Дилетанты

Глава 1. Криминальный промысел

СИЗО № 2 – 2. Мазарини и Конструктор – 3. Воля и характер – 6. Jedem das Seine – 8. Любовь лейтенанта – 9. Охранные системы – 10. Первое дело – 12. Ночная находка – 14. Слухи о банде – 15. Перепись населения – 16. Свадебный подарок – 19

СИЗО № 2

Во многих городах России, и не где-нибудь на их окраинах, а буквально в центре, стоят, опутанные колючей проволокой, под неусыпным оком многочисленной охраны, датчиков движения и видеокамер, старые тюрьмы. Эти мрачные пособники Фемиды служат напоминанием: от сумы и от тюрьмы не зарекайся, а иным – кто не внял предупреждению и не уберёгся – молчаливым укором.

Приходили к власти новые градоначальники, искренне и пылко повелевали разработать проект по удалению тюрем за пределы города. Но когда узнавали про затраты, пыл сразу же рассеивался, искренность сменялась деловым расчётом, тюрьмы перекрашивали в светлые тона и оставляли всё как было.

Так архитектурный ансамбль столицы давно смирился с Бутыркой, Сокольники уж и не мыслятся без Матросской тишины, а без былой Таганки не было бы «Шансона». Что же касается питерской архитектуры, то «Кресты» – это просто украшение Северной столицы!

У Казани амбиций не меньше, чем у столиц. Достаточно только глянуть на белый кремль, гордо возвышающийся над городом, лишь слегка уступающий красному кремлю, – и сразу становится ясно: Казань не забыла былого величия, когда Москва ей была не указ.

И пусть татарская столица на Волге масштабом поменьше, но, стремясь не отстать, тюрьму тоже сохранила.

Были годы, когда сиживали там люди известные, по-своему знаменитые и даже авторитетные, правда? их сомнительный авторитет имел хождение исключительно в криминальных кругах и в не менее одиозной сфере – органах правопорядка.

Ореол специфической известности и привилегированности среди той части арестантов, которой бандитским уставом запрещено работать, да, говорят, что и жениться не велено, обеспечивал этой категории лиц казанской тюрьмы очень даже комфортный режим.

В годы перестройки здесь мало что изменилось, а в начале двадцать первого века вольготная жизнь казанских сидельцев стала обходиться очень дорого.

Среди множества баек, даже правдивых историй, неподдельный интерес у молодого пополнения тюрем всегда вызывал побег. Тщательно продуманные детали, знание точного, до минуты, графика сурового тюремного режима, терпеливое, часто многомесячное ожидание удобного момента или случая – это лишь немногое из того, что должны предусмотреть и учесть в своём плане беглецы.

Следует подчеркнуть: беглецы, а не беглец, потому что одному рывок не по зубам. Хотя в истории известны легенды, когда побег совершал одиночка: прежде всего это французский моряк Эдмон Дантес, который нашёл клад, стал графом и отомстил подлецам, засадившим его в замок Иф.

Но и в этой красивой истории Дантес своею честностью завоевал доверие аббата Фариа, усвоил его знания и опыт, без аббата побег моряка был немыслим.

Каждый невинно осуждённый вследствие злокозненных происков сильных мира сего, таких как, например, прокурор Вильфор и генерал Морсер, или по навету продажных власть имущих, будет отмщён. Трудно предопределить, когда и как, но в том, что это непременно произойдёт, сомнений быть не может.

Господь прямо говорит:

«Мне отмщение, и Аз воздам».

Спланировать и осуществить побег из тюрьмы способны только незаурядные и волевые люди с нестандартным мышлением, а такие не так уж часто оказываются в тех местах.

Мазарини и Конструктор

В Казанском следственном изоляторе номер два подследственный Сергей Мазаркин ждал суда. Спокойный и молчаливый, был он известен как специалист экстра-класса по несанкционированному изъятию денег, будь они неладны.

Лаконично и спокойно, в первый же день предварительного заключения, Мазаркин, без блатных выкрутасов и жаргона, войдя в камеру, поздоровался, сказал, что ждёт суда, что взяли его с поличным.

