь?

Мальчик на несколько секунд задумался, потом проговорил:

– Наверное, я об этом забыл.

По сути, он наполовину сознался. Джербер мог бы повторить вопрос под гипнозом, однако, скорее всего, получил бы тот же ответ. Гипноз – не сыворотка правды, как думают профаны. С его помощью можно проникнуть в потайные комнаты разума, но не без причины запертая дверь так и останется запертой, какие ключи ни подбирай.

Предположительно, в жизни этого ребенка что-то произошло. Родители, судя по всему, искренне заботились о сыне, но Джербер с самого начала почувствовал некую недосказанность в их словах, и это ощущение лишь крепло. Еще одна загадка, которую следовало разгадать.

– Закрой глаза, – велел он Матиасу, когда тому пришло время засыпать.

Пьетро задумчиво наблюдал за спящим мальчиком. Вот наконец мышцы его напряглись, а глаза задвигались под опущенными веками. Фаза быстрого сна.

– Ты меня слышишь? – спросил он.

– Да.

– Где ты сейчас находишься?

– Дождь идет, – уклонился от прямого ответа Матиас. – Странно, а из окна кухни никакого дождя не видно.

– Ты в желтой высотке? – уточнил Пьетро.

– Да, – подтвердил мальчик. – Сейчас ночь. Молчаливая Дама сидит за столом и что-то пишет в тетради.

– Можешь к ней подойти? Попробуй прочитать, что она пишет.

Какое-то время мальчик молчал, потом спокойно проговорил:

– В тетради написано: «лимонад, туфля, смерть».

Пьетро сжал кулаки и неосознанно напрягся.

– Спроси у Молчаливой Дамы, зачем она написала эти три слова?

Вновь пауза.Она разговаривает со мной мыслями.

– Она просит, чтобы я пошел за ней. Хочет мне что-то показать.

– Что именно?

– Все, что произошло в тот день, когда она перестала говорить.

16

Лимонад, туфля, смерть. Лимонад, туфля, смерть. Лимонад. Туфля. Смерть. Молчаливая Дама вернулась в детство.

Она просыпается в том же сундуке, где уснула, когда Огромный Таракан опустил крышку и ушел. Девочка зажмуривала глаза, чтобы не видеть его, но теперь она знает, что на самом деле это человек, а не насекомое. Зачем же мама говорила неправду? Выбравшись из сундука, она видит ужасный беспорядок. Стулья и прочая мебель повалены, по полу разбросаны осколки и черепки. Сломано все, что у них было.

Осторожно, чтобы не поранить босые ноги, девочка идет по коридору. Дойдя до порога кладовки, она видит маму, стоящую на коленях. Та отмывает липкий пол. С полок сброшены и перебиты все банки с вареньем. Девочке хочется расспросить о том, что случилось, но она не решается.

Женщина оборачивается, и девочка невольно отшатывается. Лицо у мамы страшное: один глаз заплыл, на скуле огромный фиолетовый синяк, на лбу подсохший порез. Нижняя губа разбита и вздулась посередине. Девочка не успевает поднять рев – мама ей улыбается. У нее теперь не хватает зуба, но она говорит, что все хорошо, ей совсем не больно и плакать не надо. Девочка знает: мама говорит так нарочно, чтобы ее успокоить. Знает не из-за ран и синяков на шее, руках и ногах. Она видит это по маминым глазам. Свет в ее глазах потух.

Та спрашивает, не хочет ли дочка есть. Не дожидаясь ответа, говорит, что сейчас приготовит что-нибудь, а потом, если девочка захочет, она может покататься на велосипеде. А когда вернется, в доме будет полный порядок, мама обещает. Девочка чувствует, как по щекам текут слезы. Она кивает, украдкой вытирая их ладошкой.

Женщина ставит на плиту ковшик с молоком, нарезает хлеб. Девочка сидит за столом в кухне. Перед ней стакан. Придется пить молоко из стакана, все их красивые чашки разбиты вдребезги. Мама снимает ковшик с огня, выключает газ, прихрамывая, подходит к столу и наливает молоко. Она говорит, глядя только на стакан, потому что не хочет пугать дочку: «Теперь он не оставит нас в покое, раз уж нашел».

У девочки першит в горле. Так хочется, чтобы это было неправдой, просто неудачной шуткой. Потом женщина говорит, что, прежде чем ехать кататься, дочке придется кое-что сделать: взять корзинку, выйти в сад и собрать лимонов. Девочка уверяет, что это пустяк, все мигом сделает. Окунает ломтик хлеба в молоко. Есть не хочется, но она заставляет себя, чтобы порадовать маму.

Поев, она не выдерживает и спрашивает: «А когда вернется Огромный Таракан?» Да когда угодно, хоть сегодня вечером, отвечает мать. Глянув в окно на чистое летнее небо, она добавляет, что к ночи пойдет дождь.

Лимонад, туфля, смерть. Лимонад, туфля, смерть. Лимонад. Туфля. Смерть. Солнце садится, а небо затянули облака. Усталая девочка возвращается домой, объехав на велосипеде всю округу. Мама велела ей не торопиться с возвращением, дала с собой бутерброд и бутылку воды. Прежде чем отправиться кататься, девочка собрала в саду корзинку лимонов.

К ее возвращению они превратились в кувшин лимонада, который почему-то стоит на столе рядом с мойкой, а не в холодильнике. Все же знают, теплый лимонад – это гадость. Наверное, мама просто забыла. Зато она не забыла вымыть голову и расчесать волосы так, как нравится дочке. На ней блузка с длинными рукавами и белые льняные брюки, они скрывают ссадины. На шее шелковый платок, на щеках румяна, синяк над глазом замазан тенями, губы ярко накрашены. На вкус дочери, макияж слишком ярок, но она ничего не говорит.

Как и было обещано, дом приведен в порядок: мебель на своих местах, полы подметены, некоторые разбитые безделушки склеены. Но многого нет, – видимо, починить некоторые вещи оказалось невозможно, и на полках зияют пустоты. Мама хорошо потрудилась, только дом все равно другой. Неправильный. Точь-в-точь как мамино чересчур накрашенное лицо и ее вымученная улыбка, в которой не хватает одного зуба.

Она говорит, чтобы девочка искупалась и надела красивое платье, которое она положила ей на кровать. «Скоро будем ужинать». Девочка хочет нарвать мяты для лимонада, но мама говорит: «Нет. В сад не ходи». Дочка в недоумении. Почему ей нельзя в сад? Издали слышатся первые раскаты грома.

Лимонад, туфля, смерть. Лимонад, туфля, смерть. Лимонад. Туфля. Смерть. Девять вечера. Они сидят за столом. Снаружи темно, хлещет ливень. Мама приготовила овощное рагу с розмарином, но по тарелкам не раскладывает. Прошел почти час, а они так и сидят в молчании за накрытым столом. Нетронутое рагу остыло.

За спиной девочки сгущается тень, от которой знакомо пахнет бриолином пополам с гнилостной вонью изо рта. Огромный Таракан. Тень проползает сбоку и плюхается на стул прямо между ними. Ну да, так оно и есть, Таракан – это человек. Мужчина с мрачным лицом, косматой бородой и длинными волосками, торчащими из ноздрей. Блестящие напомаженные волосы такие же черные, как у самой девочки.

Его клетчатая рубаха вся в пятнах. Желтые ногти отросли. Злые острые глазки буравят девочку. Он медленно протягивает руку и вновь гладит ее по щеке, как накануне, когда она сидела в сундуке. Девочка не шевелится. Его загрубелые пальцы корябают кожу.

«Давайте есть», – говорит Таракан, берет ложку, кладет рагу в тарелку девочки и выжидательно смотрит на нее.

Девочке кажется странной неожиданная забота. Мама едва заметно кивает, и она принимается есть. Тогда Таракан накладывает рагу и себе. Женщина встает, приносит кувшин с лимонадом, разливает по стаканам. Таракан ждет, пока кто-то из них не отопьет первым. Мама спокойно пригубляет стакан. Девочка понимает, что заботливость Таракана притворная. Он им не доверяет.

Таракан пробует лимонад и отвешивает женщине такую пощечину, что та валится на пол. Девочка вскакивает, глаза у нее делаются огромными, но мать уже машет ей рукой, мол, сиди-сиди. Перепуганная девочка подчиняется. «Это не лимонад, а ослиная моча», – рычит Таракан. Мама поднимается и ковыляет к холодильнику. Достает из морозилки металлическую формочку со льдом. Постучав о мраморную раковину, выбивает прозрачные кубики, собирает их кухонным полотенцем и, вернувшись к столу, высыпает в тараканий стакан.

Таракан жадно отхлебывает. Лимонад сочится по его бороде, затекает на шею. Напившись, Таракан довольно рыгает. Лимонад ему нравится. Потом вновь принимается за рагу. Девочка ест молча, все время пытаясь поймать материнский взгляд, а та упорно избегает смотреть дочери в глаза.

Минута проходит за минутой. Рагу очень вкусное, даже слишком. Таракан наливает себе еще лимонада. Лед быстро тает, и мама приносит новый. Таракан ест жадно, – можно сказать, он один прикончил весь ужин. Внезапно он останавливается. Кажется, хочет срыгнуть и не может. Раз за разом бьет себя кулаком в грудь, словно кусок застрял у него в глотке. Он начинает нервничать, тяжело сопит, на лбу выступают капельки пота. Вдруг хватает свой стакан со льдом, подносит ко рту девочки и приказывает: «Пей!»

«Не пей», – спокойно говорит мама. Таракан поворачивается к ней, его глаза наливаются бешеной злобой. Он собирается дать ей еще одну пощечину, женщина отшатывается, и мужчина теряет равновесие. Его очередь падать. Он сдавленно рычит и корчится на полу. «Что ты подмешала в лед, тварь?»

Женщина не отвечает. Она встает за стулом дочери и кладет руки ей на плечи. Девочке очень хочется убежать, но мать заставляет смотреть. Таракан обеими руками держится за живот, корчится в судорогах. Он засовывает себе в рот два пальца, пытаясь вызвать рвоту. На пол выливается темная жидкость и образует лужу. Цвета крови.

Таракан в ужасе. Девочка тоже испугана, она чувствует к нему странную жалость, сама не зная почему. Мужчина пробует встать. Тянется руками, словно хочет схватить маму с дочкой. Те не двигаются с места. Женщина не позволяет девочке даже пошевелиться.

Таракан уже совсем рядом, его пальцы скрючены, точно когти, он вот-вот сцапает девочку. Та вжимается в стул – это все, что она может. А Таракан мешком оседает на пол. Он трясется и хрипит, его грудь вздымается и опускается; кажется, агония будет длиться вечно. Внезапно все кончается. Он уже не двигается и не дышит.

Только тогда мать отпускает дочь. Девочка чувствует боль в плечах от материнских пальцев. Она глядит на неподвижного Таракана. Зачем ее заставили на это смотреть? Мать опускается на колени рядом с дохлым насекомым и склоняется, будто собирается поцеловать. Припадает ртом к его раззявленному рту и втягивает весь оставшийся в легких воздух. После чего выдыхает с облегчением, освобождаясь от проклятого зловония.

Похоже, она довольна. Поднимается, идет к шкафчику под раковиной, споро достает тряпки и моющие средства. А еще большой нож и пилу. «Теперь можешь пойти в сад, – говорит мама. – И не возвращайся, пока я не позову». Снаружи льет как из ведра.

Лимонад, туфля, смерть. Лимонад, туфля, смерть. Лимонад. Туфля. Смерть. Грохочет гром, дождь стеной. Девочка неподвижно стоит под струями воды, волосы и платье промокли насквозь. На месте грядки с помидорами теперь глубокая яма. Наверное, женщина ее выкопала, пока девочка каталась на велосипеде.

Из дома выходит мать. Она тащит мешок, очень тяжелый. То и дело поскальзывается и падает, но не сдается. Подтащив ношу к краю ямы, она смотрит на дочь. Ее взгляд говорит, что та молодец и вела себя хорошо. На лице у матери красные пятнышки, дождь не может их смыть.

Женщина пинком сталкивает мешок в яму. Тот падает со звуком, который девочка никогда не забудет. Как мешок с подмокшим мелом.

«Теперь помоги мне закопать яму», – говорит мать и показывает на две лопаты под шелковицей.

Мокрая земля тяжела. Лопатой ворочать трудно, но девочка не сдается. У нее ноют руки. Она работает куда медленнее матери. Время как будто остановилось, и страх не проходит. Под ногами шевелятся тени. При каждой вспышке молнии появляется город на холме. Девочке очень хочется оказаться в одном из тех белых домов. Увы, ее дом здесь.

Яма закопана, и дождь тут же прекращается. Будто само небо защищало их до последнего. Женщина смотрит на девочку. Они обе выбились из сил. Лопата падает из рук, мать опускается перед дочерью на колени и прижимает ее к себе. «Завтра мы снова посадим помидоры», – обещает она.

Девочка позволяет себя обнимать, однако сама не в силах обнять мать, не может даже пошевелиться. Она смотрит во мрак, а мрак смотрит на нее. Наконец мать разжимает руки и, не говоря ни слова, идет к дому. Девочка послушно бредет за ней, отстав на несколько шагов.

Они возвращаются на кухню. Там все чисто убрано, словно ничего не было. И тут девочка замечает что-то в углу. Подходит, поднимает, рассматривает. Это принадлежало Таракану. Она оборачивается к матери, показывает ей находку и, точно ей во что

17

Туфля. В голове у Пьетро прочно застряло слово, которое произнесла девочка перед тем, как замолчать, вырасти и стать Молчаливой Дамой. Туфля без пары. И он знал, где ее найти.

Пьетро едва дождался рассвета. Когда Матиас проснулся, он отвел мальчика к родителям, попрощался с ними и сел в машину. Иво и Сусана наверняка обратили внимание на странную поспешность, но ему удалось улизнуть так, чтобы его не засыпали вопросами.

Сидя за рулем «дефендера», он попытался систематизировать события последних трех дней. Произошло убийство. Да, пока имелся только сон ребенка, но игнорировать его Пьетро не мог. Жаль, не прислушался к нехорошему предчувствию, посетившему его в день первой встречи с четой Кравери. И вот теперь втянут в черт-те что…

Едва закончился сеанс гипноза и Матиас погрузился в спокойный, свободный от недавних происшествий сон, Джербер принялся изводить себя вопросами. Как воспоминания незнакомки попали в голову девятилетнего ребенка? Правда ли вообще то, что он сейчас услышал? Даже если прототип немой женщины из снов действительно существует, насколько правдива история о девочке и Огромном Таракане?

Не имело смысла лихорадочно задавать себе эти вопросы, но Пьетро был настолько потрясен, что не мог с собой справиться. До сих пор многое из снов Матиаса оказывалось реальным, даже слишком многое. Потому-то он и ехал теперь в желтую высотку.

Прибыв на место, Джербер припарковался и направился к неопрятной громаде в конце широкой аллеи. На понедельник у него были назначены два сеанса гипноза. Пришлось разослать сообщения родственникам маленьких пациентов и все отложить. Пьетро терпеть не мог нарушать обязательства, однако ему было необходимо докопаться до причин происходящего с Матиасом. Он чувствовал, что этот ребенок нуждается в помощи, как никто другой.

Джербер и сам был не в лучшей форме. Взбираясь по лестнице, он казался себе дряхлой развалиной. Что и неудивительно – уже которые сутки он спал урывками. Оставалось надеяться, что усталость не скажется на умственных способностях. Весь в поту, он добрался до последнего этажа. Тяжело дыша, вытащил ключ из коробочки с проводами в конце коридора. В прошлый раз, кладя ключ на место, он был уверен, что больше к нему не прикоснется. Не тут-то было.

В квартире его встретило уже знакомое хлопанье крыльев. Опять возникло неприятное ощущение, что он незаконно вторгся на территорию пернатых хозяев. Сразу направился в крошечную ванную. Коричневый мокасин валялся в углу за биде. Пьетро поднял его, осмотрел по новой. Да-да, каблук стерт, на подошве дырка. Теперь эта непарная туфля обретала особенно мрачный смысл, потому что Пьетро догадывался, где искать вторую.

Если принять, что сон мальчика – правда, второй мокасин гнил в мешке, закопанном где-то в сельской местности. Причем не исключено, что на ноге скелета, распиленного на куски. Мокасин, как и синяя пачка сигарет в сундуке, – элемент головоломки. Подсказка или обманка. В отличие от Молчаливой Дамы, обитавшей в этой квартире, безымянная пациентка лечебницы не курила. С другой стороны, пачка «Дианы» с пронумерованными сигаретами, найденная в сундуке, указывала на одного и того же человека. Каждый факт можно было интерпретировать и так и этак.

Отсутствие уверенности в чем бы то ни было нервировало, но Джербер, как ни странно, был убежден: женщина, жившая в квартире, рассыпала на тропинке крошки, по которым ее можно найти. В нем зрела иллюзорная надежда, что в конце пути его ждет приз. Может быть, даже встреча.

Вот только коричневый мокасин сам по себе ничего не доказывал, а след сигарет оборвался. Пока ему не прислали копию медкарты, Пьетро мог продолжать поиски лишь в этой квартире, и он накрутил себя, твердя, что все ответы здесь.

Розыски в гостиной ничего не дали. В ванной тот же результат. Он вновь оказался перед незастеленной кроватью с расклеванной птицами подушкой. В шкафу не было ничего, кроме пары вешалок. Обшарил ящики. Пусто.

Акварель на стене еще в прошлый раз привлекла его внимание, он даже сфотографировал ее на телефон. Ну да, некоторое изящество рисунка, необычное для посредственного художника. Пейзаж с городком на холме под то ли садящимся, то ли встающим солнцем.

Именно так Пьетро и представлял себе место действия сна Матиаса. Разумеется, нельзя исключать самовнушение или простое совпадение. Он прекрасно помнил слова ребенка, сказанные от имени Молчаливой Дамы. Гроза, маленькая девочка с матерью в саду, могила, выкопанная на помидорной грядке, мешок с останками отца, отравленного льдом в лимонаде. При вспышке молнии виден городок на холме.Девочке очень хочется оказаться в одном из тех белых домов. Увы, ее дом здесь.

Джербер подозревал, что на картине тот самый городок. Он снял ее с гвоздя и осмотрел задник, рассчитывая найти там нечто полезное. Ничего. Вообще никаких надписей, не говоря уже о подписи художника. Но что, если единственная картинка на пустых стенах повешена не случайно? Он принялся рассматривать нарисованный городок. Явно Тоскана… Над домиками возвышалась легкоузнаваемая колокольня.

– Барга, – сказал сам себе Пьетро, думая о церкви Сан-Кристофоро в этом небольшом городке под Луккой.

Все равно найти дом, где когда-то произошло убийство, представлялось невозможным. Хотя… Закат или рассвет…

Теоретически, взяв за точку отсчета положение солнца и используя колокольню в качестве ориентира, он мог прикинуть координаты нужной точки. Если интуиция его не подводила, пейзаж на картине совпадал с видом из того самого дома.

18

Он без толку кружил по дорогам, а свинцовое небо неумолимо смыкалось над головой. День медленно угасал. Пьетро искал в очертаниях далекого городка на холме ориентиры, обнаруженные на картине. Все было напрасно. Время от времени он останавливался, щурясь, всматривался в фотографию акварели на экране мобильника, наносил очередную метку на карту, купленную на заправке, и ехал дальше. Задача оказалась сложнее, чем ему представлялось. Еще раз увидев все тот же вековой дуб, Пьетро понял, что пошел на второй круг. Похоже, он сбился с пути.

Остановившись прямо на дороге, Джербер вздохнул, не понимая, где ошибся. Раздраженно скомкал злополучную карту, швырнул на заднее сиденье и увидел позади дуба левый поворот на грунтовку. В прошлый раз он проехал мимо, не заметив ее за зарослями. Свернул туда. Узкая ухабистая дорога петляла в буковом лесу, ехать приходилось осторожно. То и дело попадались щиты, предупреждавшие о присутствии кабанов. Судя по обилию предупреждений, последних тут была тьма.

Дорога вывела в узкую долину, уже подернутую вечерними тенями, и

Остановившись у развалин, Пьетро вышел из машины. То самое место, он его сразу узнал. Гряда холмов. Солнце почти скрылось за горизонтом, и городок Барга парил над округой. Почти точь-в-точь как на акварели. Пьетро стоял там, где когда-то работал неведомый художник. Значит, и дом тот же самый.

Вспыхнувший было энтузиазм быстро угас. Как оказалось, исследовать тут, по сути, нечего. Черепичная крыша провалилась, часть стен обрушилась, развалины заросли высокими и густыми кустами. Пробраться внутрь возможности не было. Однако обнаружился и плюс: Джербер заметил старую шелковицу, пусть и голую, как бывает зимой.

Если верить сну Матиаса, дерево могло быть подсказкой. Именно рядом с шелковицей зарыли мешок с расчлененным телом Таракана. Он прошел к дереву сквозь колючий сухой бурьян. Когда-то здесь зеленела помидорная грядка, разоренная, чтобы вырыть могилу. Землю вокруг истоптали кабаны.

Пьетро поковырял дерн носком ботинка. И что теперь делать? Копать? Даже будь у него с собой лопата, одному такую площадь не перерыть. «Я зря теряю время», – пришла ему в голову вполне разумная мысль. Наступала ночь, торчать тут дольше совсем не хотелось. Однако он должен был найти ответ.

В багажнике до сих пор лежал бинокльсиньора Б. Отец всегда брал его с собой, отправляясь на прогулку по сельской местности; а еще трость, корзинку для грибов, швейцарский нож, фонарик и фляжку. Пьетро сходил за биноклем. Сквозь сгустившиеся сумерки ему удалось разглядеть холм невдалеке от дома. Идеальный вариант для того, что он задумал. Если, конечно, это сработает.

19

Спустившись с холма и выехав с грунтовки на шоссе, Пьетро при первой возможности свернул к Барге. На окраине городка нашел крохотное почтовое отделение, там с мобильного позвонил Иво Кравери и отменил назначенный на вечер сеанс гипноза. На вопрос о причине отговорился некими «личными делами».

Другой заранее намеченный звонок Пьетро сделал тут же, из телефонной будки. Довольный собой, он поехал назад, миновал поворот на грунтовку и загнал «дефендер» за кусты у подножия отмеченного на карте холма. После чего заглушил мотор, забрался с биноклем в руках на каменистую вершину и принялся ждать.

Миновало восемь вечера. Перед ним как на ладони виднелись полуразрушенный дом, сад и старая шелковица. Время от времени он рассматривал их в бинокль. Примерно через час на выезде из леса замелькал проблесковый маячок машины карабинеров. Они не слишком торопились.

Служители закона не могли, конечно, проигнорировать анонимный звонок, – в частности, если в нем сообщалось о трупе, – но особых надежд на них Джербер не возлагал. Карабинеры вышли из машины, с ними выскочила собака. Ага, значит, это не обычные патрульные, а специальная кинологическая группа. Овчарку спустили с поводка. Двое агентов засветили мощные фонари и двинулись за ней, неуклонно приближаясь к шелковице. Лучи света метались по зарослям, временами сходясь в наиболее подозрительных местах.

Скорчившись в своем импровизированном укрытии, Пьетро предвкушал жуткую находку. Почему-то он был в ней совершенно убежден. А сам в случае чего мог в любой момент ретироваться. Внедорожник ждал в кустах. Вот четвероногий сыщик нервно закружил на одном месте, уткнувшись носом в землю. Один карабинер взял собаку на поводок, второй вернулся к машине и заговорил по рации: вернее всего, вызвал подкрепление. Они что-то нашли! Скоро начнут копать.

Прошел еще час, прежде чем к заброшенному дому подкатили несколько патрульных машин и бригада землекопов. Последние запустили небольшой экскаватор, привезенный на прицепе, и принялись при свете фар осторожно снимать верхнюю часть почвы.

Если там действительно был закопан труп, подумал Джербер, теперь от него остались лишь кости да обрывки гнилых тряпок. Хватит ли этого для установления личности убитого? Между тем экскаватор отъехал в сторону, и раскопки без особого успеха продолжались с помощью лопат. Не могла же собака ошибиться! Прошло еще немало времени, прежде чем земля наконец отдала добычу.

Ею оказалась одинокая туфля. Пьетро до боли в глазах вглядывался в окуляры, но разглядеть находку подробно не удалось. Выглядела эта вещь донельзя жалко, но можно было не сомневаться, что это брат-близнец мокасина из пустой квартиры. Ясности не прибавилось, а цепочка совпадений все удлинялась. Это пугало. Настроение безнадежно испортилось.

Внизу, у дома, атмосфера, напротив, разрядилась. Карабинеры громко переговаривались с рабочими, некоторые смеялись, решив, вероятно, что анонимный звонок был идиотской шуткой, а собаку обманул запах гнилого башмака. Разворотив и вытоптав добрую половину заброшенного сада, они сворачивались, собираясь уезжать. Старый мокасин для них ничего не значил, тогда как для Пьетро он был почти неопровержимой уликой. Но чего?

Куда подевался мешок с останками Таракана? Может, и не было никакого мешка? Найденная туфля доказывает убийство или… Или Пьетро сам себя накрутил, попавшись на удочку снов девятилетнего фантазера? Отсутствие человеческих останков недвусмысленно указывало на последнее. А туфля… это всего лишь дурацкая туфля.

В замешательстве, чувствуя себя идиотом, Пьетро кое-как спустился к внедорожнику, намереваясь по-быстрому убраться, по возможности не включая фар. Он открыл дверцу, полез внутрь и застыл, словно парализованный, не успев оторвать одну ногу от земли. Рядом в кустах кто-то прятался. Пьетро отчетливо слышал сопение и возню.

Он постарался взять себя в руки и взглянуть туда, откуда доносились звуки. Остро чувствуя, что на него тоже смотрят. В гуще кустов вновь завозились. Пьетро все пытался что-нибудь разглядеть. Сердце бешено колотилось, воздуха не хватало. Ощущение опасности физически сдавливало грудь. Враг показался, и Джербер понял сразу две вещи: во-первых, что надо удирать, не теряя ни секунды, во-вторых – куда подевался труп Таракана.

20

В половине пятого утра он резко затормозил у виллы Кравери. Позвонил у ворот и принялся ждать, пока ему откроют. После наблюдения за раскопками в окрестностях Барги, неожиданной встречи в кустах и поспешного отъезда он был изрядно на взводе.

Здоровенный зверь, полезший на него с угрожающим хрюканьем, навел Пьетро на мысль, что́ могло случиться с останками Таракана. Тамошние буковые леса кишмя кишели дикими свиньями. Собственно, он сам видел множество отпечатков их копыт в заброшенном саду. Ничего удивительного, что звери, учуяв запах, разрыли могилу и устроили пиршество, уничтожив все следы, кроме туфли.

Пьетро

Старинный пригород тонул в предутреннем тумане, светом уличных фонарей превращенном в таинственную серебристую пелену. Громада затянутого строительными лесами дома в конце кипарисовой аллеи казалась миражом, а боковая башня – погасшим маяком над колышущимся морем белизны.

Его внимание привлекли леса, стоящая там и сям техника, инструменты и стройматериалы, сложенные перед домом. В прошлый раз он не заметил, что брезент кое-где порван, бетономешалка и компрессор порядочно заржавели, как и кирки с лопатами, куча песка размыта дождями, кирпичи разбросаны… Тогда, приехав поздно вечером, Пьетро не обратил внимания на детали, но теперь у него сложилось впечатление, что работы давно уже не ведутся.

Он отстраненно раздумывал над этим, когда в конце аллеи показался Иво Кравери. Вице-консул Уругвая был в плаще поверх пижамы и резиновых сапогах.

– Кто там? – еще издали крикнул мужчина.

Иво не производил впечатление человека, внезапно поднятого с постели, – он выглядел так, словно всю ночь не смыкал глаз. Джербер вплотную подошел к решетке:

– Извините, что врываюсь в такой час…

– После того как вечером мы сказали Матиасу, что поездка к вам отменяется, он категорически отказался спать, – хмуро сообщил Иво, бренча связкой ключей у замочной скважины. – С чего это вы вдруг передумали?

– Сообразил, что так и случится, и приехал, как только смог, – соврал Пьетро.

Вошли в дом. Сусана ждала у подножия лестницы, словно охраняя вход на второй этаж.

– Вы обязаны объяснить, что происходит с нашим сыном! – жестко потребовала она.

– Ничего нового, синьора. Но, как я понял, нам не следует прерывать терапию даже на одну ночь, – принялся оправдываться Джербер, надеясь, что они поверили в мифические «личные дела».

– Благодаря вам Матиас стал спокойнее, но хватило отмены одного-единственного сеанса, чтобы он снова разнервничался.

– И тут вы заявляетесь посреди ночи без звонка, – добавил Иво. – Что прикажете думать?

Джербер смутился. Их реакция вполне естественна. Положим, не его дело решать, что они должны знать, а что нет. Но скажи он им, что Молчаливая Дама – реальный человек, они бы вконец переполошились и все испортили.

Разговаривая, он косился на мутную пленку, разделявшую дом на две половины. Часть дома закончена, часть разворочена. С одной стороны – изысканная обстановка, с другой – строительные работы. Зыбкость их бытия усиливала ощущение, что они рассказали ему не все.

– Я взялся за ваше дело и твердо намерен довести его до конца, – попытался он укрепить доверие четы Кравери. – Помните, Сусана, что́ вы сами сказали в прошлую пятницу, когда обратились ко мне за помощью? Время на исходе.

Она переглянулась с мужем, а потом уже мягче проговорила:

– Ну хорошо. Идите, Матиас вас ждет.

Пьетро поднялся в комнату мальчика. Тот сидел в кровати, привалившись спиной к стене. В руках он держал какую-то портативную видеоигру, однако то и дело клевал носом; глаза были красные от недосыпа. Рядом на одеяле лежал камушек-талисман.

