Добрая слава, дурное дело

Глава 1 «Кому какая честь»

«Человек знает себе цену. Соседи обычно знают другую»

миставская поговорка

От западных ворот Королевского университета Миставы до «Алхимии» было четыреста двенадцать шагов. Панкурт Мольх знал это совершенно точно: на первом курсе они с Тильманом Браницем однажды пересчитали. Обратная дорога, впрочем, всякий раз казалась длиннее, что Панкурт объяснял состоянием мостовой, а Тильман – действием настоек. Спор продолжался второй год и пока не приблизился к разрешению.

В тот вечер они шли втроём: Панкурт, Тильман и Балинт Вархеди – дварф и один из ближайших университетских приятелей Панкурта. Макушкой Балинт едва доставал Панкурту до груди, зато был шире обоих друзей в плечах и двигался с той основательной уверенностью, которая заставляла людей уступать дорогу прежде, чем они успевали решить зачем. Тёмно-каштановую бороду после мастерской он по-прежнему держал перехваченной кожаным ремешком, в одном из витков застряла тонкая медная стружка.

Перед книжной лавкой на углу собралась толпа. Для университетского квартала само по себе это было не удивительно; удивляло, что обычно спокойная публика громко спорила и толкалась друг с другом, стараясь оказаться ближе к двери.

Телега книготорговца застряла неподалёку от входа. Возница ругался, пытаясь протиснуть её между толпой и водостоком, а гнедая кобыла всё сильнее косила глазом на людей, сновавших перед самой мордой. Кто-то шагнул с крыльца прямо под оглоблю. Кобыла шарахнулась.

Тильман успел отскочить. Балинт поймал за ворот мальчишку и отдёрнул его от колеса. Панкурт шагнул к лошади, перехватил поводья у самых удил и пошёл рядом, не давая ей снова рвануть назад. Подковы дважды скользнули по мокрому камню, от кобылы шёл горячий пар. Панкурт не тянул поводья на себя, только говорил тихо и шёл вместе с ней, пока животное наконец не остановилось.

– Не держи так коротко, – бросил он возчику, возвращая повод. – Она не от тебя бежала. От толпы.

Возница собрался возразить, что прекрасно разбирается в собственной лошади, но в этот момент с телеги съехал один из ящиков. Крышка разошлась. По мокрой мостовой посыпались одинаковые серые книги.

Толпа качнулась к ним. Один мужчина схватил экземпляр первым, второй вцепился в ту же книгу с другой стороны. Несколько мгновений они тянули её каждый к себе, затем первый толкнул второго плечом. Ответный кулак прошёл мимо лица и снёс шапку.

– Вы серьёзно? – удивился Панкурт.

Его не услышали. Балинт оказался практичнее: вклинился между спорщиками и развёл их прежде, чем к книжной лавке протиснулся городской патруль. Впереди шёл широкоплечий десятник Ведан Крам, которого Панкурт уже видел на улицах университетского квартала. Он не стал выяснять, кто прав в споре о книге: одного спорщика отодвинул к стене, второго велел подобрать шапку и первым делом освободил проезд для лошади. Через минуту телега снова могла двигаться, а Крам уже спрашивал возницу, намерен ли тот и дальше разгружать товар посреди толпы.

Панкурт поднял одну из упавших книг. Угол уже намок, зато крупные чёрные буквы на серой обложке читались прекрасно: «РОСПИСЬ ДОБРОЙ СЛАВЫ».

Чуть поодаль стоял пожилой мастер в шерстяном кафтане. Мелкий, настойчивый дождь не заканчивался, кафтан ощутимо промок, и от него шёл пар, почти как от лошади. Он уже успел купить экземпляр и теперь быстро листал страницы, почти не замечая толкотни вокруг. «Нет нас», – сказал он наконец. Подмастерье рядом переспросил: «Где?» – «Нигде. В первых пятидесяти нет». Подмастерье пожал плечами: сколько лет ведь работали без этой книжки. Мастер поднял на него глаза.

– Тридцать лет люди не знали, что нас там нет.

Мастер досадливо захлопнул книгу и ушёл. Панкурт проводил его взглядом, затем вернул мокрый экземпляр вознице.

Над улицей как раз пробили университетские часы, а когда до «Алхимии» оставалось не больше ста шагов – им ответила ратуша. В Миставе ещё не вполне привыкли к тому, что время можно сообщать механически и с претензией на точность, особенно когда часы сообщали разное.

Корчма занимала угловой дом в два этажа, с каменным низом и деревянным верхом. На тяжёлой вывеске, слева от названия, неизвестный художник изобразил перегонный сосуд столь причудливой формы, что настоящие алхимики время от времени требовали её снять. Корчмарь Бортек Береста всякий раз обещал подумать и всякий раз забывал об обещании до следующей жалобы. Название, впрочем, к настоящей алхимии отношения почти не имело. В Миставии хорошего мастера настоек называли алхимиком задолго до рождения Панкурта, а Бортек считал себя человеком, вполне заслуживающим этого звания.

Тильман первым заметил, что их любимый стол у стены свободен и, не тратя времени на выяснение причин столь невероятной удачи, направился к нему. В этом весь Браниц и состоял: если судьба внезапно делала что-нибудь разумное, он предпочитал воспользоваться случаем прежде, чем она передумает.

Панкурт задержался у входа на несколько мгновений. Высокий, худой и длинноногий, он за последний год заметно вытянулся и всё ещё не вполне привык к новому росту: пару раз уже успел познакомиться лбом с притолоками, под которыми прежде проходил не задумываясь. Балинт вошёл следом и только за столом освободил бороду от рабочего ремешка. Медную стружку, обнаружившуюся в одном из витков, он вытащил, осмотрел и сунул в карман.

Внутри «Алхимии» было жарко, тесно и шумно – ровно так, как должно было быть приличной столичной корчме в вечерний час. За самым длинным столом возле кухни расположилась знакомая компания студентов естественной философии, уже успевшая перейти от науки к спору. Чуть дальше ужинали трое чиновников в одинаково тёмных служебных кафтанах: один сердито пересказывал новое распоряжение казначейства, второй доказывал, что его ведомство к этому распоряжению отношения не имеет, а третий ел и потому выглядел самым разумным. Возле печи сидели два офицера, один с перевязанной кистью. У стойки незнакомец неспешно цедил бордовое вержское вино, рядом устроились пожилой гном и плотный мужчина, чьи иссечённые мелкими шрамами пальцы выдавали ремесленника, а несколько тяжёлых перстней – человека, которому давно уже не приходилось самому стоять у верстака. В глубине зала обнаружился даже университетский профессор, старательно делавший вид, будто не узнаёт ни одного из собственных студентов.

И всё же что-то было не так.

Панкурт понял это не сразу. В зале говорили громко, несколько раз прокатывался смех, кто-то возмущённо стукнул кружкой о стол. Но обычно найти в «Алхимии» два разговора об одном и том же было решительно невозможно. За одним столом обсуждали решения королевского Совета, за другим ещё раз выигрывали войну, закончившуюся лет сто назад, у стойки разбирали вчерашнюю лекцию, а возле печи выясняли, почему комнаты около Университета опять подорожали. Между этим успевали пройтись по чужой вере и вере собственной, достоинствам вальсеранских тканей и недостаткам самих вальсеранцев. Женщин же обсуждали с такой осведомлённостью, что иной слушатель мог решить: устойчивым приростом населения Миставия обязана исключительно завсегдатаям «Алхимии».

Сегодня разговоров было не меньше, но почти все они словно вращались вокруг одной вещи. Уже знакомая серая книжица переходила из рук в руки за длинным столом ближе к стойке. Владелец – тот самый ремесленник с перстнями – следил за её путешествием с плохо скрываемой тревогой и всякий раз напоминал очередному читателю держать кружку подальше. Передавая книгу дальше, люди сначала вытирали пальцы; один студент попытался перелистнуть страницу рукой, только что державшей кусок копчёной рыбы, и получил такой окрик, будто собирался эту рыбу завернуть в королевскую грамоту.

Их стол тем временем успел занять Тильман. Сбросив мокрый плащ, Панкурт уселся напротив, проводил взглядом компанию бедно одетых студентов, пробиравшихся мимо, и кивнул на них.

– А ведь когда в Королевский университет начали принимать простолюдинов, половина старых домов уверяла, что следом погибнут образование, нравы и сама цивилизация. Как видишь, конец света опять отложили, более того, нам даже оставили стол.

– Говори, Мольх. У тебя удивительный дар хвалить простолюдинов так, будто это твой род лично разрешил им учиться.

Тильман опустил лицо, пряча улыбку. Панкурт на несколько мгновений изобразил искреннее недоумение, затем хлопнул ладонью по лбу.

– Балинт, прости. Я опять забыл, что у дварфов сословия устроены иначе. Тильман, ты случайно не знаешь, как дварфская знать именует простой народ? Простобородые? Низкоклановые?

– Дварфами, – невозмутимо ответил Вархеди.

Панкурт подождал продолжения и, не дождавшись, уточнил, что спрашивает именно о простом народе. Балинт заверил, что именно о нём и отвечает.

– А аристократы?

– Тоже дварфы.

Панкурт покачал головой, словно только что обнаружил серьёзный изъян в чужом государственном устройстве.

– Чрезвычайно непрактично. Как вы тогда понимаете, кто перед кем должен снимать шапку?

– Обычно смотрим, заслуживает ли встречный поклона, – сказал Балинт и, помедлив, добавил: – Зато не приходится перед каждой беседой выяснять, кем был его прапрапрадед.

На этот раз Тильман рассмеялся уже не скрываясь.

– Это был переход на личности, – заметил Панкурт с достоинством.

– Нет. Переход на личности начнётся, когда ты снова расскажешь кому-нибудь, что Мольхи служили короне ещё тогда, когда медведю на гербе хватало одной головы.

– Я рассказываю об этом только тогда, когда требуется исторический контекст, – возразил Панкурт тем тоном, каким обычно защищал очевидную истину.

– Удивительно, как часто тебе требуется исторический контекст.

Ответить Панкурт не успел.

Бортек заметил знакомую троицу ещё от стойки, хотя в ту минуту одновременно принимал деньги у посетителя, объяснял приезжему, что свободных комнат нет и от повторения вопроса они не появятся, и жестами отправлял служанку к столу офицеров. Увидев, что гости уселись, он показал в их сторону ладонь. Панкурт поднял два пальца. Тильман поверх его руки показал один. Бортек, как человек опытный, принял более благоразумный заказ.

Речь шла, разумеется, о знаменитой Доске Алхимика – бортековском развитии старой миставийской формулы «хлеб, соленье, чарка». Только чарок на тёмной дубовой доске было двенадцать, настойки отличались травами, ягодами и крепостью, а между ними лежали подобранные хозяином закуски: обязательный хлеб, сало, квашеные овощи, грибы и кислые яблоки. Пить следовало в установленном Бортеком порядке, заедая каждую настойку именно тем, что ей предназначалось. Почему так, а не иначе, хозяин объяснял многолетним опытом. Однажды Панкурт попросил уточнить природу опыта и получил рассказ почти на два часа, с тех пор его научное любопытство распространялось на другие сферы.

Бортек вернулся с доской, поставил её посреди стола, и только тогда Панкурт кивнул на серую книгу, переходившую от чиновников к офицерам.

– Вижу, до тебя тоже добралась «Роспись». У книжной лавки из-за неё едва телегу не опрокинули.

– Из-за неё? – Бортек посмотрел на него. – Не льсти книге. Люди прекрасно умели опрокидывать телеги до появления печатного дела.

Он ушёл за стойку и вернулся со вторым экземпляром, бережно держа его за края.

– Этот утром принесли составители. Оказывается, если полдня отвечал на их вопросы, тебе в награду сообщают, какое место ты занимаешь среди приличных людей.