Прыщавый парень в грязной майке, прикрывающей множество бездарных наколок на жирном теле, промышлявший кражами из автомобилей, сел напротив новенького и завёл приблатнённую феню: «Чё ты, гонишь? Может, ты и банки брал? Видали мы здесь таких, и покруче тебя видали!»

Задира-провокатор, как бы приглашая, огляделся вокруг, но народ молчал, даже кореш, на которого он рассчитывал, отвернулся.

Жирный глянул было на Мазаркина и тотчас осёкся: его буквально пригвоздил к месту стальной гипнотизирующий взгляд, от которого ему стало не по себе.

Сокамерники относились к молчуну с заметным уважением. С ним советовались не только по предстоящим судебным слушаниям, но и по жизни. После того случая с наездом Жирный подсел к приятелю и, посматривая в сторону Мазаркина, с каким-то подобострастием сказал: «Мазарини».

Так за Мазаркиным закрепилась кличка кардинала, обладавшего при Людовике Четырнадцатом неограниченной властью, легендарной хитростью, изворотливостью, что позволяло ему слыть непревзойдённым мастером интриги.

Неважно, в какой области незаурядный человек осваивает тонкости своего промысла. Взять хорошо укреплённую квартиру не проще, чем путём подкупа или убийства, клеветы или подлости овладеть фактической властью в королевстве.

А всякая власть рано или поздно приведёт к деньгам. Тщательно проработанный план изъятия денег в отсутствие хозяина тоже приведёт к аналогичным результатам.

Конечно, и в том и в другом случае претендент на успех сильно рискует, но ведь вся штука в том, что без него, без риска, жизнь человеческая пресна, скучна и постыла…

Спокойствие и невозмутимость Мазарини не означали безразличие. В его голове шла напряжённая работа. Он всё отчётливее понимал: на этот раз реальная опасность исходит вовсе не от следователя, суда или прокурора.

Зоны Мазаркин не боялся: «На второй год начну добиваться условно-досрочного освобождения, – думал он, лежа на тюремной койке, – деньги на это есть».

В тусклом свете, еле освещавшем переполненную камеру, было душно. В углу надсадно кашлял старый бухгалтер, попавшийся на подделке годового отчёта, на втором ярусе над ним тяжело, со всхлипами дышал валютный спекулянт.

Мазаркин не спал. Он вновь и вновь обдумывал ситуации недавних событий и ближайшего будущего.

***

Боковым зрением Сергей уловил рядом движение. Повернулся: к нему бесшумно подсел крепыш средних лет: «Новенький, не то вчера, не то позавчера появился», – отметил он, глядя на ночного гостя. «Тебе передали», – чуть слышно, словно выдохнул, сказал и протянул свёрнутую в трубочку записку.

«Миленький мой, – вглядываясь в еле видные строчки, читал Мазаркин, – я всё сделала, как ты сказал. Будь спокоен, об этом не волнуйся и береги себя. Послезавтра привезу тебе передачу. Разговаривала с твоим товарищем. Он сказал, что сделает всё, что сможет и что от него зависит, но дело трудное, потому что пока не понятно, откуда взялась сберкасса, из-за неё всё дело усложнилось.

Обо мне не беспокойся. У меня и у мальчика всё нормально. Только без тебя мне плохо. Я тебя люблю и буду ждать столько, сколько надо. Твоя Надя».

– Благодарствую, – прошептал Мазаркин и приподнялся поближе к гонцу. – Что-нибудь на словах передала?

– Да, завтра расскажу.

Он встал и тут же растворился в полумраке камеры.

«Вот и хорошо, – испытывая душевный покой, размышлял арестант. – Главное, у Надежды и мальчика пока всё нормально. – Остальное: суд, этап, зону, – он принимал как неизбежность, которую придётся пройти. – Опыт есть, силы тоже ещё есть, ничего, прорвусь. Плохо одно: не произошло бы чего здесь...»

Сергея тяготила неизвестность: «Нет сомнения, прокурор тихого городка на левом берегу Волги наверняка начал действовать. Сколько времени ему понадобится, чтобы найти его здесь и заказать? Никто не знает. Как пойдёт. Во всяком случае, время терять нельзя. Отсюда надо бежать. Наибольший риск – пока я здесь, в казанской тюрьме. А когда будет суд? Сколько времени его ждать? Нет. Только бежать, и как можно скорее. Других вариантов нет».