– Доктор Джербер! – радостно воскликнул Матиас.

– Я малость опоздал, извини меня, пожалуйста, – сказал Пьетро шутливым тоном, снимая плащ и кладя его на стол.

– Вы приехали помочь мне заснуть? – доверчиво спросил мальчик, откладывая в сторону игрушку.

– Ну конечно, – кивнул Пьетро, вытаскивая из кармана метроном.

Нетерпение гипнотизера переросло едва ли не в нервное возбуждение. Перед новой встречей с Молчаливой Дамой он не хотел терять ни минуты. О чем только что сказал Сусане.

Мальчик послушно исполнил приказ укрыться, лечь поудобнее и закрыть глаза. Пьетро поставил стул напротив кровати, сел. Маленький пациент заснул почти мгновенно, а вскоре вошел в фазу быстрого сна. Пальцы ребенка разжались, камешек выпал на одеяло. Включенный метроном стучал в медленном, успокаивающем ритме, на который должен был настроиться мозг ребенка.

– Я хочу, чтобы ты вернулся в ту квартиру, – сказал Джербер.

– Сейчас вечер, Молчаливая Дама сидит за столом в кухне и пишет в тетради, – описал мальчик уже привычную сцену.

– Подойди и прочитай, что она пишет.

Через некоторое время Матиас произнес:

– Что Огромный Таракан не умер.

21

Сначала Молчаливая Дама была Молчаливой Девочкой. С той самой грозовой ночи, когда, произнеся слово «туфля», она замолчала навсегда.

Мама пытается заставить ее заговорить, дочка старается изо всех сил и не может. Слова не выходят из нее, будто в горле невидимая пробка. Всякий раз, когда она пытается что-то сказать, слова налетают на преграду и разбиваются вдребезги, превращаясь в нечленораздельные звуки, как будто их издает неведомая зверушка, вроде кошки с птичьими крыльями, крысиным хвостом и утиным клювом.

Немотой дело не кончилось. Вроде бы все как прежде, словно ничего и не случилось, но на деле не так. Многое изменилось, начиная с мелочей. Девочка больше не выходит в сад, только смотрит из окна. Вновь посаженные помидоры сгнили на корню, пришлось их выполоть. По ночам из сада слышатся топот и шуршание, словно кто-то там бродит. Девочка думает, что это Таракан выкарабкался из могилы и теперь ищет, как бы проникнуть в дом. Потом она вспоминает, что мама распилила его на куски. Может, из-под земли вылезла только его рука? Пальцы цепляются за траву, и она ползет, ползет, как паук, начинает царапать ногтями дверь… Хочет, чтобы ей открыли, хочет еще раз погладить девочку по щеке.

Мама теперь всегда улыбается, даже в одиночестве. Девочка, стоя за ее спиной, видит улыбку по натянутой коже на шее. Та застыла на мамином лице. Как-то вечером мама чистила морковь и сильно порезалась, но вместо гримасы боли на лице отразилась все та же улыбка. Мама стала похожа на вечно счастливую куклу. Девочка не знает, что это значит. А еще они больше не делают лимонад и не пользуются морозилкой.

На исходе лета мама начинает кашлять. Совсем немножко, словно в горле чуть-чуть першит. Постепенно кашель усиливается, делается грудным. И вот уже она кашляет почти непрерывно, даже ночью. Сгибается пополам от приступов. У нее болят ребра, а на спине большой синяк. Лежа в кровати, мама все время ворочается, пытаясь устроиться так, чтобы не испытывать боли. Она вся измучилась. Девочка не решается спросить, что с ней такое, но на самом деле она и сама знает. Это наказание за то, что мама приникла ко

Наступает осень, а с ней холода. Кашель иссушил женщину. Она так исхудала, что вот-вот переломится, будто тростинка, и почти не встает с постели. Девочка хочет вызвать врача, но мама не разрешает.

Вечер. Поднялся сильный ветер. Ставни хлопают, деревья в саду шумят и скрипят. Мама зовет дочку в постель, укладывает рядом с собой. Она должна сказать ей что-то важное. Что-то очень страшное. Говорит, что Огромный Таракан не умер. Рано или поздно он вернется и будет возвращаться снова и снова.

Ничего подобного девочка не ожидала. Как так? Это же ужасно! Мама велит быть очень осторожной, потому что скоро ее, мамы, не станет и она не сможет больше защищать дочку, той придется самой позаботиться о себе. Девочка очень расстроена. Вернувшись в свою комнату, она всю ночь не смыкает глаз. Ветер все неистовствует, кружит мысли в голове, точно палые листья. На рассвете девочка засыпает.

Когда она просыпается, ветра нет и мама больше не кашляет. Ветер унес мамину душу. Девочка плачет не переставая, никак не может успокоиться. Плачет беззвучно. Сначала она пыталась разбудить маму, а теперь просто сидит у постели. Запах уже не особенно мешает, а вскоре она вовсе перестает его чувствовать. Сначала мама лежит белая и холодная. Постепенно ее лицо раздувается, лиловеет. Девочке не хватило храбрости закрыть ей глаза, теперь они вылезают из орбит. Глаза – единственное, что не изменилось. Добрые карие глаза самой красивой мамы на свете.

Наконец кто-то замечает, что девочка не ходит в школу. Приезжают узнать, все ли у них хорошо. Прошло уже три недели, и все совсем, совсем не хорошо. Люди, нашедшие девочку рядом с телом матери, заваливают ее вопросами. Она слышит, что они говорят, но ответить не может. Они думают, что девочка онемела, когда мать умерла у нее на глазах. Они ничего не знают про Огромного Таракана и про то, что он лежит в саду под бывшей помидорной грядкой. А вдруг он правда не умер? «Он вернется».

Девочке говорят, что ей нельзя больше жить в этом доме, и увозят против ее воли. Теперь она живет в приюте вместе с другими сиротами. За ними приглядывают монахини. Девочка не говорит и поэтому не может ни с кем подружиться. Она всегда одна, ей хочется целыми днями лежать в кровати и спать.

Ей не нравится в приюте. Сестры вроде бы не злые, только заставляют молиться и наказывают, если она не делает, что велено. А вот дети очень злые. Они украли все ее вещи, и теперь у девочки ничего нет. Они издеваются над ней, пугают, что перережут горло или выбьют зубы. Она то и дело получает от кого-нибудь подзатыльник или пинок под зад, но даже не оборачивается посмотреть, кто ее ударил. А они хихикают и шипят, приложив палец к губам: «Ш-ш! Ш-ш! Молчи, девчонка!» Знают, что она не пожалуется монахиням.

В приют приходит священник служить мессу. Он старый, вечно простуженный. Всякий раз он говорит кому-то из детей, чтобы тот исполнял роль служки. Мальчик или девочка – ему без разницы, главное, чтобы знали, как налить вино и воду в чашу и когда нужно позвонить в колокол, чтобы паства преклонила колени. В тот день священник выбирает девочку. После мессы он приказывает ей идти за ним в ризницу, а там – сесть к нему на колени. Девочка не хочет, однако не знает, что делать.

Он трогает ее лицо. У него потные ладони. Девочке становится очень страшно. Священник пытается приласкать ее, и тогда она его узнает. Никакой это не священник, это Таракан. Точно такое же прикосновение. Мама была права. Таракан вернулся, просто теперь он старше и лицо другое. Его нежности ей совсем не нравятся. Противно, что, трогая ее, он бормочет об Иисусе и святых. А еще шмыгает носом и часто отхаркивается.

Перед смертью мама сказала девочке, что ей придется самой себя защищать, только не сказала как. Хорошо бы подсыпать яда ему в воду или вино, да где его взять? Приходится терпеть. От тараканьих поцелуев ее бросает в дрожь. И он заразил ее своей простудой.

Простуда долго не проходит, а затем перерастает в воспаление легких. Девочку отвозят в больницу. Там получше – ни священника Таракана, ни злых детей и строгих монахинь, которым нет до нее дела. Но ей все равно очень плохо. Девочка молча молит Бога о смерти. Тогда она сможет встретиться с мамой. Ведь та, в отличие от Таракана, не вернулась.

Понемногу она выздоравливает. Ей говорят, что в приют она больше не вернется. Ее ждет новая семья. Настоящая семья, с мамой, папой, сестричкой и братиком. Девочка ничего не понимает. Если у них уже есть дети, зачем им она? Ее привозят в новый дом, и все совсем не так, как она ожидала. Квартирка маленькая, тесная для пяти человек.

У девочки нет своей комнаты, она спит на раскладном диване в гостиной. По вечерам приходится долго дожидаться, пока не выключат телевизор. Еды ей дают мало и не такую, какую едят сами. Новая мама говорит, что у девочки аллергия, поэтому она не может есть то же, что и они. Раньше она знать не знала ни про какую аллергию. Ее кормят пустым рисом и макаронами без сыра с капелькой противного кетчупа. Мяса и сладостей ей тоже нельзя. Мыться можно раз в месяц, а одеваться – в старую сестрину одежду, которая девочке велика. Еще ей выдают чью-то истертую зубную щетку.

Она замечает, что не нравится брату и сестре. Наверное, потому, что молчит. Эти хотя бы не дерутся, как приютские, но она слышит, как сестра говорит брату, что с удовольствием скинула бы ее с балкона или столкнула с лестницы, если бы родителям за нее не платили.

Как-то вечером все отправляются спать, в гостиной перед телевизором остается только новый папа. Свет потушен, девочка тихо сидит в уголке и ждет, когда он тоже уйдет. Вместо этого он подзывает ее к себе и велит не шуметь, чтобы не разбудить остальных. Папа улыбается и говорит, чтоочень-оченьее любит. Спрашивает: любит ли она его? Девочка не знает. Впрочем, ее ответ папу не волнует. Он уже все решил. Они обязаны любить друг друга. Когда он принимается поглаживать ее, девочка чувствует на коже колючие тараканьи лапки. Она думала, что Таракан – это священник, а оказывается, он еще раз сменил обличье.

Теперь девочка понимает,

В дом приходит полиция. Папу арестовывают, потому что он смошенничал и украл у кого-то деньги. Его уводят, мама и сестра плачут, а брат кроет полицейских на чем свет стоит. Следом приходит социальный работник и велит девочке собираться. Это больше не ее семья, ей найдут новую. Таких новых семей будет еще много. Пребывание в них длится несколько месяцев, после чего опять появляется социальный работник и уводит девочку. Нередко в этих семьях ее поджидает Таракан.

Он часто меняет облик, но не привычки. Она быстро научилась его узнавать. Иногда это папа, иногда учитель, сосед, дядя или брат. Таракан всегда пользуется тем, что девочка не может говорить. А даже если бы и могла, она не знает, какими словами описать то, что происходит. Девочка замечает, что она тоже меняется. Ее тело преображается, словно она тоже меняет панцирь, и она все сильнее привлекает Тараканов. Ей хочется убежать, но она не знает куда. Кроме того, она уверена, что Таракан везде ее найдет.

Когда девочке исполняется шестнадцать, социальный работник ей говорит, что ее настоящая мама похоронена на старом кладбище в городке, где они жили прежде. Она думает, что хорошо бы туда поехать, просто поздороваться и посмотреть, в красивом ли месте положили маму. Пусть бы рядом росло большое дерево, оно защитит ее от дождя и палящего солнца. Лучше всего – высокая раскидистая липа, которая так сладко пахнет в июне.

И вот в один июньский день, вместо того чтобы сесть в школьный автобус, она без билета садится в другой. Приезжает в городок, где не была много лет. Следуя дорожным указателям, пешком добирается до кладбища. День выдался чудным. Девочка ходит по пустынным дорожкам, ищет и никак не может найти могилу. А когда все-таки находит, очень расстраивается. Никакого дерева нет и в помине, вокруг одинаковые погребальные ниши. Перед нишей матери стоит жестяная вазочка с пыльными искусственными цветами. У девочки на глаза наворачиваются слезы, но она сдерживается.

Сорвав с клумбы несколько ромашек, она ставит их в вазу вместо пластмассовых цветов. Протирает надгробие носовым платком. После чего достает из рюкзака то, что взяла на полдник в школу, ест и разговаривает с мамой. Мысленно, конечно. Она знает, что мама прекрасно ее слышит. Рассказывает, как хорошо ей живется, какие добрые и заботливые люди ее окружают. Добавляет, что счастлива, только очень скучает по ней. Последнее – правда, в отличие от всего остального.

Пора возвращаться. Девочка достает из пенала циркуль и иглой выцарапывает на надгробии дерево. Тени оно дать не может, но это лучше, чем ничего. Она долго говорила с мамой, а та ни словечка ей не ответила. Уходя, обещает, что скоро вновь приедет ее навестить, и слышит в голове ее голос. Мама говорит:

«Ты отлично научилась понимать, что перед тобой Таракан. Но однажды ты его не узнаешь. В тот день ты умрешь».

22

В мансарде, где принимал пациентов Джербер, долгие годы размещался кабинетсиньора Б., а Пьетро расположился прямо напротив. В отцовском кабинете имелась одна забавная штука: лес из папье-маше с зеленым ковром-поляной, на которой лежали маленькие пациенты, глядя в потолок, усеянный лампочками-звездами. Во время сеансов играла песенка «Простые радости» из мультфильма «Книга джунглей». В заданный момент пластинка с мелодией останавливалась, точно ее заело, и повторялась одна и та же нота, вводившая ребенка в транс.

Этой театральной обстановки вполне достаточно, чтобы понять, как сильно отец и сын отличались друг от друга. Но большую часть жизни они вынуждены были сосуществовать, словно неразлучники. Их объединила смерть. Мать Пьетро умерла, когда ему не исполнилось и трех лет. Она должна была стать точкой притяжения, но вместо этого превратилась в непреодолимое препятствие. Сколько они ни старались найти друг друга, без нее не получилось. Отношения их так навсегда и остались натянутыми, хотя не переросли в открытую конфронтацию.

Удивительно, но конфликт разгорелся уже после смертисиньора Б. Пьетро пришлось спорить с его призраком и из чувства справедливости в конце концов признать правоту почившего родителя, связав такой гордиев узел, которым восхитился бы сам Фрейд. Пьетро так и не решился разобрать чудесный лес и много лет держал дверь отцовского кабинета запертой, лишь изредка находя в себе силы заглянуть туда. Сейчас он уже не понимал, из-за чего злился на родителя. Просто злился, и точка.

Несколько месяцев назад Пьетро распорядился заложить дверь в кабинет, оставив тамошнюю обстановку нетронутой. Время от времени его беспокоили мысли о комнате, запечатанной намертво, точно склеп. Он вспомнил о ней и февральским утром, когда отправился искать место, где похоронили мать Молчаливой Дамы. Драматический рассказ о ее детстве глубоко его потряс. Казалось, он чересчур реалистичный и «взрослый» для сна, привидевшегося девятилетнему мальчику. Да еще это предсказание.Ты отлично научилась понимать, что перед тобой Таракан. Но однажды ты его не узнаешь. В тот день ты умрешь.

После сеанса он вышел из комнаты, оставив Матиаса спокойно спать. Светало. Спустившись на первый этаж, увидел Иво и Сусану. Измученные усталостью, родители ждали на белом диване в своей элегантной гостиной. Почему-то Пьетро опять не рассказал им о том, что́ во время транса происходит с их сыном. Ограничился тем, что назначил новый сеанс на вечер.

Дорога до кладбища заняла добрых два часа. Он приехал туда в девять – как раз отпирали ворота. Слегка накрапывало. Запахнув плащ поплотнее, Пьетро побрел по аллее с фамильными склепами. Тишину нарушал лишь шорох мокрого гравия под его подошвами. Добравшись до простых надгробий, он принялся искать дерево, когда-то нацарапанное Молчаливой Дамой при помощи школьного циркуля. При этом им двигало нечто большее, чем желание убедиться в том, что сон Матиаса не выдумка. До сих пор в истории фигурировали лишь безымянные персонажи. Пьетро зачем-то нужно было убедиться, что все они – реальные люди. Он надеялся прочитать на табличке имя.

Вопреки ожиданиям, поиски затянулись. Почти отчаявшись, Джербер заметил фигуру в зеленом клеенчатом плаще с накинутым на голову капюшоном. Человек катил тачку с засохшими букетами. Решив, что это местный служитель, Пьетро обратился к нему:

– Добрый день,

Под капюшоном виднелось лицо, изборожденное глубокими морщинами. В зубах, несмотря на дождь, тлела сигара.

– Богатая или бедная? – деловито спросил незнакомец, несколько огорошив Пьетро.

– Бедная.

– Тогда это на «ниве обездоленных». Пойдемте, я провожу, – сказал мужчина, оставив свою тачку.

Чего ж лучше? Пьетро с готовностью последовал за стариком. Название «нива обездоленных» наводило на мысли о месте, где хоронили тех, кто не мог позволить себе отдельную могилу. Но даже оно оказалось чересчур поэтичным для представшего перед ним зрелища. Длинная железобетонная стена с погребальными нишами на окраине кладбища.

Взгляд Пьетро заскользил вверх и вниз по могильным плитам. Он смотрел на фотографии умерших, бегло читая имена. Мужчины, женщины, старики, молодые, даже дети.

– Рассчитываете узнать по лицу? – поинтересовался провожатый.

То ли хотел ускорить дело, то ли из любопытства.

– Честно говоря, я ее никогда не видел, – рассеянно ответил Пьетро. – Знаю только, что на надгробии когда-то было нацарапано дерево…

Могильщик прошел метров десять вдоль бетонных сот и остановился перед нишей, расположенной у самой земли. На новенькой плите оказалась фотография пожилого мужчины, умершего совсем недавно.

– Она была здесь, – сказал служитель. – Мы на какое-то время оставляем их в колумбарии, потом убираем, освобождая место, и хороним в яме.

Джербер догадался, что под «ямой» он подразумевает общую могилу, где останки людей перемешиваются, теряя идентичность.

– А вы, случайно, не помните имя той женщины? – уныло спросил он.

– Увы.

– Ясно. Все равно спасибо.

Пьетро собрался уходить, когда могильщик добавил:

– Эта ниша долгонько пустовала, никто не хотел ее брать.

Джербер вопросительно взглянул на словоохотливого собеседника:

– Почему же?

– Да случилось тут кое-что несколько лет назад… – начал тот, заново раскуривая погасшую под дождем сигару.

Должно быть, он пользовался возможностью поболтать хоть с кем-то, кто еще дышит.

– Был день поминовения усопших, народу пришла уйма, потому и вышел скандал, – продолжил он, затянувшись. – Неизвестный публично осквернил эту нишу. В бешенстве голыми руками оторвал табличку с именем покойной и керамический овал с фотографией. После чего просто ушел. Ни у кого не хватило смелости его остановить.

– А вы его видели? Смогли бы узнать?

– Лица не припомню, – покачал головой служитель. – Но здоровый такой мужик. Что-то у него еще было с правой ногой… Хромал он.

– И из-за этого никто не хотел брать нишу? – недоверчиво спросил Пьетро.

Причина выглядела не слишком убедительно.

– Ну, не только, – поспешил уточнить старик. – В основном-то, конечно, из-за цветов.

– Каких цветов?

– А вот таких. Еще до выходки этого бесноватого они появлялись в вазе каждую неделю.

– В каком смысле «появлялись»?

Беседа начинала действовать Пьетро на нервы. Он промок и замерз.

– Никто не видел, кто и когда их приносил. Люди поговаривали, что это покойница их оставляла для себя.

Джербер не стал скрывать усмешки и сменил тему:

– Можно ли выяснить имя той женщины?

– Записи о захоронениях есть в муниципалитете. – Служитель пожал плечами. – Напишите запрос, через месяц-другой имя обязательно найдут.

Такая перспектива не вдохновляла: Пьетро чувствовал, что столько времени у него нет. Поблагодарив старика, он в расстроенных чувствах двинулся на выход.

Сев в машину, завел мотор, включил печку, чтобы согреться и обсохнуть. Потом вытащил черный блокнот, посвященный Матиасу, и записал:

Оскверненная ниша.

Хромой здоровяк.

Цветы, появляющиеся из ниоткуда.

Закрыв блокнот, он принялся размышлять над тем, что беспокоило сильнее всего. Несмотря на множество совпадений между снами мальчика и реальностью, герои истории о Молчаливой Даме по-прежнему были бесплотными, словно призраки. Квартира на верхнем этаже желтой высотки давно пустовала, и кто был ее последним обитателем – неведомо. Сигареты из сундука привели его к пациентке психиатрической лечебницы без имени и прошлого, которая могла быть кем угодно и тоже исчезла. В саду у заброшенного дома не оказалось трупа, зато обнаружилась вторая туфля. В могиле, где должна была лежать мать Молчаливой Дамы, похоронен другой человек.

На Джербера навалились отчаяние и беспомощность. Он вновь заподозрил, что все это не более чем его собственные фантазии. Что он подгоняет действительность под сны Матиаса. До сих пор не обнаружилось ни одного доказанного факта, лишь более чем сомнительные косвенные зацепки. Однако он не мог позволить себе отступить. Не мог, ради Матиаса.

Как там сказал служитель? Усопшая сама оставляла цветы для себя? Их появление нетрудно объяснить. Тот, кто навещал умершую, специально проникал на кладбище после закрытия, не желая, чтобы его видели. Не исключено, что это была ее дочь. Почему она так себя вела? Не замешан ли здесь хромой здоровяк?

Взгляд Пьетро ненароком упал на радио, которое недавно включилось само, как и телевизор днем раньше. У него в ушах словно зазвучал странный хор электромагнитных помех. Рой насекомых. Он взглянул на часы. Что же, настало время преодолеть неприязнь и отправиться на поиски ответов туда, куда прежде он заходить не отваживался.

23

С холмов Колли-Сенези и Коллине-Металлифере открывался поистине очаровательный вид; считалось, что в тех краях немало мест, имеющих символическое и даже магическое значение.

Аббатство Сан-Гальяно – готические руины без крыши в центре пустоши. Скит Монтесиепи, где хранится камень с застрявшим внутри мечом святого. Фумаролы Долины Дьявола, чей насыщенный бурой белый дым вдохновил Данте на написание «Ада». Городок Монтериджони с сохранившимися в первозданном виде древними крепостными стенами. Незабываемые очертания башен Сан-Джиминьяно…

Не было ничего удивительного в том, что женщина, к которой ехал Джербер, поселилась именно в этом уголке Италии. Чтобы добраться до ее дома, пришлось отмотать немало километров по лесу каменных дубов под крики пустельг, играющих в салки с летучими мышами в тенях длинных ветвей.

Внедорожник перебирался с холма на холм, а Пьетро, по обыкновению, рефлексировал. Разумно ли было последовать совету Заккарии Ашера и обратиться к психологу-гипнотизеру Эрике Де Роти?Если, конечно, она захочет с тобой говорить. Синьор З. добавил еще, что эта женщина почти никого к себе не подпускает и занимаетсякрайне любопытными штукамииз тех, на какие мало кто решается.Если все же отважишься с ней проконсультироваться, будь добр выслушать все, что она скажет, и не перечить.

Обычными методами помочь Матиасу не представлялось возможным, и Джербер решил пойти на риск, выбрав нетрадиционный путь. Впрочем, здоровый скептицизм остался при нем. Выехав из очередной лесной чащи, он увидел примерно в полукилометре старую мельницу, переоборудованную под жилье. Фасад был когда-то выкрашен в красный цвет, но краска совсем облупилась. На крыше вызывающе торчала металлическая спираль непонятного назначения. Рядом с домом идиллически журчал ручей.

Остановив машину у мельничной стены, Пьетро

Пьетро сообразил, что спираль – это радиоантенна, а надрывающий душу рев звучит на частотах, слышимых только человеком. Так здесь встречали незваных гостей. Джербер поднял руки в надежде, что за ним наблюдают. Жест капитуляции не сработал. Тогда ему пришла в голову идея повторить призыв о помощи, как делал Матиас во сне: большой палец прижат к ладони, а остальные четыре его прикрывают. Невыносимый рев прекратился.

Из здания мельницы вышла женщина. Правильные черты волевого лица, седые волосы собраны в хвост. На ней были длинная бирюзовая туника, перепачканный мукой фартук и ковбойские сапоги.

– Чего тебе? – резко спросила она.

Лицо было странно знакомым, хотя Пьетро не помнил, где и когда с ней встречался.

…Магнолия…

– Мне порекомендовал обратиться к вам Заккария Ашер, – поспешил объясниться он, не замечая, что говорит слишком громко.

В ушах все еще звенело. Женщина подозрительно смерила его взглядом:

– Мобильник с собой?

Пьетро вытащил из кармана старенький смартфон.

– Выключи и закопай рядом с машиной, – велела женщина. – Будешь уезжать – заберешь.

Он послушно надавил на кнопку, присел на корточки рядом с колесом внедорожника, выкопал пальцами ямку, положил туда телефон и присыпал землей. Кивнув, Эрика Де Роти повернулась и пошла в дом. Джербер двинулся за ней.

Войдя в кухню, женщина продолжила месить тесто в квашне. Пьетро почувствовал запах уже испеченного хлеба, под ложечкой засосало. Он машинально открывал и закрывал рот, пытаясь выровнять давление и избавиться от писка в ушах. Заметив это, хозяйка сказала:

– Это скоро пройдет.

Оба ждали, пользуясь молчанием, чтобы получше рассмотреть друг друга. Пьетро все вспоминал, где же он ее видел. Должно быть, показалось, – по крайней мере, она его не признала. У нее были поразительные голубые глаза. Джербер попытался прикинуть ее возраст. Заккария говорил, что случай с сенегальской девочкой, перевернувший жизнь Эрики, произошел около тридцати лет назад. Значит, она разменяла шестой десяток. Неужели он ее просто забыл?

Растопленная дровяная печь обдавала сухим теплом. Напротив буфет с тарелками и стаканами, старый стол, рядом этажерка с медными и керамическими кастрюлями, на полках горшочки с ароматическими травами. В углу висела репродукция картины Магритта «Вероломство образов»: курительная трубка и надпись «Это не трубка». Пьетро понял, что приехал по адресу.

На панели рядом с входной дверью чернели бакелитовые выключатели – отголосок эпохи, когда современный пластик еще не вытеснил все и вся. От них по кирпичной стене тянулись плетеные провода. Обвивая белые фарфоровые изоляторы, они шли к потолку, исчезая между деревянными досками. Пьетро подумал, что именно отсюда женщина управляла сиреной на крыше. На стене висел круглый школьный амперметр. При включенной сирене его стрелка, должно быть, зашкаливала, а сейчас указывала на ноль.

– Электрогенератор и осциллятор на чердаке, – пояснила Эрика Де Роти, проследив за его взглядом и в двух словах описав устройство, которым едва не оглушила визитера.

Джербер понятия не имел, что такое осциллятор и зачем он понадобился психологу. Между тем писк в ушах действительно прекратился.

– Я Пьетро Джербер, – представился он.

Женщина прекратила перемешивать тесто и внимательно посмотрела на него.

– Флорентийский улеститель детей!.. – удивленно протянула она. – Хм, я думала, ты куда старше.

Судя по всему, Эрика имела в виду его отца.

– К сожалению, подлинный улеститель детей умер несколько лет назад. Я всего лишь наследник его титула, – пояснил Пьетро с горькой иронией.

Узнав, что перед ней коллега, причастный к гипнотической практике, женщина смягчилась:

– И что же побудило тебя приехать ко мне, Пьетро Джербер?

– Мой пациент. Девятилетний мальчик, которому уже год каждую ночь снится черноволосая женщина в темной одежде.

Эрика нисколько не удивилась.

– Видение ему угрожает? – деловито спросила она, отставляя квашню и вытирая руки кухонным полотенцем.

– Вовсе нет. Оно ничего не делает и ничего не говорит.

– Полагаю, ты исследовал психику ребенка под гипнозом? Что узнал?

– Странную историю.

В голубых глазах женщины загорелось любопытство.

24

Она пригласила его в гостиную. На персидском ковре перед тлеющим камином были разбросаны камчатные подушки. Устроились на них. В воздухе висел аромат благовоний, везде хрустально поблескивали кварцевые жеоды, среди которых выделялась одна: крупная и фиолетово-черная. На шее у Эрики тоже лиловела аметистовая подвеска.

Комнату освещали разнокалиберные свечи с эзотерическими символами, в углу оплывал восковый Будда, с потолка свисал ловец снов. Со всех сторон на Пьетро глядели африканские маски, скульптуры и картинки, изображавшие демонов, улыбающихся на фоне созвездий. Небрежно рассыпанная колода карт Таро Безансона на столике. И книги. Целые бастионы книг по эзотерике и гаданиям.

Магическая атрибутика соседствовала с электронными приборами. Пьетро различил магнитограф, осциллограф, анализатор спектра и ресивер с трансмиттером, кабели от которых терялись где-то на потолке. Система с чердака раскинула щупальца по всему дому. Антенна на крыше, должно быть, служила своего рода нервным центром. Джербер и предположить не мог, зачем все это нужно. Особенно его заинтриговал тоноскоп, состоявший из металлической пластинки и резонансной трубки. Если на пластинку насыпать мелкого песка и воздействовать на нее акустическими волнами, песчинки образуют идеальные геометрические фигуры, напоминающие фракталы.

– Эрнст Хладни еще в девятнадцатом веке описал влияние звуковых волн на материю, – сказала Эрика, заметив интерес гостя. – Но основы киматики только век спустя заложил Ханс Йенни.

Киматика была псевдонаучной теорией, постулирующей, что звуковые волны, воздействуя на материальный мир, меняют некую глубинную суть вещей. Джербер заподозрил, что в этом доме пытаются исследовать, как они работают на психическом уровне. В прошлом многие гипнотизеры пробовали применять подобные приборы для воздействия на разум. Опасная область, полная непредвиденного.