Печатные книги Панкурт видел и раньше, достаточно часто, чтобы не считать их чудом, и достаточно редко, чтобы всякий раз брать в руки осторожнее обычного. Несколько вальсеранских изданий имелось в университетской библиотеке, другие попадали в частные собрания вместе с привезёнными с из-за моря тканями, механизмами и прочими дорогими вещами. Купцы везли лекарские и учёные сочинения, иногда одно и то же издание обнаруживалось сразу у нескольких владельцев, что ещё недавно само по себе казалось почти невозможным.

Но всё это печатали где-то далеко. Книга рождалась в Вальсеране, проделывала долгую дорогу, проходила через руки купцов и только потом оказывалась в Миставе – дорогая уже хотя бы потому, что сюда добралась.

Собственный стан менял сам порядок вещей. Теперь текст мог быть написан в столице, набран здесь же и через несколько дней появиться одновременно у книготорговца, в Университете, в канцелярии и, как сейчас, на стойке у Бортека.

О первом наборном стане Миставии говорили с весны. Для него сняли большой дом возле книжных рядов. Из Вальсерана приехал мастер-печатник с двумя помощниками; затем по реке доставили ящики с механизмами, литерами и инструментом. Часть железа пришлось переделывать на месте, а для некоторых миставийских букв отливать новый набор. Несколько месяцев город кормился слухами. Стан успели объявить сломанным, проданным и тайно выкупленным короной. Писцы особенно охотно рассказывали, будто через пять лет новая машина оставит их всех без хлеба.

Пока стан налаживали, на нём успели отпечатать таблицу осенних ярмарочных пошлин, объявление о наборе работников на речные склады и университетское расписание, в котором одну лекцию умудрились назначить в двух разных аудиториях одновременно. Всё это было полезно, местами забавно и всё же оставалось листами. Город ждал первой настоящей книги.

Панкурт – едва ли не сильнее большинства. Мать с детства заразила его любовью к старым манускриптам, и возможности печати рисовались ему почти исключительно в благородном виде: дешёвые университетские учебники, судебные своды, хроники, сочинения по естественной философии, переводы редких трактатов о Грани и магических Формах, которые университетская библиотека выдавала с таким количеством записей и подписей, словно сами книги могли сбежать через окно. Иногда он доходил в мечтах до того, что представлял собственную библиотеку, где редкую книгу можно просто взять с полки, а не вести многомесячную переписку с владельцем единственного экземпляра.

Теперь, в тепле и на сухом столе, Панкурт наконец мог как следует рассмотреть первую настоящую книгу, отпечатанную в самой Миставе.

Бортек предварительно вытер ладонь о чистый край передника и только после этого положил экземпляр на сухое место между Тильманом и Панкуртом. Книжица была не толще двух пальцев, сшита суровой нитью и обёрнута плотной сероватой бумагой. Ни кожи, ни застёжек, ни тиснения, ни миниатюр – только свежая чёрная краска. Именно эта непривычная простота почему-то заставляла обращаться с вещью ещё осторожнее: слишком уж ровными были строки и слишком новым – сам способ, которым их создали.

На обложке крупными буквами стояло:

«РОСПИСЬ ДОБРОЙ СЛАВЫ»

Ниже, мельче:

«или Сравнение искуснейших мастеров, хозяйств и заведений Королевства Миставии, учинённое по достоверным свидетельствам, записям и доброй молве для пользы всякому разумному человеку».

Панкурт перечитал заголовок, пролистнул первые страницы и посмотрел на Бортека.

– Полгода собирали стан, везли мастера из Вальсерана, отливали литеры, пугали писцов безработицей – и первой книгой решили объяснить нам, где лучше пить и у кого лечиться?

Бортек заметил, что пить и лечиться – лишь малая часть человеческой жизни, хотя некоторые студенты упорно пытаются доказать обратное. Затем рассказал, что ещё летом к нему приходил писец от составителей. Полдня выспрашивал, сколько берут за комнату, какие настойки держат, чем кормят, на что жалуются гости и какие заведения сам Бортек считает приличными. Хозяин решил, что готовится книга для приезжих: где переночевать, где поесть, где искать лекаря. О том, что его самого собираются выставить в строку с номером, никто не предупреждал.

От него-то друзья и узнали подоплёку. «Роспись» придумали несколько бывших служащих королевской Счётной палаты, вышедших в отставку по возрасту. Люди они были, судя по рассказу Бортека, совершенно неспособные оставить мир без описи. Деньги в предприятие вложил столичный книготорговец; он же приобрёл стан, пригласил вальсеранского мастера и рассчитывал, по всей видимости, вернуть вложенное прежде, чем кто-нибудь успеет доказать бесполезность затеи.

Сведения собирали несколько месяцев. Писали цехам, городским властям, крупным хозяйствам, купцам и людям, много ездившим по стране, опрашивали заказчиков и самих мастеров. В первый выпуск вошли не все ремёсла и занятия подряд, а те, по которым составители сочли сведения достаточно многочисленными и сравнимыми. Остальные обещали добавлять в следующих тиснениях.

Всего таких разрядов оказалось двадцать восемь. Панкурт заметил среди них лекарей, оружейников, корчмы и отдельно пивные, бани, портных, переплётчиков и ещё несколько занятий, совершенно не похожих друг на друга. В каждом разряде стояло ровно пятьдесят имён или заведений. Их не просто перечисляли: располагали по ранжиру – от первого до пятидесятого – и каждому давали короткое суждение в две-три строки. Где-то хвалили мастерство, где-то цены, где-то надёжность; рядом могли упомянуть жалобы, дурную славу или явный недостаток.

– То есть это не просто реестр, – медленно произнёс Панкурт. – Они решили объявить, кто лучше кого.

– Они называют это сравнением доброй славы, – сказал Бортек. – Звучит приличнее.

Предисловие оказалось написано языком, от которого Панкурту немедленно захотелось увидеть авторов. Сведения делили по нескольким признакам, каждому назначали отдельный счёт, затем сводили их в общий и уже по нему ставили людей по ранжиру. Каким образом вес одной похвалы сравнивался с другой, почему жалоба стоила именно столько, сколько стоила, и отчего ровно пятьдесят мест считались достаточным числом, объяснялось с той уверенностью, которая обычно появляется у человека после того, как он сам придумал правила.

Панкурт прочёл несколько абзацев дважды.

– То есть несколько отставных чиновников всю жизнь сводили подати и казённые расходы, вышли на покой и решили, что тем же способом можно расставить по достоинству лекарей, оружейников и бани?

– Очень по-миставийски, – заметил Балинт.

Возразить Панкурт хотел сразу, но не нашёл аргументов. Миставия действительно любила считать: землю, дома, налоги, мосты, лошадей, урожаи, чиновников и чиновников, которым положено пересчитывать других чиновников. Иногда создавалось впечатление, что существование предмета становится для короны окончательно доказанным лишь после того, как его занесут в реестр. Государственные описи Панкурт, однако, считал признаком порядка; мысль о том, что тем же способом можно измерить человеческое мастерство, казалась ему одновременно естественной и подозрительной.

Пока он разбирался с предисловием, единственный ходивший по залу экземпляр добрался до соседнего стола. Балинт попросил его на минуту. Владелец книги – ремесленник с перстнями – сначала посмотрел на руки дварфа, убедился, что те чисты, и лишь после этого разрешил сравнить оба экземпляра.

Вархеди разложил их рядом. На третьей странице одна литера стояла едва заметно выше соседних. В обеих книгах – одинаково. Дальше нашлась крошечная чёрная точка возле заголовка; она тоже повторилась на том же месте.

Балинт объяснял недолго. Писец создаёт каждый список заново, поэтому даже две точные копии никогда не бывают совершенно одинаковыми. Печатный стан, однажды собрав страницу, повторяет её столько раз, сколько понадобится – вместе с правильной буквой, вместе с кривой, вместе с ошибкой.

– Сколько таких сделали? – спросил Панкурт.

Точного числа Бортек не знал. Мальчишка из печатного двора, доставивший утром его экземпляр, хвастался, что первое тиснение составило примерно полторы сотни книг. Несколько десятков ещё утром разнесли тем, кого особенно подробно расспрашивали при составлении; остальные ушли книготорговцам. В университетском квартале партию книг выставили после полудня – судя по увиденному Панкуртом, лавочник мог уже пожалеть, что привёз их все сразу.

Полторы сотни одинаковых книг за считанные дни впечатлили Панкурта сильнее всех слухов о машине.

– Значит, раньше, чтобы получить полторы сотни одинаковых ошибок, пришлось бы дать писцам полторы сотни возможностей ошибиться, – заключил он. – Теперь достаточно одной.

– Для ста пятидесяти одинаково правильных страниц тоже, – возразил Балинт.

– Не мешай мне тревожиться о прогрессе, – попросил Панкурт.

Бортек тем временем наконец воспользовался собственной книгой по прямому назначению. В начале имелось содержание – отставные чиновники никак не могли обойтись без содержания, – и хозяин быстро нашёл разряд корчм королевства.

Первую строку он прочёл молча. Потом перечитал. Затем поднял голову, будто надеялся обнаружить на лице Панкурта объяснение столь очевидной опечатки.

– «Золотой олень», – произнёс он наконец.

В голосе было гораздо меньше удивления, чем Панкурт ожидал, и гораздо больше чего-то старого.

Панкурт знал об отношениях Бортека с хозяином «Оленя» немногое, но этого хватало: Эдмар Вельт и Бортек умудрялись не разговаривать по-человечески так давно, что половина нынешних студентов Университета ещё не родилась, когда они начали. О причинах ссоры рассказывали десяток версий, каждая следующая была лучше предыдущей и ни одну из них Бортек не подтверждал.

Хозяин «Алхимии» пошёл по списку дальше. «Три липы» стояли вторыми. Это Бортек счёл хотя бы не позором для печатного дела: кухня у Фалька была сильнее, зал просторнее, а публика исключительно приличная. Первым себя Бортек, как выяснилось, тоже не ставил.

Третьим значилось не столичное заведение, а раден-раденский «Хозяин леса», и тут корчмарь тоже не нашёл повода спорить. Он рассказал, что бывал там дважды и отлично помнил оба раза. Фирменную закуску готовили из смеси икры щуки, хариуса и нерки со сметаной и мелко нарезанным зелёным луком – сочетание, которое, по словам Бортека, звучало хуже, чем было на вкус. А мясо косули там умели приготовить так, что Бортек, описывая его, на несколько мгновений даже переставал сердиться на «Роспись».

– Если повара не сменили, третье им ещё и низко, – признал он.

На четвёртой строке Бортек нашёл повод для замечания, пятую пропустил, шестую назвал переоценённой, на седьмой одобрительно кивнул. «Алхимия» обнаружилась восьмой. Тут он замолчал.

Панкурт, ожидавший куда более выразительной реакции, даже немного разочаровался.

Корчмарь перечитал короткое суждение. Настойки и кухня удостоились похвалы; среди недостатков значились теснота, многолюдство по вечерам и «излишне шумная университетская публика».

– Восьмой, – сказал Тильман осторожно. – По-моему, это довольно высоко.

– Довольно, – согласился Бортек.

Согласие прозвучало настолько подозрительно, что Панкурт сразу понял: продолжение будет.

– Если те, кто выше, стоят выше по делу. «Три липы» – пусть. «Хозяин леса» – тоже; за их косулю я сам готов поставить подпись. Даже «Семь ступеней» у них, между прочим, кормят честнее половины тех, кого поставили впереди. Но «Олень» первым? В первую десятку я бы его пустил. Может быть. Если день хороший и Эдмар сам в зале. Первым – только если остальные девять одновременно сгорели.

Тильман заметил, что в таком случае следовало бы прежде всего вызвать пожарную стражу, а уже потом пересматривать ранжир.

Бортек пропустил замечание мимо ушей. Он уже перечислял профессиональные недостатки «Оленя»: блюда там слишком часто зависели от того, кто именно в этот день стоял на кухне, хорошую прислугу меняли чаще, чем разбитую посуду, а цены росли быстрее качества. Панкурт слушал с удовольствием, пока не понял, что несмотря на язвительность Бортек действительно знает предмет и способен без труда назвать сильные стороны чужих заведений. Это делало его раздражение менее смешным и потому, разумеется, чуть более раздражающим для самого Панкурта.