На следующий день Мазаркин подошёл к ночному гостю с шахматами.

– Сыграем?

– Можно, что ж не сыграть. Читать надоело, – отвечал новенький, освобождая место для шахмат.

– Тебя как кличут? – Сергей расставлял фигуры.

Крепышу было не больше сорока, держался он уверенно, его спокойная манера импонировала Мазаркину.

– Алексей я.

– А я – Сергей.

– Правда, что у вас… – Алексей запнулся, смущённо улыбнулся и неуверенно спросил: – Погоняло – Мазарини?

– Правда, правда, да ты не тушуйся, зови как хочешь.

Мазаркин, играющий белыми, сделал классический ход пешкой.

– Вот так, – и посмотрел на противника.

– Наш ответ, – Алексей тоже двинул королевскую пешку, – не отличается от вашего, Сергей… – он вопросительно посмотрел на Мазаркина, ожидая, что тот подскажет своё отчество.

– Станиславович, но это не обязательно. – Ему понравилась вежливость парня. – Как там Казань поживает? – с ударением на последнем слове спросил Мазаркин.

Парень сделал ход конём и внимательно посмотрел на Сергея.

– Хорошо поживает, особенно мне понравилось, как сейчас к празднику обновили Кремль.

К шахматистам потихонечку стали подтягиваться любопытные. Было видно, что Мазарини играет с явным преимуществом, поэтому новичку давали советы, но это не помогло, и он вскоре положил короля на бок.

– Сергей Станиславович, просили передать, что сделают всё, как вы велели. Ещё говорили, что у адвоката есть что-то интересное для вас.

– Я понял, – лицо Мазарини оставалось бесстрастным. – Тебе ещё раз благодарность.

Прошло несколько дней. Мазаркин присматривался к новенькому. Крепыш проходил обвиняемым по делу об обрушении конструкций торгового центра, который он проектировал. Всё произошло ночью. Погибли два охранника.

Конструктор и Мазарини вполголоса, так, чтобы их не слышали, о чём-то подолгу говорили, но как только кто-нибудь подходил – замолкали.

Воля и характер

Мазаркин стал задумываться о будущем ещё в детдоме. Рассчитывать было не на кого: родители сами были детдомовские. В лучшем случае его ожидала бедность и убогость, а если как у большинства сирот – преступный мир и лагерная зона.

У него уже был криминальный опыт.

В те годы в детском доме действовал суровый порядок: если не тюрьма, то уж точно не домашняя обстановка, среди воспитанников было немало хулиганов. Они держали в страхе младших, не боялись воспитателей, им всё сходило с рук.

Однажды Сергей, шёл ему тогда тринадцатый год, оказался свидетелем издевательств над высоким прихрамывающим мальчиком из отказников. Его дразнили, унижали, довели до слёз двое крепких мальчишек.

Коротким и резким ударом Сергей опрокинул обидчика, второй испугался и убежал. Мазаркин присел возле повергнутого мучителя и тихо сказал:

– Тронешь ещё – покалечу, – и повернулся к черноволосому мальчику. – Тебя как зовут?

– Егор я, – утирая слёзы, сказал мальчик.

– Айда со мной.

– Куда?

– В Ташкент, там тепло.

И мальчишки сбежали из детского дома. В Ташкент не попали, а примкнули к воровской компании, занимавшейся попрошайничеством и мелкими кражами. Полгода скитались с ними, пока не попали в детскую комнату милиции в Казани, откуда их вернули в чистопольский детский дом.

В четырнадцать лет Сергей сказал себе: «У меня всё будет по-другому». Он много читал, вырабатывал свою не зависящую ни от кого точку зрения по любому вопросу, учился принимать решения, не спрашивая ничьих советов. В мальчике формировался сильный характер, Серёжа был замкнут, его побаивались.

В ПТУ и в армии тренировал тело и волю, сторонился компаний, если не удавалось избежать назойливых – им доставалось, при этом Мазаркин был безжалостен, но справедлив.

Так начиналась и формировалась жизнь одиночки, аскета, расчёт только на собственные силы, и чтобы они не подвели, он ежедневно изнурял себя спортивными нагрузками.