Догадку Пьетро подтверждал черный кожаный шезлонг у окна, явно предназначавшийся для пациента. На сиденье лежала пара наушников с амбушюрами для полного погружения в звук, подсоединенных спиральным кабелем к выключенному сейчас усилителю. Выходит, несмотря на отшельничество, пациенты у Эрики Де Роти имелись. Кто знает, что́ они пытались найти в этой глуши. Во всяком случае, этими людьми двигала большая решимость, а также непоколебимая вера.

– Расскажи-ка мне историю молчаливой женщины, – потребовала Эрика, ставя перед Пьетро дымящуюся чашку кофе и блюдце с ломтем еще горячего хлеба.

Он достал черный блокнот и, прихлебывая кофе, поведал все, что

– И ты нашел доказательства реальности этой женщины?

– Желтый дом из первого сна Матиаса существует. Я зашел в пустующую квартиру, где она жила в снах мальчика, и нашел кое-какие предметы, которые подтверждают, что пересказанные им события происходили на самом деле: сигареты, старый мокасин и акварельный пейзаж.

– Что еще ты узнал?

– Что избирательный мутизм возник после предполагаемого убийства ее отца, а Тараканами она называла всех мужчин, которые насиловали ее или обижали. Во взрослом возрасте она попала в психиатрическую лечебницу – бродила по пляжу в состоянии спутанного сознания, и ее нашли карабинеры. Личность установить не удалось. Видимо, сбежав из лечебницы, она поселилась в желтой высотке. Судя по беспорядку в квартире, оттуда ей тоже пришлось бежать.

Джербер ясно видел зияющие лакуны в своей истории. Под конец он сообщил о колумбарии Барги, где могилу матери осквернил хромой незнакомец. Пьетро сам не знал, как интерпретировать этот эпизод.

– Женщину найти пробовал?

– Ну, я запросил медицинскую карту из лечебницы – это единственный официальный документ. Может быть, с его помощью удастся связать пациентку и квартиросъемщицу. Карточку обещали прислать, но когда? Других зацепок у меня нет.

– Расскажи о мальчике.

– Матиас – обычный ребенок с интеллектом немного выше среднего уровня. Его окружение не имеет ничего общего со средой Молчаливой Дамы.

– Родители?

– Иво Кравери – вице-консул Уругвая, его жена Сусана – эксперт в области антиквариата, работает в «Сотбис». Они не так давно перебрались в Италию, живут в Пьян-де-Джуллари в старинной вилле, которую сейчас реставрируют.

– Иными словами, люди мира, богатые и культурные, – подытожила Эрика.

– Но мне кажется, они что-то скрывают, – поделился с ней Пьетро.

– Вероятно, потому, что боятся? Об этом ты подумал?

Нет, об этом Пьетро не подумал. Что же, не исключено.

– Нормальные семьи лучше всего подходят для сущностей, – добавила Эрика.

Джерберу стало интересно, что она подразумевает под «сущностями», но уточнять он не стал.

– Вначале я решил, что Матиас страдает от онирических галлюцинаций, но теперь я совсем не уверен, – признался он.

– Возможно, твой пациент находится в состоянии измененного сознания, – предположила Эрика.

Это означало, что разум изменил модель функционирования и воспринимал свои фантомные порождения как реальность. В таком случае речь не о патологии – со временем «поломка» исправлялась сама собой.

Пьетро считал, что диагноз чересчур расплывчат.

– Во время двух снов Молчаливая Дама заставила Матиаса сделать жест, означающий просьбу о помощи. Тот, который сегодня повторил я.

Эрику, похоже, поразил этот факт. У нее вырвалось:

– Сущность контролирует ребенка…

Опять это слово. Но прежде чем Джербер успел спросить о его значении, она продолжила:

– Подозреваю, Заккария Ашер отправил тебя ко мне за историей Фату.

Она имела в виду сенегальскую девочку, заговорившую по-итальянски во время сеанса гипноза тридцать лет назад.

– Ашер предупредил меня, что тот случай перевернул всю твою жизнь и ты никогда никому не рассказывала, что именно говорила девочка.

– Ничего подобного! Рассказывала, да мне не верили.

– Так что же говорила Фату?

– Со мной говорила не сама Фату, а другая девочка, ее ровесница. «Мне страшно… Здесь темно…» Она описала собственные похороны. Сказала, что, когда ее закопали в землю, шел снег, а мы все были грустными.

– То есть ты тоже присутствовала в ее рассказе? – уточнил Пьетро.

– Девочка, говорившая устами Фату, знала меня. И утверждала, что я ее тоже знаю. Она ни разу не назвала своего имени, но я не сомневаюсь в ее правдивости. Я узнала голос, хотя происходившее казалось полным абсурдом и верить в подобное не хотелось.

– Кем же была эта девочка?

– Моей дочерью, разумеется. Я поняла это еще до того, как она назвала меня мамой.

На несколько секунд Пьетро потерял дар речи.

– Соболезную твоему горю, – пробормотал он.

Потому-то, наверное, Эрика и отправилась волонтерить в Африку. Не исключено, что на нее болезненно повлияла история Фату. Разумеется, устами сенегальской девочки говорил не дух дочери, а материнская боль. Что же, по-человечески ее можно было понять.

– Ничего-то ты не понял, улеститель, – прервала она ход его мыслей, догадавшись, о чем он думает. – Не было у меня никакой дочери, ни до, ни после.

Видя изумление на лице Пьетро, Эрика весело рассмеялась:

– Да-да, со мной говорил призрак из будущего.

Непонятно, что на это можно сказать.

– Ты не понимаешь, потому что мыслишь время в категориях последовательности, – продолжила она серьезно. – Это нормально, даже типично для твоей человеческой природы: ты рождаешься, живешь и умираешь в таком порядке и никак иначе. Однако, из того, что это верно для тебя, вовсе нельзя сделать тот же вывод для других. Далеко не все в нашем мире вписывается в последовательную схему… Согласно гипотезам киматики, деление на прошлое, настоящее и будущее не имеет смысла. Его следует заменить понятием «энергетического времени». Например, наш с тобой разговор уже происходил миллиард раз и произойдет еще несколько миллиардов раз. События повторяются до бесконечности, оставляя после себя информационный волновой след, который движется во времени, питаемый энергией Вселенной. Звуковые волны – часть этого процесса, – добавила она, подняв глаза на собеседника. – Мы с тобой – эхо множества прожитых жизней, – закончила Эрика неожиданно поэтично.

– Так вот зачем тебе антенна на крыше. Ловить следы миллиардов бесконечных жизней.

Тон и выражение его лица выказывали крайний скептицизм. Эрика ладонью накрыла руку Пьетро.

– В Африке детей называют огоньками. Считается, что они получают энергию напрямую от Вселенной и загораются. Их назначение – развеять сгустившуюся вокруг нас тьму. Но по мере взросления дети потухают и становятся…

– Нами, – закончил за нее Пьетро.

– Именно. Существами, которые лишены воображения, движимы материальными побуждениями и эгоизмом. Фату была чем-то вроде антенны, способной принять сигналы других жизней.

Эрика явно намекала, что стоит примерить это представление к Матиасу.

– А тебе никогда не приходило в голову, что случившееся с тобой в Африке было просто суггестией?

– Тот же вопрос можно задать и тебе, не правда ли? Иначе бы ты сюда не прикатил. – Эрика лукаво усмехнулась.

Она была совершенно права. Джербер почти устыдился своей заносчивости.

– Заккария Ашер тоже советовал мне подумать над альтернативными решениями, – произнес он, употребив обтекаемый эвфемизм, вместо того чтобы признаться, что зашел в тупик. – До моего вмешательства мальчик просыпался с криками ужаса, но с началом терапии подобное прекратилось. Думаю, молчаливая женщина рассказывает свою историю именно мне через Матиаса. Каждый сон начинается с того, что она пишет что-то в тетради. Любопытно, да?

– Очень.

– И я теперь боюсь, что, если мы прервемся хотя бы на одну ночь, у него случится рецидив.

– Да, она просто появлялась и молчала, – подтвердил Пьетро. – Сначала Матиас вообще не отреагировал на ее появление, однако со временем стало хуже. По какой-то неясной мне причине мальчик начал ее бояться.

– А ты не думал, что кричал во сне вовсе не Матиас?

– В каком смысле?

– Женщина немая. Она хотела бы закричать, да не может. Вот и кричит голосом Матиаса. Ей нужна твоя помощь. Ты же сам говоришь, что твое внимание она пыталась привлечь жестом, который заставила сделать мальчика.

Слова Эрики Де Роти прозвучали для него откровением.

– Если хочешь вылечить Матиаса, ты должен узнать, какой помощи она от тебя ждет. Только будь осторожен, – мрачно предупредила Эрика. – Молчаливая Дама выглядит как человек и ведет себя как человек, но, по-моему, она им не является.

25

Несмотря на относительную молодость, Пьетро был довольно опытным детским психологом и гипнотизером. И прежде чем приступить к практике в этой области, ему пришлось пройти долгий и трудный путь ученичества.

Его главным учителем был отец, первый флорентийский улеститель и Баюн, который и передал сыну основные знания. Родительские наставления Пьетро воспринял самым естественным образом, они прочно укоренились в его голове. Всякий раз, когда требовалось найти решение, он обращался к этому неисчерпаемому кладезю информации.

Лучше всего запоминались забавные подробности. Если плачешь от радости, слезы сначала текут из правого глаза и только потом из левого. Если от горя, то все наоборот. Смех от щекотки в действительности не имеет ничего общего с весельем, наш мозг воспринимает щекотку как агрессию. Вот почему мы не смеемся, если щекочем сами себя. Жевательная резинка – лучший способ избавиться от засевшей в голове навязчивой песенки. Чтобы быстро успокоиться, тщательно заправьте постель, а для обуздания гнева – хорошенько пропылесосьте пол.

Эти милые безделицы контрастировали с остальными мрачными научениямисиньора Б.: в частности, речь шла о принципах поведения хорошего терапевта, исследующего детский разум с помощью гипноза.

Никогда не открывай дверь, которую не сумеешь закрыть.

С этим простым, но очень важным правилом было связано чувство вины, теперь мучившее Пьетро. Не исключено, что во время сеансов он ненароком выпустил из разума Матиаса нечто темное, и теперь над мальчиком и его семьей нависла неведомая угроза.

Молчаливая Дама выглядит человеком и ведет себя как человек, но, по-моему, она им не является. Слова Эрики Де Роти, сказанные под конец, пролегли в его сознании черной трещиной. Что значит «не является»? Он хотел переспросить, однако Эрика указала ему на дверь.Больше ничего не скажу. По глазам вижу, ты еще не готов. Возвращайся, когда почувствуешь, что способен выслушать остальное.

Всю жизнь Джербер заботливо пестовал в себе скептицизм, однако задача, с которой он столкнулся, пробудила в нем неуверенность. После утренней поездки он опять отменил назначенные на день сеансы. Оправдываясь перед собой за невнимание к пациентам, он упирал на чертовскую усталость, хотя даже не подумал поехать домой и отоспаться. Единственным местом, куда его теперь тянуло, была желтая высотка.

Достав ключ из серой коробочки, Пьетро открыл дверь и на цыпочках, точно вор, прокрался в квартиру. На сей раз обитающие здесь птицы не запаниковали и не попрятались по углам. Очутившись в пыльном полумраке, Пьетро почувствовал, что на него снисходит умиротворение. Эта грязная, заброшенная конура производила на него загадочное впечатление. Другое дело, что уж этим он точно не стал бы ни с кем делиться.

Сегодня Пьетро не собирался искать подтверждения рассказу Молчаливой Дамы. Ему достаточно было почувствовать с ней связь. Пройдя в спальню, он, недолго думая, растянулся на пожелтевших простынях. Стоило положить голову на расклеванную, пахнущую птичьим гуано подушку и глубоко вздохнуть, и последние остатки тревоги покинули его. Укрывшись плащом, он почувствовал себя в полной безопасности, словно в теплом гнездышке.

На потолке темнело влажное пятно неправильной формы. Если долго смотреть, начинали мерещиться пристально глядящие на тебя глаза. Интересно, это пятно появилось недавно или уже было тут прежде? Вопрос не имел практического значения, но для Пьетро это почему-то было важно. Он чувствовал сродство с немой женщиной, спавшей на этой самой кровати, под этим потолком. Кто знает, какие мысли крутились в ее голове? Что она испытывала?

Пьетро все еще чувствовал себя незваным гостем, вторгшимся в чужую жизнь и занявшим чужое место, однако Эрика успела вложить в его голову кое-какие опасные идеи… С их встречи многое поменялось. Он не собирался, конечно, поддаваться ее влиянию, но спиральная антенна на крыше и шезлонг с наушниками не оставили его равнодушным.

Джербер был, разумеется, в курсе дискуссий о частотах «Хемисинк»[7], медитативной терапии и трансе, вызываемом бинауральными ритмами[8], слышал кое-что о внетелесном опыте и астральных путешествиях – короче, обо всей этой нью-эйджевщине. До беседы с Эрикой Де Роти он посмеивался над подобными вещами. К сожалению, она не производила впечатление упертой фанатички, чем лишала Пьетро возможности с порога отвергнуть ее доводы.

У него осталось к ней немало вопросов. Когда он сказал, что, по его мнению, родители Матиаса что-то скрывают, Эрика заметила: «Вероятно, потому, что боятся?» Добавив, что нормальные семьи лучше всегоподходят для сущностей. Что бы она ни подразумевала, ее комментарий порядком озадачил Джербера. Чего все-таки боятся Кравери? Что еще за «сущности»? Пьетро безуспешно ломал голову, но усталость взяла верх, и он сам не заметил, как уснул.

Из бездонной пропасти его выдернул звонок мобильного. Пьетро открыл глаза. Сумрак в комнате сменился тьмой. Он сел в кровати, вытащил из кармана телефон. На ослепительно-ярком дисплее значилось «Иво Кравери». Пьетро ответил на звонок.

– Доктор Джербер, мы вас ждем, – сердито произнесли в трубке. – Матиас не хочет без вас ложиться.

– А сколько сейчас времени? – сипло, со сна, спросил Пьетро.

– Начало одиннадцатого.

Прикинув в уме расстояние, Пьетро заверил:

– Через полчаса буду.

– Хорошо, – после секундной паузы ответил Иво.

Что-то явно было не так.

– Что случилось?

– Когда приедете, все увидите сами, – сухо ответил тот.

26

Джербер вновь сидел в элегантно обставленной гостиной на вилле Кравери, в окружении изысканной мебели и антиквариата, вдохновленной миром фауны. Но теперь в воздухе висело ощущение неуверенности и ненадежности. Неясные шорохи и поскрипывания словно предвещали что-то зловещее для этого островка уюта и благополучия.

Повсюду висели и стояли семейные фотографии в изящных рамках. Совместные поездки, каникулы, празднования Рождества, дни рождения и тому подобные моменты счастливого семейного быта. Но сейчас улыбки на снимках выглядели неуместно, едва

Иво Кравери был одет по-домашнему. Без синего пиджака и галстука вице-консул сделался просто встревоженным отцом. Сусана выглядела, как всегда, безупречно и элегантно: в кашемировом свитере с ниткой жемчуга, но и она нервно ходила из угла в угол. Джербер тайком наблюдал за ними, прикидывая, насколько эти двое еще способны противостоять обстоятельствам, не сломавшись вместе с идеально обустроенным пространством.

Пока что они держались. Вот только скомканный лист бумаги, лежавший на хрустальном столике, грозил стать соломинкой, переломившей спину верблюда. С тех пор как Матиас перестал ходить в школу и играть с другими детьми, то есть вести жизнь обычного девятилетнего мальчика, мать умножила заботы о нем. Вместо того чтобы нанять няню, она сама проводила с сыном дни напролет в надежде, что однажды пересилит добровольную изоляцию, вызванную пугающими снами.

В последнее время наметилось улучшение. Родители решили, что Молчаливая Дама перестала сниться их ребенку, что с помощью гипноза Джербер держит этот кошмар под контролем. Они тешили себя иллюзией, что скоро Матиас сможет вернуться в школу и все станет как прежде. Их надежды рухнули.

– Как вы это объясните? – с истерической ноткой в голосе вопросил Иво. Он все не мог успокоиться.

Пьетро взял протянутый ему лист бумаги, выуженный вечером из мусорного ведра.

– Полагаю, тревожится пока не о чем, – безразлично ответил он, пытаясь разрядить обстановку.

– Но эта женщина опять вернулась! – с упреком воскликнула Сусана.

Она никуда и не уходила, мог бы ответить Пьетро. Их разочарование было понятно. На листке бумаги Матиас нарисовал Молчаливую Даму. Портретом это, конечно, назвать было нельзя: черты лица по-детски условные, но черные волосы и темная одежда не оставляли сомнений. Пьетро уже и не ожидал встретиться с ней в реальности. «Наконец-то мы познакомились!» – мысленно воскликнул он.

Имелась, впрочем, одна деталь, на которую родители не обратили внимания, а Пьетро она обеспокоила. Мальчик изобразил женщину с закрытыми глазами. Эрика обмолвилась о том, что у дамы, возможно, «нечеловеческая» природа. Иначе говоря, она не исключала, что та принадлежала иному миру или измерению и использовала Матиаса в качестве медиума. Рассказывая о своей работе в Африке, Эрика сравнила Фату с мощной антенной, способной улавливать отзвуки чужих жизней. Джербер пока пытался отметать подобные объяснения, но не мог отрицать, что в этом доме и в этой семье происходит что-то странное.

Приехав сюда, он вновь обратил внимание, что ремонт не продвинулся ни на йоту. Разумеется, причиной могла быть плохая погода, но ему все больше казалось, что работы заброшены давным-давно. Пластиковая пелена, разделявшая дом на две части, особенно напрягала. В темноте за мутным барьером колыхались тени колонн, перегородок, лесов, стремянок, какой-то строительной машинерии…

– Мне не интересно, по какой причине вашему сыну захотелось нарисовать Молчаливую Даму. Думаю, нам не следует обсуждать рисунок при Матиасе.

Служанка нашла листок в детской. Он был спрятан в мусорной корзинке под кучей мятых бумажек. Родители всполошились и поспешили справиться у психолога.

– Почему не интересно? – спросила Сусана.

– Потому что это не имеет значения, – отрезал Пьетро. – Лучше спросите самих себя, почему он прячет от вас свои рисунки.

Его ответ, как и ожидалось, успокоил родителей.

– Насколько я понял, вы всегда чересчур опекали своего сына, – заметил Джербер. – Сами решали, в какие игры ему играть, что смотреть по телевизору, что читать…

– Как и любые родители, разве нет? – несколько воинственно парировала Сусана.

– Ну да. Вы действовали из благих побуждений, – кивнул он. – Однако неплохо бы иногда интересоваться мнением Матиаса. Вместо этого вы лишили сына голоса.

Иво с возмущенным видом открыл было рот, но тут же закрыл, не зная, что сказать.

– Матиас считает, что имеет право на секреты. Как и все мы, – закончил Пьетро, намекая, что сами они тоже рассказали ему далеко не все.

Иво и Сусана отвели глаза.

– А теперь, с вашего позволения, мне пора начинать сеанс.

Он поднялся в детскую. Матиас лежал под одеялом с комиксом в руках. Когда Пьетро вошел, мальчик улыбнулся ему и продемонстрировал свой талисман:

– Я готов, доктор Джербер.

– Становишься образцовым пациентом, парень, – похвалил его Пьетро.

Заняв привычное уже место за столом, он приступил к ритуалу сборки метронома.

– Кто вас научил убаюкивать детей?

– Мой папа, – с заминкой ответил Пьетро, отметив про себя, что ему трудно в этом признаваться.

– Он тоже пользовался такой штуковиной? – Матиас показал на метроном.

Мальчика одолевало любопытство. Простыми ответами тут не отделаешься, ему нужнаистория.

– Нет, он использовал заезженную виниловую пластинку. Это такой устаревший аудиодиск с песенкой из старого-престарого мультика.

– С какой песенкой?

– «Простые радости». Ее пел медведь по имени Балу.

Пьетро мог бы добавить, что время от времени эта песенка все еще звучит у него в голове.

– Поэтому пациенты прозвали моего отцасиньором Балу, или простосиньором Б.

Мальчик вдруг насупился.

– Что такое? – участливо спросил Пьетро.

– Мама с папой на меня сердятся.

– С чего ты взял?

– Не знаю. Они сегодня какие-то странные, не хотят со мной разговаривать.

– Просто они о тебе беспокоятся, – предположил Пьетро.

– Из-за рисунка, да? – Матиас пытался прочитать ответ на лице психолога.

Врать смысла не было. И раз уж об этом зашла речь, стоило попытаться что-то узнать.

– Зачем ты нарисовал Молчаливую Даму?

– Для вас, доктор Джербер.

– А почему тогда выбросил?

– Передумал. Вы ведь считаете, что она только у меня в голове, так? – Мальчик отвернулся. – Что она, ну… Ненастоящая.

– А ты сам как считаешь? Мне можешь сказать как есть, – добавил Пьетро.

Ребенок должен быть уверен: какой бы ни была правда, психолог его не осудит.

– Я считаю, раньше она была настоящая, а теперь нет.

Джербер смутился, но постарался не показать виду.

– Поэтому ты нарисовал ее с закрытыми глазами?

Матиас кивнул.

– Ты думаешь, что она умерла?

– Да. Она всегда грустная.

Что же, звучит вполне логично, с точки зрения девятилетнего ребенка.

– Как ты думаешь, почему она навещает во сне именно тебя?

– Не знаю. Но лучше бы не приходила.

– А я думаю, она нарочно тебя выбрала.

Ребенок поднял на Джербера заинтересованный взгляд.

– Ты особенный, Матиас. Иначе бы она к тебе не пришла.

На самом деле Пьетро не знал, что привлекает незнакомку в ребенке. Впрочем, его слова подняли Матиасу настроение.

– А теперь – спать, спать, спать. – Джербер подоткнул пациенту одеяло.

Вскоре Матиас засопел.

Дождавшись фазы быстрого сна, Джербер запустил метроном, который теперь автоматически вводил мальчика в транс. Предыдущий сон о Молчаливой Девочке закончился замогильным пророчеством ее матери.Ты отлично научилась понимать, когда перед тобой Таракан. Но однажды ты его не узнаешь. В тот

Джербер надеялся узнать, нет ли связи между предсказанием и хромым здоровяком, осквернившим погребальную нишу на кладбище Барги. Не исключено, что Молчаливая Дама носила туда цветы тайком из страха встретиться с этим типом. Поэтому он сперва дал Матиасу такое задание:

– Попроси Молчаливую Даму рассказать о хромом.

27

Вечер. Молчаливая Дама, как всегда, ждет меня на кухне. Сидит за столом и при свете лампы что-то пишет в тетради. Нет, не так. Сегодня она не пишет. Сегодня она рисует.

Она рисует молоток. Закончив рисунок, указывает куда-то в темноту. Это означает, что я должен пойти туда. Я нисколечко не боюсь. Знаю, что там безопасно. Откуда? Сам не пойму. Просто знаю.

Темнота приводит меня в другой дом. Там очень красиво, просторно и светло. В этом доме явно живут богатые. Есть сад и бассейн. На стене огромный телевизор. На диване дремлет породистая собака. Кажется, из какой-то дальней комнаты доносится шум. Иду туда.

Вхожу в ванную. Пол из черного мрамора, огромные зеркала, позолоченные краны. На полу красное ведро и тряпки. Женщина стоит на коленях и моет джакузи. Я ее сразу узнаю, это Молчаливая Дама, только совсем-совсем молодая. На ней серая униформа, голубой фартук и желтые перчатки. На лбу белая повязка, чтобы не мешали волосы. Они у нее очень длинные, до середины спины.

Молчаливая Девушка трет джакузи губкой и моющим средством. Время от времени она останавливается, переводя дух, и рукавом вытирает пот со лба. Это не ее дом, она просто тут работает.

Когда ей исполнилось восемнадцать, ей сказали, что теперь она сама вольна распоряжаться своей жизнью. Для начала помогли найти работу в клининговой компании. И вот уже несколько месяцев она ходит по домам незнакомых людей и убирает за ними грязь.

Хозяин компании – хороший человек. У него натруженные руки и добрые глаза. Его растрогала история девушки, и он обращается с ней как с дочерью. Даже нашел ей жилье над складом моющих средств. Показывая ей квартирку, хозяин смущенно сказал, что местечко, конечно, не фонтан. Внутри раскладушка, металлический шкафчик, электрическая плитка и обогреватель, а единственное окно – в ванной, да и то выходит в темный внутренний двор. Однако ей эта конура показалась настоящим дворцом.

Неужели такое возможно? Неужели после стольких лет скитаний по чужим домам у нее появится свой? Никто больше не будет попрекать ее куском хлеба, не нужно будет донашивать за кем-то одежду, спрашивать разрешения искупаться, не надо спать на продавленных диванах в проходных комнатах, где она никогда не чувствовала себя в безопасности.

Когда хозяин предложил ей эту комнатушку, она поверить не могла в такую удачу. К тому же в качестве оплаты он обещал удерживать только половину заработка.

Молчаливая Девушка понемногу обжила квартирку, расставила там свои вещи. Те, которые принадлежат только ей. Безделушки с блошиных рынков, купленные на первые личные деньги. Всякие предметы, выброшенные хозяевами домов, где она убиралась. Раз они их выкинули, значит эти вещи им больше не нужны, верно?

Жестянка из-под печенья с горным пейзажем на крышке. Пустой, но до сих пор приятно пахнущий красивый флакончик из-под духов. Часы с кукушкой, остановившиеся то ли в полдень, то ли в полночь. Сервировочная тележка без одного колесика. А разбитые тарелки ей почти всегда удается склеить. Еще ей нравится вырезать цветы из старых журналов и развешивать их на стенах, где уже вырос настоящий бумажный сад.

Молчаливой Девушке там хорошо, ей всего хватает. Да ей ничего и не нужно. И это главное. Значит, ничего и ни у кого не надо просить. Вот что самое важное. Когда что-то просишь, рано или поздно у тебя что-то попросят взамен.

Вдобавок она с детства привыкла не жаловаться, и теперь это ей очень пригождается. Ее коллеги жалуются не переставая. На зарплату, на работу, на то, что́ вынуждены видеть в чужих домах. Хозяев этих домов они обзывают «богатенькими засранцами» и всячески оскорбляют.

Молчаливой Девушке работа не в тягость. Ее не пугает вид чего-то грязного, заляпанного или засаленного, не смущают мерзкие запахи. В богатых домах тоже встречается всякое, в том числе засоренные туалеты, испачканные прокладки на полу, загаженные трусы, засохшая блевота на коврах, использованные презервативы среди простыней.

Она все отмывает, и дома начинают сиять. Не остается ни пятнышка грязи, потому что она молодец. И никто ничего не замечает. Никто даже не подумает, что жильцы этих домов испражняются, менструируют, блюют и сморкаются, как и все прочие люди. Если живешь в таком красивом доме, ты должен выглядеть как благородный принц или принцесса. Все правильно, и девушка чувствует, что ей отведена очень важная роль. Она стоит на страже самых интимных и непристойных секретов этих высших существ.

Среди ее коллег есть парень по прозвищу Тихоня, примерно десятью годами старше ее. Когда находится что-то по-настоящему грязное, отправляют его. Однажды в спальне одного из таких прекрасных домов застрелился хозяин. Выстрелил себе прямо в голову. Обнаружили это не сразу, и мертвец несколько месяцев гнил в постели.

Тихоня собрал все до единого кусочки засохшего мозга, выковырял все осколки черепа, застрявшие в стене, и заставил смрад смерти исчезнуть.

Его прозвали Тихоней, потому что, кажется, ничто не может вывести его из равновесия. Говорят, он тоже не испытывает отвращения и брезгливости к своей работе. А еще он занимается лишь своими делами и почти всегда молчит. Коллеги шутят, что из них двоих получилась бы отличная пара.

Молчаливая Девушка не собирается ни с кем образовывать пару, ей и так хорошо. Однако парень вызывает у нее любопытство. Ей даже его немножко жаль. Наверное, потому, что она видит в нем то, что видят другие, глядя на нее: грустного и одинокого человека.

Тихоня настоящий здоровяк. Если бы захотел, одним взглядом поставил бы на место всех сплетников, но не принимает шутки близко к сердцу. Молчаливая Девушка думает, что большинство людей ее даже не замечают. И уж конечно, не замечает Тихоня, который, похоже, вообще не интересуется происходящим вокруг.

Как-то раз она чистит серебро особым химикатом и у нее рвется перчатка. Капля химиката попадает на руку и получается синее пятнышко. Оно не жжется и не болит, это просто пятно синего цвета. Девушка пытается его отмыть, но безуспешно. Что она только не перепробовала! Однако, сколько ни трет руку, пятно не сходит.

Утром, перед тем как приступить к работе, она сталкивается в офисе компании с Тихоней. Тот опускает взгляд, и девушка

У хозяина клининговой компании есть молодой и симпатичный сын, на которого заглядываются все сотрудницы. Девушка слышит, как они болтают о нем в раздевалке, со смехом описывая, что бы они хотели с ним сделать. Она ушам своим не верит. Они говорят о гнусностях, которые проделывали с ней Тараканы. Разве женщины занимаются подобным?

Время от времени сын приезжает в офис на красном «спайдере», который купил ему отец. Он всегда элегантно одет и причесан, от него приятно пахнет одеколоном. Туфли блестят, точно зеркало, одежда выглажена. Он останавливается перекинуться словечком-другим с сотрудницами, смешит их своими шутками. Те кокетничают с ним напропалую, даже замужние.

Однажды он подходит к ней и спрашивает, как ее зовут. Кто-то из женщин говорит: «Она немая, хотя все слышит». Парень, похоже, удивлен, но приглашает ее в бар. Девушка не знает, как реагировать, и сбегает. Позади слышится его веселый смех. Кажется, он не обиделся: «Ладно, не важно, значит, не сегодня».

