Дом лжи

Глава 1

Коридор в здании правления был длинный и плохо освещённый, и Аверкуля шла по нему, чувствуя, как дрожат ноги. Это начиналось у неё после каждого заседания парламента. Не страх и не усталость, а трясучка в коленях, мелкая, ровная, будто их кто-то разогрел и забыл остудить. Она привыкла. За годы работы в парламенте она привыкла ко многому: к тому, что после заседаний её мутит, к тому, что в горле остаётся привкус меди, к тому, что руки пахнут бумагой и чужим табаком, хотя сама она не курила. Трясучка в коленях была просто ещё одним пунктом в этом списке.

Заседание закончилось поздно. Спорили о бюджете на дороги — точнее, о том, чьи дороги чинить первыми, северные или южные, и спор этот тянулся с осени, как простуда, которую никто не лечит. Аверкуля сидела в третьем ряду и считала трещины на потолке. Их было семнадцать. Она знала точно, потому что считала их на каждом заседании, и каждый раз выходило семнадцать, и каждый раз она думала, что надо бы сказать кому-нибудь про потолок, и не говорила. Кто-то из южных выступал долго, размахивая папкой, и папка хлопала по трибуне. Аверкуля смотрела на его руки и думала, что у человека, который так держит папку, дома наверняка разбросаны вещи и он не может найти вторую перчатку. Мелочь, но она держалась за эту мелочь, потому что иначе пришлось бы слушать.

Теперь она шла по коридору, и каблуки её туфель отдавались в пустоте слишком громко. Она обернулась — просто так, без причины, — и выдохнула. Воздух в коридоре был холодный, и облачко пара повисло перед лицом, подержалось секунду и растаяло. Отопление здесь топили через раз: южное крыло мёрзло, северное жарилось, и никто не мог понять, почему так, и все делали вид, что так и надо.

Она завернула за угол и остановилась.

Мужчина стоял посреди коридора у стены, и в темноте сверкнули его глаза. Он поднял руку и прижал палец к губам. Палец был длинный, с обкусанным ногтем, и этот ноготь запомнился Аверкуле больше, чем лицо. Лицо было обыкновенное, каких много: узкое, небритое, с глубокой складкой между бровей. На нём был серый пиджак не по размеру, широкий в плечах, и из-под манжеты выглядывала рубашка с оторванной пуговицей. Пуговицу он потерял давно и уже не искал.

—Вы домой? — спросил он тихо, перекрывая ей проход. Не угрожающе, а устало, будто спрашивал не в первый раз и не в последний.

Аверкуля кивнула и сделала шаг назад. Каблук скрипнул. За спиной мужчины, в глубине коридора, послышался сдавленный стон — короткий, оборванный, будто человек хотел крикнуть, но ему закрыли рот. Аверкуля заглянула ему за плечо. Коридор уходил в темноту, и в темноте у стены лежал кто-то, и белое пятно — то ли рубашка, то ли лицо — было видно смутно, но достаточно, чтобы понять: лежит неправильно. Не так, как ложатся отдохнуть. Так, как падают.

Она визгнула. Визг вышел короткий и глупый, как у девчонки, которой наступили на ногу, и она сама себе в этот момент показалась смешной, и от этого стало ещё страшнее.

Она бросилась прочь — обратно, к повороту, к лестнице, куда угодно, только бы не в темноту. И тут же резкий удар в спину остановил её.

Не больно было. Именно резко — толчок, от которого она перестала дышать на секунду и осела на пол, на холодный камень. Колени её наконец перестали дрожать, потому что всё в ней разом обмякло.

Она лежала на боку и смотрела на свои туфли. Одна слетела. Чулок на пятке порвался, и из дырочки выглядывала кожа, белая до синевы. Она подумала, что утром надо будет купить новые чулки, и эта мысль была такой обыкновенной, такой утренней, что она почти успокоилась.

Потом она почувствовала, что камень под ней мокрый. Не весь — узкая полоса вдоль спины, там, где платье прилипло к телу. Она хотела потрогать и не смогла: рука не пошла. Не онемела, а именно не пошла, как будто её не было. Аверкуля удивилась этому больше, чем всему остальному. Она попробовала ещё раз — и рука осталась лежать, где лежала.

Где-то далеко капал кран. Кап. Кап. Кап. Кто-то там, в темноте, отсчитывал время и не торопился.