– Первый большой печатный труд Миставии уже принёс пользу, – заметил он, когда Бортек наконец замолчал. – Теперь ты официально держишь восьмую корчму королевства и точно знаешь, что можешь этим гордиться, ну или, наоборот, на кого сердиться.

Бортек посмотрел на него долгим взглядом, потом вернулся к содержанию.

– Посмеялся? Хорошо. А конные хозяйства у этих мудрецов есть?

Панкурт перестал улыбаться.

Разряд нашёлся. Книгу он забрал у Бортека сам. Первые места занимали хозяйства, которые Панкурт хорошо знал, с двумя верхними он мог бы спорить, но хотя бы понимал, почему их поставили высоко. Четвёртая строка показалась ему сомнительной, пятую он прочёл дважды. Конный завод графства Мольхов стоял шестым.

Панкурт перечитал название, затем короткое суждение под ним. Коней хвалили за выносливость, качество выездки и надёжность. Цены называли высокими, выбор тяжёлых пород – недостаточно широким, а методы разведения – излишне консервативными.

Некоторое время он молчал.

– Шестое место, – первым не выдержал Балинт. – Ужас. Как дом Мольхов переживёт этот позор?

Панкурт закрыл книжку и обстоятельно объяснил, что число становится особенно бессмысленным, если его выводят люди, не понимающие предмета. Высокая цена не являлась недостатком сама по себе, если лошадь жила и служила дольше, число жалоб ничего не говорило о качестве жеребца, тяжёлые породы вообще не были основной специализацией Мольхов, а выражение «консервативные методы» он охарактеризовал как удобное убежище для человека, неспособного отличить традицию от отсталости.

К концу объяснения говорил он заметно громче, чем в начале.

Балинт терпеливо дождался конца.

– Забавно. Когда Бортек оказался восьмым, ты объяснил ему, что место вполне почётное. Мольхи шестые. Расскажи теперь себе.

Панкурт холодно заметил, что над Бортеком он просто подтрунивал, а не признавал систему объективной. Балинт с готовностью согласился, причём таким тоном, что стало совершенно ясно: не согласился ни с чем. Тильман вмешиваться благоразумно не стал.

Панкурт снова открыл страницу. Шесть. Само число начинало раздражать его сильнее формулировки.

– Я могу взять книгу с собой, когда поеду домой, в имение? Пусть отец увидит, чем занимаются люди, получившие в руки величайшее средство распространения знаний со времён изобретения письменности.

– То есть исключительно ради судьбы человеческого знания? – уточнил Балинт.

– Исключительно.

Бортек забрал пустую Доску Алхимика, но «Роспись» оставил перед Панкуртом.

– Забирай. Вернёшь, когда закончишь спасать человеческое знание. Я своё место уже знаю.

После чего хозяин поставил перед Мольхом маленькую чарку тёмной настойки, которой на первой доске не было и блюдце со скибкой мочёного арбуза.

– А это за счёт заведения. Шестому месту полагается утешение. Восьмое сегодня ещё может себе позволить.

Балинт рассмеялся так громко, что обернулись за соседним столом. Тильман тоже не выдержал. Панкурт некоторое время смотрел на Бортека, потом на чарку, затем на серую книжицу.

Оскорбление требовало ответа. Настойка – тоже. Он выбрал настойку.

Когда они вышли из «Алхимии», дождь уже закончился. Тильман и Балинт вскоре свернули каждый своей дорогой, а Панкурт пошёл к городскому дому Мольхов. «Роспись доброй славы» лежала под плащом, надёжно защищённая от сырости.

Шестое место от этого выше не становилось.

Глава 2 «У Кума»

«В червлёном поле – золотой трёхглавый медведь восстающий.

Средняя голова обращена прямо, боковые – вправо и влево»

из описания малого герба Королевства Миставии

Королевский университет Миставы обладал множеством достоинств, часть которых студенты признавали охотно, часть – только после окончания учёбы, а некоторые не признавали никогда.

К последним относились часы. Механическая башня над восточным крылом появилась всего несколько лет назад и до сих пор вызывала у студентов подозрение, будто Университет просто решил найти юридически доказанный способ наказывать за опоздания. Ратуша поставила свой механизм позже, Рыбный рынок – совсем недавно. Теперь три башни регулярно доказывали городу, что точность может быть разновидностью разногласия.

Университетские часы обычно спешили, ратушные отставали, а рыночные после каждого ремонта неделю считались безупречными, пока торговки не обнаруживали обратное. Люди постарше по-прежнему договаривались «после утреннего колокола» или «к вечерней службе»; молодые чиновники уже пытались говорить о четвертях часа и потом спорили, по какой башне кто пришёл. Панкурту новое устройство нравилось.

Сам механизм находился двумя этажами ниже колокола, за толстой дубовой дверью. На первом году Панкурт и Тильман пытались попасть внутрь под предлогом научного сравнения с ратушными часами. Выяснить удалось лишь то, что сторож знает больше способов сказать «нет», чем предполагала программа обучения.

В тот день они отбили первый час после полудня, когда Панкурт уже поднимался по широкой каменной лестнице главного учебного корпуса. Первый удар застал его у нижней площадки, четвёртый – напротив двери архива, девятый – у аудитории. Последний он выслушал, стоя на пороге, после чего с удовлетворением заключил, что не опоздал.

– Ты начал входить до последнего удара, – заметил Тильман, уже сидевший на своём месте. – Это не то же самое, что успеть.

Панкурт разложил на узкой писчей доске тетрадь из сложенных листов, прижал угол чернильницей и ответил, что право вообще существует главным образом благодаря людям, способным объяснить разницу между двумя одинаковыми на вид событиями.

В официальных бумагах Университет именовался Королевским университетом Миставы. На грамотах это занимало целую строку, а на устах студентов довольно быстро сократилось до КУМа, а затем и до Кума. Происхождение прозвища было настолько очевидным, что никто уже не помнил, кто первым догадался сказать «у Кума», «после Кума» или «Кум сегодня отпустил раньше». Первокурсники каждый год пытались изобрести собственную расшифровку. Перед экзаменами особенно часто вспоминали «Казённую управу мучений», профессора почему-то не находили это остроумным.

Со дня выхода «Росписи доброй славы» прошла неделя. За это время серые книжицы успели появиться в аудиториях, на подоконниках, в лавках и даже в руках людей, которые ещё несколько дней назад уверяли, что печатные книги портят зрение и нравы. Бортеков экземпляр всё ещё жил в сумке Панкурта. Сам Панкурт за неделю четырежды открывал страницу конных хозяйств исключительно для проверки способа подсчёта и ни разу – из-за шестого места Мольхов, что считал важным различием.

Сегодня Кум не собирался отпускать никого раньше.

Профессор Конрад Бранель уже стоял у кафедры. Он преподавал историю права, что сперва вызывало у части студентов недоумение. Будущий чиновник, рассуждали они, должен изучать действующий закон, а не выяснять, какие мёртвые короли триста лет назад отказались подписывать какие мёртвые грамоты. После нескольких лекций даже самые упрямые начинали понимать ошибку.

Миставийское право напоминало старый городской дом: новые хозяева пристраивали крыло, расширяли кухню, прорубали дверь, закладывали другую, укрепляли стену и почти никогда не сносили всё здание ради того, чтобы начать заново. Поэтому за современной статьёй о наследстве мог стоять древний обычай, за правом городского совета – давно забытая королевская грамота, а за очевидным, по мнению молодого студента, правилом обнаруживалось исключение, принятое двести лет назад для города, который с тех пор трижды менял стены и один раз название.

Профессор Бранель любил говорить, что человек, считающий право плодом единого разумного замысла, либо очень молод, либо никогда его не читал. Панкурт подозревал, что профессор ставит эти состояния примерно на одну ступень опасности.

На двери университетского архива, мимо которого он только что прошёл, красовалось прекрасное подтверждение профессорской мысли. Сама дверь была старше нынешнего королевского дома, замок сменили лет двадцать назад, а поверх него стояла защитная магическая печать – сравнительно новая, дорогая и ежегодно вызывавшая спор между университетским казначеем и архивариусом о стоимости её обслуживания. Печать не светилась, не пела и не поражала молнией любого студента, решившего украсть рукопись. Она просто не позволяла открыть дверь без правильного ключа и оставляла знак, если кто-нибудь пытался обойти замок иным способом. Студенты проходили мимо неё ежедневно и замечали главным образом тогда, когда из-за очередного обслуживания архив закрывали.

Сегодня архив работал. История права – тем более.

– Продолжим, – начал профессор, когда шум рассадки стих. – Но сегодня вместо пересказа у нас будет документ.

На кафедре перед ним лежала учебная копия старой грамоты. Заголовок занимал две строки и начинался словами: «Подтверждение прав и вольностей соединённого города Раден-Радена…» Ниже шёл ещё почти лист титулов, оговорок и формул, которыми чиновники давно умершего короля защищались от возможности быть понятыми слишком быстро.

За спиной Бранеля на доске был мелом изображён двухголовый медведь. Художник из профессора вышел ещё хуже, чем историк из автора вывески «Алхимии»: одна лапа была короче другой, а обе головы выражали глубокую личную обиду на государственное устройство.

Панкурт невольно улыбнулся.

– Господин Мольх, – сказал профессор, не оборачиваясь, – если вам кажется, что геральдика моей работы недостаточно достоверна, я с радостью уступлю мел.

– Ни в коем случае, профессор. Я только восхищался историческим контекстом.

Тильман тихо кашлянул в кулак. К счастью, Балинта рядом не было. Курс права он не посещал, хотя любил утверждать, что за два года общения с Панкуртом узнал о сословных привилегиях достаточно, чтобы самому читать по ним лекции.

Бранель положил ладонь на грамоту.

– Для начала простой вопрос. Почему Раден-Раден называется Раден-Раденом?

С задних рядов предложили версию, что одного Радена для местных жителей оказалось недостаточно.

– Это позднейшее и довольно популярное объяснение, – сказал Бранель. – Историческое хуже.

Старый Раден вырос на одном берегу реки. Несколько поколений спустя напротив него корона построила крепость, таможенный двор и новый торговый посад, который без особой фантазии назвали Новым Раденом. Посад оказался удачно расположен, разбогател и со временем стал больше старого города. После этого жители Нового Радена объявили слово «новый» унизительным. Жители Старого Радена, в свою очередь, обнаружили, что слово «старый» тоже не украшает официальные бумаги.

– Несколько лет два городских совета судились за право именоваться просто Раденом, – продолжил профессор. – Корона решила спор с мудростью: города объединили и велели впредь писать Раден-Раден. Редкий случай, когда решение одинаково оскорбило обе стороны и потому было признано справедливым.

По аудитории прошёл смешок.

– Эта грамота появилась уже после того, как миставийская и раденская короны оказались у одного монарха. Прочитайте первую статью ещё раз. Что государь подтверждает Раден-Радену?

С первых рядов назвали городской суд, торговые права, цеховые привилегии и порядок сборов.

– То есть короны объединились. А городской суд?

– Нет.

– Казна Радении?

– Нет.

– Армия?

– Нет.

– Право Раден-Радена?

– Сохранилось.

Профессор кивнул.

– Именно поэтому вы изучаете историю, господа. Человек, который смотрит на современную Миставию на карте, легко воображает, будто она всегда существовала в нынешнем виде. Человек, который открывает дело о спорной городской привилегии, через четверть часа обнаруживает, что мёртвое королевство прекрасно сохранило способность портить ему рабочий день.

Около стены поднялась рука.

Зорен Вук прибыл из соседнего королевства Арваш и имел репутацию человека, одинаково охотно спорившего о праве, лошадях и превосходстве арвашской кухни. Первое он знал хорошо, второе – неплохо, что подтверждал даже Панкурт, а третье проверить было невозможно, поскольку единственное заведение с арвашской кухней в университетском квартале закрылось ещё до его приезда. Сегодня, вопреки всему, что миставийцы любили рассказывать об арвашском отношении ко времени, Вук пришёл раньше Панкурта и уже успел исписать половину страницы.