Однако парень не отстает и подбивает к ней клинья всякий раз, как они встречаются. Женщины немного ей завидуют и считают дурочкой, раз она не принимает его ухаживаний. «Да ты хоть понимаешь, сколько у него денег? Ты могла бы устроиться в жизни», – говорят они девушке.

Она не хочет устраиваться. Даже не понимает, что это означает. Она просто хочет быть сама по себе.

Парень становится все настойчивее, его поведение меняется. От галантности не остается и следа, а в его шутках нет ничего смешного. «Ты боишься мужчин? У тебя вообще когда-нибудь был настоящий мужик?» Иногда он притворяется обиженным: «Видимо, я недостаточно хорош для тебя».

Со стороны кажется, что он с ней играет, но девушке уже знакомы эти игры. Так кошки играют с мышами, загоняя бедняжек в угол, перед тем как сожрать. Чем дальше, тем больше парень злится. Увидев красную машину у входа в агентство, девушка старается обойти ее стороной.

Однажды она видит, как Тихоня моет красный «спайдер», на миг отвлекается, и парень буквально вырастает у нее перед глазами. На нем красивая замшевая куртка, в зубах сигарета. Потупившись, девушка пытается улизнуть, но он хватает ее за руку. Она этого не ожидала и пугается. «Не бойся, я просто хочу, чтобы ты поцеловала меня в щечку». Тихоня продолжает намывать машину мыльной тряпкой, не отрывая глаз от кузова. Девушка пробует поймать его взгляд, ей нужна помощь.

Парень склоняется к ней и тычет пальцем себе в щеку, показывая, куда надо целовать. Его ладонь все крепче стискивает ее запястье. Девушка понимает, что деваться некуда. Привстает на цыпочки и целует его в треклятую щеку. Наконец хватка разжимается, и она убегает. Он принимается гоготать, она заливается слезами.

Тихоня, как всегда, тих, будто ничего не случилось.

Вечером девушка возвращается в свою квартирку над складом моющих средств. Она тайком, чтобы, не дай бог, не заметили на работе, проплакала весь день. Едва закрыв за собой входную дверь, она ничком валится на раскладушку и дает волю слезам, изливая свое горе.

Она целый день не ела и есть не хочет. Даже униформу не сняла. Ей хочется одного – спать и ни о чем не думать. И вдруг она вздрагивает от сильного шума. Кто-то пытается высадить дверь.

Она не успевает даже повернуться лицом к незваному гостю, а тот уже наваливается на нее. Сильные руки хватают ее, переворачивают, отвешивают две пощечины: «Ты что себе позволяешь, шлюха?»

Девушка узнает его по голосу. Кажется, что это хозяйский сын, но это все тот же Таракан, просто поменял личину.

«Сейчас я тебе покажу, кто здесь главный». Она сопротивляется, все напрасно. Таракан садится на нее сверху, задирает форменную юбку, срывает трусики и лыбится. «Ты даже закричать не сможешь, я угадал?» Она пробует закричать, открывает рот, силится издать хоть какой-то звук, а с губ срывается лишь вздох.

Парень еще раз бьет ее по лицу, так сильно, что она едва не теряет сознание. Потом раздвигает ей ноги, чтобы заняться тем, ради чего явился. Внезапно какая-то сила поднимает его в воздух, словно ураган подхватывает. Таракан плюхается голым задом на пол, а огромная тень набрасывается на него с кулаками.

Под этими ударами Таракан вновь превращается в хозяйского сына. В избалованного мальчишку, который хнычет и зовет маму. Тихоня же совсем на себя не похож. Не произнося ни слова, он выплескивает накопившийся гнев. Кто знает, как давно он носит его в себе. Когда парень кусает его за руку, Тихоня даже не вскрикивает. Он поднимает насильника с пола, выбрасывает вон и закрывает дверь, после чего поворачивается к девушке и молча смотрит на нее.

Она замечает, что из укушенной руки течет кровь. Встает, приносит из ванной полотенце и заматывает руку Тихоне. Он горой возвышается над девушкой, но та ни разу не поднимает на него глаз. Однако она ему очень благодарна. Впервые кто-то встал на ее защиту и отогнал Таракана.

Хозяин узнает, что сына избили. Парень вешает отцу лапшу на уши, обвиняя во всем Тихоню и Молчаливую Девушку. Их обоих увольняют, и она должна немедленно покинуть квартирку над складом.

Девушка в отчаянии. «Если хочешь, можешь пожить у меня», – предлагает Тихоня. Ей не хочется, но идти некуда, поэтому она соглашается.

Тихоня живет за городом. Его халупа стоит на пустыре, вдалеке виднеются многоквартирные дома. Дом, если его можно так назвать, очень грязный, уродливый и холодный. Девушке там очень неуютно. Внутри страшный беспорядок, и сразу ясно, что живет тут одиночка. У стола стоит только один стул, есть только одна тарелка, один стакан, одна ложка, одна вилка и один нож.

Кровать тоже одна.

«Спи тут, я лягу на полу, – говорит Тихоня. – Завтра поищем новую работу. Вот увидишь, быстро что-нибудь найдем, людям нужно, чтобы кто-то убирал за ними грязь». Ужинают они консервированным тунцом прямо из банки, больше в доме ничего не нашлось.

Так начинается их странное сожительство. Спят они в разных комнатах, но живут вместе. Вместе едят, вместе ходят на работу, какая подвернется. Тихоня купил все, что требуется: ведра, моющие средства, швабры, тряпки. Машины у них нет, поэтому до работы приходится добираться на автобусе или трамвае, таща все с собой. Не очень удобно, однако выбора нет.

Постепенно Молчаливая Девушка приводит в порядок их халупу. Тщательно все убирает, выкидывает ненужное и некрасивое, а взамен покупает новое.

Каждый вечер она готовит ужин. Едят они, разумеется, в молчании, иначе говорил бы только Тихоня. Как-то раз он приносит радиоприемник, который заполняет пустоту вместо слов. Каждый вечер – новый концерт. Они слушают только классическую музыку. Девушка думает, что, в общем-то, все не так уж и плохо.

Наступает зима, идет снег. Тихоня возвращается с высокой температурой. Девушка понимает, что спать на полу ему теперь никак нельзя, и заставляет его лечь в кровать, а сама отправляется спать на пол.

Ночью в доме ужасно холодно. Девушка слышит, что Тихоня бредит. Идет в спальню и видит, что он бледен и дрожит под одеялами. Щека у него точно лед. Она не знает, чем ему помочь. Единственное, что приходит в голову, – попытаться согреть теплом собственного тела. Она ложится в кровать и обнимает его крепко-крепко. Наконец дрожь проходит, и они засыпают.

На рассвете девушка открывает глаза. Она все еще обнимает мужчину, но не размыкает рук и не уходит. Просто смотрит на спящего. Розовый цвет лица говорит, что жар прошел.

Внутри нее растет странное чувство – смесь привязанности и благодарности. Девушка целует его в шею. Тихоня просыпается. Он удивлен, но молчит и не сопротивляется. Понемногу они раздеваются и пытаются любить друг друга.

Больше такого не повторяется. Тихоня вновь перебирается на пол. Теперь они опять просто два человека, которые живут в одном доме.

Молчаливая Девушка находит работу в доме красавицы-блондинки. Красавица-блондинка очень добра, она даже иногда дарит девушке небольшие подарки и говорит кучу комплиментов. Мол, девушка очень красивая. Уговаривает, чтобы она позволила причесать ее и накрасить. Молчаливая Девушка обнаруживает, что ей нравится хорошо выглядеть. Как-то раз она возвращается домой причесанной и с макияжем. Тихоня это замечает, но ничего не говорит. Напротив, ему, похоже, это совсем не по душе.

Красавица-блондинка объявляет, что познакомилась с приличным человеком и скоро выйдет за него замуж. Ей совсем не помешают лишние руки в доме, особенно когда пойдут детки. Однако придется переехать в Лондон, потому что они собираются жить там, но девушке не о чем беспокоиться, она будет жить с ними. Ей выделят собственную комнату, назначат оклад, будут оплачивать отпуск и все такое прочее.

Молчаливая Девушка вне себя от волнения. Улыбкой дает понять, что принимает предложение. Она ждет не дождется, когда они все вместе уедут.

Вернувшись вечером домой, она обнаруживает, что Тихоня обложился инструментами и что-то мастерит из досок. Оказывается, второй стул. Девушка широко открывает глаза и качает головой. Ей не хочется его ранить, но и давать ему надежду тоже не хочется, а этот стул очень похож на обязательства, которые она не собирается на себя брать. Девушка показывает ему контракт, где написано, что она должна будет переехать в Лондон.

Тихоня опускается на недоделанный стул и внимательно читает. В другой руке он по-прежнему сжимает молоток. Закончив читать, он ничего не говорит, даже не шевелится. Потом вдруг поднимает инструмент и начинает бить себя по колену. Раз, другой, третий, четвертый, пятый. Бьет и даже не вскрикивает. По штанине расплывается темное пятно.

Потом поднимает глаза на девушку – та в ужасе смотрит на молоток и в его безумные глаза. Тихоня молчит. Все предельно ясно и без слов.

Если я способен сделать такое с собой, представь, что я сделаю с тобой.

Тут-то Молчаливая Девушка и вспоминает слова матери, сказанные ей с того света. Девушка позабыла их, наивно доверилась этому человеку, не распознав в нем Таракана.

В этот раз ей от него не уйти.

28

Закончив писать заметки об очередном сеансе, Пьетро закрыл черный блокнот и остановил метроном, освобождая Матиаса от власти гипноза и позволяя мальчику уснуть спокойным сном без сновидений.

В висках пульсировала боль, предвещая наступление мигрени. Прежде чем она его настигнет, нужно упорядочить мысли. Наконец-то Пьетро получил доказательство, что по крайней мере один персонаж из этой истории существовал на самом деле. Хромой здоровяк, осквернивший могилу матери Молчаливой Дамы на кладбище Барги, изрядно походил на Тихоню.

Больше всего Джербера беспокоило то, что бесноватый сам повредил себе колено, из-за чего ему потом пришлось хромать всю жизнь. Эта безжалостная логика не оставляла сомнений в его решимости удержать любимую женщину. Такой человек способен на все и за ценой не постоит. Пьетро от всей души надеялся, что ему не придется столкнуться с подобным индивидом. Отсюда возник следующий вопрос: не пострадала ли Молчаливая Дама от вспышек его гнева?

Пьетро вытащил из кармана сложенный рисунок, развернул. Ребенок был уверен, что женщина мертва, иначе не нарисовал бы ей закрытые глаза. Эрика тоже косвенно намекала на это.Молчаливая Дама выглядит человеком и ведет себя как человек, но, по-моему, она им не является.

Пьетро кольнуло неприятное предчувствие. Смутный страх сопровождал его с самого начала, но он отказывался обращать внимание на тихий голосок, шептавший: «Произошло что-то ужасное. Что-то ужасное».

Не говоря уже о подозрении, что Кравери не были с ним до конца откровенны. Он хорошо запомнил, какими они к нему явились: стояли промокшие до нитки и умоляли взяться за лечение сына. И тем не менее рассказали отнюдь не все.

Их выдали глаза Сусаны. Он дважды прочитал это в ее взгляде и был уверен, что не ошибся. Пьетро посмотрел на закрытую дверь детской. Настало время спуститься к ним и потребовать объяснений.

Кравери сидели в гостиной. Молчаливые, задумчивые, окруженные роскошью, которая не могла их утешить. Иво и Сусана сидели на разных диванах. Увидев Пьетро на лестнице, Иво поднялся ему навстречу. Сусана осталась сидеть.

Джербер вошел в гостиную, пройдя аркой, которую охраняли два алебастровых носорога, и решительно произнес:

– Стройка.

Иво застыл столбом и непонимающе переспросил:

– Стройка?

– Давно она остановилась? – нетерпеливо уточнил Пьетро. – С тех пор, как я впервые к вам пришел, тут, по-моему, ничего не изменилось.

– Это из-за непогоды, – предсказуемо ответил Иво.

– Нет. – Пьетро уверенно покачал головой. – Это длится не несколько дней. Работы остановились много месяцев назад. Стройматериалы разбросаны, инструменты покрываются ржавчиной. Почему?

Иво замялся.

– Я прав? – не отступал Пьетро.

Сусана не говорила ни слова и даже не шевелилась. Казалось, ее парализовало.

– Вы сами приостановили работы, да? – предположил Джербер, и никто из них двоих не запротестовал. – Почему? Что случилось?

Иво оглянулся на Сусану, словно молча спрашивал согласия у жены. Однако Сусана заговорила сама:

– Я ее видела. Я

Она явно имела в виду Молчаливую Даму, но от Пьетро ускользал смысл ее признания. Сусана ткнула пальцем:

– Она стояла там.

29

Мутноватая пленка, делившая надвое старинную виллу, лениво надувалась и опадала, движимая неощутимым сквозняком. Мягкая мембрана как будто дышала, подспудно наводя на мысль о том, что дом живой. Впервые увидев эту колышущуюся преграду, Пьетро был очарован. Так зачаровывает случайного наблюдателя подхваченный ветром полиэтиленовый пакет, намекающий своим танцем на игру какого-то шаловливого духа.

– Я прекрасно помню то утро восемь месяцев назад, – продолжила Сусана, словно пытаясь убедить Пьетро в достоверности своего рассказа. – Матиас уже около трех месяцев видел во сне Молчаливую Даму, начались еженощные крики.

Все трое сидели на диванах в гостиной, глядя на прозрачную завесу.

– Итак, было раннее утро. Иво только что уехал в консульство, прислуга еще не пришла, строители должны были прибыть через полчаса. В доме оставались только мы с Матиасом, он наконец-то уснул после очередной бессонной ночи. – Сусана немного помолчала, собираясь с мыслями. – Я вышла в сад. Ночь выдалась на редкость тяжелая, хотелось глотнуть свежего воздуха… Вернувшись в дом, я увидела человека за пленкой. – Она вновь показала, где именно. – Решила, что к нам забрался вор, и очень испугалась. Но фигура не двигалась. Это была женщина. Лица я разглядеть не смогла, только длинные черные волосы и темную одежду.

Джербер слушал молча. Он пока не знал, как интерпретировать ее рассказ, и не понимал, почему Кравери до сих пор скрывали от него этот эпизод. Если, конечно, все было правдой.

Сусана, заметив его сомнение, с нажимом произнесла:

– Это была она, я ничего не навоображала. Она на меня смотрела!

Судя по всему, это было сказано искренне. После бессонных ночей и постоянных переживаний из-за сына она вполне могла принять тень за человеческую фигуру.

– Тогда я набралась смелости и пошла туда. Но там уже никого не было. Женщина бесследно исчезла, – закончила Сусана.

Разговор опасно приблизился к грани, пересекать которую Джерберу очень не хотелось.

– С той стороны есть выход? – спросил он, стремясь направить обсуждение в рациональное русло.

– Да, – кивнула Сусана, – им пользуются строители. Однако было еще кое-что.

Сердце у Пьетро екнуло.

– Существо, которое я видела, было реальным и в то же время нет. Не знаю, как объяснить яснее.

Выглядит человеком и ведет себя как человек.Вот почему они молчали. Сусана уверена, что столкнулась во сверхъестественным феноменом.

– С того дня наша жизнь изменилась, – сказал Иво, очевидно веривший в эту историю свято. – Мы приостановили работы по реставрации, потому что дом перестал быть нашей крепостью. Какой тогда смысл приводить его в порядок?

– Да, дом перестал быть нашим, – поддержала мужа Сусана. – Он сразу стал мрачным и неприветливым. Будущее в нем нас уже не привлекает.

– Тем не менее вы не переехали, – заметил Пьетро.

Кравери смущенно опустили глаза, и он догадался, в чем тут дело:

– Вы думаете, она может вернуться, да?

– Мы с мужем надеемся, что этой женщине что-то от нас нужно. И если мы выполним ее просьбу, она оставит Матиаса в покое.

Ни Иво, ни Сусана не выглядели как безумцы или простачки. Что же, Джербер их понимал. Чтобы избавить ребенка от страданий, любящие родители готовы на все, даже на самое абсурдное. Он почувствовал потребность как-то их поддержать.

– Уверен, со временем все прояснится, – успокаивающе произнес он.

Супруги перевели дыхание. Джербер был их единственной надеждой.

30

Покинув виллу в Пьян-де-Джуллари, Пьетро опять почувствовал необходимость укрыться в заброшенной квартире, сбежать из одного мира в другой, из рафинированной роскоши – в пыльную нищету и запустение. В прошлый раз он обнаружил, что в постели последней обитательницы этой квартиры на него нисходит блаженный покой.

Он вновь примостил голову на драную подушку. Из влажного пятна на потолке на него смотрели два глаза.Синьор Б. обожал порассуждать о парейдолиях, то есть иллюзорных образах, видимых нами в плывущих по небу облаках, в чашке молока с кукурузными хлопьями и бог знает в чем еще. В детстве Пьетро считал эти образы вещими знаками, которые существа из неведомых миров посылали только ему, и везде их искал.

Он уже было задремал, убаюканный детскими воспоминаниями, как вдруг очнулся от острого приступа тревоги. Вытащив из кармана мятый рисунок Матиаса, он присмотрелся к закрытым глазам нарисованной женщины. «Ее глаза остались в этом доме», – мелькнула мысль. Пьетро робко взглянул на потолок.

Что-то ускользало от него.

Уже неделю, сосредоточившись на поисках, он почти не возвращался домой. Ему не хотелось туда возвращаться, как будто что-то отвращало. Но что? Прошедшая ночь выдалась нелегкой. «Знакомство» с Тихоней, потом нервирующее признание Сусаны. Джербер так и не решил для себя, как отнестись к ее видению. Впрочем, он действительно не сомневался, что всему можно найти рациональное объяснение.

До сих пор Пьетро избегал задавать себе некоторые вопросы. Не потому, что не видел смысла, а потому, что боялся ответов. И все же в глубине души он порой сознавал, что на пути к истине нельзя избежать столкновения с неведомым. Дольше откладывать решение было нельзя.

Вскоре он уже сидел за рулем внедорожника, а через какое-то время показалась старая мельница, затерявшаяся среди однообразных сиенских холмов. Эрика Де Роти кормила своих многочисленных собак. Пьетро увидел ее издалека. Заслышав шум двигателя, она, приложив ладонь козырьком ко лбу, всмотрелась в подъезжающую машину.

Когда мобильник был закопан, хозяйка провела его в гостиную, заставленную странной аппаратурой, «магическими» безделушками и книгами по эзотерике. На сей раз на Эрике была зеленая туника, а поверх нее – красная подпоясанная куртка. Обувь Эрика игнорировала. Стянув с головы вязаную шапочку, она швырнула ее на стул подле шезлонга с наушниками.

– Я же тебе ясно сказала, ты пока не готов.

– А по-моему, вполне.

– Ошибаешься.

– Так проверь.

Эрика смерила Пьетро испытующим взглядом.

– Когда-то я была в точности такой же, как и ты, коллега Джербер, – проворчала она, смиряясь. – До встречи с Фату.

– Как я? В каком смысле? – непонимающе спросил Пьетро.

– Жутчайшим скептиком, – с саркастической усмешкой ответила Эрика. – День, когда судьба похлопает тебя по плечу, будет похож на все прочие. Слыхал такую поговорку?

Джербер недоумевал, почему она, вместо того чтобы просто заняться делом, ходит вокруг да около. Эрика уселась перед трансмиттером, соединенным со спиральной антенной на крыше, и спросила:

– Что тебе известно о частоте семьсот двадцать три килогерца?

– Ничего, – признался Джербер.

– Хорошо помню, как случайно наткнулась на необычный сигнал в средневолновом диапазоне, – размеренно

Ее глаза смотрели куда-то в прошлое.

– Во время работы с Фату?

– Да, – кивнула Эрика. – Я была молода, но уже несколько лет практиковала гипноз. Для работы с пациентами использовала радиоприемник, который прихватила с собой и в Африку. В тот раз я искала обыкновенный «белый шум», который помог бы девочке войти в транс, а вышла на частоту семьсот двадцать три килогерца. То, что я услышала… – Она смолкла, посмотрела на Пьетро. – Никогда прежде не слышала ничего подобного. Это было прекрасно!

Ее голубые глаза вспыхнули иным, более ярким светом.

– С помощью гипноза мы исследуем разум пациентов, ну и позволяем им совершать путешествия в самих себя, открывая нечто новое. А если я скажу тебе, что при этом можно еще и выйти вовне, за пределы собственной психики?

– То есть обрести некое духовное сверхсознание? Нечто, превосходящее наши эмпирические знания об окружающем мире?

– Реальность – это не только то, что можно пощупать руками. Существуют более высокие и тонкие ее уровни.

Более высокие уровни реальности, значит…

– Какая-то часть нашего разума знает, что есть нечто большее, этого даже ты не станешь отрицать. Может быть, иная жизнь. После этой жизни или до нее. Также мы знаем о силах, исподволь влияющих на все происходящее, пусть мы и не способны обнаружить их техническими средствами.

– Ты о своей антенне? – Пьетро машинально посмотрел на потолок.

Он не имел ни малейшего представления о назначении этого прибора. Эрика не ответила.

– А историю ступени Сиенского собора ты знаешь?

Джербер смутно припомнил, что слышал какую-то байку. Воспоминание об историческом анекдоте оказалось столь же неуловимым, как и о том, где он прежде видел эту женщину.

…Магнолия…

– Сиенский собор строили с начала тринадцатого до конца четырнадцатого века. В этом участвовало множество каменщиков, и один из них оказался особенно ревностным верующим. Он сделал одну ступеньку чуть ниже других, всего на каких-то три с половиной миллиметра. И теперь всякий, кто поднимается по лестнице в собор, на мгновение теряет равновесие и наклоняется вперед. Целью благочестивого каменотеса было заставить всех, верующих и неверующих, поклониться Дому Господа.

Джербер гадал, к чему она ведет.

– И какое это имеет ко мне отношение?

– Три с половиной миллиметра, – мечтательно повторила Эрика. – На первый взгляд, все ступени одинаковые, но крошечной разницы оказалось достаточно, чтобы обмануть наш разум и заставить споткнуться. Ты можешь подниматься по этой лестнице тысячи раз, быть предельно внимательным и все равно споткнешься.

– То есть я должен споткнуться, чтобы поверить?

– Под внешней оболочкой скрывается множество секретов. На протяжении веков люди обретали веру, поднимаясь в Сиенский собор, потому что думали, будто сам Бог заставил их преклонить колени.

– В данном случае «секрет» – это просто уловка, – запротестовал Пьетро.

– Откуда ты знаешь, что дело в ступеньке, а не в твоем бессознательном? В конечном счете это вопрос веры.

Пьетро молча смотрел на нее. Хотелось найти убийственный аргумент, но не получалось. Последняя фраза Эрики смела все аргументы подчистую.

Та, похоже, это поняла и объявила:

– Вот теперь ты готов. Что такое радиомаяк, знаешь?

– Он указывает самолетам и кораблям, по какому маршруту двигаться, чтобы не сбиться с курса и вернуться из рейса целыми и невредимыми. – Джербер запнулся. – Антенна на крыше – это ловушка, верно? – расплылся он, довольный своей догадкой, и тут же потух. – Для кого?

От собственного вопроса его пробрала дрожь.

– А вот это тебе придется узнать самому, – ответила Эрика и кивнула на шезлонг с наушниками.

Его ждала частота 723 кГц.

31

Безумец, обнимающий старый сломанный телевизор, который передавал голоса мертвых…

Пьетро стал свидетелем этой сцены, когда ему было десять лет. Она происходила в помещении прихода одного городка под Флоренцией. Эти абсурдные опыты раз в неделю производил с одобрения священника местный ризничий. Люди съезжались со всех уголков Тосканы в надежде пообщаться с мертвыми родственниками. Из-за тесноты количество мест было ограничено: в комнате помещалось не более пятидесяти человек.

Синьор Б. приехал туда с сыном одним зимним днем. Якобы из профессионального интереса к практической демонстрации так называемой психофонии. Весь сеанс они простояли в глубине переполненного зала. Мужчина с закрытыми глазами припал ухом к выпуклому стеклу древнего «Аутовокса». На экране была серая рябь – «метель», проявлявшаяся при отсутствии сигнала. Слышался, разумеется, лишь «белый шум», слитное потрескивание статических разрядов. Ризничий утверждал, что различает в треске голоса из загробного мира.

Тогда и в последующие годы Пьетро ломал голову, чем отца могло привлечь подобное представление. Спросить самогосиньора Б. ему не хватило решимости. Теперь же он не исключал, что отец втайне надеялся на чудо. Вдруг этот самый «телевизионный» медиум обернется к публике и, отыскав взглядом мужчину с мальчиком, провозгласит: «Вам важное послание от жены, ушедшей слишком рано».

Никаких посланий в тот день так и не пришло. Оба вернулись домой опечаленные, не сказав друг другу ни слова на обратном пути. Насколько Пьетро было известно,синьор Б. больше никогда не пытался связаться с «иным миром».

Джербер уселся в шезлонг. Эрика протянула ему наушники; надевая их, он подумал, что будьсиньор Б. жив, то-то он бы позлорадствовал. Еще бы, сын, поднимавший его на смех, сам наступает на те же грабли. Весь этот оккультизм стоял Пьетро поперек горла, но он подозревал, что других способов помочь Матиасу не осталось.

– Сначала надень вот это. – Эрика протянула ему маску для сна. – Поправь все хорошо, амбушюры должны плотно прилегать к голове, – приказала она, разматывая спиральный шнур и вставляя штекер в гнездо усилителя.

Шезлонг был вполне удобный, однако Пьетро все никак не мог устроиться и медлил, не решаясь надеть наушники.

– И что дальше? – спросил он.

– Закроешь глаза и начнешь слушать, – лаконично ответила Эрика и включила радиоприемник, настроенный на частоту 723 кГц. – Сначала может чуток мутить, это нормально, тошнота быстро пройдет.

Она уверенно нажимала кнопки и поворачивала верньеры. Наконец Джербер решился. Он надвинул на глаза маску, приладил наушники, вытянулся в шезлонге и расслабился, как обычно предписывал своим пациентам.

– Начинаем, – произнесла Эрика; ее голос зазвучал глуше. – Потом я активирую ченнелинг.

Пьетро понятия не имел, что это за штука, но Эрика, должно быть, что-то уже включила. Он услышал отдаленный звук, одну непрерывно звучащую ноту. Пожалуй, это была «фа». Источник звука постепенно приближался. Впрочем, голос Эрики еще можно было расслышать.

– Это путеводная нота. Она действует, как твой метроном, – помогает настроить разум. Когда она зазвучит совсем рядом, следуй за ней, словно за маяком в темноте, даже если тебе начнет казаться,

Идея оказаться одному в темноте пробудила у Пьетро детский страх. Он понимал, что это глупо, однако ничего не мог с собой поделать.

– Нота вернется, чтобы привести тебя обратно, – успокоила его Эрика. – Она будет единственным искусственным звуком, который ты услышишь.

Ее голос делался все слабее.

– Хорошо, – растерянно ответил Пьетро.

Значит, будут естественные звуки? Интересно откуда? Он подумал об антенне на крыше. Прежде чем окончательно пропасть, голос Эрики произнес:

– А теперь посмотрим, кто к тебе пришел.

Пьетро хотел было спросить, что означают эти слова, но путеводная нота оказалась совсем рядом, и ему пришлось сконцентрироваться на ней. Он почувствовал, что звук задел его, точно волочащаяся по земле бечева воздушного змея, «схватился» за нее и двинулся следом. Все вокруг растворялось, рассеивалось, распадалось, превращаясь в бесконечное ничто. При этом он как будто шел по туннелю. Это было странно.

К путеводной ноте добавился новый, пока еще далекий звук, напоминающий плеск металлических волн. Пьетро представил, как они набегают на прибрежные камни. Пространство плеска внезапно расширилось. Туннель закончился, путеводная нота исчезла. Пьетро стоял перед бескрайним океаном. Огромным, спокойным океаном, целиком состоящим из волн на перекрывающихся частотах. И где-то вдали, посреди океана, – вихрь насекомых. Мириады насекомых. Тех самых, которые гудели из его телевизора, а потом – из радио внедорожника.

Это было невероятно. Каким-то образом Пьетро понял, что звуки доносятся из глубин космоса. Они образовывались в далеких галактиках и странствовали миллионы лет, прежде чем достигнуть Земли. Антенна на крыше мельницы отфильтровывала их из сигналов ионосферы и передавала ему. Звуки специально созданы для него некой неощутимой и неведомой силой. Доброжелательной и сострадательной энергией, пронизывающей Вселенную.

Он увидел свет. Зеленый луч, прорезав ничто, нарисовал горизонт. Тонкая, мерцающая линия, словно привет умирающей звезды – или только рождающейся, без разницы. Жизнь и смерть – одно целое, оно больше не пугало. Пьетро дрейфовал в состоянии абсолютного покоя, совершенно неподвижно, никак не противясь металлическому прибою, погруженный в плотную жидкость или подвешенный в вакууме… Он с удивлением начал понимать.

Это не насекомые. Это голоса миллиардов людей. Произносимые ими слова были неразличимы в какофонии множества языков. Больше всего поражало, что голоса были живыми. Откуда они доносились? Где сейчас все эти люди? Существовало ли такое место в действительности? Пьетро казалось, что он прекрасно его знает, что он там уже был и когда-нибудь туда вернется. «Еще до рождения, – подумал он. – Именно туда я направляюсь, но попаду только после жизни».

Из мешанины звуков выделилось нечто определенное. Оно приближалось. Веселая мелодия. Однако это веселье было неприятным. Оно вызывало тревогу. Настолько, что захотелось бежать со всех ног. Пьетро попытался и не смог даже пошевелиться – он был целиком во власти внешних сил.