***

К двадцати пяти годам Мазаркин был вылитый русак: выше среднего роста, подтянут, крепкого телосложения, волосы тёмно-русые, нос прямой, крупный подбородок, глаза серовато-голубые, чуть с прищуром. Взгляд пристальный, притягивающий. Умный, волевой, не курит, практически не выпивает.

Отношения, связывавшие Егора и Сергея всю их трудную жизнь, характеризовались доверительностью и взаимовыручкой.

Если Мазаркин был олицетворением силы, выносливости и бесстрашия, то хромой Егор Штепа – у него был врождённый недостаток: левая нога была короче, – являлся образцом разумной внимательности, продуманной расчётливости и осторожности. Точность и аккуратность Егора проявлялась во всём, и, как следствие натуры, его смолоду привлекала юриспруденция.

Сергей твёрдо усвоил одно правило и строго ему следовал: никаких подельников, партнёров, всё только сам. И не раз ему пришлось убедиться в актуальности такого принципа.

Егор, в силу физического недостатка, в армии не служил, но на здоровье не жаловался, самостоятельно овладел юридической наукой, брался за уголовные дела выходцев из детских домов и интернатов, его знали и обращались за помощью.

Не имея диплома, он не был включён в реестр адвокатов и официально не мог представлять интересы подзащитного в суде. Тем не менее, обладая аналитическим умом, в определённых кругах Егор вскоре стал признанным адвокатом-практиком. Он знал и исповедовал: уголовный процесс основан на стандарте доказывания «вне всяких разумных сомнений». То есть не должно остаться никаких сомнений в том, что подсудимый виновен.

Детский дом, где прошло детство и юность Сергея Мазаркина и Егора Штепы, стоял в Чистополе на левом берегу Камы, где в годы Великой Отечественной войны нашли приют такие известные писатели, как Александр Фадеев, Борис Пастернак, Леонид Леонов, а ещё поэты Николай Асеев, Михаил Исаковский, Арсений Тарковский.

Два дня в августе 1941 года провела в Чистополе поэтесса Марина Цветаева. После того как ей отказали от места посудомойки в писательской столовой, уехала в Елабугу, где покончила с жизнью.

В знаменитой чистопольской тюрьме в своё время содержались шпионы, националисты и известные диссиденты.

Среди арестантов, к примеру, был один из основателей Московской хельсинской группы Анатолий Марченко, будущий израильский министр Натан Щаранский, профессор Гарвардского университета Михаил Казачков, участник знаменитой «Бульдозерной выставки» и журналист Сергей Григорьянц.

Учреждение появилось в стенах Чистопольского тюремного замка, построенного в 1856 году. Он служил как для отбывания наказания, так и как пересыльная тюрьма для арестантов, следующих этапами в Оренбург и на Урал.

Jedem das Seine

После окончания ПТУ Сергея направили в Альметьевск на Ромашкинское месторождение нефти. Он налаживал, обслуживал и ремонтировал автоматику и аппаратуру связи на нефтепромыслах, хорошо зарабатывал, но остаться не захотел.

Замысел, возникший ещё в детском доме, он не забыл: «У меня всё будет по-другому» – и вернулся в Чистополь.

Егор тем временем поработал чертежником в Чистополе на часовом заводе, потом продавцом, сначала в Нижнекамске, потом в Казани в книжном магазине, долго нигде не задерживался, при этом настойчиво осваивал адвокатскую науку и практику. В конце концов нашёл работу библиотекаря в Верхнем Услоне, что стоит напротив Казани, на высоком берегу Волги.

***

Надежда и младшая сестра Катя жили с матерью в Чистополе. Надя, скорее хорошенькая, нежели красавица, с добрым мягким характером и необычайным шармом, после школы устроилась санитаркой в больницу, там же кастеляншей работала мать.

Летом того года стояла небывалая жара, в больнице все окна нараспашку, и всё равно дышать было нечем. После смены Надежда с сестрой отправились на Каму искупаться, засиделись на пляже, гуляли по берегу, дошли до села Анауровка, домой возвращались за полночь, и только полная луна чуть освещала дорогу.

Проходя придорожный кустарник, Катя остановилась и прислушалась.

– Ты что, Кать? – забеспокоилась Надежда.