– Если законы оставались раздельными, – спросил он, – почему вы вообще называете это объединением? Один король над двумя странами – не одна страна.

– Совершенно верно.

Зорен, очевидно приготовившийся спорить, на мгновение растерялся.

– Простите?

– Я сказал: совершенно верно. Личная уния не была современным Королевством Миставия. Это последующие поколения любят начинать историю с результата и объявлять всё, что происходило раньше, дорогой к нему.

Бранель провёл мелом линию между двумя головами медведя.

– Проблемы начались позднее, когда корона попыталась сделать общими налоги и военную службу. Часть раденской знати и городов поддержала сближение. Другая часть решила, что король, которого ещё вчера считали своим законным государем, сегодня каким-то образом превратился в чужого завоевателя. Так началась Война Двух Корон.

– Которую в наших арвашских учебниках называют поглощением Радении, – заметил Зорен.

Несколько голов повернулись к нему. Арвашец сидел совершенно спокойно. Бранель тоже.

– А в части старых раденских хроник – войной за законные свободы. В королевских бумагах того времени какие только формулировки не встречаются, в зависимости от того, кому бумагу собирались показать. Именно поэтому мы читаем документы, господин Вук, а не выбираем из них название, которое больше нравится.

Панкурту этот ответ понравился. Но на этом вопросы не закончились.

У окна сидела Элирен Ольшет. Её семья жила в Миставе уже третье поколение: дед пришёл в столицу из одной из старых эльфийских общин, отец держал красильную мастерскую и состоял в городском цехе. Дома говорили по-миставийски, платили те же налоги и спорили с теми же чиновниками, хотя часть старых семейных обычаев Ольшет сохраняли. Сама Элирен считала себя миставлянкой без каких-либо оговорок – что, впрочем, не мешало окружающим первым делом замечать её эльфийское происхождение.

В разговоры на лекциях она вмешивалась редко, но после её вопросов профессору Бранелю обычно приходилось уточнять собственную формулировку.

– Вы сказали, профессор, что часть Радении поддержала сближение.

– Сказал.

– Когда вы говорите, что город поддержал унию, кто именно её поддержал? Совет? Цеховые старшины? Знать? Если грамоту от имени города подписали совет и главы пяти цехов, это означает мнение горожан – или только мнение тех, кто имел право ставить печати?

Панкурт посмотрел на неё внимательнее. Тильман рядом уже раскрыл тетрадь на новой странице.

Бранель положил мел.

– Вот теперь, госпожа Ольшет, мы подходим к тому месту, где юрист обычно начинает ненавидеть историка, а историк – юриста. Первый хочет знать, кто имел право говорить от имени города. Второй – кого вообще спрашивали. Иногда ответы совпадают.

– А иногда?

– Иногда появляется тема следующей лекции.

Несколько студентов рассмеялись. Элирен тоже улыбнулась, но руки не опустила.

– Значит, мы не знаем, поддерживало ли население объединение?

– Мы знаем, что его поддерживали определённые политические силы, определённые города, часть знати и, вероятно, часть населения, интересы которой были с ними связаны. Мы знаем и то, что другие выступали против. Если вам встретится книга, в которой целое государство в один прекрасный день «решило» что-либо единым порывом, сначала посмотрите, кто держал перо.

Панкурт невольно вспомнил серую «Роспись», лежавшую в его сумке.

За неделю он успел изучить её предисловие куда внимательнее, чем собирался, и всё ещё не решил, раздражает его больше уверенность составителей или то, насколько легко эта уверенность передавалась читателю. Тильман, заметив движение его руки к сумке, наклонился.

– Не доставай.

– Я ничего не собирался доставать.

– Ты уже потянулся.

Панкурт убрал руку.

Профессор тем временем вернулся к грамоте. В одной из статей время открытия рынка определялось городским колоколом. Бранель заметил, что старые способы измерения кажутся потомкам неточными ровно до тех пор, пока потомки не изобретут собственные способы спорить о точности.

Почти по заказу над двором пробили университетские часы; с ратуши ответили заметно позже. Кто-то на задней скамье засмеялся. Бранель лишь сказал, что новые механизмы вошли в столичную моду быстрее, чем выработалась привычка им не верить.

Панкурт записал на полях только: «ратуша снова позже», – и вернулся к грамоте.

Оставшуюся часть занятия Бранель посвятил тому, как раденские городские права постепенно становились миставийскими. Некоторые исчезли, некоторые поменяли название, часть была поглощена королевским правом. Через триста лет, заметил профессор, миставийцы совершенно искренне называли «раденским пережитком» всё неудобное, тогда как всё полезное давно считали исконно миставийским.

Панкурту захотелось возразить. Он не успел определить, чему именно. Это начинало становиться неприятной привычкой.

Лекция закончилась не тогда, когда профессор исчерпал тему, а когда университетская башня отбила второй час. Бранель прекратил говорить немедленно.

– На следующем занятии – городские права после Войны Двух Корон. И прочитайте грамоты Раден-Радена. Не пересказ в учебнике, сами грамоты. Господин Вук, если арвашская трактовка времени позволит вам снова прибыть раньше господина Мольха, буду признателен.

– Постараюсь, профессор.

Студенты зашумели, собираясь: закрывали чернильницы, складывали тетради и подбирали отдельные листы.

Тильман закрыл чернильницу и принялся аккуратно промокать написанное. Панкурт никогда не понимал, как его приятелю удаётся вести записи так, будто он заранее знает, какую мысль профессор произнесёт через пять минут. Его собственные тетради выглядели иначе: хорошие формулировки соседствовали с вопросами на полях, стрелками, спорами с лектором и рисунками, появлявшимися в те моменты, когда лектору особенно не везло.

Сегодня на нижнем краю страницы уже красовался двухголовый медведь. Обе головы смотрели на профессора Бранеля неодобрительно.

– Ты ему вторую лапу забыл, – заметил Тильман.

– Это историческая аллегория.

– На что?

– Пока не решил.

Они вышли вместе с остальными.

Коридор мгновенно заполнился людьми. Дверь соседней аудитории распахнулась, выпустив студентов лекарского курса. У архивной двери писарь продолжал спорить с мастером. Первый требовал объяснить, почему исправная печать второй раз за неделю не признаёт собственного архивариуса, второй отвечал, что именно это и собирается выяснить. Панкурт замедлил шаг, но Тильман уже уходил дальше.

Во внутреннем дворе дождя уже не было. Каменные плиты оставались мокрыми, с крыш ещё капало, зато между облаками показалась бледная полоса света. Под крытой галереей, окружавшей внутренний двор, толпились студенты, не спешившие расходиться. Здесь же продавец горячих пирожков воспользовался окончанием занятий значительно лучше большинства преподавателей: перед его лотком образовалась очередь.

Панкурт увидел серую книжицу ещё до того, как понял, о чём спор.

На широком подоконнике лежала «Роспись доброй славы». Чей-то ещё экземпляр уже успел добраться до Университета.

Вокруг него собралась кучка студентов.

– Говорю тебе, «Золотой олень» не может быть первым, – доказывал Зорен Вук, уже успевший обзавестись пирожком. – Я был там зимой. Они мясо передержали.

– Один ужин – очень убедительная выборка, – заметила Элирен Ольшет.

– Мясо всё равно было передержано.

– Тогда обвинение становится серьёзнее.

Панкурт узнал вокруг подоконника нескольких однокурсников, двоих естественных философов – завсегдатаев «Алхимии» и студента, посещавшего лекарское дело. Ещё одного парня в зелёном кафтане он до этого у Кума не встречал.

Зорен приветственно поднял пирожок.

– Мольх! Ваши конные хозяйства шестые.

– Благодарю, Вук. Без тебя я прожил бы целую вечность в неведении.

– Я решил, – Зорен откусил пирожок, – что хорошие новости надо сообщать лично.

Книга лежала раскрытой на широком подоконнике. Элирен стояла рядом, наклонившись над страницей.

– Я хочу понять, – сказала она, – кто вообще согласился отвечать на такие вопросы.

– Полстраны, судя по предисловию, – ответил Панкурт.

– Это не ответ.

Тильман, до этого молчавший, сказал:

– Для приезжего без знакомых это всё равно полезнее, чем спросить у первого попавшегося извозчика. Не у каждого есть отец, который может написать в столицу и узнать, к какому лекарю идти или где покупать коня.

Панкурт посмотрел на него.

– Полезнее – возможно. Но тогда особенно важно понимать, откуда взялись ответы.

– Ты сегодня опасно часто требуешь точности.

Она посмотрела на него.

– Это плохо для правоведа?

Тильман едва заметно улыбнулся. Панкурт решил сменить направление атаки.

– Напротив. Просто утомительно для окружающих.

В книге тем временем добрались до заведений, больше всего интересовавших студентов.

Уже через несколько мгновений вокруг подоконника стало теснее.

– Вот, – сказал зелёный кафтан. – «Золотой олень». Первый.

– Вторые «Три липы», – прочитала девушка. – Неплохо.

– Кто-нибудь там был?

Сразу несколько человек ответили. Мнения разошлись.

«Три липы» хвалили за кухню, ругали за скучную публику, снова хвалили за кухню и в конце сошлись на том, что скучная публика гораздо легче переносится после хорошего ужина.

Третьим шёл «Хозяин леса» из Раден-Радена. Проверить его без отдельной поездки было невозможно.

– Наука требует жертв, – сказал Зорен.

– Дорога до Раден-Радена – это уже не жертва, а отдельный бюджет, – возразил Тильман.

– А где наша любимая «Алхимия»? – спросил один из естественных философов.

Книгу подвинули ближе и нашли нужную строку.

– Восьмая.

– Восьмая? – удивился кто-то.

Панкурт почувствовал неожиданное удовлетворение, словно лично имел отношение к положению Бортека в сравнении с остальным миром.

Панкурт спросил, что именно им не нравится. На тесноту он ответил, что это признак успеха, на шум – что это признак студентов.

– Бортек хамит.

– Только если человек заслужил.

Элирен подняла глаза от книги.

– Ты его защищаешь?

– Я защищаю точность терминов. Бортек не хамит. Он сообщает человеку неприятную правду без предварительного разрешения.

– Какая удобная профессия.

– Он не профессионал. Делает это из любви к искусству.

Зорен сказал, что в таком случае восьмое место действительно выглядит вполне заслуженным.

Первым смеяться перестал студент лекарского курса. Одним из лекторов был лекарь из Нижнего города, к которому один и тот же купеческий дом восемь лет посылал больных работников. За последнюю неделю два домашних вызова отменили: хозяин дома выяснил, что лекаря нет в первых пятидесяти, зато двадцать первый принимает двумя улицами дальше. «Он не стал лечить хуже за эту неделю, – возмутился парень. – Просто теперь приходится объяснять, почему его нет в этой книжке». Вокруг подоконника на несколько мгновений стало тише.

Панкурт вспомнил толпу у книжной лавки. – В день выхода «Росписи» двое повздорили из-за одного экземпляра.

– Это они ещё дрались из-за самой книги, – заметил Зорен.

– А потом?

– Потом дочитают.

На несколько мгновений разговор умолк. Потом Зорен перевернул страницу.

– Вот интересно: если «Олень» первый, «Три липы» вторые, а привычная нам «Алхимия» восьмая, почему бы не проверить весь список личным опытом?

– Проверить что? – спросила Элирен.

– Их всех.

Элирен посмотрела на него так, словно предложение проверить пятьдесят корчм казалось чрезмерным даже по университетским меркам.

Зорен пояснил, что любой человек имеет право напечатать число, но образованный студент тем и отличается от необразованного, что проверяет сведения опытом.

Панкурт одобрительно кивнул.

– Наконец разумная мысль.

Тильман повернулся к нему.