Ощущение покоя исчезло, мелодия сменилась голосом медведя, беззаботно гуляющего по джунглям. Хотя медвежий голос то и дело прерывался, позволяя надеяться, что он галлюцинация, Пьетро запаниковал. Песенка издевалась над ним, насмехалась, заставляла чувствовать себя доверчивым невеждой, некомпетентным и ни на что не годным.

Посмотрим, кто к тебе пришел.

Что тут смотреть? «Простые радости» – жестокая шуточкасиньора Б.

32

Пьетро не стал дожидаться путеводной ноты. Он знал: единственное, что он может контролировать в состоянии глубокого гипноза, – это дыхание. Задержал его, насколько смог, и освободился из темницы транса. Сорвал наушники и маску. Почему-то удивился, увидев перед собой Эрику. Хотя чему тут удивляться? Он все это время находился в ее гостиной, лежал в шезлонге, не в силах пошевелиться и заговорить. Пьетро вскочил, схватил плащ и, бормоча бессвязные извинения, кинулся к выходу.

За рулем внедорожника его не оставляли мысли о парейдолии, которая так увлекаласиньора Б., – способности разума видеть в реальности иллюзорные, несуществующие формы. Лица, слова, предметы… Наверняка с ним произошло нечто подобное, только вместо изображений были звуки. Когда он слушал невероятную «космическую» частоту, его мозг захотел и, конечно же, «распознал» коротенькую песенку, с помощью которой его отец гипнотизировал маленьких пациентов. Не стоит недооценивать силу самовнушения. А тот факт, что он до сих пор таит обиду на отца, усилил это впечатление.

Пьетро вернулся домой, когда день уже клонился к вечеру. На улице лил дождь. Не включая света, он прошел через приемную и коридор. Остановился перед дверью в отцовский кабинет, распахнул ее и оказался перед кирпичной стеной. Пьетро еще ни разу не видел ее, просто знал, что стена есть. Рабочий сложил ее, как и было заказано. Теперь же Пьетро понадобилось подтверждение, что лес из папье-маше надежно замурован. Он хотел окончательно увериться, что оттуда ничего не вырвется, что стена ничего не выпустит наружу.

Приложил к кирпичам ладони. Сначала одну, потом другую. Стена была холодной. Прижался ухом, боясь что-нибудь услышать. Он сам не знал что. Движение? Чье-то присутствие? Или старую детскую песенку?.. Так ничего и не услышав, он закрыл дверь и поплелся к себе в мансарду. Разжег в камине огонь и, не снимая влажного плаща, плюхнулся в кресло. В золотистом сумраке плащ начал подсыхать, а Пьетро – успокаиваться.

Он глядел на огонь, и в голове проносились тысячи обрывочных мыслей. Не сумев додумать до конца ни одну, Пьетро набрал номер Иво Кравери и назначил время очередного сеанса, на сей раз у себя в кабинете. Произошедшее на мельнице потрясло его тем, что выявило слабости, в которых он предпочитал не признаваться даже самому себе.

Ошеломленный, неспособный справиться с раздирающими его противоречиями, чувствуя себя законченным неудачником, он так и просидел в кресле до десяти вечера. На это время был назначен сеанс с Матиасом. Семейство прибыло ровно в десять. Иво и Сусана, как всегда элегантные, остались ждать в приемной, а мальчик отправился с Пьетро в кабинет.

Матиас снял куртку, оставшись в пижаме, и лег на кушетку. Все происходило в молчании, пока мальчик не набрался смелости спросить:

– Что с вами, доктор Джербер?

Пьетро, раскладывавший на столе блокнот, метроном и ручки, обернулся к нему.

– Ничего особенного, не беспокойся, – ответил он, не отрицая, что его действительно что-то тревожит.

– Может, вам дать мой талисман? – Матиас раскрыл кулак, в котором был зажат камешек.

Пьетро почувствовал болезненный укол совести.

Не исключено, кстати, что этим утром он сам стал жертвой подобного обмана. Эрика Де Роти пользовалась доверчивостью людей, отчаянно нуждавшихся в ответах. Однако, как бы Джербер ни осуждал методы коллеги, в глубине души он знал, что скоро к ней вернется, и от этого особенно сильно злился.

– Спасибо, но тебе

Затем поправил плед и стал ждать, когда мальчик уснет. На то, чтобы войти в фазу быстрого сна, Матиасу потребовалось около часа. Тело словно одеревенело, глазные яблоки задвигались под веками. Джербер включил метроном. От мерного стука по спине пробежали мурашки. На миг показалось, что он все еще в наушниках и совершает свое астральное путешествие. Чтобы вернуться к действительности, пришлось сделать над собой усилие.

Прежде чем отдать первый приказ, ему понадобилось заглянуть в черный блокнот. Рассказ Молчаливой Дамы прервался на безмолвной угрозе мужчины по прозвищу Тихоня. Что же, выбора не было.

– Попроси ее продолжить историю о молотке…

33

Сейчас вечер, все как обычно. Молчаливая Дама сидит за кухонным столом и пишет в тетради при свете настольной лампы. На меня она не смотрит. За моей спиной темнота, я должен идти туда.

Делаю всего несколько шагов и оказываюсь в спальне той самой хибары. Тихоня на кровати, его нога лежит на подушках. Молчаливая Девушка перевязывает ему колено. Ее руки дрожат, но она старается выглядеть спокойной. Тихоня не желает ехать в больницу, говорит, что врачи ни черта не понимают, а тут нужно всего-то продезинфицировать и забинтовать. Она не возражает, но с его коленом беда.

Следующие несколько дней Тихоня проводит в постели. Молчаливая Девушка спит на полу на сложенных одеялах, а днем работает в доме блондинки. Время от времени он пробует встать на ноги, однако боль не позволяет. Она думает, что не может бросить его в таком состоянии. Она его боится, но, с другой стороны, благодарна за все, что он для нее сделал. За то, что ее защитил. Вот только кто защитит ее от него?

Может быть, когда ему станет получше, он сжалится и отпустит ее? Молчаливая Девушка на это надеется. Ведь уже скоро ей пора лететь в Лондон с красавицей-блондинкой и ее мужем. День ото дня Тихоня все больше злится. Курит и ругается, ругается и курит. Она находит ему костыль, он пытается ходить, опираясь на него. Это тяжело. От нестерпимой, ослепляющей боли Тихоня говорит жуткие вещи. Он говорит о смерти и мести. «Если ты не выкинешь из головы свою дурацкую идею уехать, я убью эту белобрысую шлюху и ее муженька. А потом убью тебя и себя».

Молчаливая Девушка уже знает, что он не передумает. Ей нужно на что-то решиться, и как можно скорее. Она покупает блокнот и карандаш, идет в полицию. В комиссариате ее направляют к очень вежливому полицейскому. Она все написала заранее, дает тому прочитать и ждет. Полицейский ей не особо верит. Спрашивает, бил ли ее Тихоня. Молчаливая Девушка пишет, что нет. В таком случае, говорит вежливый полицейский, заявление он не примет. Угрозы угрозами, а пока что он навредил лишь самому себе.

Она в отчаянии оттого, что полиция не хочет ей помочь. Однажды, убираясь в доме красавицы-блондинки, она не выдерживает и принимается рыдать. Хозяйка спрашивает, что случилось. Молчаливая Девушка дает ей почитать свой блокнот. Та бледнеет, она в ужасе. Наверное, не стоило ей ничего рассказывать. Однако хозяйка обнимает Молчаливую Девушку, смеется и говорит, что они все вместе уедут в Лондон, где она забудет это чудовище, как страшный сон. И он тоже о ней забудет. Все будет очень хорошо. И Молчаливая Девушка ей верит.

Она обдумывает, как уйти из дому, чтобы Тихоня ничего не заподозрил. Главное – до конца вести себя как ни в чем не бывало. Вещи она собрать не сможет, придется бросить весь свой нехитрый скарб. Хозяйка уверяет, в Лондоне полно отличных магазинов. На свой заработок она сможет купить все, что потребуется. Она часто рассказывает Молчаливой Девушке о новом доме, о ее будущей комнате с прекрасным видом из окна. О чае с печеньем, о восхитительных парках, об огромном колесе обозрения, о королевском дворце и Биг-Бене. Молчаливая Девушка часто думает о своей новой жизни. Эти мысли помогают ей держаться.

Наступает день отъезда. Дождь льет как из ведра. Молчаливая Девушка ведет себя как обычно. Тихоня ни о чем не догадывается, он еще не выздоровел до конца. Ей достаточно выйти из дома под каким-нибудь благовидным предлогом. С таким коленом ему за ней не угнаться. Надо, чтобы у него закончились сигареты, тогда после ужина он попросит ее за ними сходить.

Они съедают тарелку пасты на двоих. Молчаливая Девушка медленно чистит яблоко. Очень хочется посмотреть, который час, но она не решается. Наконец Тихоня замечает, что у него в пачке «Мальборо» осталась последняя сигарета, и велит ей сбегать в табачную лавку на углу, где бар. Она надевает пальто. Сердце колотится в груди от страха и восторга, пульс так громко стучит в ушах, что ей кажется, Тихоня может услышать. До счастья рукой подать, все оказалось совсем просто, даже не верится.

«Зонтик возьми», – говорит ей напоследок Тихоня.

Она послушно подчиняется. Дверь хибары захлопывается за ней. Молчаливая Девушка идет по пустой дороге, у нее нет сил раскрыть зонтик. Ей нравится ощущать капли дождя на своей коже. Вскоре волосы и одежда промокают насквозь. Капли стучат по плечам, словно подгоняют. Она все прислушивается, не закричит ли Тихоня, веля возвращаться. Все тихо. Непостижимо!

Проходит под балконами, выбирая самые неосвещенные места. Минует бар с табачной лавкой. Вот и автобусная остановка. Она понятия не имеет, сколько придется ждать. Только бы автобус не опоздал, тогда уже через два часа она будет сидеть в самолете, летящем в Лондон.

Как ни странно, автобус прибывает точно по расписанию. Молчаливая Девушка садится. Ей приятно быть в обществе незнакомых людей. Кто-то едет с работы, кто-то на работу. Кто-то возвращается домой с покупками, кто-то приоделся на свидание. На каждой остановке люди входят и выходят, никому нет дела до того, куда едет промокшая девушка, у которой скоро начнется новая жизнь. Они не замечают бури эмоций, бушующей у нее в груди. Для них она обыкновенная девушка, каких тысячи. И она тоже ничего о них не знает.

Где и чем они живут? Грустно ли им сейчас, счастливы ли они или, может, сердятся? Молчаливая Девушка взглядом здоровается с каждым, ведь сегодня они встретились в первый и последний раз. Вульгарно накрашенная женщина погружена в мысли бог знает о чем. Может быть, о безответной любви? Парень, уткнувшись лбом в стекло, следит, как по стеклу сбегают струйки воды. Старушка, утратившая веру в ближних, вцепилась в сумку. Бездомный

Ее остановка. Молчаливая Девушка идет к дому блондинки. Нажимает на кнопку домофона, ждет. Она еще никогда не бывала здесь так поздно. Вокруг ни души, но в освещенных окнах шикарных домов видны счастливые люди. В таких домах нельзя не быть счастливым. Почему-то ей не открывают. Наверное, не услышали, заняты сборами. Она звонит еще раз. Ответа нет. Молчаливая Девушка отходит от двери и смотрит на хозяйские окна. Ужас и отчаяние, которые она испытывает, нельзя описать. Все до единого окна темны.

Внутри у нее все обрывается. По венам, от сердца до самых кончиков пальцев рук и ног, расползается боль, перехватывает дыхание, сохнет во рту. К горлу подступает желчь. Это горький вкус разочарования. И паники. Они не могут так поступить со мной. Не могут… Не могут, не могут. Почему же? Еще как могут! Хозяйка ей солгала. Не надо было ей рассказывать о Тихоне.

Блондинка перепугалась – она тоже поняла, что Таракан не отступится. Она не могла рисковать своей семьей, ребенком, которого носит. В глубине души Молчаливая Девушка ее понимает. Она бродит по улицам, не зная, куда теперь податься. И на рассвете возвращается назад в хибару.

Тихоня сидит за столом над грязной тарелкой. Поняв, что она сбежала, он так и просидел там всю ночь. Не говорит ей ни слова, не кричит, даже злым не кажется. Она кидается ему в ноги и смотрит умоляюще, уже понимая, что пощады не будет. Он с трудом поднимается, плетется, хромая, в комнату и возвращается с молотком. Подходит к ней. Спасения нет. Тихоня смотрит на нее, и она опускает глаза. Ему не нужно ее бить, он и так добился того, что хотел. Молчаливая Девушка знает, что отныне лишилась всех прав и должна ему подчиняться.

Со временем Тихоня начинает ходить, хотя и сильно хромает. Ему говорят, что он не сможет больше работать уборщиком, его такого никто не возьмет. Однако он по-прежнему силен и находит себе другую работу – носильщиком в пекарне за станцией Кампо-ди-Марте. По ночам он таскает мешки с мукой и грузит в фургоны свежий хлеб. Каждый вечер, прежде чем уйти на работу, он запирает дверь на замок.

Молчаливая Девушка больше не работает, даже из дома не выходит. Днем Тихоня рядом и зорко за ней следит, а ночью она заперта. Неделя идет за неделей, в душе у нее что-то меркнет. День-деньской она сидит и смотрит в стену. Иногда даже не замечает, как проходит время: только что было солнце, и вдруг уже ночь. Она все меньше ест и пьет – ей больше не требуется.

Но это еще не все. В субботу у него выходной. И теперь он не спит на полу – он ложится с ней и заставляет показывать, как сильно она его любит. Если она разбивает стакан или пересаливает суп, Тихоня дает ей пощечину или пинок под зад, однако рассчитывает силу, чтобы не сделать слишком больно. Побив ее, всякий раз повторяет, что он хороший муж, настоящий муж.

Они не поженились, Молчаливая Девушка и не считает себя его женой, но это не имеет значения. Она часто вспоминает слова мертвой матери. Она не распознала Таракана в облике Тихони, и теперь ей не уйти. Скоро он ее убьет, она в этом уверена. Оплошает как-нибудь, например разобьет тарелку, и он сломает ей шею или хребет. Однако прежде ей надо что-то предпринять. Последнюю отчаянную попытку перед окончательным провалом.

Сахар. Вот оно, решение.

Молчаливая Девушка варит густой, темный сироп и кисточкой размазывает карамель по самым темным углам: рядом со сливными трубами в ванной, под кухонной раковиной, под кроватью. Остается только ждать. Проходит несколько дней. Как-то вечером она слышит, что Тихоня страшно ругается в ванной, вымещая на ком-то злость. Значит, сбежались.

«Ты совсем не убираешься, что ли?! – накидывается на нее Тихоня. – В доме полно тараканов!» «Мерзкие, грязные, благословенные тараканы», – думает она. Крикнув, что утром купит яд, он уходит на работу.

Тихоня спит, вернувшись с ночной смены в пекарне. Молчаливая Девушка ждет, когда он проснется. А сама тем временем выжимает лимонный сок. Жми и думай, думай и жми. Давит изо всех сил, желтоватая жидкость стекает у нее между пальцев. Слив сок в кувшин, добавляет в него листочки мяты и базилика, тростниковый сахар и много-много льда. Наливает себе стакан и садится за стол, прихватив банку с ядом для тараканов и ложку.

Тихоня просыпается. Он приходит в кухню, глядит на Молчаливую Девушку и не понимает, почему она так пристально на него смотрит? Зачем приготовила на завтрак лимонад? Он, хромая, подходит к столу, а она кладет себе в стакан две щедрых ложки яда, размешивает и подносит стакан к губам.

До Тихони доходит. Он, ковыляя, бросается к ней, но она одним махом осушает стакан и с вызовом глядит на него. Он привычно заносит руку для удара и… останавливается. Теперь он окончательно все понял. Это вызов. Молчаливая Девушка показывает, что ей плевать на смерть, свобода дороже жизни. Ему решать. Если ничего не сделать, она умрет и он потеряет ее навсегда.

34

Бледные рассветные лучи вяло теснили ночную стужу с улиц Флоренции, но окна домов и стекла припаркованных машин еще покрывал иней. Холод ощущался вязким неподвижным туманом. Пьетро стоял в углублении между двумя домами, скрывшись в этом белесом мареве.

Выслушав очередной рассказ спящего Матиаса, он понял, что это еще не конец. Разумеется, Молчаливая Дама пережила отравление. Ведь потом она угодила в психиатрическую лечебницу, где ее зарегистрировали как «пациентку с неустановленной личностью», а затем поселилась в желтой высотке, откуда по неизвестной пока причине снова бежала. Чтобы разобраться во всем этом, нужно дождаться следующего сеанса.

Джербер выключил метроном, и тишина обрушилась на него вместе с накопившейся усталостью. История определенно приближалась к развязке. К некоему событию, которое все объяснит. Он ждал этого и вместе с тем страшился.

Кравери спали, прикорнув на неудобных стульях в приемной. Передав им Матиаса, Пьетро вышел на улицу и направился к Кампо-ди-Марте. Если верить рассказу Молчаливой Дамы, где-то там находилась пекарня, куда охромевший Тихоня устроился грузчиком. Времени с тех пор прошло немало, но Джербер предполагал, что мужчина работает там по-прежнему.

Когда соглашаешься на тяжелый, плохо оплачиваемый труд, на то есть причины.

Джербер занял позицию неподалеку от служебного входа, откуда время от времени выезжали хлебные фургончики. Плотно закутавшись в плащ и притоптывая на морозе, он следил за стеклянной дверью пекарни. Там двигались тени людей, чистивших оборудование и столы. Работали здесь ночью, и к половине восьмого утра шабашили. Вот-вот начнут расходиться по домам.

Около восьми из помещения начали выходить работники, мужчины и женщины. Джербер насчитал чуть больше дюжины. Процессию замыкал сутулый здоровяк в уродливой зеленой куртке и надвинутой на нос вязаной шапке. Этот ковылял молча и держался особняком. Остальные не удостаивали его даже кивком на прощание.

К тому же здоровяк сильно от них отставал: правое колено почти не сгибалось, он хромал и подволакивал ногу. Вот остановился, закурил сигарету. Джербер двинулся следом, держась на расстоянии. Так они дошли до остановки и сели в подошедший трамвай, растворившись в толпе утренних пассажиров. Добирались около часа: после трамвая сменили два автобуса, пока наконец не вылезли на конечной остановке.

Закурив очередную сигарету, здоровяк потопал дальше, прямо по оживленной трассе вдоль железнодорожной насыпи. Он мерно хромал, не обращая ни малейшего внимания на сигналившие ему машины. Сигналили они и Джерберу, шедшему метрах в ста позади. Пьетро опасался, что рано или поздно здоровяк заинтересуется, кому там еще сигналят, но тот так и не обернулся.

Показалась убогая хижина, обитая листовым металлом, кое-как скреплявшим то, что осталось от домика путевого обходчика. Из крыши косо торчала железная печная труба. Хижину окружал пустырь, заваленный ржавыми остовами холодильников и стиральных машин. Хромой выплюнул окурок и принялся возиться с замком. После нескольких оборотов ключа дверь открылась, фигура протиснулась внутрь, щелкнул засов.

Джербер поверить не мог, что действительно нашел Тихоню-Таракана. Однако сомневаться не приходилось – вновь почти все детали из сна Матиаса совпали. Предстояло выяснить, не живет ли в хижине еще кто-нибудь. Скорее всего, теперь Тихоня должен был завалиться спать; предстояло запастись терпением и ждать.

По пути Пьетро мельком приметил бар, где можно было укрыться от холода. Он отправился туда и расположился за столиком у окна. В отдалении виднелась хибара. Он просидел так несколько часов, время от времени что-нибудь заказывая и отлучаясь лишь в уборную. Около четырех Тихоня вышел из дома. Солнце только начало клониться к закату.

Дождавшись, пока хромой проковыляет мимо окна, Джербер вышел из бара и проследил за мужчиной до автобусной остановки: следовало удостовериться, что тот уехал. На работу Тихоне было рано, но это не имело значения. Едва автобус отошел, Пьетро поспешил к хижине, на сей раз пройдя через свалку.

Днем прошел дождь, ботинки утопали в грязи. В точном соответствии с заранее разработанным планом Джербер постучал в дверь. Никакого ответа. Он обошел вокруг хижины, заглядывая в грязные окошки. Рассмотреть удалось немного – только то, что в доме кошмарный бардак и ни в одной из двух комнатушек никого нет. Пьетро до конца надеялся увидеть там несчастную пленницу. То есть Молчаливую Даму. Может быть, даже спасти ее. Теперь он понял, насколько глупая это была надежда.

Стремительно темнело. День был бездарно потрачен на слежку за Тихоней. Хотелось переодеться, принять душ, смыть под его горячими струями накопившееся напряжение, согреться, в конце концов. Пора было убираться с пустыря. Куда угодно, только не домой.

В очередной раз обходя хижину, он увидел приближающуюся тень. Судя по походке, возвращался Тихоня. Запаниковав, Пьетро скорчился за выступом разрушенной стены, молясь всем святым, чтобы хромой его не заметил. Тихоня вернулся не в духе – он что-то раздраженно бурчал себе под нос.

Пьетро замер за своим ненадежным укрытием. Тихоня выудил из кармана ключи, отпер дверь и скрылся внутри. И почти сразу же вышел обратно, держа в руке сигареты и зажигалку. Этот урод что, специально вернулся за ними? Вжавшись в камни, Пьетро со страхом прислушивался к неразборчивому брюзжанию.

По счастью, здоровяк направился прочь. Казалось, опасность миновала, но вдруг брюзжание резко оборвалось. Пьетро заставил себя посмотреть. Тихоня стоял в нескольких шагах от двери своего логова и пристально всматривался под ноги. В опущенной руке тлела позабытая сигарета.

Что он там нашел? Пьетро ждал, что Тихоня что-то поднимет с земли, но нет, тот выпрямился, и его кошмарная зеленая куртка начала удаляться в сторону автобусной остановки. Он так ни разу и не обернулся. Джербер еще долго не решался оставить укрытие. Наконец он встал и метнулся было на пустырь, подальше от хижины, однако нездоровое любопытство заставило его вернуться и посмотреть, на что там таращился Тихоня. От увиденного у Пьетро перехватило дыхание. На раскисшей земле отпечатались подошвы его «кларксов».

35

Он не поехал ни домой, ни в рабочий кабинет. Просто шатался по городу, то пешком, то общественным транспортом. При этом постоянно стремился смешаться с толпой, боясь даже обернуться, чтобы проверить, не идет ли за ним Тихоня. Сам того не сознавая, Пьетро прислушивался, стараясь распознать его походку. Почему-то ему в голову не приходило, что калеке было бы весьма непросто висеть у него на хвосте. Не одолела ли его паранойя?

Оставить отпечатки ног у хибары было, как ни крути, непростительной оплошностью, но Джербера особенно беспокоила реакция Тихони. Любой другой на его месте принялся бы высматривать непрошеного гостя, а хромой, даже не оглянувшись, как ни в чем не бывало направился по своим делам. Возможно, причиной тому было желание, не подавая виду, выследить лазутчика.

Потому-то Пьетро добрых четыре часа кружил по городу, прежде чем отправиться в Пьян-де-Джуллари. Он позвонил у ворот перед темным домом в конце кипарисовой аллеи. Суровый абрис, наблюдательная башня. Мрачная атмосфера особняка со множеством забытых историй. Вереница сменявших друг друга хозяев, давно превратившихся в прах. Отжив, они растворялись во времени. Их радости и горести, мечты и надежды, тревоги и усилия – все исчезло. Согласно теории Эрики Де Роти от них сохранилось «эхо», но Пьетро при всем желании не мог в это поверить. Мертвые не разговаривают.

Появился Иво Кравери:

– Добрый вечер, доктор. Что это с вами?

Пьетро сообразил, что выглядит довольно странно. Ограничился неопределенным ответом:

– Да денек выдался тот еще.

Когда он

– Поужинаете? – спросила она с ноткой участия в голосе.

– Нет, спасибо, – отказался Джербер.

За последние дни он даже похудел на сколько-то килограммов – брюки стали широковаты в бедрах. Пьетро отчетливо почувствовал себя чужим в этой роскошной гостиной. А вот Иво и Сусана вписывались в нее идеально. Он – в синем блейзере, полосатой сорочке, кашне и с белым платочком в кармашке, она – в обтягивающих брючках, подчеркивающих стройные ноги, и мягком бежевом свитерке, открывающем плечи.

Рассказ Молчаливой Дамы, судя по всему, подходил к концу. Вполне вероятно, Матиас освободится от проклятия, тяготевшего над ним во сне. По крайней мере, Пьетро на это надеялся.

– Возможно, скоро все разрешится, – не вдаваясь в детали, сказал он.

– Почему вы так думаете? – встрепенулся Иво, оживившись.

– Честно говоря, не могу объяснить, – признался Джербер. – Просто Матиас понемногу перестает бояться своего бессознательного.

– А как насчет… – Сусана сделала шаг к нему. – Насчет моего… видения? Вы, наверное, думаете, что я спятила и мне начало мерещиться всякое. Потому я вам и не рассказывала – боялась, что откажетесь нам помогать.

Джербер прекрасно ее понимал.

– Призраки существуют, – изрек он, изрядно ошарашив обоих Кравери, вытаращивших глаза. – Только не рядом с нами. Они обитают у нас в голове. Один из таких угнездился в бессознательном вашего сына. Они – не чьи-то мятущиеся души, а наши неосознанные идеи и страхи. Просто ведут себя именно как призраки: бродят среди наших мыслей, отравляя их своим присутствием. Шепчут нам на ухо, мешают спать, появляются и исчезают у нас на глазах, стараясь убедить, будто существуют вовне, а на самом деле таятся внутри нас… Они питаются нашим счастьем и жизненной энергией, всем светлым, оставляя нам только страхи.

Прежде Пьетро Джерберу не раз случалось встречать призраков в детском подсознании. Часто ему удавалось их изгнать, иногда нет. Увы, многочисленные успехи никак не компенсировали немногие провалы. Временами жертвами «психологической одержимости», по выражениюсиньора Б., становились и взрослые. Пьетро не сомневался, что Сусана визуализировала кошмар, преследовавший ее сына. Не важно, как это называть, самовнушением или материнской эмпатией, – следовало дать ей понять, что он ей доверяет.

– Спасибо, доктор, – с благодарностью прошептала женщина, крепко пожав ему обе руки.

Иво шагнул к ним. Кравери всегда казались воплощением сдержанности и корректности, словно во что бы то ни стало стремились сохранить образ очаровательных, идеальных людей, который, подобно крепостной стене, возвели вокруг себя. И вот эта стена пала. Пьетро сделалось не по себе. Наяву и с бессчетных фотографий на него смотрели дружески улыбающиеся Иво и Сусана. Он почувствовал себя в осаде.

Сам он давно отказался от идеи завести жену и детей и принял, что остался один на свете. «У меня нет прошлого», – мелькнула мысль, отозвавшись болью в сердце. Собственно, это не новость, но сейчас ему вдруг стало особенно обидно. Иногда простого знания факта недостаточно, чтобы совершенно его понять. Должно произойти нечто такое, чтобы ты действительно осознал очевидность. И теперь это осознание навалилось всем грузом подспудно копившейся боли.

– Я лучше пойду к Матиасу, – пробормотал он, высвобождаясь из их объятий.

И направился к лестнице. Что бы там ни говорилось о призраках разума, от Джербера не ускользнуло, что эти двое ни разу не взглянули на пластиковую пленку. Они игнорировали эту колышущуюся пелену, словно боялись, что случайный взгляд выдаст их истинное представление о Молчаливой Даме.

Когда Пьетро вошел в детскую, Матиас уже спал. Комикс выскользнул у него из рук, из-под подушки виднелся камушек-талисман. Одеяло мальчик сбросил. Вероятно, ему было жарко. Глядя на него, Джербер невольно представил, каково это – иметь ребенка. Эта мысль пробудила в нем сожаления, грозившие перерасти в меланхолию. Осторожно, чтобы не разбудить мальчика, Пьетро снял клетчатый плащ и собрал метроном, после чего сел дожидаться фазы быстрого сна.

Ночь предстояла важная. Теперь, когда он нашел Тихоню, ему не терпелось узнать, что случилось с Молчаливой Дамой после того, как она выпила яд. Он достал из кармана диктофон, предвкушая ее новые откровения и желая зафиксировать все.

Когда маленький пациент был готов, Пьетро включил запись и задал заранее заготовленный вопрос.

– Спроси, почему она всегда одевается в темное, – велел он Матиасу.

Ответ пришел немедленно:

– Ее одежда темная потому, что она – тень.

36

Она открывает глаза. Понимает, что лежит на больничной койке, но не понимает, как здесь оказалась. Понемногу память возвращается. Сколько времени она спала? Врачи и сестры в отделении очень заботливые, но почти ничего ей не рассказывают, просто говорят, что все хорошо, она скоро поправится. Иногда добавляют, что она родилась в рубашке.

Однажды приходит женщина-врач, садится на край ее койки, берет за руку и доверительным тоном рассказывает, что она, оказывается, лежит в больнице уже почти семь месяцев. Ее, умирающую, принес в отделение неотложной помощи неизвестный мужчина. Передав свой груз парамедикам, он исчез. Врач спрашивает, знает ли она этого человека. Молчаливая Девушка качает головой. Та пристально глядит на нее. Верит или нет?

Нет, не верит. Волнуясь, говорит, что сомневается в благих намерениях незнакомца. Возможно, он спас ее только потому, что не было выбора. Врач не раз видела женщин, попадавших в неотложку в жутком состоянии. Обычно в сопровождении мужчин, которые представлялись их спасителями. Однако ей известно, что некоторые из этих спасителей поступают так, не желая потерять свою собственность. Их тревога за жертву – ложь, как и любовь, в которой они клянутся.