Дыхание сделалось мелким и частым, будто она бежала, а не лежала. В горле собралось что-то тёплое, и она сглотнула, и оно вернулось. Она подумала про мать — не с нежностью, а просто так, потому что мать подарила браслет, а браслет сейчас звякал у самого уха, тонко, серебряно, и этот звук был единственным, что ещё слушалось. Потом подумала про семнадцать человек. Их так и осталось семнадцать.

Тёплое в горле поднялось выше, и дышать стало нечем. Она открыла рот, но воздух в коридоре был холодный и не шёл внутрь. Или шёл, но не доходил. Облачко пара перед лицом она уже не увидела.

Стало темнее. Аверкуля смотрела на пыль в выбоине камня, совсем близко, у самого лица, и пыль была спокойная. Ей не было дела ни до дорог, ни до папки, которая хлопала по трибуне, ни до оторванной пуговицы. Пыль лежала и лежала.

Кран капнул ещё раз — и перестал.

Снег за окном ложился на подоконник, ровно и беззвучно, и никто его не сметал до утра.

Глава 2

Сергей Белокрыльцев вошёл в здание правления ровно в половине восьмого, как и всегда. Он был из тех людей, у которых всё по расписанию: подъём в шесть, кофе в шесть двадцать, первая сигарета на крыльце в шесть сорок пять, и если что-то в этом порядке сдвигалось, он весь день ходил как расшатанный. Двадцать лет в следственном комитете приучили его к порядку, а потом он ушёл в парламент и обнаружил, что здесь порядок — понятие условное. Но привычка осталась. Он входил в здание в половине восьмого и ждал, что за стойкой будет Аверкуля, которая всегда приходила раньше всех, потому что жила далеко и боялась опоздать на автобус, и поэтому выходила из дома с запасом в сорок минут, и эти сорок минут проводила в холле, раскладывая бумаги по папкам.

Её не было.

Сергей постоял у стойки, посмотрел на пустое кресло, на её чашку — синюю, с отбитой ручкой, она её так и не заменила, — и почесал затылок. Жест этот был у него машинальный, ещё с молодости, и означал не недоумение, а то, что он начинал думать и не хотел, чтобы это было заметно.

—Аверкуля, — позвал он.

Здание ответило тишиной. Не пустой, а какой-то плотной, будто в ней что-то застыло. Сергей сделал пару шагов, завернул в коридор и остановился.

Авдеев Максим лежал у стены, на боку, лицом к стене, и Сергей узнал его сразу по белой рубашке — той самой, которую Максим надевал на заседания и которая всегда была ему велика в вороте, так что он то и дело поправлял её двумя пальцами. Сергей присел, взял его за запястье. Рука была холодная и уже не гнулась так, как гнётся живая. Пульса не было. Он подержал пальцы ещё немного, хотя понял всё с первого касания. Кожа под пальцами была сухая, и на ней проступали тёмные пятна, и он по этим пятнам определил, что лежит Максим часов пять, а то и шесть.

Сергей встал, вытер руку о платок и достал телефон.

Он долго рылся в контактах. Не потому, что не помнил, кому звонить, — помнил. Просто пальцы слушались хуже обычного, и экран был яркий, и он никак не мог попасть в нужную строку. Наконец набрал. Гудки шли долгие, и Сергей несколько раз выругался сквозь зубы, пока на той стороне не послышался женский голос, молодой, сонный.

—Ало, — произнесла она.

—Мне нужен Адмир. Срочно. В парламент.

На том конце послышались шебуршания, скрип, чей-то шёпот, и наконец трубку взял его друг.

—Что тебе, Белокрыльцев, — прошипел он недовольно. Голос у Адмира всегда был такой спросонья — злой, будто его будили каждую ночь, а он и вправду спал чутко и не любил этого.

—Тут убийство, — выдохнул Сергей.

На том конце стало тихо. Не молчание, а именно тишина, когда человек перестаёт дышать и слушает.

—Я не звонил ещё в полицию, — добавил Сергей. — Решил сначала тебе.

—Буду, — выдохнули на той стороне, и в трубке пошли короткие гудки.