– Нет.

– Я ещё ничего не предложил.

– Я знаю выражение твоего лица.

– А что с ним?

– Сейчас ты предложишь что-нибудь, что займёт у нас ближайшие несколько вечеров.

– Все пятьдесят мы всё равно не проверим, – снова вставил Зорен, – но верхнюю десятку вполне.

– Если начнёте сегодня, – сказал Тильман, – примерно на восьмом заведении вас отчислят.

– Клевета, – возразил Панкурт. – Кум ценит научное рвение.

– Кум ценит оплату за обучение и присутствие на занятиях.

– Это ограниченное понимание науки.

Зорен настаивал на верхней десятке, Тильман – вообще никуда не ходить. После непродолжительного торга, в котором каждая сторона делала вид, что уступает по принципиальным соображениям, сошлись на более скромном плане: когда-нибудь проверить несколько верхних столичных заведений. «Хозяина леса» оставили до случая, когда наука сумеет компенсировать дорогу в Раден-Раден.

Не сегодня.

Сегодня некоторая часть собравшихся уже решила начать с первого места. Выяснилось, что один из студентов знает человека, способного занять стол в «Золотом олене», другой утверждал, что сегодня там будут подавать привезённую с севера рыбу, третий вообще ничего не знал, но не хотел пропустить событие.

– А «Алхимия»? – спросил Панкурт.

Зорен пожал плечами.

– Да мы и так туда постоянно ходим. Она никуда не денется.

Фраза была совершенно безобидной. И всё же Панкурт её запомнил.

Через несколько минут компания двинулась к воротам, обсуждая, сколько денег потребуется на первое место Миставии и можно ли считать честной проверкой, если половину счёта оплатит человек, чьему отцу принадлежит торговый склад.

Панкурт с Тильманом остались под крытой галереей.

– Они правда идут? – спросил Панкурт.

– Видимо.

– Ради книжки?

– Ради нового места, хорошей еды и возможности завтра рассказывать всем остальным, что они там были. Книжка просто помогла выбрать.

Панкурт посмотрел вслед.

Это объяснение ему понравилось меньше, чем хотелось.

– Всё равно странно.

– Почему?

– Ещё неделю назад никто из них не собирался в «Золотой олень».

– Ещё неделю назад они не знали, что он первый.

– Именно.

Тильман застегнул сумку.

– А ты так и объясняешь себе, почему шестое место Мольхов неверно?

– Потому что оно неверно.

– А восьмое место «Алхимии» тебя сейчас устраивает?

– Оно похоже на правду.

Тильман посмотрел на него.

Панкурт нахмурился.

Тильман поднял бровь.

– Не начинай, – сказал Панкурт.

Браниц и не собирался: в данном случае молчание работало лучше.

Они пошли к выходу.

У ворот снова пробили часы. Первым донёсся университетский колокол. Уже когда они миновали арку, из центра города пришёл глухой ответ ратушной башни. Ещё позже, еле слышно, отозвался рынок.

Перед университетскими воротами торговцы уже зажигали фонари. Обычные масляные, дымные, с мутноватым стеклом. У входа в лавку напротив горел один редкий магический светильник – холодный, ровный, почти без тени. Он освещал вывеску значительно лучше соседних ламп и, по слухам, обходился владельцу в такую сумму, что Панкурт всякий раз испытывал уважение к его коммерческой вере.

Большинство прохожих артефакт даже не замечало. Все смотрели на серый лист, приклеенный рядом.

У дверей лавки дежурил рослый подмастерье и впускал покупателей по нескольку человек. Панкурт узнал угол, возле которого неделю назад едва не понесла кобыла. Книготорговец, по всей видимости, тоже сделал выводы из первого дня.

«РОСПИСЬ ДОБРОЙ СЛАВЫ. ПЕРВОЕ ТИСНЕНИЕ РАСПРОДАНО. ПРИНИМАЮТСЯ ЗАКАЗЫ НА СЛЕДУЮЩЕЕ».

Панкурт остановился. Тильман тоже прочитал.

– Быстро.

Из ворот высыпала та самая компания студентов, и почти бегом направились по улице в сторону центральных кварталов.

Последним шёл Зорен Вук.

Он увидел Панкурта и прокричал:

– Если Бортек спросит, скажи, что мы проверяем метод!

– Скажу, что вы предатели!

Зорен махнул рукой и первым скрылся за поворотом.

Панкурт проводил их взглядом. Потом посмотрел в сторону улицы, ведущей к «Алхимии».

– Пойдём?

Тильман вздохнул.

– Ты же только что видел, что половина наших знакомых ушла пить в другое место.

– Тем более. Представляешь лицо Бортека?

На этот довод Браниц возразить не смог.

До «Алхимии» от западных ворот Кума было четыреста двенадцать шагов. Панкурт знал это совершенно точно. А вот сколько из них понадобится, чтобы понять, насколько серьёзно Бортек воспринял чужое первое место, он пока не представлял.

Глава 3 «Не те гости»

«Где толпа, там либо пожар, либо хорошо кормят»

приписывается столичным корчмарям

В «Алхимию» Панкурт и Тильман всё-таки попали не сразу. Между хорошим намерением и первой чаркой вклинились библиотека, куда Браниц упрямо потребовал вернуть два трактата в положенный срок, и писчая лавка, где Панкурту понадобилось купить новые листы взамен тех, на которых он в последние дни слишком много спорил с авторами. Поэтому, когда они наконец свернули на знакомую улицу, над крышами уже сгущался ранний осенний вечер, а университетские часы успели отбить ещё один час и получить, с обычным запозданием, ответы от ратуши и рынка.

У двери «Алхимии» Панкурт остановился.

– Закрыто?

Тильман посмотрел на распахнутую створку, на свет из окон и на служанку, которая как раз вынесла за порог ведро помоев.

– Безусловно. Особенно дверь.

Панкурт не ответил. Его смущала не дверь.

Обычно к этому часу из «Алхимии» начинало вытекать на улицу то, что не помещалось внутри: разговоры, чей-нибудь смех, иногда спор, которому становилось тесно в четырёх стенах. Сегодня из открытого входа доносился только гул отдельных голосов. Не тишина – для «Алхимии» настоящее безмолвие потребовало бы, пожалуй, королевского указа и двух рот стражи, – но свободного воздуха в зале было подозрительно много.

Их стол у стены оказался свободен. Соседний тоже. За длинным столом, который компания естественных философов обычно занимала с таким постоянством, будто получила на него университетскую хартию, сидело двое чиновников и неторопливо делили жареную рыбу. Возле печи спорили три ремесленника. Профессор, скрывавшийся здесь от собственных студентов, отсутствовал вместе со студентами. Пожилой гном, обычно сидевший у стойки, сегодня устроился за отдельным столом.

Балинт Вархеди обнаружился за тем же столом. Борода была уже распущена, ремешок лежал рядом, свернувшись на столе, как тонкая кожаная змея.

– Вы всё-таки пришли, – сказал Балинт, увидев друзей. – Я начал подозревать, что «Золотой олень» похитил и вас.

Панкурт оглядел зал ещё раз.

– Где все?

Вархеди кивнул в сторону центра города.

– Проверяют научный метод.

Тильман тяжело вздохнул.

– Я предупреждал.

– Ты предупреждал меня. Остальным, судя по всему, никто не объяснил опасность самостоятельного мышления.

Гном поднял глаза. Панкурт видел его в «Алхимии» не первый раз, но имени прежде не знал. Звали его Тойво Моретти.

– Самостоятельного? – переспросил Моретти. – Если половина Университета пошла туда, куда книжка велела, я бы выбрал другое слово.

Бортек появился из кухни прежде, чем Панкурт успел ответить. На лице хозяина читалось то неприятное сочетание усталости и оживления, которое бывает у человека, весь день рассказывающего одно и то же разным людям и каждый раз вынужденного делать вид, будто вопрос ему задают впервые.

– Пришли посмотреть на покойничка? – спросил он.

– На какого?

Бортек обвёл рукой собственный зал.

– На меня. Восьмого лучшего покойника Миставы.

Панкурт не удержался от улыбки.

– Для мёртвого ты удивительно подвижен.

– Потому что не для кого носить кружки. Половина моих обычных оболтусов решила, что если напечатано «первый», значит, надо немедленно идти туда и тратить втрое больше.

Тильман напомнил, что студенты вообще не самая выгодная публика: занимают стол надолго, заказывают осторожно и любят платить завтра. Бортек отмахнулся. Дело, как выяснилось, было не только в выручке. Он привык к их шуму, долгам и к тому, что к вечернему часу знает, кто займёт какой стол. Сегодня привычный зал словно подменили.

В этот момент дверь открылась, и в «Алхимию» вошли двое незнакомых мужчин лет сорока – по дорожным плащам, хорошим сапогам и одинаковым кожаным сумкам Панкурт решил, что они прибыли в столицу по торговым или служебным делам. Оба остановились у входа, оглядели зал, затем один спросил у Бортека:

– Это ведь «Алхимия»? Восьмая?

Бортек медленно повернул к нему голову.

– Смотря в чём.

Гость растерялся.

– В росписи.

– Тогда восьмая.

– Нам сказали, из тех, кто попал в первую десятку, за настойками надо идти сюда.

Второй мужчина поспешно добавил, что именно настойки они и хотели попробовать, а комнаты им не нужны.

Бортек немного смягчился. Он показал им свободный стол и сам пошёл за доской, по дороге бросив Панкурту:

– Видишь? Полезная книга. Старых гостей увела, новых прислала. Осталось понять, какие хуже.

– Эти хотя бы платят сразу, – заметил Тильман.

– Уже преимущество.

Панкурт проводил приезжих взглядом. Один достал из кармана сложенный лист с выписанными названиями заведений и поставил галочку напротив «Алхимии».

Это почему-то раздражило его сильнее, чем должно было.

– Они действительно ходят по списку.

– Ты сам утром предложил почти то же самое, – напомнил Тильман.

– Я предложил проверить метод.

– Они тоже. Просто не знают этого слова.

Балинт наконец пересел к друзьям. Моретти остался за соседним столом и разговор, похоже, слушал.

Бортек принёс Доску Алхимика приезжим, получил заказ от чиновников и только после этого позволил себе сесть на край их скамьи. Такое случалось редко. Обычно он признавал мебель пригодной исключительно для посетителей, а собственное пребывание за столом считал признаком хозяйственной слабости.

– Ну? – спросил Панкурт. – Насколько велика катастрофа?

– Пока не катастрофа. Днём было даже больше чужих лиц, чем обычно. Приходили посмотреть на восьмое место. Один господин потребовал «то блюдо, за которое вас хвалят в книге», а когда я спросил, какое именно, обиделся на отсутствие у меня уважения к печатному слову. Потом две дамы из Нижнего города заказали по одной настойке и полчаса выясняли, соответствует ли она восьмому месту. Я предложил принести ещё три, чтобы сравнить.

– Помогло?

– Заказали четыре.

Тильман сказал, что при таких последствиях Бортек обязан отправить составителям благодарственное письмо.

– Отправлю. Как только решу, благодарить за новых идиотов или требовать вернуть старых.

Панкурт рассмеялся, но Бортек не закончил.

– Дело не только в моих столах. Вот ты, господин будущий чиновник, если завтра к тебе приезжает важный человек из другой страны и спрашивает, куда его ужинать вести, что ты сделаешь?

– Отведу сюда.

– Потому что ты меня знаешь. А если ты приехал в Миставу вчера?

Панкурт пожал плечами.

– Спрошу кого-нибудь.

– А теперь не надо спрашивать. Открыл книжку: первый – «Олень». И если гостю плохо, ты всё равно ни при чём. Ты выбрал первое место.

– Удобно, – хмыкнул Тойво. – Если совет оказался плохим, всегда можно сказать, что просто выбрал первое место.

Бортек ткнул пальцем в его сторону:

– Вот именно.