Молчаливая Девушка могла бы сказать ей, что так делают все Тараканы. Она не рассказывает про Тихоню, не собирается заявлять на него в полицию. У нее есть план. Он созрел в ее голове давно, выпитый яд был на самом деле ключом к свободе. Так или иначе, она выбралась из проклятой лачуги, живой или мертвой – не имеет значения. Свобода важнее.

Врач делает вид, что поверила, будто пациентка не знает мужчину, принесшего ее в больницу, и все же учит Молчаливую Девушку особому жесту. Его следует использовать, если оказался в беде, а прямо просить помощи опасно.

Напоследок рассказывает, что, когда Молчаливая Девушка попала в больницу, при ней была роза. «Единственный подарок Тихони», – думает та. По словам врачихи, они позаботились и о цветке. Если пациентка желает, его принесут в палату. Здесь так много солнца. Молчаливая Девушка увидит, какой прекрасной стала роза.

Молчаливой Девушке не хочется видеть эту розу. Роза – обман. Свидетельство не любви, а ненависти и притязаний собственника. Нет-нет, ей

Молчаливая Девушка терпеливо ждет, когда к ней вернутся силы. Теперь это главное. Наконец она чувствует, что выздоровела, и ночью встает с постели. Покинуть больницу через главный вход не удастся, поэтому она спускается на лифте в подвальный этаж и там идет вдоль стеклянных дверей по длинному коридору, выложенному белой плиткой.

За одной дверью она видит обнаженную девушку, лежащую на стальном столе. Девушка мертва. Ее кожа белее снега, лицо безмятежно. На этом столе могла бы лежать и Молчаливая Девушка. Но она выжила. Рядом на стуле сложена темная одежда. В нее оденут мертвую, прежде чем положить в гроб. Надо же, у них с мертвой девушкой одинаковые размеры. Молчаливая Девушка переодевается и уходит из больницы через служебный вход.

Пешком добирается до железнодорожной станции. У нее нет денег на билет, но состав уже стоит у перрона. Случайный ночной поезд. Молчаливая Девушка понятия не имеет, куда едет. Видит в окно вагона море и выходит. Зимняя ночь, она бредет босиком по песку. Поскорей бы рассвет. Она начинает бояться, что солнце больше никогда не взойдет. Идет по самой кромке прибоя.

Набегающие волны окликают ее по имени, зовут за собой, искушают окунуться в их свободную прохладу и ни о чем больше не думать. Однако какой-то части ее существа все еще любопытна эта треклятая жизнь. Начинает светать. Босые ступни глубоко вязнут в песке, Молчаливая Девушка оборачивается и видит свои следы. Нельзя пройти, не оставив следов. Значит, ее можно отыскать. Незачем себя обманывать. Роза от Тихони означает, что он будет ее искать.

Молчаливая Девушка садится на песок. Куда бы она ни пошла, это ничего не изменит. А раз так, остается положиться на судьбу. И судьба посылает ей двух карабинеров. Они видят немую девушку, бродящую на рассвете босиком по зимнему пляжу. Как бы чего с собой не сотворила. Карабинеры отвозят ее в отделение неотложной помощи при местной больнице. Врачи, удостоверившись, что их помощь не требуется, переправляют ее туда, где содержатся такие, как она, – очень грустные и бессильные перед миром люди. Их нельзя оставлять в одиночестве, потому что самый опасный их враг – они сами.

Молчаливая Девушка не знает, сколько времени ей придется оставаться в этом доме с белыми стенами и зарешеченными окнами. Живущие здесь много курят и нумеруют свои сигареты. Как ни странно, она чувствует себя в безопасности. Тут нет Тараканов, а лекарства, которые ей дают, осветляют ее изнутри. Она продолжает носить темное. Никто здесь не знает, кто она и откуда. И она не против, что все зовут ее Молчаливой Дамой. С удовольствием осталась бы здесь навсегда, но опасается, что в какой-то момент ее разыщет Тихоня.

Однажды она вновь чувствует, что Таракан где-то рядом. Просто чувствует, и все. Лекарства, изгнавшие тварь из ее головы, больше не действуют. Надо бежать. Что, если запаха ее мыслей достаточно, чтобы приманить Таракана? Для них она сама – приманка, вроде сахара. С самого детства она притягивала их, прятавшихся по темным углам, в щелях под плинтусами, в стоках раковин и за мусорными ведрами.

Ранним утром она собирает свои нехитрые пожитки в пакет из супермаркета и уходит. Скучать по ней никто не будет. Живет где придется и перебивается чем может. Ей предлагают работу из сострадания, она соглашается на любую. Моет посуду и туалеты в придорожном кафе, обмывает и одевает мертвецов в морге. Спит в приютах для бездомных, а то и на улице. Случайно узнает, что одинокой пожилой синьоре, живущей на последнем этаже желтой «башни», требуется помощь по хозяйству.

Молчаливая Дама поселяется у нее, и все идет хорошо. Она готовит, прибирается, ходит за покупками, а спит на раскладушке. Старушка тоже молчит, с головой у нее не все в порядке. Они общаются взглядами и отлично друг друга понимают. Иногда Молчаливая Дама садится вечером на последний автобус и едет в городок, невдалеке от которого провела свое детство. Уже в темноте прокрадывается на кладбище и идет к могиле матери.

Она делает это ночью из опасения, что Тихоня ее подстережет. Садится на землю перед плитой, на которой когда-то девочкой нацарапала циркулем дерево. После этого она не приезжала сюда много лет, могила казалась заброшенной. Зато теперь в вазочке всегда свежие цветы. Мать с нею больше не разговаривает, – наверное, сказать нечего. Или она разочаровалась в дочери. А может быть, просто окончательно умерла.

Однажды в ноябре Молчаливая Дама так и засыпает около надгробия. Проснувшись, обнаруживает вокруг себя толпу родственников умерших. Одного человека она узнает сразу, хотя не видела его очень давно. Тихоня. Он пришел за ней. Она прячется за спинами людей и следит за ним издали. Видит, как он выходит из себя и вымещает злобу на могиле ее матери. Орет, грязно ругается, а затем голыми руками отрывает табличку с именем и фотографией. Вокруг все просто стоят и смотрят, ни у кого не хватает духу остановить бесноватого. И Тихоня, хромая, уходит прочь. Молчаливая Дама дрожит от страха; она знает, что никогда больше не осмелится сюда вернуться. На прощание издали посылает матери воздушный поцелуй.

Через некоторое время умирает старушка. Тело увозят, и Молчаливая Дама остается одна в квартире. Она не знает, что ей теперь делать. Проходят дни и недели, но никто ее не выгоняет. «Меня не существует, – думает она. – Я невидима». И решает остаться. Квартира потихоньку становится ее домом. Она покупает всякие безделушки, чтобы его украсить. Вазочку, например. В нее она ставит вязаные цветы. Еще поднос с оловянным кувшином и чашками. Статуэтку клоуна из дутого стекла. Сама вышивает цветочки на кухонных занавесках.

На подоконник часто прилетают птицы, она оставляет им хлебные крошки. Ей больше не нужно спать на раскладушке. Ночи длинны, очень часто Молчаливой Даме так и не удается заснуть. Она боится, что ей приснится Тихоня. Он не говорит ни слова, просто стоит и смотрит на нее, а его глаза полны ненависти. Днем тоже нет покоя. Ей то и дело кажется, будто кто-то стучит в дверь. Она не решается подойти и проверить. Замирает и слушает, постучат опять или нет.

В последнее время она часто думает о розе. Жалеет, что не забрала ее с собой из больницы. Роза же ни при чем, правда? Невинный цветок. Была бы какая-никакая, а компания. Молчаливая Дама терзается

На линованных страницах рассказывает все, что сохранилось в памяти. Беззаботная жизнь с матерью в деревенском доме. Сад с шелковицей и помидорами. Сундук и Огромный Таракан. Ненастная ночь и лед в лимонаде. Слова, которые от ужаса навсегда застревают у нее в горле. Смерть матери. Монастырский приют и новый Таракан. Разные семьи с очередными Тараканами. Квартирка над складом моющих средств. Уборка чужих домов. Сын хозяина на красном «спайдере». Тихоня, показавшийся спасителем. Красавица-блондинка, обещавшая увезти в Лондон. Молоток. Плен. Снова яд в лимонаде. Больница. Пляж. Лечебница с белыми стенами. Старушка с путаницей в голове на последнем этаже желтой «башни». И в конце – страх, что однажды вот-вот постучат в дверь.

Записывая свою жизнь, Молчаливая Дама раскладывает по квартире разные предметы, связанные с ее историей. Опускает в сундук пачку пронумерованных сигарет, случайно прихваченную из лечебницы. Прячет в ванной мокасин, очень похожий на мокасин Огромного Таракана. Покупает на блошином рынке картинку с пейзажем, точь-в-точь таким, каким любовалась в детстве, когда была счастливой. Кладет в серую коробочку с проводами запасной ключ от квартиры.

Все это она делает потому, что больше не хочет быть никем. А еще от страха, поселившегося в душе. Она боится, что, если Таракан добьется своего, от нее совсем ничего не останется. А так кто-то узнает, что она существовала. И если ей суждено быть закопанной под помидорной грядкой, этот кто-то из любопытства придет ее навестить.

В один прекрасный день случается то, чего Молчаливая Дама не ожидала. Она находит свою розу. Такой удачи она и представить себе не могла. Проходя мимо, случайно замечает ее в саду прекрасного старого дома, похожего на сказочный замок. К дому от ворот ведет кипарисовая аллея. Молчаливая Дама не сомневается, что это судьба. Она легко могла бы перелезть через ворота и забрать розу, но это было бы слишком жестоко – забирать цветок оттуда, где ему так хорошо.

Роза растет на солнечной полянке, защищенной от ветра и непогоды деревьями. Она в безопасности. Молчаливой Даме нечего ей предложить, и она решает не беспокоить розу. Впрочем, она может подарить розе тетрадь, где записана вся ее жизнь. Тетрадь надо спрятать в саду – там роза сумеет найти ее, когда вырастет. Этот цветок – единственное существо на свете, которое заслуживает узнать всю правду.

37

Матиас давно замолчал, а у Пьетро все не поднималась рука остановить запись. Диктофон продолжал фиксировать размеренное тиканье метронома, слишком громко звучавшее в тишине комнаты.

…В саду прекрасного старого дома, похожего на сказочный замок. К дому от ворот ведет кипарисовая аллея.

Эти слова застали Джербера врасплох. Он, сам того не замечая, судорожно вцепился в край стола, будто страшась, что его затянет в воронку какого-то смерча. Хотя смятение охватило его только изнутри. Вот она, связь между Матиасом и Молчаливой Дамой! Их связывала тетрадь.

Женщина действительно побывала здесь. Записи отрывочны, последняя часть, обращенная к розе, вообще походила на горячечный бред, и тем не менее Пьетро неожиданно получил ответы на все свои вопросы. Преследуемая образом жестокого и деспотичного мужчины, от власти которого так и не смогла освободиться, женщина утратила связь с реальностью. И кто бросил бы в нее камень? В последнем жесте мучителя, в его фальшивой заботе, воплотившейся в оставленной для самоубийцы розе, таилась худшая из угроз: я буду любить тебя до самой смерти.

Но роза отнюдь не была заверением в вечной любви. Скорее, холодной и коварной угрозой. Тихоня спас ей жизнь, потому что ему, и только ему дозволялось решать, когда и как прервутся их отношения. И он нашел жуткое средство. Выйдя из комы, она должна была сразу все понять и никогда уже не забывать. Ничего странного, что красная роза свела ее с ума. Неизвестно, что привело Молчаливую Даму в Пьян-де-Джуллари и почему она вообразила, что роза в саду виллы – та самая. Этот сад показался ей идеальным местом для хранения страшных слов, которые она не могла произнести.

Прежде Пьетро мучился вопросом, каким образом подобная история могла попасть в голову Матиасу. Объяснение оказалось до обидного простым, и оно все время лежало на поверхности. На него нашло затмение, не иначе. Каждая «глава» в рассказе мальчика начиналась с одной и той же сцены: Молчаливая Дама сидит за кухонным столом и при свете лампы пишет в тетради. Она писала воспоминания. Почему это не пришло ему в голову раньше?

С учетом того, что Молчаливая Дама побывала на вилле, причина болезненного состояния мальчика была очевидна. Воспользовавшись тем, что маленький пациент продолжает спать, а метроном работать, Джербер задал последний вопрос:

– Где ты нашел тетрадь Молчаливой Дамы?

– Между камнями в садовой стене, – ответил Матиас.

Этого было достаточно, ничего больше знать уже не требовалось. Пьетро поднялся со стула и огляделся. Полки с моделями самолетов, шкаф у двери с мишенью для дартс, тумбочка у изголовья кровати, «космические» постеры на стене… Пока он высматривал возможный тайник, в диктофоне закончилась кассета; раздался щелчок, запись остановилась.

Обернувшись на звук, Пьетро зацепился взглядом за полку над письменным столом, заваленную учебниками и школьными тетрадками. Подошел, пригляделся. Яркие тетради с разноцветными корешками. Все, кроме одной, у которой на синей выцветшей обложке не было ни имени, ни названия предмета. Судя по всему, тетрадь много повидала на своем веку, но, впрочем, неплохо сохранилась. Пьетро открыл страницу наугад. Обычная тетрадка в линейку, для начальной школы, аккуратный изящный почерк, мягкий нажим синей шариковой ручки, кое-где чернила слегка расплывались. Он сел за стол и принялся читать.

В общих чертах содержание соответствовало рассказу Матиаса. Мальчик сделал из дневника своего рода выжимку, не упустив, однако, самых важных деталей. В первом приближении чтение не дало ничего нового. Прозвище Молчаливая Дама, данное безымянной пациентке работниками психиатрической лечебницы, Матиас наверняка почерпнул из дневника. Как и в его пересказе, в записях отсутствовали имена. Пьетро надеялся найти там имя главной героини. Что же, на нет и суда нет.

Дат тоже не было, однако события давно минувших дней излагались в хронологическом порядке – вероятно, по внутреннему побуждению писавшей. Грамматические ошибки, неточные времена глаголов и зачеркивания создавали ощущение, что писал ребенок. Испуганная маленькая девочка, у которой Тараканы

Джербер закрыл тетрадь. Настало время поговорить с Сусаной и Иво.

38

Родители Матиаса ждали его в гостиной. Он решительно зашагал к ним и, не успели оба встать ему навстречу со своих белых диванов, положил на хрустальный столик потрепанную синюю тетрадь. Супруги взглянули на нее и перевели недоуменные взгляды на Джербера.

– Прежде чем объяснить, расскажу, что узнал от вашего сына за прошедшие ночи.

Пьетро подробно изложил историю Молчаливой Дамы, не скрывая неприглядных и мрачных деталей, которые должны были шокировать родителей. Им следовало знать все. Иво и Сусана ошарашенно слушали и не перебивали. Под конец Пьетро упомянул, откуда Матиас узнал историю женщины.

– Исходное событие, видимо, произошло несколько лет назад, еще до того, как вы купили виллу. Молчаливая Дама принесла сюда тетрадь со странным для нас намерением подарить ее розе. – Пьетро кивнул на столик. – Тетрадь лежала в стене до тех пор, пока ее не нашел и не прочитал Матиас. Вот и все.

– Но почему же он нам не рассказал? – с болью в голосе воскликнула Сусана.

– Иногда дети увлекаются чем-то на первый взгляд совершенно невинным и не замечают, как утрачивают контроль над событиями, – объяснил Пьетро. – Разыгравшееся воображение берет верх над чувством реальности… Дневник начинается с появления Огромного Таракана в деревенском доме, где жила девочка, ровесница Матиаса. История сильно отличалась от привычных мальчику комиксов, она вызвала душевный трепет, прежде ему неведомый… Ваш сын весьма умен – он понял, что не дорос до подобных недвусмысленно жестоких рассказов и вы наверняка отберете тетрадку. Поэтому он ничего и не сказал. Чтение захватило его, он начал отождествлять себя с главной героиней. Чем дальше, тем страшнее. На него обрушился поток событий и вещей, о которых он, окруженный любовью и лаской домашний ребенок, не имел понятия. Он уже не мог оторваться от этих страниц. История жизни Молчаливой Дамы проникла в его сознание, подействовала на психику. В конце концов тонкая пленка, отделяющая его жизнь от чужой, порвалась.

Произнеся последнюю фразу, Пьетро невольно бросил взгляд на полупрозрачное полотнище, разделявшее виллу надвое.

– Жизнь Молчаливой Дамы, ее мысли и чувства проникли в подсознание вашего сына. Матиас был не в состоянии понять, что́ с ним случилось, его жизнь шла своим чередом. Он начал бессознательно вытеснять из памяти страшную тетрадь, и тогда женщина в темном пришла в его сны. Сперва все выглядело безобидно, затем она начала преследовать его. Ведь Матиас знал, какие ужасы крылись за ее молчанием. Наяву можно избавиться от дурных мыслей, но во сне мы беззащитны и вынуждены переживать все то, что всплывает из бессознательного. Так после просмотра фильма ужасов может присниться кошмар, и мы просыпаемся с криками. Все это происходило с вашим сыном еще несколько дней назад.

Супруги Кравери остались под впечатлением, однако облегчение читалось лишь в глазах Иво. Во взгляде Сусаны застыл тревожный вопрос.

– Значит, – прошептала она, – в тот день я действительно ее видела…

Джерберу стало стыдно. Было недопустимым легкомыслием отмахнуться от того эпизода, посчитав его галлюцинацией.

– Может быть, – проговорил он.

– Интересно, зачем эта женщина возвращалась сюда? – задумчиво пробормотал Иво.

Вопрос, разумеется, остался без ответа.

– Мы можем надеяться, что Матиас выздоровел? – робко спросила Сусана.

– Сегодня ночью я полностью извлек эту историю из его подсознания, – бодро ответил Джербер. – Больше ему нечего мне поведать. Но чтобы окончательно удостовериться, действительно ли Матиас освободился от своей преследовательницы, придется на всякий случай провести еще один сеанс. Когда он проснется, ни в коем случае не говорите ему, что мы раскрыли его секрет. Это не только бесполезно, но и вредно, мальчик почувствует вину.

Родители закивали.

– Надеюсь, моя работа практически закончена. Давайте дождемся следующей ночи и посмотрим. Завтра расскажете, как он спал.

Самого же Джербера мучил другой вопрос: что случилось с Молчаливой Дамой после того, как она спрятала тетрадь?

39

Около девяти утра Пьетро вновь пересек границу между привычным миром и квартирой на последнем этаже желтой высотки. Осторожно закрыв за собой дверь, он подождал, пока взволнованные птицы не вернутся в свои убежища, после чего, остро чувствуя взгляды множества крохотных глазок, торопливо прошел через столовую и с облегчением улегся на пыльную, неубранную постель. На него с интересом уставилось пятно с потолка.

Выходит, всего несколько месяцев назад она действительно стояла за пластиковой пленкой. Пьетро вновь почувствовал укол стыда оттого, что не поверил Сусане. Получается, Молчаливая Дама не только спрятала дневник на вилле, но спустя годы вернулась туда и была замечена. И случилось это, когда Матиаса уже начали преследовать кошмары. Джербер даже предположить не мог, зачем она возвращалась. Главное, след был еще свежим. Где же она может быть сейчас?

Он достал из сумки синюю тетрадь и диктофон с записью последнего сеанса. Захотелось вновь переслушать заключительную часть истории, рассказанной голосом ребенка. Молчаливая Дама постоянно боялась, что Тихоня ее найдет. То и дело ей мерещился стук в дверь. Нелегко, наверное, жить, вздрагивая от каждого звука. Особенно если не можешь понять, реален ли он, или это плод твоего воображения.

Молчаливая Дама знала, что угроза появления Тихони всегда будет висеть над ней дамокловым мечом. Возможно, и хромой ощущал себя в западне, не в силах освободиться от параноидальной одержимости единственным человеком, проявившим к нему капельку сочувствия. Оба оказались в безвыходном положении: им оставалась только смерть.

Молчаливая Дама физически слабее, следовательно, она воспринимала себя как жертву. В надежде спастись, она разбросала по дому предметы, которые, как она надеялась, должны были привести кого-то к тетради. Однако без Матиаса все ее усилия пропали бы втуне. Только благодаря мальчику Пьетро удалось пройти по этой тропинке из хлебных крошек. Иных следов она не оставила, если не считать мимолетного видения Сусаны.

Слушая голос загипнотизированного ребенка, Джербер пытался угадать продолжение резко оборвавшейся истории. Наверное, спрятав свои воспоминания, Молчаливая Дама вернулась домой и принялась ждать неизбежного появления Тихони. Потом что-то произошло, и она покинула квартиру. Когда Пьетро пришел сюда впервые, у него сложилось впечатление, что отсюда поспешно бежали. Кровать, на которой он сейчас лежал, не застелена, дверцы шкафа распахнуты, ящики выдвинуты, в холодильнике валяются остатки еды, в раковине невымытая посуда.

Но действительно ли Молчаливая Дама бежала? Пьетро пытался ухватить за хвост ускользающую мысль, а в комнате звучал голос

Его веки опустились, отяжелели… Вдруг его внимание привлек непонятный звук на записи. Пьетро рывком сел, надавил на кнопку диктофона, немного прокрутил запись назад. Гоняя ее туда-сюда, чтобы поймать нужное место, он пытался понять, что же такое услышал. Звук был отчетливым, но кратким, от силы несколько секунд, и наложился на тиканье метронома. Так ничего и не выловив, Пьетро начал слушать с момента, когда замолчал мальчик. А вот и подозрительный звук. По крайней мере, он еще не спятил.

Однако расшифровать это нечто не получилось. Смущало и то, что, находясь в детской, он ничего подобного не слышал. Ему сделалось не по себе. Как такое возможно? Этот непонятный звук определенно не был дефектом записи. Преодолевая нарастающее раздражение, Пьетро переслушивал снова и снова. Он устал. У него больше не осталось сил заниматься этим дурацким делом. Захотелось грохнуть диктофон о стену, чтобы тот разлетелся вдребезги.

Представив себе эту сцену, Пьетро почти успокоился. В конце концов, он все еще держал себя в руках. И тут в столовой захлопали птичьи крылья. Обитатели квартиры давно покинули свои укрытия и теперь вновь всполошились, как бывало всякий раз, когда нарушали их покой. Пьетро прислушался. Кто-то возился с замком входной двери, очевидно собираясь войти в квартиру.

Кто-то, у кого не было ключа.

40

Как не узнать эту шаркающую походку? Хромой прикрыл за собой взломанную дверь и заковылял по столовой. Видеть его Пьетро не мог, воображение рисовало серую тень, склоняющуюся то над тем, то над этим, и непроницаемое лицо, за которое Тихоня и получил свое прозвище. Мало кто подозревал, во что превращался этот человек, когда давал волю гневу.Интересно, молоток у него с собой?..

Выяснять последнее на собственной шкуре Пьетро не желал. Он спрятался, едва заслышав скрежет замка. Сдвинул немного шкаф и втиснулся в щель между ним и стеной. Не бог весть какое убежище, но лучшего не имелось. В сундук он бы не поместился, а под кроватью его бы сразу заметили. Из щели нельзя было проследить за передвижениями хромого, зато в случае чего Пьетро сумел бы вырваться из квартиры и убежать. По крайней мере, он на это надеялся.

Тихоня сделал пару шагов и остановился. Еще несколько шагов – и новая остановка. Наверное, осматривается. Что он ищет? «Меня, – ответил Пьетро сам себе. – Он ищет меня». Увидев следы ботинок рядом с хижиной, хромой понял, что кто-то им интересуется. Тогда, приняв безразличный вид, он не оглядываясь ушел, но на самом деле встревожился.

Пьетро тоже было о чем тревожиться. Тихоня вломился в квартиру и, возможно, не впервые. Не поэтому ли Молчаливая Дама отсюда бежала? Хромой вошел в спальню. Из своей щели Пьетро заметил мелькнувшую зеленую куртку. Тихоня застыл столбом перед постелью. Ну разумеется! Простыни были смяты иначе, чем прежде, сохраняя отпечаток чужого тела. Скрипнули пружины, Тихоня сел на кровать.

Последовали щелчки зажигалки и сопение от глубокой затяжки. Потом наступила тишина, птицы давно угомонились. Время шло. Пьетро в ужасе ждал, что хромой его обнаружит. Выдать могло что угодно: нечаянный кашель, движение, дыхание… Он пытался не нервничать и совсем не двигаться, как можно плотнее вжавшись в стену. С виска по скуле проползла капелька пота, вторая затекла в глаз, принудив зажмуриться. В носу засвербело.

Докурив, хромой швырнул окурок в угол, тот упал рядом с ножкой шкафа. Тяжелое тело поднялось с кровати и, проходя мимо, остановилось. Пьетро увидел, как нога в уродливом ортопедическом ботинке раздавила тлеющий окурок, и посочувствовал невинному огоньку. Тихоня распахнул дверцы шкафа. Собственно, кроме двух-трех сиротливых вешалок, рассматривать внутри было нечего. Однако хромой все не уходил. Их с Пьетро разделяла лишь тонкая фанера задней стенки.

Тихоня что-то сделал, был слышен шорох рукава. Чем он там занимается? Может, просто взмахнул рукой? Хромой закрыл шкаф и неторопливо заковылял к выходу. Лязгнула входная дверь. Джербер не сразу покинул свое укрытие, опасаясь подвоха. Наконец, убедившись, что все спокойно, вылез. С замирающим сердцем осмотрел квартиру, но Тихоня действительно ушел. Пьетро понял, что и ему пора убираться. Навсегда.

В «башне» стало чересчур опасно. Этот тип наверняка вернется. Пока у Пьетро имелось преимущество: враг не знал его ни по имени, ни в лицо. И даже вообразить не мог, что наводкой, приведшей соглядатая к его хижине, стали сны девятилетнего мальчишки. Обстоятельства сложились в пользу Пьетро, но не стоило и дальше играть с огнем, ведь это значило подвергать опасности Матиаса и его семью.

Приоткрыв входную дверь, Пьетро боязливо глянул в щелку. Пусто. Оглянулся назад. При мысли, что никогда не вернется в это логово, сердце защемило от грусти. Наверное, то же самое чувствовала и Молчаливая Дама. Впрочем, ее чувство наверняка было острее, ведь она считала квартиру своим домом. Страх взял верх над тоской? Как бы Джербер ни сопереживал незнакомке, он не мог знать, что творилось у нее в душе.

Прежде чем окончательно закрыть дверь, он напоследок еще раз оглядел это жилище. Взгляд, скользнув в спальню, уперся в потемневшее зеркало на внутренней стороне распахнутой дверцы шкафа. Выбравшись из убежища, Пьетро не обратил на него внимания – было не до того. На серой от пыли стеклянной поверхности виднелись выведенные пальцем слова, от которых у него пересохло в горле, а по спине поползли мурашки:«За шкафом».

41

Пьетро проснулся в пять утра. Сначала ему показалось, что он все еще лежит на кровати Молчаливой Дамы. Потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что он дома, в старой Флоренции. Сколько дней он сюда не возвращался? Накануне вечером он заставил себя приехать домой, принять душ, поесть по-человечески и выспаться. Но, отперев дверь, не поздоровался с тишиной, как обычно. Побоялся, что тишина ответит.

По той же причине не завел разговор с призраками. Прежде он часто говорил с ними, чтобы было не так одиноко. Чутье подсказало больше не заигрывать с подобными вещами и оставить в покое то, что следовало оставить в покое. После встречи с Тихоней его до сих пор знобило.

За шкафом.

Это означало: я знаю, где ты, могу сделать с тобой все, что угодно, но не

Надпись на зеркале была трезвым советом не искушать судьбу и не испытывать терпение человека, готового идти до конца. Того, кто без раздумий разбил себе колено молотком. В общем, Пьетро все понял.

Он поднялся с кровати. За окном еще не рассвело, но спать больше не хотелось. Хотелось есть. В доме стояла холодрыга, как в погребе. Надев поверх футболки и пижамных штанов старый купальный халат, используемый в качестве домашнего, и натянув шерстяные носки, он поплелся варить кофе. Царило молчание, до того гнетущее, словно за ним что-то скрывалось. Поставив моку на плиту, Пьетро отправился в гостиную, выбрал подходящую пластинку, включил проигрыватель… Рахманинов в исполнении Джеймса Родса.

На старинном сервировочном столике из дерева и латуни стояла пустая фоторамка. Пьетро взял ее и пригляделся. Рамка оказалась серебряной. Бог знает сколько лет она незаметно лежала здесь. А была ли в ней когда-нибудь фотография? Вроде бы нет, прикинул Пьетро. Почему? Для него она всегда выглядела никчемной безделушкой, украшением и ничем больше. Вероятно, сейчас это пришло ему в голову потому, что он видел семейные фотографии Кравери. Поставил рамку обратно на столик. Вчера вечером он бросил на этом столике почту, накопившуюся за время отсутствия. Был слишком измотан, чтобы заниматься ерундой.

Пара-другая счетов, рекламный буклет и большой желтый конверт. По логотипу Пьетро понял, что он из психиатрической лечебницы, где содержалась Молчаливая Дама. Вероятно, прислали ее медицинскую карту, а он и позабыл о своем запросе. Тогда, почти неделю назад, он стремился заполучить любые сведения о таинственной незнакомке. Теперь же информация, которая могла содержаться в этих бумагах, представлялась ненужной. Последние события ее обесценили.

Без особого интереса Пьетро начал было распечатывать конверт. И тут где-то зазвонил его мобильный. Бросив конверт, Джербер пошел искать валявшийся невесть где телефон. Резкий, настойчивый звук испортил впечатление от Рахманинова. Кто бы это мог быть в такую рань? Телефон обнаружился на полке в прихожей. Прочитав имя на экране, Пьетро сразу все понял.

– Ночью Матиас опять проснулся с криками, – произнес напряженный голос Иво Кравери.