Сергей вернулся к столу Аверкули. Он налил себе воды из графина — вода была холодная, и стакан запотел, и он держал его в руках, не сразу выпивая, а глядя на пустое кресло. На столе у Аверкули лежали бумаги, разложенные по папкам, все как всегда, и синяя чашка с отбитой ручкой стояла на своём месте, и в ней был чай, недопитый, с тонкой плёнкой на поверхности. Он посмотрел на эту плёнку и подумал, что она не могла вот так уйти, чтобы чай остался. Она бы допила. Она была из тех, кто не оставляет недопитого.

Он выпил воду и поставил стакан. В коридоре было тихо, и капал кран, и Сергей слушал, как капает, и считал капли, и на седьмой сбился, потому что в голову полезло другое. Максим лежал в том же коридоре, где утром ходят люди. Убийца не боялся, что его увидят. Или знал, что до половины восьмого здесь никого не будет. Сергей нахмурился и достал телефон снова, но не набрал ничего, а так и держал в руке, глядя на экран.

Потом он обошёл стол и заглянул в ящик. Там лежали скрепки, коробка от конфет, пустая, и блокнот, который Аверкуля всегда держала под рукой. Он открыл блокнот. Последняя запись была сделана вчера, мелким почерком, и в ней значилось: «семнадцать — не менять». Сергей не понял, что это значит, и перечитал ещё раз. Потом закрыл блокнот и положил в карман пиджака, не зная ещё, зачем.

У входной двери хлопнуло. Шаги были быстрые, тяжёлые, и Сергей узнал их сразу: Адмир всегда ходил так, будто за ним кто-то гнался.

Глава 3

Я нежился в постели, а Розет бегала пальчиками по моей груди и что-то противно ворковала. Определённо стоило с ней заканчивать. Она была хорошей любовницей, но женой вряд ли стала бы — для меня. Я укрылся одеялом поплотнее, и она недовольно фыркнула.

Потом раздался звонок, и Розет ответила, потом затрясла меня за плечо.

—Это тебя, нервный какой-то человек, — произнесла она и надула губки. Губки у неё были крашеные с вечера и теперь облезли по краю, и она этого ещё не знала.

Я потёр сонные глаза и взял трубку.

—Что тебе, Белокрыльцев, — прошипел я в трубку и посмотрел на часы. Ещё совсем рано, можно понежиться в кровати, а потом заняться делом по пропаже кошки госпожи Элис. Я кивнул себе, а затем глаза мои открылись полностью.

—Тут убийство, — выдохнул бывший следователь.

Я вскочил. В голове сразу завертелось одно: скоро туда нагрянет капитан Гренц, и мне там явно не будет места, а улики — это важно.

—Я не звонил ещё в полицию, — добавил Сергей. — Решил сначала тебе.

Я выдохнул, но скорости в натягивании штанов не потерял.

—Буду, — выдохнул я и натянул рубашку, прыснул водой в лицо и повернул голову к любовнице. — А ты что тут уши греешь? Иди домой, у тебя ещё вечером спектакль.

—А после спектакля…

—А после спектакля ты идёшь домой, — бросил я, перебивая её и выходя из комнаты.

У входа я увидел экономку.

—Доброе утро, — поздоровался я, и она улыбнулась и даже открыла рот, чтобы ответить. — Проводи Розет и посмотри, чтобы ничего не стащила.

Экономку звали Марта, и она работала у меня четвёртый год. У неё была привычка вытирать руки о передник даже тогда, когда они были сухие, и она делала это сейчас, слушая меня, и в глазах у неё было что-то такое, отчего я на секунду задержался. Она когда-то служила в богатом доме на севере, и хозяин там умер при странных обстоятельствах, и с тех пор она всех провожала взглядом до двери, будто проверяла, не унесли ли чего. Она кивнула и ничего не сказала.

Я вылетел на улицу к припаркованной машине. Утро было холодное, и выхлоп из трубы шёл белый и сразу таял, и на стекле сидел иней, и я смахнул его рукавом, потому что скребка в машине не было — я всё собирался купить и забывал. Мотор завёлся со второго раза. Я вырулил со двора и поехал, дороги были пустые, потому что город в такую рань ещё не проснулся, и только дворники махали, сгребая с лобового стекла то, что налипло за ночь.