Панкурт между тем задумался. Неделю назад «Роспись» была прежде всего поводом спорить о том, можно ли измерить хорошего лекаря, оружейника или конное хозяйство. Теперь выяснялось, что число успевает сделать кое-что ещё до того, как люди решат, верно ли оно.

Он достал из сумки Бортеков экземпляр.

Бортек взял «Роспись» и первым делом осмотрел обложку и уголки с тем недоверием, с каким хозяин хорошей посуды принимает её обратно из рук студента.

– Ещё не спас человеческое знание?

– Я в процессе.

– Тогда держи подальше от еды.

Панкурт открыл разряд с корчмами. Бортек сразу наклонился ближе.

– Изменилось ли что-то за неделю?

Тильман сказал, что книгопечатание пока не умеет менять уже напечатанные страницы, однако Бортек предпочёл убедиться лично.

Панкурт спросил, как бы Бортек сам переставил первую десятку. Тот ответил, что добрую половину – и вовсе не ради собственного первого места. Несколько заведений выше «Алхимии» он признавал сильными без всяких оговорок; к остальным имел длинный список претензий. С восьмым местом Бортек жить был способен вполне.

Потом он указал толстым пальцем на первую строку.

– Вот с этим – нет.

– Ты неделю назад уже объяснял, – напомнил Тильман.

Бортек коротко повторил: Эдмар великолепно работал с гостями, место было отличное, погреб – лучший в столице; но кухня оставалась неровной, а цены росли быстрее качества. На первую строку, по его мнению, это всё равно не тянуло.

– Откуда ты вообще так хорошо знаешь их погреб и то, кто у них сколько держится?

На несколько мгновений Бортек замолчал. Балинт перестал крутить в пальцах ремешок от бороды, Тильман тоже поднял глаза. Вопрос, очевидно, попал туда, куда Панкурт не целился.

– Потому что я знаю «Олень» дольше, чем ты знаешь себя, – ответил наконец Бортек. – При старом Вельте я там работал.

Панкурт знал эту часть истории лишь в самом общем виде. Теперь выяснилось, что «работал» означало куда больше, чем носить блюда и получать плату по пятницам. Бортек пришёл в «Олень» совсем молодым. При старике Вельте их там было трое примерно одного возраста: Эдмар, сын хозяина; сам Бортек, тогда совершенно уверенный в собственной незаменимости; и Станек Кропива, которому старый Вельт довольно рано доверил погребные запасы и ключи. Да еще братец Эдмара – Милан, но был он тогда ребёнком и главным образом мешался у взрослых под ногами.

Кропива после смерти старого Вельта остался. По словам Бортека, погреб от этого только выиграл.

– Друзьями были? – спросил Панкурт.

Бортек посмотрел на него и сказал, что были молодыми, а в молодости подобные вещи часто путают.

Когда старый Вельт начал болеть, значительная часть повседневной работы легла на сына и Бортека. Эдмар не раз говорил, что потом они будут вести «Олень» вместе. Бортек это слово запомнил. Эдмар, как выяснилось позже, тоже – только понимали они его совершенно по-разному.

– Он говорил: «будем держать корчму вместе». Я слышал в этом одно, он – другое. Я думал, что у меня будет голос в деле. Эдмар думал, что после смерти отца оставит меня рядом старшим человеком. Для него это было доверием. Мне тогда показалось, что мне просто объяснили моё место.

Эдмар получил «Золотой олень» по наследству, как и должен был. Бортек подчёркнул это без всякой охоты, но честно: ни кирпича, ни стула, ни серебряка старый Вельт ему не завещал. Юридически Эдмар у него ничего не отнял.

– Было бы даже проще, если бы отнял, – добавил хозяин «Алхимии». – Тогда я двадцать лет мог бы красиво говорить, что меня обокрали. А так пришлось довольствоваться тем, что меня очень убедительно поставили на место.

Панкурт спросил, не мог ли Эдмар действительно вкладывать в старые обещания другой смысл. Бортек долго смотрел на него, затем пожал плечом. Сейчас, сказал он, мог. В двадцать с небольшим лет Бортек был уверен, что нет. Разговор после вступления Эдмара во владение быстро превратился в ссору; оба сказали достаточно, чтобы потом не захотеть повторять вслух. Через несколько дней Бортек ушёл из «Оленя».

«Алхимия» появилась не сразу. Сначала были чужие кухни, подвалы, несколько лет работы на себя без собственного зала, долги и первая настойка, которую кто-то действительно согласился купить второй раз. Но с того дня всякий успех одного почему-то становился известен другому. Эдмар достраивал и открывал новый зал – Бортеку сообщали посетители. Бортек удачно менял меню – через неделю кто-нибудь обязательно передавал мнение Вельта. Они могли месяцами не встречаться, однако ухитрялись продолжать спор через третьих лиц.

– И так двадцать лет? – спросил Тильман.

– Если два человека враждуют двадцать лет, они давно враждуют уже не из-за одной причины, – сказал Бортек. – Первая становится основанием, потом появляется вторая, третья, двадцать седьмая. Один не поздоровался на рынке, другой посадил общего знакомого спиной к окну, потом сказал, что у тебя настойка стала хуже. В какой-то момент уже не всегда помнишь, на что сердишься сегодня, но совершенно точно знаешь на кого.

Панкурт заметил, что для человека, не желающего рассказывать историю, Бортек рассказал довольно много.

– Я рассказал ровно столько, чтобы ты перестал спрашивать.

– Не сработало.

Балинт фыркнул, Тильман улыбнулся, а Панкурт ещё раз посмотрел на первую строку «Росписи». Теперь раздражение Бортека выглядело хуже обычной профессиональной зависти и лучше старой злости: слишком многое в нём было одновременно правдой.

Дверь открылась снова.

На этот раз в «Алхимию» ворвалась знакомая компания. Зорен Вук появился первым, за ним – Элирен Ольшет и ещё четверо студентов. Вид у компании был не разгромленный, но несколько более задумчивый, чем при выходе из Кума.

Бортек медленно поднялся со скамьи.

– Ну? Наелись первого места?

Зорен снял плащ.

– Нам нужен стол.

– Это я вижу. Что случилось?

Зорен некоторое время подбирал формулировку.

– Довольно дорого для студента.

– Какая неожиданность.

Зорен сообщил, что дело не только в цене. В «Олене» не оказалось свободного большого стола; компанию разделили, хлеб и соус включили в счёт отдельно. Жаркое он признал отличным, вино – хорошим, а десерт Элирен назвала лучшим из тех, что пробовала в Миставе.

– И ещё там была драка, – добавила она.

Бортек перестал улыбаться.

Дракой это сперва не выглядело. За соседним столом сидели четверо приезжих, у стены ужинали двое торговцев и пожилые супруги. Один из приезжих, разглядывая большую единицу на карточке меню, достаточно громко заметил, что в Раден-Радене за третье место кормят лучше, чем здесь за первое. Кто-то за соседним столом рассмеялся. Приезжий решил, что смеются над ним.

Через минуту спор о косуле превратился в спор о вкусах, ещё через минуту – в объяснение, кто из присутствующих вообще способен отличить хорошую кухню от дорогой скатерти. Первый бокал разбился случайно. Второй – уже нет.

Один из торговцев поднялся. Приезжий толкнул его обратно на стул. Стул опрокинулся, женщина у стены вскрикнула, слуга успел убрать со стола тяжёлый кувшин прежде, чем тот стал аргументом. Зорен получил вином на рукав, хотя, по собственному утверждению, находился исключительно в роли наблюдателя.

Эдмар Вельт появился почти сразу. Не закричал и не стал выяснять, кто начал. Одному слуге показал на дверь, другому – на опрокинутый стол. Двое крепких работников встали между мужчинами прежде, чем спор превратился в настоящую свалку. Но приезжий уже вошёл во вкус: потребовал самого хозяина, ткнул пальцем в сторону единицы и предложил Вельту снять её, если первое место не умеет обеспечить даже спокойный ужин.

Вот это заставило замолчать почти весь зал. В «Золотом олене» подобные сцены были редкостью именно потому, что ужин там стоил дорого: люди, способные его оплатить, обычно слишком дорожили одеждой, именем и будущими приглашениями, чтобы кататься по полу из-за чужого мнения о жарком.

Эдмар выслушал приезжего до конца и спросил только, собирается ли тот уйти сам или предпочитает дождаться городской стражи. Тот предпочёл спорить дальше. Через несколько минут выбора у него уже не осталось.

Неожиданно даже для себя Панкурт спросил, что Бортек сделал бы, случись такое в «Алхимии».

– До опрокидывания стульев бы не дошло.

Зорен фыркнул. – Почему?

Бортек посмотрел на него совершенно серьёзно. – Потому что драка начинается не с удара. Сначала человек перестаёт есть. Потом говорит громче, чем нужно собеседнику. Потом уже смотрит не на того, с кем спорит, а по сторонам – заметили ли остальные. Второй делает то же самое. У тебя ещё несколько минут до первого кулака.

Он кивнул на зал. – Одному приношу счёт. Второго пересаживаю. Если не помогло – первый идёт на воздух.

– А если человек пришёл именно затем, чтобы устроить скандал? – спросила Элирен.

Бортек пожал плечами. – Тогда он не гость. Тогда это уже забота городской стражи.

Панкурт запомнил фразу главным образом потому, что Бортек произнёс её без шутки.

– Ладно, рассказывайте подробно.

Компания заняла пустовавший длинный стол. Вместе с ними в зал вернулся привычный шум: спор о счёте, обсуждение кухни, выяснение, кто выпил больше дорогого вина и почему именно он теперь предлагает делить поровну. Элирен, проходя мимо Панкурта, положила на край его стола сложенную салфетку.

– Наш эксперимент уже дал результат.

– Какой?

– Мы выяснили, что первое место обходится чуть ли не вдвое дороже обычного вечера здесь. «Три липы» проверим позже.

– Это не результат, а цена исследования.

– Разница?

Она ушла к своим прежде, чем Панкурт успел придумать достаточно хороший ответ.

Тильман наблюдал за ним с выражением, которое Панкурт решил не замечать.

Бортек тем временем ожил окончательно. Он принимал заказы у вернувшихся студентов, выслушивал их жалобы на «Олень» с профессиональным вниманием и с таким же вниманием пресекал явные преувеличения. Когда кто-то заявил, будто в заведении, поставленном первым во всей Миставии, пришлось ждать еды «целую вечность», Бортек потребовал назвать время; выяснилось, что между заказом и первым блюдом прошло всего около четверти часа.

– Не вечность, – вынес хозяин решение. – Для них быстро.

– У вас за это время уже второе приносят.

– Потому что у меня кухня стоит там, где ей положено, а не там, где архитектору было красивее.

Зорен возразил, что четверть часа для хорошей кухни вообще нельзя считать ожиданием; Бортек поинтересовался, когда именно арвашцы успели установить меру терпения для всего света, и спор на этом благополучно распался на несколько менее серьёзных.

Панкурт слушал вполуха.

Его больше занимало другое. Ещё неделю назад «Золотой олень» был для большинства этих людей просто дорогой корчмой в центре. Сегодня они пошли туда большой компанией потому, что перед названием появилась единица.

Строчка не приказывала им ничего. Она просто избавляла от необходимости спрашивать.

– Ты опять выглядишь так, будто собираешься судиться с арифметикой, – сказал Тильман.

– До этой книжки они спрашивали, куда идти.

– Для приезжего это даже удобно.

– Удобно – не значит верно.

– Верно – тоже не всегда удобно.

Панкурт посмотрел на него.

– Ты сегодня подозрительно защищаешь отставных счетоводов.

– Я защищаю человека, который приехал в чужой город и никого здесь не знает. Ему всё равно придётся кому-то поверить.

Панкурт постучал пальцем по столу, но спорить не стал.

Балинт, до этого слушавший разговор молча, кивнул на серую книжицу.

– Зато теперь у Мольха есть возможность не доверять им сразу в полутора сотнях одинаковых экземпляров.

– Не начинай, – сказал Панкурт.

– Ты сам начал.