Значит, простого извлечения истории Молчаливой Дамы из подсознания мальчика оказалось недостаточно. Что еще можно сделать, Пьетро не имел понятия.

– Через час приеду, – уныло пообещал он.

– Но почему, почему ничего не изменилось? – в отчаянии спросил Иво.

Следовало ответить, что гипнотерапия, увы, ничем больше помочь не может. Пора показать мальчика другому специалисту, скажем нейропсихиатру, имеющему право выписывать психотропные препараты. Но о таком лучше было говорить с глазу на глаз, а не по телефону.

– Я скоро буду, – повторил он.

Отключившись, Джербер глубоко задумался, машинально сжимая телефон в руке. За годы его карьеры неудачи случались, однако эта отзывалась в нем особенно болезненно.Синьор Б. утверждал, что гипнотизер не способен исцелять, ибо это доступно лишь самому пациенту, а лекарство кроется внутри его. Гипноз не более чем инструмент. Все так, но облегчения эти истины не приносили.

Что, если он дал этим Кравери ложную надежду? Иногда, к сожалению, люди принимали его решимость за оптимизм. Теперь ему предстояло объяснить родителям ребенка, как обстоят дела, ничего не скрывая. Неприятные размышления прервал мобильный в руке, опять принявшийся трезвонить. Причем звук был каким-то дребезжащим, экран мерцал, а номер звонившего на нем не появился. Пьетро решил ответить чисто из любопытства, что бы там ни было. Но не успел он вымолвить и слова, женский голос произнес:

– Привези его ко мне.

Он не сразу узнал, чей это голос. Смысл сказанного затмило понимание: Эрика Де Роти звонит ему вовсе не по телефону. Чертова антенна…

– Привези ребенка ко мне, – повторила Эрика. – Больше никого не бери.

Джербер был совершенно сбит с толку. Откуда она могла знать о его провале?

– Потом все объясню, – пообещала та, словно прочитав его мысли.

42

Он прибыл на виллу Кравери около шести утра. Переговорил с Иво и Сусаной, кратко описал сложившиеся обстоятельства. Супруги поначалу скептически отреагировали на неожиданное предложение, но выбора не было, а так оставалась хоть какая-то надежда. Эрика требовала, чтобы Джербер привез ребенка сам, без родителей. Он подождал в гостиной, пока Матиаса соберут. И вот оба уже ехали во внедорожнике под проливным дождем через сиенские холмы. Небо на востоке едва заметно светлело.

Размеренно поскрипывали «дворники». Мальчик за всю поездку не произнес ни слова. Скорчившись на заднем сиденье, он не отрываясь смотрел в боковое окошко, сжимая в кулачке свой талисман. Пьетро озабоченно поглядывал на ребенка в зеркальце заднего вида. Судя по напряженному лицу, тот дошел до критической точки. Возник риск, что он попадет в очередной водоворот и его затянет на самое дно.

Джерберу случалось видеть таких пациентов. После небольшого улучшения они вдруг сдавались, замыкались в себе, переставали смеяться, отказывались есть, начинали избегать людей и забрасывали все свои занятия. Если был наималейший шанс избежать подобного сценария, следовало им воспользоваться. Поэтому он и принял предложение Эрики, хоть и по-прежнему сомневался в ее методах.

На мельнице их ждал вкусный завтрак: хлеб с пылу с жару, черничное варенье, масло, парное молоко и горячий кофе. Поели на кухне, после чего устроились в гостиной на коврах и камчатных подушках перед горящим камином. Эрика приняла Матиаса профессионально и бережно. Включила расслабляющую музыку, зажгла благовония, расспросила мальчика о жизни, о школе, о том, что ему нравится.

На ней была красная туника, седые волосы рассыпались по плечам. При каждом движении на запястьях позвякивали браслеты. На лбу нарисована бинди[9]. Опустив палец в баночку с цветной глиной, Эрика нарисовала такую же Матиасу. Джербер не вмешивался, позволяя Эрике спокойно завоевывать доверие пациента.

Наконец она взяла Матиаса за руку и подвела к шезлонгу. Нацепила ему на голову электроды, подключенные к видавшему виды энцефалографу, который фиксировал данные на длинном рулоне миллиметровки. Рассказала, что будет дальше, терпеливо ответила на бесчисленные детские вопросы и, надев на Матиаса наушники и маску для сна, велела расслабиться. Вдумчиво настраивая оборудование, подключенное к спиральной антенне на крыше, Эрика заметила Джерберу:

– Начнем, как только он уснет.

Они вновь присели у камина. Последняя ночь выдалась тяжелой, уснуть Матиас должен был быстро.

– Как тебе удалось раздобыть номер моего мобильного? – задал Пьетро занимавший его вопрос.

– Перехватила звонок отца ребенка, – безмятежно ответила Эрика.

Верилось в это с трудом.

– В прошлый раз ты в смятении бежал отсюда, а значит, прочувствовал на себе потенциал процедуры, – добавила она, кивнув на шезлонг.

Что и говорить,

– Что ты намерена делать? – поинтересовался он, глядя на спокойно лежащего мальчика.

– Во сне мозг продолжает функционировать, производя энергию в виде мозговых волн. В фазе сна электрическая активность даже усиливается, в то время как наше бессознательное обрабатывает полученную информацию и устанавливает новые синаптические связи. Разум Матиаса заклинило, он угодил в ментальную ловушку, и теперь ему каждую ночь снится Молчаливая Дама. Чтобы разорвать петлю повторений, нужно воздействовать на очень глубокие уровни психики. С твоим метрономом такого не провернуть. Я установила частоту ультразвука, которая повлияет непосредственно на формирование его мыслей, как только мальчик войдет в фазу быстрого сна.

Джербер понял не все, но общую идею уловил:

– Хочешь устроить ментальную перезагрузку?

– Точно. Просто сотру из его памяти все, о чем он не хочет помнить.

Этого же можно было достичь и методами традиционного гипноза. Другое дело, что стабильность результата, да и успех процедуры в этом случае были под вопросом. В прошлом он сам, в нарушение определенных этических норм, проводил их, чтобы избавить пациентов от неприятностей в будущем, но «механическая» терапия Эрики – совсем другое дело. Он уже слыхал о таком, но присутствовать на демонстрации не доводилось.

Кто-то ему об этом уже рассказывал… Но кто? Пьетро пристально посмотрел на Эрику, в который раз мучительно пытаясь вспомнить, где встречал ее прежде.

…Магнолия…

Ощущение, что он вот-вот вспомнит, рассеялось, едва возникнув.

– Я кое-что с собой прихватил. – Он вытащил из кармана диктофон. – Тут последний сеанс Матиаса. Хочу, чтобы ты прослушала.

Он извлек микрокассету и протянул Эрике, не упомянув, что на записи по окончании сеанса присутствует странный посторонний звук. Если Эрика не обратит внимания, значит и говорить не о чем, просто артефакт.

Самописец энцефалографа пришел в движение. Вот и фаза быстрого сна. Эрика встала с ковра и, заняв рабочее место, пробежалась пальцами по кнопкам усилителя, соединенного с антенной. Процедура началась.

Матиас мирно спал, его наушники, должно быть, полнились разнообразными ультразвуками. Понаблюдав с четверть часа, Эрика оставила мальчика плавать в этом звуковом бульоне, заполнившем его разум. Разбудила она его только через час. Матиас, еще сонный, отвечал на вопросы односложно, его глаза слипались. Пьетро на руках отнес ребенка в машину и уложил на заднее сиденье.

– Предупреди родителей, чтобы не дергались, пусть он поспит еще несколько часов, – сказала Эрика, укутывая Матиаса пледом. – А лучше бы до завтра, – добавила она, захлопывая дверцу. – Я прослушаю твою запись, хотя надеюсь, что мое вмешательство больше не потребуется.

Поблагодарив коллегу, Пьетро завел мотор. Какое-то время он еще видел Эрику, окруженную стаей собак, в зеркале заднего вида. Она глядела вслед удалявшемуся внедорожнику. Потом все скрылось за стеной дождя.

Через два часа они подъехали к вилле Кравери. Передав мальчика из рук в руки родителям, Пьетро повторил предупреждение Эрики о временной каталепсии ребенка. Иво понес сына в детскую, а психолог задержался внизу поговорить с матерью.

– Может быть, и то, что мы предприняли сегодня, тоже напрасно, – прямо сказал он ей, – но попробовать стоило.

– Я боюсь. Долго Матиас так не протянет, – ответила Сусана. – Он на грани. Не смейте говорить, что опять не сработает, даже думать об этом не могу!

– Есть еще кое-что. Вам надо уехать.

Джербер понимал, что вселяет в душу женщины новый страх, однако он обязан был ее предупредить.

– Уехать? – непонимающе переспросила Сусана.

– Да. Покинуть Флоренцию. Немедленно.

– Но зачем?!

– Из-за одного человека, героя истории, описанной в синей тетради. Я не знаю его имени. Но уверен, что он опасен и способен на все. Матиас много узнал о нем, и если этот тип пронюхает, один бог знает, что он выкинет.

– Мы можем обратиться в полицию. Тетрадь станет уликой.

– В ней нет имен, лишь ничем не подтвержденные сведения. Кто поручится, что они не выдуманы?

– То есть, по-вашему, мы должны бежать? И надолго? Отказаться от нашей жизни, перечеркнуть все, чего мы здесь достигли?

Разумеется, Сусане подобная идея претила.

– Я вовсе не это имел в виду, – попытался успокоить ее Пьетро. – Возможно, есть еще какое-то решение, однако мне придется найти его самому.

– Что вы собираетесь делать? – Сусана заглянула ему в глаза, и в ее взгляде читалась искренняя забота.

– Найти реальные доказательства, – коротко пояснил Джербер.

Сусана попыталась возразить, но он только обезоруживающе улыбнулся.

– Я знаю, что делаю, – твердо произнес он. – На вашем месте я бы пустился в дорогу уже завтра. Позвоните мне, как только переедете, – расскажете, как Матиас.

Вздохнув, Сусана кивнула, потом прошептала:

– Будьте осторожны, доктор.

Джербер вернулся к внедорожнику, припаркованному у ворот в конце кипарисовой аллеи. Он очень надеялся, что эта встреча с Кравери – последняя. Он больше не выдерживал их взглядов.

Когда они впервые вошли в его кабинет, он решил, что они не до конца откровенны. Им потребовалось время, чтобы признаться, что Сусана видела женщину, преследующую Матиаса во сне, и приняла ее за нечто сверхъестественное. Теперь, садясь в машину, Пьетро понял, что был к ним несправедлив. Он и сам был не до конца честен с ними, а может быть, и с самим собой. Кое с чем он так и не решился встретиться лицом к лицу.

Потаенный сон Пьетро Джербера.

У каждого человека есть свой незабываемый сон. Тот, который он запоминает на всю оставшуюся жизнь. Зачастую даже непонятно почему, ведь на первый взгляд в подобных снах нет ничего особенного. Тот, который запомнил Пьетро, привиделся ему в десять лет. Ему снилось, что он играет с коллекцией машинок в своей комнате. Вдруг что-то отвлекло его внимание, заставив бросить игру. Тишина. В доме повисло странное молчание.

Не привычное молчание, наполнявшее их ссиньором Б. жилище. В том не было ничего необычного – отец частенько забивался куда-нибудь, чтобы почитать без помех. Иной раз они не виделись по нескольку часов, встречаясь лишь за ужином. Это молчание было другим. Тишина была повсюду. Неподвижная, тяжелая, она обволакивала все вокруг, словно свечной воск, склеивая предметы и останавливая время.

Потеряв интерес к машинкам, Пьетро начал бродить по пустому дому. Он пытался кричать и всячески шуметь, надеясь привлечь к себе внимание, но все звуки поглощала окружившая его со всех сторон невидимая вата. Пьетро охватила паника, неведомый прежде страх – страх смерти. Однако смятение продлилось недолго.

Вскоре откуда-то пришло осознание, что он не одинок и поэтому с ним не может приключиться ничего плохого. Рядом был защитник. Так кошмар превратился в самый прекрасный сон, который Пьетро видел в своей жизни. На этом месте

Считается, будто происходящее во сне не выходит за его пределы. Тогда, в детстве, Пьетро понял, что это не так. Что-то может вырваться из абсурдного мира, который мы носим в себе и который можно назвать параллельной жизнью. Может быть, неправда и то, что во сне мы просто отключаемся. А что, если мы посещаем иной мир, такой же реальный, как тот, где мы обитаем, пока бодрствуем? Мир с совершенно другими природными и физическими законами, где дух властвует над материей.

Сны – отражения той, другой жизни, своего рода отсветы. Туда-то мы и отправляемся после смерти. Придя к такому выводу в десять лет, Пьетро, даже повзрослев, не отказался от своей детской идеи. У нее не было научного обоснования, но испытанное во сне было до того четким, осязаемым, что он не мог отмахнуться. Сейчас воспоминание о чудесном сне ощущалось как никогда ярко.

До заката оставалось еще несколько часов, а для воплощения задуманного Пьетро требовалась темнота. За неимением иных дел пришлось вернуться домой. В свой огромный, до ужаса тихий дом. Едва переступив порог, он, сам того не осознавая, начал прислушиваться. Тишина, скопившаяся в пустых комнатах, была неизбежным следствием одиночества. Сознательно выбранное, с каких-то пор оно тяготило его, пусть он и не желал этого признавать.

Чтобы разрушить чары пустого дома, он придумал, будто в нем обитают призраки предыдущих жильцов. Воображаемые разговоры с ними успокаивали не хуже хорошей музыки. Так Пьетро пытался воссоздать испытанное когда-то чувство защищенности. Вот только игра подзатянулась.

Она не пошла ему на пользу. Из нее народилось что-то враждебное, нездоровое и опасное. Эти существа и сейчас были рядом. Сколько их? Кажется, двое. Две тени, заточенные в замкнутом пространстве и вынужденные повсюду следовать за Пьетро. Он понятия не имел, как от них избавиться. Ему следовало рассказать об этом Иво и Сусане, выслушав рассказ о появлении Молчаливой Дамы на вилле. Не хватило смелости.

…Магнолия…

Остаток дня был потрачен на сборы. Пьетро долго принимал душ, хорошенько подкрепился, переоделся во все чистое. Заранее надел плащ и уселся ждать вечера в гостиной. Его разум был пуст, душа безмятежна. Вскоре предстояло выходить. Он собирался совершить нечто крайне безрассудное.

После встречи с Тихоней в желтой высотке Пьетро долго размышлял о том, что могло привести хромого в заброшенную квартиру. Увидев следы у своей хижины, тот почуял угрозу. Впрочем, особо не испугался, раз не стал сводить счеты со шпионом, прячущимся за шкафом. Вместо этого Тихоня просто предупредил его на будущее.

Хромого не заинтересовало, кто он такой и что вынюхивал. Более того, его не заинтересовало, нет ли у противника сведений о женщине, которую Тихоня считал своей собственностью. Следовательно, он ее наконец-то нашел. Был только один способ все выяснить. Настал момент истины.

На город опустилась тьма. Пьетро поднялся с дивана и отправился выяснять. Он был убежден, что с Молчаливой Дамой что-то случилось. И хромой знает, что именно.

43

Пьетро спрятался в темноте под навесом какого-то магазинчика по соседству с пекарней. Тихоня появился только к часу ночи. Бодро ковыляя и не обращая внимания на проливной дождь, он курил, пряча сигарету в кулаке после каждой затяжки. Хромой не оглядывался и не выказывал беспокойства: он явно не опасался слежки. У служебного входа он выкинул окурок и скрылся в подсобном помещении пекарни.

Подождав еще несколько минут, Пьетро вернулся к машине, припаркованной в двух кварталах. Лабиринт пустых флорентийских улиц выплюнул старенький внедорожник в знакомый уже пригород. Оставив машину на безопасном расстоянии, он вышел под дождь и, утопая в грязи, разыскал в темноте хижину Тихони посреди свалки.

Для начала еще раз попытался разглядеть что-нибудь через окно. Мрак внутри был непроницаемым, но Пьетро казалось, что он различает очертания какой-то мебели. Ни малейшего движения, даже намека на чье-либо присутствие. Он приблизился к единственной двери. С прошлого раза запомнилось, что Тихоне потребовалось несколько оборотов ключа. Подергал за ручку. Дверь даже не шелохнулась, как будто прибитая к косяку и порогу.

Пьетро был к этому готов и сдаваться не собирался. Нужно во что бы то ни стало попасть внутрь. Он вернулся к окошку, нашел в грязи подходящий камень, отошел на несколько шагов, размахнулся… Стекло разлетелось вдребезги. Встав на цыпочки, просунул руку внутрь, нашаривая задвижку. Зацепился рукавом плаща за острый осколок, с треском разрезавший ткань. Нащупал ручку, потянул – окно распахнулось. Подпрыгнул, с трудом подтянулся, забираясь внутрь. Гладкие подошвы ботинок соскользнули с подоконника.

Пьетро кулем свалился на пол кухни, сильно приложившись боком. Поднимаясь, застонал от боли. Включил фонарик. Узкий луч забегал по комнате. Там и сям на полу стояли тазы и жестянки, в них сверху стекала вода: видимо, крыша прохудилась. В комнате дробно звенела капель, кое-где на полу поблескивали лужи.

Газовый баллон, грязная плита, единственный шкафчик над ней. На стенах – несколько полок, заставленных коробками и консервными банками. Маленький кухонный столик и два разномастных стула рядом. Один – деревянный. Пьетро вспомнил, что Тихоня соорудил этот стул в тот самый день, когда Молчаливая Дама призналась, что собирается уехать в Лондон, а он молотком разбил себе коленку.

На хлипкой пластиковой этажерке теснились пакеты с дешевым вином. В углу покосившийся буфет, такой же хромой, как его хозяин. Луч фонарика выхватил замызганную занавеску, за которой угадывался унитаз. Оттуда воняло плесенью и экскрементами. Пьетро отвел фонарик и вдруг почувствовал на затылке взгляд. Резко обернулся. Никого. Но на какое-то мгновение ему померещилось, что на пороге соседней комнаты мелькнула тень.

– Кто там? – неуверенно спросил он.

Никто не ответил. Пьетро двинулся туда. Луч осветил односпальную кровать на железном каркасе. Шкафа не было. Немногочисленные наряды Тихони висели на бельевой веревке, протянутой от стены до стены. На тумбочке пепельница, переполненная окурками… В углу кто-то стоял. Пьетро окаменел, ему не хватало храбрости туда посветить. В том, что это человек, у него сомнений не было. И этот человек ждал.

Наконец Пьетро нашел в себе силы направить луч в угол. Пусто. Всего лишь игра теней. Впрочем, на полу действительно что-то стояло. Ящик с инструментами. Присев на корточки, Пьетро принялся перебирать содержимое. Ржавые плоскогубцы, пара погнутых отверток. И кое-что еще.

Достав из кармана носовой платок, он обернул им рукоять молотка и вытащил его из ящика. Та была гладкой, отполированной временем, боек и острый носок выщерблены. На них

Пьетро осторожно завернул его в платок и сунул в карман. После чего выключил фонарик и полез через окно наружу. Спустив ноги с подоконника, обнаружил, что дождь перешел в ливень. Утром Тихоня увидит, что в дом вломились. Если догадается проверить, на месте ли молоток, сразу поймет, кто именно к нему вломился.

«Не исключено, что Тихоня уже знает, кто я такой, и сразу же отправится меня искать», – подумал Пьетро. Следовало как можно скорее отнести тетрадь и молоток в полицию. Они могли стать уликами. Во всяком случае можно было надеяться, что полицейские решат задержать и допросить этого бесноватого.

То и дело поскальзываясь в грязи, Джербер пробирался к узкой асфальтовой дорожке, идущей вдоль железнодорожных путей. Наконец он выбрался туда и торопливо зашагал к автостоянке. Свет редких фонарей едва пробивался сквозь мрак и ливень. Вдалеке мигнули огни локомотива. Благодаря им Пьетро заметил человека, идущего навстречу.

На сей раз фигура не была игрой воображения. Несмотря на хромоту, Тихоня шел быстро – они вот-вот должны были встретиться. Джербер понятия не имел, что делать. Он очутился в ловушке. Тихоня тоже его увидел и сбился с ноги. Они оказались метрах в тридцати друг от друга. Пьетро инстинктивно вытащил из кармана молоток и погрозил им хромому, надеясь, видимо, что тот его узнает и испугается.

Мимо загрохотал состав – длиннейший товарняк. Порыв воздуха окатил Пьетро водяными брызгами и заставил пошатнуться, Хромой даже не дрогнул. Капли дождя кололи щеки, слепили глаза, а Тихоне ливень нисколько не мешал – он будто врос в землю, подобно кряжистому дубу.

Пьетро рассудил, что в подобных обстоятельствах лучшая защита – нападение.

– Я знаю, что ты сделал! – заорал он, пытаясь перекрыть грохот состава. – Ты ее нашел!

Тихоня не дрогнул.

– Нашел, убил и спрятал труп, но она догадывалась, что этим кончится, и все подробно записала!

И вновь хромой никак не отреагировал. Его лицо скрывалось в тени капюшона. Пьетро не видел его лица, но готов был поклясться, что Тихоня улыбается. Составу, казалось, не было конца. Секунды шли за секундами. Ничего не происходило. И вдруг хромой бросился в атаку. Несмотря на увечье, двигался он на удивление быстро и застал Пьетро врасплох. Тот отшатнулся, предпринял попытку бежать, но великан уже навалился на него, точно медведь. Молоток упал в грязь.

Тихоня оторвал Пьетро от земли. Почувствовав, что ноги болтаются в воздухе, тот изо всех сил вцепился в куртку врага. Физиономия хромого жутко исказилась, на ней застыла гримаса ненависти и злобы. Джербер никогда не видел ничего подобного на человеческом лице. Тихоне все же пришлось опустить его на дорожку, но хватки он не ослабил. Грязные подошвы «кларксов» скользили по асфальту. До Пьетро вдруг дошло, что чудовище толкает его под колеса.

– Нет! – в отчаянии заверещал он, хотя знал, что никакие крики не спасут ему жизнь.

Обычная реакция жертвы, осознавшей, что оказалась на волосок от гибели. А вот Молчаливой Даме, наверное, оставалось только таращить глаза. Показался хвост состава. Нужно продержаться еще чуть-чуть, чтобы грохочущая смерть прошла стороной. Тихоня тоже это заметил. Он взревел и обхватил жертву, намереваясь вместе с ней упасть под колеса. Убийство плюс самоубийство, восклицательный знак в конце трагического эпизода.

Отчаяние придало Пьетро сил. Он ударил Тихоню коленом в пах. Тот запнулся, ослабил хватку, и Пьетро в последний момент вырвался из его лап. Хромой покатился по щебню. Предпоследний вагон зацепил полу уродливой зеленой куртки, затягивая тело под себя. Тихоня исчез, угодив в неумолимые жернова вагонных колес.

44

Он просто сбежал.

Разумеется, надо было позвонить в полицию, сообщить о случившемся, дождаться их приезда… Но Пьетро был слишком потрясен. Он поспешно вернулся к внедорожнику, сел и уехал прочь. Когда добрался до дому, его все еще трясло. Захлопнул входную дверь, тяжело привалился к ней спиной. Грязные подошвы заскользили по полу, и он бессильно съехал вниз. Плащ был порван, с него на пол стекала вода.

Привычной тишины дома не было. В ушах грохотал бесконечный товарняк. Поезд не затормозил, значит машинисты ничего не заметили. В гулком перестуке колес Пьетро явственно слышался хруст костей. Игра воображения, не более того. Но стоило закрыть глаза, и он видел, как машина медленно раздавливает Таракана: вот лопается черный блестящий панцирь, из-под экзоскелета выпирают желто-зеленые внутренности…

Все сильнее наваливалось чувство вины.Ты ее убил и спрятал тело. Он, Пьетро, бросил тяжкое обвинение в лицо человеку, не имея доказательств, просто потому, что это подозрение засело у него в голове. Да, он обвинил Тихоню, потому что запаниковал. Впрочем, даже в эту жуткую минуту он осознавал, что его слова не остановят хромого. Нет, он желал побольнее ударить врага. Из мстительного садистского удовольствия хотел пригвоздить его без суда и следствия, лишить возможности защититься.

В действительности он понятия не имел, что случилось с Молчаливой Дамой. Даже не потрудился подобрать молоток, так и оставшийся валяться в грязи. Кто знает, заметит ли его полиция… Произошла трагедия, и повинен в ней он, Пьетро Джербер, он один. Вагоны обвиняюще грохотали в ушах. Захотелось, срывая горло, заорать всем этим призракам, прячущимся в липком молчании дома, чтобы наконец оставили его в покое.

Вместо этого он подтянул колени к подбородку и просидел так под дверью, пока в окна не начал проникать хмурый утренний свет. Пьетро принудил себя пошевелиться, затем подняться на ноги. Поплелся в гостиную с твердым намерением завалиться на диван и уснуть, если удастся. По пути он стягивал с себя сырую заскорузлую одежду, бросая ее где попало: плащ, свитер, рубашку… Стряхивая непослушный ботинок, запустил его под потолок, и тот приземлился на столик с пустой серебряной рамкой. На черта ему сдалась эта бесполезная штуковина?

Мысль переползла с рамки на конверт из психиатрической лечебницы, так и не вскрытый из-за звонка Иво Кравери. Подойдя к столику, Пьетро взял конверт, отодрал уже надорванный краешек и вытащил тонкую папку. Как и предполагалось, это была медицинская карта Молчаливой Дамы. Джербер ее пролистал. Особых откровений на этих нескольких страничках не нашлось.

Поверхностный диагноз: «избирательный мутизм», скупые отчеты о периодических осмотрах психиатров. «Пациентка спокойна, на контакт не идет. На вопросы не отвечает. Раскрыть личность отказывается». Следовал перечень прописанных психотропных препаратов. Распорядок дня назван «неизменным»: все свое время она проводила, глядя в окно.

Джербер сунул было папку обратно

Подобный поворот с трудом укладывался в голове. Что же стало с ребенком? Он родился мертвым? Или нет? Почему она ничего о нем не написала? И тут донельзя уставшего, основательно выбитого из колеи Пьетро осенило. Он вспомнил фразу, которой заканчивались записи в синей тетради:«Этот цветок – единственное существо на свете, которое заслуживает узнать всю правду».

45

– Доброе утро, доктор Джербер. Как хорошо, что вы позвонили, я сам собирался вам звонить. Матиас проспал восемнадцать часов кряду и ни разу не вскрикнул! Никаких кошмаров, ни-че-го!

В голосе Иво Кравери звучала вполне понятная радость, но в голове у Пьетро был полный кавардак.

– Хорошо, очень хорошо, – только и промямлил он.

Сеанс ультразвуковой терапии все же сработал. Он скрепя сердце согласился на предложение Эрики, как утопающий, хватающийся за соломинку, а она взяла и избавила ребенка от кошмаров. Это на сто процентов ее заслуга. Впрочем, сейчас Джербер звонил Иво по совершенно иному поводу. Вот что написала Молчаливая Дама:

Напоследок рассказывает, что, когда Молчаливая Дама попала в больницу, при ней была роза. «Единственный подарок Тихони», – думает та. По словам врачихи, они позаботились и о цветке. Если пациентка желает, его принесут в палату. Здесь так много солнца. Молчаливая Дама увидит, какой прекрасной стала роза.

Молчаливой Даме не хочется видеть эту розу. Роза – обман. Свидетельство не любви, а ненависти и притязаний собственника. Нет-нет, ей не нужна роза. Она понятия не имеет, как о ней заботиться. Она умеет выращивать только гнилые помидоры на могилах Тараканов, порубленных на куски и засунутых в мешок.

Голос Иво в трубке временами заглушали посторонние голоса и какие-то шумы.

– Вас плохо слышно, – заметил Пьетро.

– Извините, мы сейчас в аэропорту, стоим в очереди на посадку.

– Здравствуйте, доктор Джербер! – послышался веселый детский голос.

– Вот, решили последовать вашему совету, – продолжил Иво. – Улетаем в Монтевидео недельки на три.

Пьетро совсем забыл о своем совете. Теперь, когда Тихоня умер, Кравери незачем было покидать Флоренцию. Но об этом он промолчал.

В последнее время она часто думает о розе. Жалеет, что не забрала ее с собой из больницы. Роза же ни при чем, правда? Невинный цветок.

– Во время нашей первой встречи вы сказали, что приехали во Флоренцию два года назад и купили виллу в Пьян-де-Джуллари, верно?

– Да-да, я ужасно устал от постоянных переездов, – подтвердил Иво. – С тех пор как родился Матиас, мы нигде не жили дольше двух лет.

– Кто-нибудь жил на вилле до вас?

– Почему вы спрашиваете? – после небольшой заминки поинтересовался Иво.

– Поверьте, это важно, – ответил Пьетро, не вдаваясь в объяснения.

– Там жили Джулио и Александра Волонте. Он работает в финансовой сфере, она юрист-международник. Продали виллу в связи с переездом на Эльбу.

«На остров Эльба», – мысленно зафиксировал Пьетро.

– А дети у них есть?

В один прекрасный день случается то, чего Молчаливая Дама не ожидала. Она находит свою розу. Такой удачи она и представить себе не могла. Проходя мимо, случайно замечает ее в саду прекрасного старого дома, похожего на сказочный замок. К дому от ворот ведет кипарисовая аллея. Молчаливая Дама не сомневается, что это судьба.

– Кажется, да. Девочка. Сусана, ведь у Волонте девочка, я не ошибаюсь?

– Да, доктор Джербер, – послышался в трубке голос Сусаны. – Чуть младше Матиаса.