По дороге я думал о Гренце. Капитан приезжает на такое всегда первым, если не считать того, кто позвонил, и у него есть неприятная манера являться раньше всех и стоять у двери, никого не пуская, пока не осмотрит сам. А Сергей позвонил мне, а не ему. Это было странно. Сергей двадцать лет в следственном комитете, он знает порядок лучше меня, и если он нарушил порядок, значит, у него была причина. Я не знал, какая, и от этого руль под ладонями казался холоднее, чем был.

Перед зданием правления уже стояла одна машина, знакомая. Я заглушил мотор и посидел секунду, глядя на этот фасад с колоннами, который все называли историческим, а я называл просто старым. Потом вышел.

Глава 4

Я вошел, и Сергей подлетел ко мне, взял под локоть и поспешно завёл в глубь просторного холла.

—Он там, — причитал он постоянно, и это раздражало. Не словами, а тем, как он их повторял, будто надеялся, что от повторения тело исчезнет.

Я вошёл в коридор и присел на корточки перед телом, натянул перчатки. Резина была холодная и не сразу налезла на пальцы.

—Ты его знал? — спросил я.

—Так, это Максим Фёдорович Авдеев, он по финансам у нас заведовал.

—У него были конфликты с кем-то? — продолжил я расспрос, рассматривая тело, а затем и ранение в области спины, не забывая делать снимки. Вспышка била по глазам, и я каждый раз моргал.

—Авдеева не любили все, жлоб был знатный, а на вчерашнем заседании вовсе упёрся и сказал, что не даст ни копейки в новый проект, что это не первая необходимость для растраты бюджета.

—А набивать брюхо — первая необходимость, — буркнул я.

Сергей замялся и затоптался на месте.

—Во сколько закончилось заседание?

—Поздно уже было, я и не припомню. Я ушёл с Пашкой… — он замялся, кашлянул. — С Павлом Олеговичем, мы вместе обсуждали, как Авдеева переубедить.

Я кивнул и встал, сделал пару шагов в глубь коридора и увидел лежащее тело девушки, присел. Белокрыльцев вскрикнул и закрыл рот руками.

—Аверкуля, милая, тебя-то за что? — прошептал он.

—Вы её знали? — я принялся фотографировать и осматривать второй труп.

—Знал, она секретарём у нас была, дочка Ушакова, он работает в отделе по охране. Сказать же ему надо, сказать…

Белокрыльцев затрясся, и я встал и встряхнул его за плечи.

—Успокойся. Ты бывший следак, а ведёшь себя как девка.

Сергей взглянул на меня, и в глазах у него отразился лёд.

—Это ты у нас камень, Адмир, а я человек.

Я фыркнул и осмотрел пространство. Коридор уходил в темноту, и в дальнем конце его не было ни окна, ни двери — тупик, а над тупиком, под самым потолком, висела камера, повёрнутая объективом в стену.

—Слепая зона, — отметил я.

—Камеры вчера не работали, поломка была. Даже если кто-то и попался на выходе, его запечатлеть не смогли, — произнёс Белокрыльцев, присаживаясь рядом с телом девушки и проводя по её волосам рукой. — Она же мне как дочь была.

Волосы у неё были светлые, и на них осел снег, нанесённый с улицы на чьих-то подошвах, и снег этот ещё не растаял, и по нему я понял, что убийца пришёл снаружи и стоял здесь недолго. Или что тело принесли. Я не решил, что из двух.

—Мне нужно поговорить с её отцом и вызови капитана, ему пора поработать.

Сергей кивнул и быстро достал листок, написал номер кабинета, а затем отдал мне и принялся набирать номер. Писал он левой рукой, потому что правая всё ещё дрожала, и почерк вышел косой, и цифры наползали одна на другую. Я взял листок, сложил вдвое и убрал в карман. Потом присел ещё раз у тела Авдеева и посмотрел на его рубашку. Ворот был расстёгнут на две пуговицы, и одна пуговица болталась на нитке, и было видно, что её давно собирались пришить и не пришили. Я подумал, что человек, который утром не пришил пуговицу, вечером собирался жить дальше. Обыкновенная мысль, но она застряла, и я не сразу поднялся.

Где-то за стеной загудела вода в трубах, и стены отозвались коротким гулом, и гул этот прошёл по коридору и стих. Я выпрямился и посмотрел на Белокрыльцева. Он стоял у стены с телефоном у уха и смотрел в пол, и лицо у него было такое, будто он решал, звонить или не звонить, хотя уже набирал.