К их столу снова подошёл Бортек, на этот раз с миской солёных груздей, которых никто не заказывал.

– Ешьте. Сегодня за счёт отсутствующих предателей.

Тильман заметил, что хозяйственная логика этой щедрости выглядит сомнительно. Бортек ответил, что зато нравственная безупречна.

Панкурт спросил:

– Ты собираешься что-нибудь делать?

– С грибами?

– С «Росписью».

Бортек оглядел вновь оживающий зал. За длинным столом уже сидело семеро студентов, двое приезжих с листком продолжали последовательно пробовать настойки, чиновники заказали вторую рыбу. Возле двери появилась ещё одна пара незнакомых посетителей, явно заглянувших впервые.

– А что я должен делать? Пойти к этим старым счетоводам и потребовать поставить меня первым?

– Можно потребовать объяснений.

– Объяснения не нальёшь в чарку.

– Зато в следующем тиснении…

– В следующем тиснении они могут поставить меня двенадцатым. Или вторым. Или написать, что Бортек лично спас Миставу от голода. Я всё равно завтра открою дверь, разожгу очаг и буду кормить тех, кто пришёл. Это единственное место в их системе, которое я умею исправлять сам.

Панкурт хотел возразить, но не нашёлся с ответом.

Бортек помолчал и добавил уже спокойнее:

– А если люди решат, что книга важнее того, что у них во рту, значит, мне с книгой не тягаться. Бумага не устает.

Эта фраза прозвучала слишком серьёзно для хозяина «Алхимии». Поэтому Бортек почти сразу вернул себе обычный тон:

– Но если «Олень» к зиме повесит над дверью доску «первое место Миставии», я ночью пририсую снизу «по мнению отставных чиновников».

– Это будет порча чужого имущества, – сказал Тильман.

– Будущий правовед мне уже страшен.

– Он прав, – поддержал Панкурт. – Надо написать мелом. Тогда ущерб меньше.

Бортек одобрительно кивнул.

– Вот из тебя выйдет хороший человек.

Разговор перешёл на другие вещи.

За окнами тем временем окончательно стемнело.

Позже один из приезжих спросил, почему Бортек не заменит свечи магическими светильниками. Тот ответил, что свеча стоит медяк, а артефактор берёт золотом, при этом догоревшую свечу не приходится три дня ждать из починки. Балинт одобрил хозяйскую логику. Панкурт поймал себя на мысли, что за один вечер слишком многие объясняют ему очевидные вещи.

Когда университетские часы отбили следующий час, зал уже почти вернулся к обычному состоянию. Не полностью: стол естественных философов так и остался наполовину пустым, профессор не появился, а два постоянных игрока в кости, по словам Бортека, тоже ушли «проверять второе место». Зато новых посетителей стало больше, и Бортек перестал успевать ворчать на каждого по отдельности.

Панкурт поймал себя на том, что рад этому.

Перед уходом он вернул «Роспись» в сумку. Бортек снова напомнил, что книга всё ещё его, а Мольх всё ещё обязан привезти её обратно после поездки к родителям. Панкурт пообещал вернуть в том же состоянии, если только человеческое знание не потребует жертвы.

У двери их догнал Зорен Вук.

Арвашец был заметно веселее, чем после «Оленя», и держал в руке кусок мела.

– Для истории, – объяснил он.

Прежде чем Бортек успел понять смысл слов, Зорен встал на цыпочки и вывел на тёмном косяке большую белую цифру 8.

В зале захохотали.

Бортек посмотрел на цифру.

Потом на Зорена.

– У тебя пять секунд, Вук!

Зорен исчез за дверью раньше, чем Бортек добрался до тряпки.

Хозяин начал стирать цифру. Мел размазался по мокрому дереву, превратив восьмёрку в белёсое пятно.

– Зря, – сказал Панкурт. – Через месяц все так делать будут.

Бортек остановился.

– Что?

– Писать место над дверью. Первые – точно. Потом остальные решат, что если не написать, люди подумают, будто в список вообще не попали.

Несколько мгновений Бортек смотрел то на него, то на размазанную цифру.

– Не каркай, Мольх.

– Это не карканье. Это наблюдение.

– Ещё хуже.

Он стёр восьмёрку окончательно и захлопнул дверь перед холодным вечерним воздухом.

Тильман признал, что Панкурт, скорее всего, прав. Тот удовлетворённо кивнул. Они расстались уже у университетского квартала. Дождя не было, мостовая блестела после недавней сырости, и от башни Университета доносился мерный бой часов.

На соседней улице Панкурту попалась небольшая очередь у книжной лавки. Лавка уже закрывалась. Очередь всё равно не расходилась. На двери висел тот самый серый лист о следующем тиснении «Росписи», а под ним кто-то успел приписать углём:

«ЗАКАЗЫ ПРИНИМАЮТСЯ ДО ПЯТНИЦЫ».

Панкурт задержался всего на мгновение. Потом пошёл дальше. Восьмое место Бортек стёр с косяка, но из города его уже было не стереть.

Глава 4 «За дом!»

«Имя дают предки. Вес ему придают потомки»

изречение графа Мечислава Мольха

Гнедой потянул к знакомому повороту, и Панкурт позволил ему свернуть с тракта. На развилке стоял указатель. Старый кривой столб, который он помнил с самого детства.

Почти сорок вёрст остались позади. Выехав из Миставы утром Материна, он рассчитывал провести у родителей остаток дня и Неделю. В седельной сумке лежала «Роспись доброй славы». После разговоров с людьми, находившими шестое место Мольхов вполне почётным, особенно приятно было ехать туда, где разбирались в лошадях.

Графство лежало к юго-востоку от столицы. Мольхи были очень старым родом, они служили короне ещё до унии с Раденией. За сотни лет королевство разрослось на север, запад и восток, став самым большим на континенте, а их усадьба осталась у тех же дорог и переправ. В очень хорошем месте.

Первую строку в «Росписи», впрочем, занимал конный завод из Нивских земель, присоединённых уже значительно позднее. После Нивского наследства медведь на гербе получил третью голову, а королевство – плодородные восточные долины и обширные новые пастбища. Панкурт бывал в тех местах: там умели пользоваться хорошей землёй, не жалели денег на племенных животных и держали превосходных объездчиков. Первое место можно было хотя бы обсуждать. С пятым всё обстояло значительно хуже, и последние несколько вёрст Панкурт мысленно переставлял именно пятую строку.

Гнедой шёл спокойно. За изгородями темнели пустые поля, у мельничного двора дожидались очереди подводы, над крышами поднимался дым. Пахло мокрой листвой и дровами, а не плащами, которые третий день не успевали просохнуть в университетской передней.

Усадебные ворота открыли, едва узнав всадника. Конюх принял поводья, второй работник снял дорожные сумки. От крыльца уже спускался слуга, чтобы забрать плащ и перчатки.

– Госпожа графиня в малой гостиной, а господин граф…

Отца Панкурт заметил сразу. Гервин Мольх слушал управляющего имением, а чуть позади стоял писарь с раскрытой книгой. Граф был одет в тёмный суконный кафтан с дорогой меховой отделкой. Панкурт улыбнулся, вспомнив, что в прошлый приезд мать безуспешно доказывала, что дома отец одевается приличнее, чем для поездок ко двору.

Гервин заметил сына и поднял руку, останавливая очередное объяснение.

– Остальное после обеда. Плотников отправьте к дорожному двору. С восточным крылом подождём.

Управляющий уточнил, разрешено ли брать лес из господского запаса. Гервин разрешил, велел принести окончательный счёт и подошёл к Панкурту.

– Приехал всё-таки.

Он обнял сына, придержал за плечи и посмотрел на него внимательнее.

– Ты еще больше вырос?

– Стараюсь соответствовать фамилии, – Панкурт улыбнулся.

Дом за спиной отца почти не изменился. Каменное крыло, деревянная галерея, пристройка, которую собирались переделать шестой год. Правее тянулись конюшни, дальше – амбары и мастерские. Между ними двигались подводы; у служебного входа ждали люди из окрестных деревень, приказчик раскладывал перед писарем податные книги. Двое старост, увидев графа, сняли шапки, но приближаться не стали: управляющий уже направлялся к ним.

Смотритель завода перехватил Гервина у поворота к галерее. Рыжую кобылу, о которой докладывали утром, вывели во двор.

– Посмотришь? – спросил отец.

Панкурт кивнул.

Они остановились на мощёной дорожке. Конюх провёл кобылу перед ними, развернулся и по знаку смотрителя повторил проход. На обратном круге она заметно сократила шаг.

– Правую переднюю бережёт, – сказал Панкурт. – Давно?

Смотритель ответил, что утром заметил объездчик. Копыто уже осмотрели, коновала ждут.

– Её ведь хотели показывать на следующей неделе?

– Хотели, – подтвердил Гервин.

Панкурт ещё раз посмотрел на кобылу.

– Тогда лучше другую. Даже если к тому времени пройдёт, покупатель потом любую хромоту припомнит нам.

Отец велел снять её с показа и передать коновалу, чтобы после осмотра доложил ему лично. Смотритель поклонился, конюх увёл лошадь. Гервин подозвал домоправителя и распорядился приготовить баню.

– А ты иди к матери, – сказал он сыну. – К ужину расскажешь, чему в университете учат учат.

Милора Градель-Мольх встретила его в дверях, обняла, спросила о дороге и, не дослушав, велела греть воду в бане. Возражать после сорока вёрст не хотелось. Пока Панкурт мылся, ему нашли чистую рубаху, а в малой гостиной оставили горячую еду. Мать села рядом и некоторое время просто смотрела, как он ест.

– Ты давно собирался приехать?

– Ещё на прошлой неделе.

– Что помешало?

Панкурт начал с занятий. Потом вспомнил библиотеку, обещанную Тильману работу и несколько обстоятельств, которые при пересказе оказались менее вескими, чем в тот момент, когда мешали. Милора не спорила. Попросила хлеба, отломила кусок и спросила о друзьях.

О «Росписи» он заговорил сам.

Мать ответила, что уже даже крестьяне её обсуждают и потребовала книгу раньше, чем он успел рассказать про шестое место. Подвинула тарелку, раскрыла серую обложку, повернула том к окну. Несколько страниц были обрезаны криво. Милора провела по краю пальцем и спросила, все ли экземпляры такие. Панкурт, неделю изучавший книгу, присмотрелся. Край действительно шёл неровно.

– Переплётчики в книге тоже расставлены по ранжиру, надеюсь, что этот хотя бы не первый.

Милора улыбнулась, но уже читала содержание. Панкурт рассказал о двух одинаковых экземплярах, которые сравнивал Балинт, и о повторившейся на обеих страницах крошечной точке. Мать попросила при следующем приезде привезти и самого Балинта. О дварфе она уже слышала достаточно, чтобы захотеть познакомиться с приятелем сына, чьё мнение сын пересказывал даже тогда, когда был с ним совершенно не согласен.

До конных хозяйств добрались вместе. Милора прочла шестую строку и спросила, что именно ему не нравится.

Панкурт приготовился отвечать обстоятельно. Помешал Ардаль.

Младший брат Гервина вошёл с кожаной папкой под мышкой, поздоровался с племянником и сразу узнал серую книгу. Волосы у него были коротко подстрижены, борода аккуратна, а домашний кафтан сидел так, словно под ним находился ещё один, служебный. Ардаль поцеловал Милоре руку, сел и положил перед Панкуртом письмо.

– Раз уж привёз, посмотри.

Оказалось, шестое место приехало в дом раньше него.

Писал управляющий дворянского дома, собиравшегося купить у Мольхов десяток верховых лошадей. Прежде обсуждали день приезда и выбор животных. Теперь покупатель намеревался сперва осмотреть два хозяйства, поставленные выше, а затем, «в случае сохранения прежнего намерения», вернуться к вопросу о цене.

– Они хотят скидку, – заключил Панкурт.

– Возможность попросить скидку, – уточнил Ардаль. – Пока это им ничего не стоит.