Она легко могла бы перелезть через ворота и забрать розу, но это было бы слишком жестоко – забирать цветок оттуда, где ему так хорошо. Роза растет на солнечной полянке, защищенной от ветра и непогоды деревьями. Она в безопасности. Молчаливой Даме нечего ей предложить, и она решает не беспокоить розу. Впрочем, она может подарить розе тетрадь, где записана вся ее жизнь.

– А вы, случайно, не помните, как ее зовут?

– Минуточку. – Сусана задумалась. – Кажется, ее зовут Роза.

46

– И как в это играть?

– Надо закатить шарик в центр так, чтобы он не упал с дорожки.

Головоломка представляла собой прозрачную пластмассовую сферу, внутри пересекались разноцветные желобки, трубки и мостики, по которым катался металлический шарик. Игрушка требовала определенной ловкости рук.

– А у тебя хорошо получается.

– Не всегда. Это очень трудно, – ответила девочка, сердито покусывая нижнюю губку.

На Эльбе стоял замечательно теплый солнечный день. Не так уж далеко от Флоренции, но здесь, на острове, уже чувствовалась весна. Легкий ветерок ерошил свежую зеленую травку и ластился к морю. Пьетро и девочка сидели на пледе в нескольких шагах от гладких камней, на которые набегали морские волны. Вокруг были разбросаны рисунки, цветные карандаши и восковые мелки.

Дом позади них – результат дорогостоящей работы и гениального безрассудства известного современного архитектора. Простые линии, большие окна и терраса из светлого дерева, напоминавшая корабль. Ничего общего с благородным обликом старинной виллы в Пьян-де-Джуллари.

– Видите? У меня снова получилось! – воскликнула Роза с ноткой гордости и протянула сферу Пьетро. – Хотите попробовать?

Он покорно взял игрушку и принялся крутить ее так и сяк. Джербер прибыл на Эльбу с первым утренним паромом, совсем ненадолго, буквально туда и обратно. Предварительно, конечно, созвонился с родителями девочки. Договорились на субботу, когда Розе не нужно было идти в школу. Джулио и Александра Волонте с готовностью согласились помочь и теперь наблюдали за происходящим в саду из окна гостиной.

Роза оказалась милой девчушкой, шустрой и умненькой. Длинные черные волосы наводили на мысль о сходстве с Молчаливой Дамой. Согласно запискам в синей тетради, младенца передали на удочерение, поскольку родная мать отказалась заботиться о ребенке. Однако эта Роза вовсе не была той самой «розой» из записок. Ее не удочеряли, она жила со своими биологическими родителями.

Все это Волонте сообщили Джерберу еще по телефону. Тем не менее он решил с ними встретиться, чтобы расспросить поподробнее. Узнать, например, не встречали ли они в окрестностях флорентийской виллы черноволосую женщину в темной одежде. Александра что-то такое смутно припомнила и предположила, что та работала на одной из соседних вилл. Александра нередко замечала ее на автобусной остановке неподалеку от их ворот.

Пьетро решил, что Молчаливая Дама

– Вам нравятся мои рисунки? – спросила Роза.

Пьетро подобрал один из листков, посмотрел.

– Да ты настоящая художница!

Девочка изобразила парусную лодку, плывущую по волнам залива. В рисунке просматривались определенное чутье и даже мастерство. Еще один рисунок, торчавший из-под других, привлекал внимание своей чернотой. Джербер вытащил его. Это был портрет Молчаливой Дамы, очень похожий на рисунок Матиаса, с той разницей, что глаза у женщины были открыты. На некоторое время он лишился дара речи, а придя в себя, спросил делано безразличным тоном:

– Она тебе снится?

Роза поглядела на рисунок, потом на Пьетро и произнесла:

– Я ее вижу.

47

Значит, она жива? Молчаливая Дама до сих пор жива? У Пьетро это в голове не укладывалось, но рисунок Розы – вот он. По словам девочки, она не раз видела ее на острове. Выходя из школы, или во время шопинга с матерью, или из окна отцовской машины по дороге в бассейн. Грустная черноволосая женщина, всегда одетая в темное, не пугала Розу. Напротив, девочке было ее жаль.

Ребенок исходил из весьма здравого для своего возраста рассуждения: «Грустные люди никому не способны причинить зло, они слишком хорошо знают, что такое страдание». Поэтому Роза не рассказала родителям о встречах с незнакомкой. Они бы только разволновались и, может, прогнали бы бедную женщину. Зачастую дети с легкостью решают проблемы, перед которыми спасовали бы взрослые.

Пьетро решил тоже пока сохранить это в секрете. Не потому, что считал Молчаливую Даму безобидной. С головой у нее определенно было не в порядке, раз она вообразила, будто случайно увиденная в саду девочка – это ее дочь. А потому что Роза закончила свой рассказ словами:

– Я уже давно ее не видела.

Обескураженный Джербер попытался вытянуть из девочки, когда та встречала незнакомку в последний раз, но потерпел фиаско.

Увы, вспыхнувшая было радость, что Молчаливая Дама буквально на днях была где-то поблизости, угасла, не успев разгореться. И все же слабая надежда на то, что Тихоня не добрался до своей жертвы, продолжала теплиться в его груди. Между тем солнце катилось к горизонту, унося с собой иллюзию весны. Задул холодный ветер, море зарябилось волнами. Зимние вечерние тени стремительно удлинялись – они стекали со стен, словно чернила, норовя залить все вокруг.

Джербер стоял в продрогшей очереди на обратный паром. Порывистый ветер вонял мазутом и солью. Что же теперь делать? След, по которому он шел, внезапно оборвался, а он все продолжал блуждать в потемках, надеясь обнаружить хоть что-нибудь, малейший лучик света в разверзнувшейся перед ним пустоте. Иначе было бы непонятно, как существовать дальше.

Дома его ждала прежняя однообразная жизнь без семьи и приятных воспоминаний. Без всего того, что люди увековечивают на фотографиях, вставленных в изящные серебряные рамки. Без прошлого и будущего, с одним лишь унылым настоящим, напоминающим езду по однообразной прямой дороге в компании грустных призраков.

…Магнолия…

Начался надоедливый серый дождь, море штормило. Пьетро разыскал свое место на нижней палубе, сел и вскоре затерялся в лабиринте путаных мыслей. В кармане завибрировал мобильный. Пьетро нехотя его вытащил. Экран мерцал, номер не высветился, совсем как в тот раз, когда Эрика предложила привезти к ней Матиаса. Пьетро ответил, но на том конце сразу же отключились. Впрочем, кто звонил, и так было ясно.

48

До мельницы он добрался поздно вечером. Строение казалось черным пятном посреди туманных холмов. Во мраке посверкивал красный огонек на верхушке антенны. Эрика ждала перед дверью. На ней, как обычно, была туника, а на плечах цветастая шерстяная шаль.

– Извини, что заставила тебя сломя голову нестись на край света, – сказала она, впуская Пьетро в дом.

– Ты не представляешь, столько всего случилось за последний день, – зачастил он с места в карьер.

– Потом, потом, – оборвала его Эрика. – Есть вещи и поважнее.

Она провела его мимо разожженного камина к здоровенному бобинному магнитофону весьма необычного вида.

– Я прослушала твою кассету.

– И заметила, да? – Пьетро мельком глянул ей в лицо.

Эрика кивнула.

Странный звук, записанный в спальне Матиаса.

– Сумела разобраться, что это такое? – спросил Пьетро, заинтригованный уже тем, что непонятный звук так взволновал ее.

– Я перезаписала и хорошенько почистила от шумов. – Эрика кивнула на эквалайзер. – Удалось почти полностью подавить фон и тиканье метронома.

– Отлично, – с энтузиазмом похвалил Джербер, ничего в этом не понимавший.

– Пленка была новой? Ты уверен? В принципе, звук мог остаться от предыдущей записи.

– Абсолютно новой. Но ты не ответила. Тебе удалось понять, что это такое?

– Это фраза, – раздельно произнесла Эрика.

– Фраза?! – поперхнулся Пьетро.

– Естественно. Короткие прерывания звука – паузы между словами.

– Но в тот вечер мы с Матиасом были одни! Он спал, а я молчал как рыба!

– И тем не менее это человеческий голос, – усмехнулась она.

Все-таки не артефакт, обреченно подумал Пьетро.

– Слушай, но звук слишком короткий, чтобы быть целой фразой, – возразил он, указывая на очевидное несоответствие.

– Ты прав. Мне пришлось его замедлить, зато теперь смысл послания ясен.

– Послания? Чьего послания? – Голос Пьетро сел.

Эрика нажала кнопку на магнитофоне. Бобины пришли в движение, пленка поползла с одной на другую через магнитную головку. Из двух больших колонок, заполняя всю комнату, хлынули шорохи. Остатки фонового шума, напоминавшие на такой громкости звуки бури. Вдруг среди этого рева и грохота, словно бы издалека, зазвучал мужской голос:

–В том доме… вы вновь встретитесь…

Звучал он слегка металлически, но совершенно отчетливо.

– В том доме вы вновь встретитесь, – повторила Эрика, словно пробуя слова на вкус. – Звучит как приглашение.

– Обращенное ко мне, – выдавил Пьетро.

Почему-то он в этом не сомневался. Однако ему не давало покоя еще что-то, кроме мрачного предсказания. И он никак не мог понять что.

– Включи еще раз, пожалуйста, – попросил он.

Эрика открутила немного назад, и голос повторил:

–В том доме… вы вновь встретитесь…

Пьетро понял, чей это голос.

– Не может быть, – потрясенно пробормотал он. – Это же я говорю.

49

Пьетро покинул мельницу с неприятным ощущением едкой горечи во рту, от которого никак не удавалось избавиться. Приближалась полночь, а он все крутил и крутил руль, не задумываясь, куда едет. Слишком часто он в последнее время мотался по этой дороге и теперь вел машину на автопилоте.

Что будет теперь с ним, Пьетро Джербером? Абсолютно все оказалось под вопросом, включая его психическое здоровье. Эрика демонстративно не прокомментировала то, что на пленке оказался его голос. Решить дилемму должен был он сам. Итак, амнезия или…

– Насчет твоего излюбленного скепсиса… – начала было Эрика, потом умолкла, вышла на кухню и вернулась с красивым красным яблоком.

– И что это значит? – спросил Пьетро.

– Вселенная холодна и темна. Наш мозг обрабатывает электромагнитные волны, преобразуя их в тепло и свет. Можно сказать, что за пределами нашего чувственного восприятия реальность, какой мы ее представляем, не существует… Если ты немного подумаешь, то согласишься, что даже вкус этого яблока – иллюзия.

– Да-да, я в курсе. Если в один прекрасный день человечество исчезнет с лица земли, вместе с ним исчезнут цвета, звуки и вкусы.

– А кто тебе сказал, что вкус яблока для нас с тобой одинаков? Как ты сможешь доказать, что его красную кожуру мы воспринимаем одинаково? Или что одинаково ощущаем холод и тепло?

Пьетро молчал, не зная, что ответить.

– Если принять, что каждый из нас воспринимает мир по-своему, нельзя исключить, что какие-то аспекты реальности одни способны постичь, а другие нет.

– Собаки – дальтоники, – проговорил Пьетро, глядя на яблоко и думая об огромной разнице в восприятии между людьми и другими живыми существами.

Почему же не предположить, что то же самое верно и для особей одного вида? Здравствуй, новая фобия. Поражающая рациональных людей, когда они сталкиваются с тем, что не вписывается в систему их знаний об окружающем мире. Еще недавно Пьетро легко отмел бы подобное предположение, теперь же у него возник соблазн расширить рамки гипотез.

В том доме… вы вновь встретитесь…

Он-то знал, кто и где его ждет. И при всем своем скептицизме чувствовал некоторое воодушевление. Если голос не соврал, значит Молчаливая Дама жива. Дом, о котором шла речь, – желтая высотка, и ничто иное. Кому-то могло показаться, будто он едет куда глаза глядят, но в глубине души Пьетро прекрасно понимал, куда именно направляется. Его подтолкнули слова «вы вновь встретитесь». Представился единственный способ проверить, действительно ли это послание из его будущего. Принять приглашение.

50

В четыре утра он припарковал внедорожник неподалеку от желтого дома, прошагал по пустынной улице и вошел в подъезд. Восхождение на верхний этаж далось на редкость трудно. И в доме было непривычно тихо. В его представлении даже в этот час башня должна была полниться шумом и гамом, однако стояла мертвая тишина.

Дойдя до двери, Пьетро достал ключ из серой коробочки с проводами и вошел. Пыль, суматошные птицы, тени. Все как всегда. То же ощущение полной заброшенности. Однако на сей раз Пьетро гораздо острее, чем прежде, чувствовал, что за всем этим нечто кроется. Нечто иное.Вы вновь встретитесь. Разве они с Молчаливой Дамой встречались?

Без сомнения, голос не случайно выразился именно так. Это был его собственный голос, а в выборе слов Джербер отличался крайней щепетильностью. Сказано было не «вы увидитесь» или «вы встретитесь», должно было повториться событие, произошедшее прежде. Но, черт возьми, он ведь даже понятия не имел, как выглядит Молчаливая Дама!

Пьетро прошелся по столовой, пытаясь посмотреть на все свежим взглядом. Остановился перед включенным в розетку, но не работающим холодильником. Ну да, электричество вырубили за неуплату. Он припомнил заплесневевшие на полках продукты. Подошел к плите. Вот полки, загаженные птицами. Сброшенная ими кухонная утварь на полу. Пластиковая бутылка с чем-то мутным и грязная тарелка в раковине.

Пьетро был убежден, что, как и в случае с сигаретами и мокасином, разгадка у него под носом. Наверняка он уже не раз на нее натыкался, так ничего и не поняв. Что, если голос с пленки намекал: Молчаливая Дама была тут, даже когда он думал, что ее нет? Вазочка с вязаными цветами, фетровыми от покрывшей их пыли. Вышитые занавески. Поднос с кувшином и оловянными чашками. Стеклянная фигурка клоуна…

Тесная ванная комната, провонявшая застоявшейся водой. Растрескавшийся розовый обмылок на краю раковины. Помутневшие флаконы с шампунем и бальзамом в душевой кабине. Он отправился в спальню. Шифоньер, за которым он прятался от Тихони, раздавленный окурок за полу. Пьетро поежился. Дверца по-прежнему открыта, видна выведенная пальцем на зеркале надпись: «За шкафом».

Он взглянул на кровать, припоминая, сколько раз она баюкала его в своих объятиях. С потолка все так же таращилось влажное пятно, которому его обманутое парейдолией воображение придало форму чьих-то глаз. Но откуда там это невысыхающее влажное пятно? Пьетро влез на кровать с ногами, чтобы рассмотреть пятно вблизи. Потрогал рукой – поверхность была влажной и шершавой. Постучал по ней костяшками. Судя по звуку, потолок был подвесным.

Между панелями виднелись щели. Пьетро с усилием приподнял лист гипсокартона. Взгляду открылся узкий чердак. С крыши просачивалась дождевая вода, из-за которой на потолке и образовалось это пятно. Привстав на цыпочки, Джербер попытался осмотреться, но на чердаке было слишком темно. Охваченный азартом, он вытащил из кармана плаща телефон и переключил в режим фонарика. И чуть не свалился с кровати от изумления.

На полу валялся спальный мешок. В углу громоздились коробки с едой. Рядом белела канистра, вероятно с питьевой водой. В другом углу тоже что-то стояло – похоже, биотуалет. Еще ему удалось разглядеть одежду и длинный нож.

Перед ним предстало убежище Молчаливой Дамы. Понятно, зачем оно ей понадобилось. Она создала себе «сундук», вроде того, в котором маленькой пряталась от Огромного Таракана. Интересно, она им хоть раз воспользовалась? Все выглядело так, будто приготовлено на случай Апокалипсиса.

Что, если эта женщина пряталась здесь, пока он, точно вор, бродил по ее квартире? Вряд ли. Значит, послание с диктофона было ложным? Он не встретился с Молчаливой Дамой, ее здесь нет. Пьетро вздохнул бы с огромным облегчением, узнав, что она жива. Ничего больше ему и не было нужно,

Он вновь посветил фонариком в дыру и заметил еще один предмет. Протянул руку и схватил его, мгновенно узнав. Молоток, оброненный им у железнодорожных путей. Она подобрала его и принесла сюда, оставив ему в качестве еще одного знака.

Молчаливая Дама все знала и за всем наблюдала. Как давно она тайно следовала за ним? Скорее всего, в реальности они никогда не встретятся, но Пьетро было уже плевать. Наконец-то он все понял. Молоток больше не пугал. Молоток был зна`ком благодарности. И Пьетро этому радовался.

51

– Ее настоящим убежищем было молчание. Избирательная немота ребенка, ставшего свидетелем того, как ее мать убила отца, была не просто психологической реакцией на шок, а продуманной стратегией, защищавшей Молчаливую Даму с детства. Молчание было ментальным тайником, недоступным для Тараканов. Там, в средоточии тишины, где никто не мог до нее добраться, она от них и пряталась.

Говоря это сидящей перед ним Эрике Де Роти, Джербер осознал, насколько ему будет не хватать женщины, которую он никогда не видел и которая наверняка лишь отдаленно напоминала рисунки Матиаса и Розы. Исповедуясь коллеге, Пьетро надеялся, что ему полегчает, а вместо этого обнаружил в себе пустоту. Они сидели на ковре перед камином. Пламя едва освещало предметы вокруг.

Он вернулся на мельницу уже после полудня. Небо затянуло тяжелыми тучами, лил все тот же нескончаемый дождь. Эрика дала ему большое махровое полотенце, чтобы немного обсушиться, но Пьетро даже не снял влажного плаща. Хотелось немедленно рассказать ей обо всем и убраться восвояси. Он сам не понимал, что с ним творится. Теперь, когда подтвердилось послание на записи, Пьетро вновь заподозрил, что страдает галлюцинациями, если не чем похуже.

Им овладела лихорадочная тревога. Следовало во что бы то ни стало ликвидировать растущую трещину в привычной реальности. В зазор уже лезли призраки – они покидали мрак и множились на глазах. Требовалось срочно упорядочить хаос, образовавшийся в голове. Настало время признаний, и откладывать больше нельзя.

Он пристально смотрел Эрике в лицо.

– Почему мне кажется, будто я тебя знаю? С первой нашей встречи меня мучает этот вопрос.

Ощущение дежавю внезапно усилилось. Женщина посерьезнела и встала.

– Для начала, Баюн, спроси себя, зачем ты сюда приехал.

– В смысле? – раздраженно вскинулся он. – На что это ты намекаешь?

Эрика молча ждала. Вздохнув, Пьетро покосился на шезлонг, подключенные к антенне наушники и произнес:

– Полагаю, у тебя есть не только приемник, но и передатчик. Ладно, признаю, я приехал, чтобы передать послание. «В том доме вы вновь встретитесь». Послание, которое я получу в недалеком прошлом. – Пьетро нервно хохотнул, чем только выдал свое смущение. – Если верить постулатам кинематики, такие понятия, как прошлое, настоящее и будущее, не имеют смысла, верно? – с некоторым вызовом процитировал он слова Эрики. – Мы рождаемся, живем и умираем; этот порядок, как нам представляется, неоспорим. Такова человеческая природа и ее пределы.

– Вижу, урок ты усвоил, – ответила Эрика в тон ему, прекрасно понимая, что на самом деле Пьетро всему этому не верит.

Джербер, чувствуя приближающуюся мигрень, поморщился и вдруг неожиданно для себя воскликнул:

– Магнолия!

Заметив, что Эрика напряглась, он сам чего-то испугался, вскочил и заметался по комнате.

– Мы с тобой знакомы, я уверен… Но почему, почему я в этом уверен?..

В висках возникла сверлящая боль, он дрожал. Глазам, как наяву, предстала пустая рамка на столике в гостиной.

– На фото была такая… такая раскидистая магнолия… Куда оно подевалось?

Эрика молча следила за его беготней. Пьетро подумал о призраках, живущих в его доме. Две молчаливые тени, одна побольше, другая поменьше. Женщина и ребенок. В них не было ничего сверхъестественного. Это даже не призраки, а фантазии, сотканные из сожалений и грусти. В последнее время Пьетро часто воображал себе жену и сына, которых у него никогда не было. Это с ними он разговаривал, а не с какими-то мифическими духами.

Он вдруг остановился напротив Эрики.

– Кто такие Сильвия и Марко? – рявкнул Пьетро, хватая ее за плечи. – Почему я знаю их имена, но не вижу ли́ца? Что все это значит?

Он чувствовал, что сейчас сойдет с ума или упадет в обморок. Да, на той фотографии были женщина и ребенок. Они улыбались, глядя в объектив. Кто и когда сделал снимок? Этого Пьетро не помнил. Зато ему вспомнился один день в конце зимы. Двадцать третье февраля, солнечное воскресенье.

Марко как раз прочитал детскую книжку о капсулах времени – контейнерах с символическими предметами или обыденными вещами, доказывающими существование какого-нибудь человека. Капсулы полагалось закапывать из расчета, что люди будущего найдут их, когда владельцев сокровищ давным-давно не будет на свете. Своего рода способ путешествовать во времени посредством дорогих сердцу вещей.

Сильвия принесла Марко тубус от теннисных мячей – сочла, что на роль капсулы он подойдет идеально. Марко положил внутрь пару фигурок любимых футболистов «Фиорентины», восемьдесят первый выпуск комиксов «Дилан Дог», пачку мятной жвачки «Бруклин», значок скаутской группы «Фиренце 8», к которой принадлежал, зеленый карандаш (зеленый – его любимый цвет), люминесцентный волчок, модельку «феррари-тестаросса», рецепт шоколадного манника (его любимый десерт), оранжевую ракушку, найденную на пляже, магнитик с «Давидом» Микеланджело, наклейку с гербом сиенской контрады Истриче со скачек Сиенского Палио, флешку с песней группы «Негрита», которую постоянно напевала его мама, и камушек-талисман, защищавший от страшных снов.

Согласно правилам, в капсуле не должно быть имен или других подсказок для идентификации отправителя. Снаружи полагалось расположить наклейку с датой пломбировки. Беспощадные жернова времени могли пережить только свидетельства увлечений. Это было непременным условием для возвращения отправителя к жизни, пусть и на короткое время.

Когда капсула была готова, они все вместе сели в машину и принялись кружить по предместьям Флоренции в поисках подходящего места. В дорогу Сильвия собрала корзинку для пикника – они думали, пользуясь возможностью, остановиться и поесть на какой-нибудь красивой поляне. Разъезжали довольно долго. Все это время Марко сидел сзади, прижимая к груди жестяной тубус, и смотрел в окошко, выискивая место для захоронения памяти о себе. Ничего подходящего не подворачивалось. Пьетро уже подозревал, что пора возвращаться, когда мальчик вдруг оживился.

– Вон там! Там! – воскликнул он, тыча пальцем.

Там высилась цветущая магнолия. Дерево резко выделялось на фоне остальной растительности. То, что магнолия расцвела, хотя весна еще не началась, делало ее особенной в глазах ребенка. Вырыли неглубокую ямку, в которую Марко бережно положил свою капсулу

Марко долго потом фантазировал о том, кто найдет его капсулу, воображая удивление первооткрывателя. Например, через тысячу лет, а то и больше. Ему хотелось, чтобы сокровища нашел мальчик, такой же, как он сам. Перед тем как уехать, они надумали запечатлеть этот день. Пьетро установил на треногу старенький «Никон», настроил его на автоспуск, и они втроем встали под деревом. Фотография на фоне магнолии стояла в серебряной рамке в гостиной до тех пор, пока Пьетро не вытащил ее и она не исчезла вместе с прочими следами существования Сильвии и Марко в его жизни.

– Марко – твой сын, Сильвия – твоя бывшая жена, которую ты до сих пор любишь, – тихо произнесла Эрика, подтвердив то, что он и сам уже вспомнил.

Руки Пьетро бессильно опустились; он чувствовал себя до ужаса странно. Вот, значит, что за призраки бродили по дому.

– Да, мы знакомы, – подтвердила Эрика. – Год назад ты приехал ко мне и попросил подвергнуть тебя той же процедуре, какой я подвергла Матиаса.

«Хочешь устроить ментальную перезагрузку?» – «Точно. Просто сотру из его памяти все, о чем он не хочет помнить».

– Но почему я захотел забыть тех, кого люблю? – потрясенно прошептал Пьетро.

– Наверное, чтобы их защитить, – пожала плечами Эрика.

– От кого?

– От самого себя, – сказала она после заминки.

Он попытался это переварить. Эрика подошла к шкафу и вытащила из ящика три блокнота в черных переплетах. Блокноты из амальфитанской бумаги, в которые Джербер записывал истории болезни своих пациентов.

– Тогда ты привез их мне, объяснив, что в них записи о трех случаях, несущих угрозу твоей семье.

Пьетро недоверчиво посмотрел на блокноты.

– Ты рассказал мне, что превращаешься в кого-то другого, и этот новый Джербер тебе совсем не нравится. Он тебя пугает, поэтому ты обязан это сделать… Сказал, что велел своей бывшей жене тебя не искать и говорить о тебе с сыном так, будто ты умер. А лучше вовсе не говорить, словно ты никогда не существовал.

Пьетро слушал Эрику не перебивая; в груди разрасталась черная тоска.

– Ты попросил меня помочь все забыть, – добавила она, поглядев на блокноты так, будто в них содержалось нечто отвратительное.

Что такого ужасного он мог там написать?

– Ты был эмоционально вовлечен в эти три истории, вовлечен чрезмерно, и мы оба опасались, что терапия не поможет. Чтобы нахлынувшие воспоминания не погребли тебя под собой, мы договорились о кодовом слове, которое послужит сигналом об их приближении.

– Магнолия, – растерянно пробормотал Пьетро. – Но я же приехал к тебе из-за Матиаса!

– Не важно, что тебя побудило. Главное, что ты здесь и мы вновь можем стереть из твоей памяти все, что ты не желаешь помнить. Но тогда тебе придется второй раз отказаться от близких.

Пьетро не знал, что ответить, – он был чересчур потрясен. Он едва нашел в себе смелость протянуть руку, и Эрика, помедлив, со вздохом вернула ему блокноты. Он полистал страницы. У блокнотов были заглавия: «Дом голосов», «Дом без воспоминаний», «Дом огней». Глаза цеплялись за отдельные слова и абзацы, но читать все это он был не готов. Бегло просмотрев, он увидел имена, одновременно незнакомые и знакомые, имена взрослых и детей. Доктор Уолкер, Нико, Адо, Дзено Дзанусси, Эва, Майя Сало, Ханна Холл. Описание какой-то мрачноватой детской игры и таинственные правила поведения, привитые родителями единственной дочери. А еще на страницах говорилось об орке, каком-то сказочнике и прочих призрачных существах.

Пьетро не сомневался, что все это имело смысл. Но в чем бы этот смысл ни заключался, теперь он был зарыт глубоко на дне его подсознания.

– Выбор за тобой, – кивнула Эрика на шезлонг с наушниками. – Если пожелаешь, можем и Матиаса отменить.

Джербер подумал, что у него есть подходящее название для четвертого блокнота: «Дом молчания». Он где-то слышал, что истории нельзя оставлять незаконченными, иначе они начинают гноиться, как открытые раны. Тот, кто до этого додумался, был чертовски прав. Пьетро не хотел, чтобы его собственная история осталась без финала.

Чувствуя на глазах слезы, он аккуратно сложил блокноты на столе.

– Если я на это пойду, все закончится здесь и сейчас? – жалобно спросил он Эрику, словно ему, девятилетнему мальчику, приснился страшный сон и очень хотелось проснуться.

– Да, – заверила она.

Обещание забвения показалось флорентийскому Баюну крайне заманчивым. Словно сама судьба добродушно похлопала его по плечу.

Я считаю сознание фундаментальным, а материю – производной от сознания. Мы не можем выйти за пределы сознания. Все, что мы обсуждаем, все, что считаем существующим, – все это требует сознания.

Макс Планк (1858–1947), немецкий физик

Примечание автора

Гипнотические практики, описанные в романе, действительно применяются в психотерапии, а получаемые с их помощью результаты в точности соответствуют приведенным. И вновь при работе над романом я прибег к опыту и помощи докторов Р. В. и Дж. Ф. (имен я по их настоятельной просьбе не раскрываю, ограничившись инициалами). Улеститель детей ожил на страницах этой книги благодаря их историям и многолетней практике.

Благодарности

Благодарю Стефано Маури, издателя и друга, а в его лице – всех издателей мира, которые публикуют мои книги.

Спасибо Фабрицио Кокко, Джузеппе Страццери, Раффаэлле Ронкато, Элене Паванетто, Джузеппе Соменци, Грациэлле Черутти, Алессии Уголотти, Патриции Спинато, Риккардо Каммаллери, Эрнесто Фанфани, Диане Волонте, Джулии Фоссати, Франческе Мотта и моей дорогой Кристине Фоскини.

Благодарю Барбару Барбьери и всех сотрудников агентстваAndrew Nurnberg Associates, Майкла Маккафли и командуCalmann-Lévy.

Вито. Оттавио. Антонио. Акилле.

Джанни Антонанджели.

Секту Семерых.

Мою семью.

И Сару, мое «вечное настоящее».

Примечания

1

Язык народа волоф, один из официальных языков Республики Сенегал. –Здесь и далее примеч. перев.

2

Какую музыку вы сейчас слушаете?(фр.)

3

Восемь, восемь, три(фр.).

4

Как дела, Фату? Дома все хорошо?(фр.)

5

Как обычно(фр.).

6

Не люблю выходить во двор на переменках(фр.).

7

«Хемисинк»(Hemi-Sync) – технология синхронизации частот работы полушарий мозга посредством звуковых волн, в 1975 году изобретенная американским радиоинженером Робертом Алленом Монро.

8

Бинауральные ритмы– иллюзия восприятия, которая заключается

9

Бинди– индийский знак, точка выше переносицы, обозначающая кастовую принадлежность носителя, символизирующая третий глаз, служащая оберегом от сглаза и т. д.