– Надо ответить.

– Именно поэтому я и принёс письмо. Что напишем?

Панкурт охотно предложил объяснить покупателю разницу между местом в книге и лошадьми, которых тот ещё даже не видел. Ардаль выслушал, положив ладонь на папку. Милора в разговор не вмешивалась. Гервин, вошедший на последних словах, попросил сначала показать ему письмо.

– Цену менять не будем, – сказал он, прочитав. – Коней придержим ещё неделю. Дальше пусть выбирают из тех, что останутся.

– Из-за этой Росписи они теперь поедут к другим, – заметил Панкурт.

– Возможно. Но пока они ничего у других не купили.

Панкурт снова взял письмо. За ровным почерком управляющего уже виделся разговор, в котором покупатель вежливо сообщит, что у других дешевле. Или что у них шире выбор. Отвечать на это историей службы Мольхов было бессмысленно даже по его собственному мнению.

– Они просили спокойных верховых, – сказал он после паузы. – Для долгой дороги, не для выезда. Пусть им покажут гнедую линию. И не только под нашим объездчиком – сами проедут.

Гервин кивнул.

– Это можно написать.

Ардаль достал из папки лист и сделал пометку. Панкурт заглянул через край: предложение про гнедых дядя записал почти дословно.

К «Росписи» Гервин обратился уже после письма. Первые два места его не удивили. Пятое он прочёл ещё раз, но вслух ничего не сказал. Панкурту этого хватило для некоторого утешения.

– А вот это зря, – заметил отец, дойдя до ограниченного выбора тяжёлых пород. – Мы ими почти не занимаемся. Они могли бы хотя бы указать, для чего покупают наших коней.

– Я именно это и говорил.

– Наверняка, – отозвался Ардаль. – Долго?

Милора отвернулась к окну, скрывая улыбку.

На словах о консервативных методах Гервин задержался. Ардаль напомнил о двух новых линиях, которые предлагал посмотреть за последние годы. От одной отказались после испытаний. До второй дело так и не дошло.

– Первая была хуже, – сказал Панкурт.

– Первая – да. Вторую мы не смотрели, – ответил дядя.

Гервин перечитал строку.

– Надо было съездить.

Панкурт, приготовившийся защищать отцовское решение, не сразу нашёл что ответить. Гервин тем временем попросил Ардаля выяснить, сохранились ли прежние условия, и послать туда смотрителя завода. Покупать ничего пока не велел.

– Значит, по этой книге будем менять разведение?

– Пока только посмотрим лошадей.

Отец вернул «Роспись» Милоре. Ардаль вписал ещё несколько слов под первым поручением и закрыл папку.

Панкурт предложил хотя бы написать составителям: у дома достаточно покупателей, готовых подтвердить качество коней.

– Готовых похвалить? – спросил Ардаль.

– Если есть за что.

– Есть. Особенно если спрашивать тех, кого выберем мы сами.

– Это всё равно будут честные отзывы.

– Будут, – согласился Ардаль.

Возразить на согласие оказалось неожиданно трудно. Панкурт потянулся к книге, намереваясь ещё раз посмотреть, что составители писали об опросах.

Милора книгу не отдала. Она уже нашла разряд переплётчиков и попросила заказать ей следующий выпуск. Своих поручений до ужина Панкурт приобрёл не меньше, чем Ардаль.

Ужин накрыли в малой столовой. Слуга поставил перед Гервином блюдо с птицей и обошёл стол с горячей подливой. Серебро было старым, тяжёлым, на краю блюда Панкурт с детства помнил маленькую вмятину.

Милора достала письмо. Старшая сестра Панкурта Мирена собиралась приехать с детьми в следующий Материн и просила передать брату, что его племянники хотели бы увидеть дядю, а не получить через бабушку очередной привет.

– Она так и написала?

– Я ещё смягчила.

Панкурт пообещал приехать и сам начал расспрашивать о детях. Милора рассказывала охотно. Выяснилось, что Мирена недавно возила их к соседям, откуда те вернулись с убеждением, будто каждому ребёнку положена собственная лошадь. Сестра просила брата по приезде не поддерживать это убеждение.

– Ничего не обещаю, – сказал Панкурт.

– Это ей и напишешь.

Когда слуга наполнил чарки, Гервин поднял свою.

– За дом!

Панкурт выпил вместе со всеми. За стеной негромко звякнула посуда; от двери потянуло жаром, когда внесли следующее блюдо. Отец спросил Милору о письме Мирены, Ардаль вспомнил, что к её приезду надо освободить комнаты. Разговор продолжился так легко, будто Панкурт и не уезжал.

В какой-то момент он предложил выпить ещё и за шестое место. Гервин посмотрел на него поверх чарки.

– А если бы первое?

– Тем более.

– Двадцатое?

– Тогда потребовалось бы утешение.

Отец попросил воды. Слуга наполнил стоявший справа кубок и отошёл.

– Вот это мне и не нравится, сын. При любом результате у тебя находится повод выпить.

Панкурт хотел сказать, что всего лишь предложил тост, но по лицу отца понял: уточнение не поможет. Ардаль было повернулся к нему, однако Гервин едва заметно качнул головой. Продолжать разговор вдвоём против одного он не позволил.

Некоторое время слышались только приборы. Затем Милора спросила о занятиях, и Панкурт с неожиданной охотой заговорил о грамоте Раден-Радена. Никакой новой чарки ему уже не хотелось – главным образом потому, что пить её пришлось бы под слишком внимательным взглядом.

После ужина мать позвала его в библиотеку: хотела показать купчую, составленную по старой форме. Гервин пошёл с ними. Пока Милора искала связку, слуга принёс лампу к её столу, поправил огонь в печи и вышел. Отец устроился в кресле с несколькими письмами.

Панкурт узнал короба на нижней полке, книгу родословных на пюпитре и заложенный полосками бумаги том, который мать ещё летом собиралась закончить читать. Тем заметнее оказалась новая стопка на нижней полке: Милора освободила для неё место, убрав его старые ученические тетради.

– Не выбросила?

Мать показала на соседний шкаф.

– Там. Вместе с твоими первыми сочинениями.

– Их можно было выбросить.

– Нет. Мне ещё пригодится доказательство, что ты не всегда умел спорить так долго.

Она нашла купчую и развернула на столе. Панкурт прочёл начало. Два оборота действительно напоминали грамоту, которую разбирал Бранель; дальше пошли оговорки о мельнице, в которых он запутался. Милора объяснила, кому принадлежала земля, а кому – право пользоваться водой. Через несколько минут они уже вдвоём искали, к какой из сторон относилась последняя приписка.

Купчую отложили не потому, что разобрались, а потому, что без второго документа ответа всё равно не было. Панкурт пообещал заказать матери копию нужных статей из университетского архива.

– А после Университета ты куда собираешься? – спросила она, убирая лист. – В письмах у тебя одни лекции.

– На коронную службу.

– Это я знаю. Куда именно?

Панкурт помедлил. До сих пор будущее выглядело довольно определённо, пока от него не требовали назвать место.

– В суд, может быть. Или в канцелярию, где разбирают спорные дела.

Ему нравилось право. Не столько заучивание статей, сколько тот момент, когда в чужом запутанном споре удавалось наконец понять, о чём люди спорят на самом деле. Должности он ещё не выбрал, но представлял себе комнату, куда приносили дело, с которым без него не могли разобраться. О том, сколько лет в такой комнате придётся сидеть ближе к двери, Панкурт пока думал меньше.

Милора спросила, бывал ли он в подобной канцелярии не с учебной экскурсией. Панкурт признал, что нет. Мать предложила начать с этого. По её мнению, до окончания учёбы времени хватало и на знакомство с работой, и на то, чтобы передумать.

Гервин отложил письмо.

– Ровид недавно спрашивал, куда ты собираешься. Я сказал, что пока выбираешь.

С королём отец дружил ещё до Панкуртова рождения. Дома его имя часто звучало без титула; Гервин мог сердиться на решение Совета и тут же вспомнить, что обещал Ровиду приехать к ужину. Панкурта не удивило, что король интересовался его будущим. Удивило, что об этом уже успели поговорить без него.

– И что он сказал?

– Что у него достаточно людей, умеющих объяснить, почему дело нельзя решить.

– А я ещё никому не объяснял.

– Поэтому он и спрашивал.

Милора улыбнулась. Гервин сложил письмо и уже без шутки добавил, что разузнает о практике, когда сын решит, что именно хочет посмотреть.

– Тебя суд устроит? – спросил Панкурт.

– Меня устроит, если ты там окажешься на своём месте. Суд – тоже коронная служба.

На этом отец вернулся к письмам. Ни выбрать ведомство к утру, ни обещать всю жизнь заниматься графством от Панкурта не потребовали. Он ещё немного посидел рядом с матерью, рассказал о Тильмане, потом о Балинте и вдруг обнаружил, что уже давно не думает о шестой строке.

Перед сном его всё-таки задержал Ардаль. В письменной комнате дяди горели две свечи, за боковым столом писарь заканчивал копию ответа покупателю. Ардаль протянул её Панкурту: посмотреть, верно ли изложено предложение о гнедых.

Текст был коротким и вежливым. Ни слова о невежестве составителей. Панкурт исправил одну фразу: из неё получалось, будто дом обязуется держать за покупателем именно этих шестерых лошадей до тех пор, пока тот не определится. Срок внизу письма относился только к цене.

Ардаль перечитал, позвал писаря и велел внести поправку. Затем подвинул племяннику вторую бумагу – сводку по осенним запасам. Здесь спор был проще: один приказчик считал весь овёс, другой заранее вычел корм, отложенный для дорожной станции. Панкурт подчеркнул пометы и приписал сбоку, какой остаток сводят в каждой ведомости.

Дядя сравнил записи, кивнул и оставил его поправку на полях. Когда писарь спросил, чьей рукой она сделана, ответил: «Господина Панкурта». Без обычного замечания о пользе образования.

Уже в своей комнате Панкурт нашёл «Роспись» на столе. Слуга успел развесить просушенный плащ, поставить возле кровати чистые сапоги и приготовить свечу. Из книги торчала полоска бумаги. Милора напоминала заказать ей следующий выпуск; ниже Ардаль приписал: «На почтовых расходах можно сэкономить, если привезёшь сам».

Панкурт перевернул записку и написал: «Оба требования продиктованы личной заинтересованностью». Потом подумал и добавил: «Привезу».

Утром кобылу уже осмотрел коновал. За завтраком смотритель доложил Гервину, что серьёзного повреждения не нашли, но несколько дней покоя необходимы. Граф подтвердил отмену показа и попросил сообщить, если что-нибудь изменится. Смотритель ушёл, слуга сменил остывшее блюдо, и Гервин вернулся к разговору с Милорой.

До отъезда Панкурт успел написать Мирене. О лошадях выразился осторожно: не хотелось заранее ссориться с сестрой из-за мнения, которое дети ему ещё даже не навязали. Запечатанное письмо отдал домоправителю для отправки с остальной почтой.

К полудню гнедого подвели к крыльцу. Конюх проверил подпругу, другой слуга закрепил сумки и принял от кухарки свёрток, размерами мало уступавший остальному багажу.

– До Миставы сорок вёрст, – напомнил Панкурт матери.

– Поэтому пирог ещё будет свежим.

Гервин вышел проводить его без писаря и без бумаг. Обнял, спросил, достаточно ли тёплый плащ, и пожелал доброй дороги. Милора велела приезжать и без новых книг. Ардаль стоял чуть позади, впервые за эти два дня ничего от племянника не требуя.

У ворот Панкурт обернулся. Они всё ещё были на крыльце. Отец поднял руку.

Липы закрыли дом не сразу: между стволами ещё мелькали светлые окна галереи, потом крыша, потом осталась только дорога. Панкурт ехал шагом. Под плащом лежала Бортекова книга, в которой он так и не добился перемены ни одной строки. Зато теперь знал, что приедет домой в следующий Материн. Об этом уже было написано в письме Мирене.