– Тише, ты не слышишь, вроде как стон?

– Нет, – прошептала сестра и тоже прислушалась: стон, очень тихий, повторился.

– Тут кто-то есть и может быть без сознания. – Надя раздвинула придорожные заросли, но ничего не увидела.

– Надя, Надя, – звала где-то рядом Катя, – иди сюда, здесь велосипед валяется и человек лежит…

***

Вернувшись из Альметьевска в Чистополь, Мазаркину надо было устраиваться на работу. Несколько дней он ходил по городу, читал объявления, но ничего подходящего не попадалось.

Везде, где требовались мастеровые, предусматривался полный рабочий день, а Мазаркину был необходим свободный график. В мастерской по ремонту бытовой техники он разговорился с приёмщицей.

Возможно, женщине приглянулся плечистый парень, или день для Сергея сложился удачно, только приёмщица неожиданно спросила:

– Простите, молодой человек, какую работу вы ищете?

– Я могу монтировать охранные системы.

– Что это за системы, куда их ставят? – заинтересовалась дама.

– Ставят в квартирах, частных домах, даже на предприятиях, такие системы защищают от проникновения жуликов.

– Очень интересно, а как это работает?

– Ну вот если забрался в квартиру вор, а дома никого нет, то тут же в милиции раздаётся звонок, и приезжает наряд милиции, или, например, кабинет бухгалтера и касса, где выдают зарплату, – там тоже ставят сигнализацию.

– Знаете что, молодой человек, зайдите, пожалуйста, на следующей неделе во вторник к обеду, я про ваши системы расскажу заведующему мастерской.

Любовь лейтенанта

Ещё в школе в Надежду влюбился круглолицый толстячок Денис Валеев. Отслужив армию, парень поступил в школу милиции в Елабуге по специальности оперативный уполномоченный уголовного розыска. Приезжая на побывку домой, обязательно встречал Надежду. Девушка по доброте души не отвергала парня, но и не давала никакого повода. Парень же был настойчив и рассчитывал добиться руки Надежды.

По окончании милицейской школы в звании лейтенанта Дениса распределили в милицию Чистополя. Первая любовь не прошла, и он в новенькой форме отправился к Надежде. Дождавшись возле больницы, пошёл её проводить.

– Как поживаешь, Надежда? С тех пор как мы с тобою виделись последний раз, прошло полгода, ты стала ещё красивее.

– Ой, Денис, не льсти, это нехорошо, я какая была, такая и осталась. – Однако, как ни крути, комплимент всегда приятен, Надежда слегка зарумянилась.

– И совсем не лесть, а правда! – с чувством воскликнул парень. – Я в Елабуге только о тебе и думал и даже на танцы не ходил.

– Уж прямо и не ходил, так я и поверила.

– Да у кого хочешь спроси. – Денис замолк, потому что спросить было не у кого, да и сам по себе разговор получался какой-то несерьёзный и даже детский, что ли…

Охранные системы

Заведующий мастерской по ремонту бытовой техники Самир Зайнуллин был человеком опытным. Когда выслушал приёмщицу, первое, о чем подумал, – зачем это ему, а уж потом – какие истинные мотивы у незнакомого парня. Знал он и слабости приёмщицы Тамары, женщины разведённой, желающей замужества.

Что монтаж охранных систем может стать хорошим заработком, Самир смекнул сразу, давно хотел поставить такую защиту у себя на даче – было что охранять.

«С другой стороны, – неторопливо рассуждал заведующий, – наверняка потребуется какое-то разрешение от милиции, впрочем, там есть люди, с кем проблем получить разрешение не будет: наверняка в милиции есть те, кому тоже нужна защитная сигнализация. Как бы то ни было, – решил Самир, – надо поговорить с незнакомцем, понять, чем он дышит, определить, можно ли с ним иметь дело».

Во вторник после обеда Мазаркин стоял перед приёмщицей.

– Вы, я смотрю, точно как я вам сказала, – любезничала Тамара. – Проходите по коридору направо, вас ждут.

– Спасибо. – Сергей в знак благодарности положил шоколадку и приятно улыбнулся.

Из непродолжительного разговора Самир сразу же понял: парень толковый, глаза не бегают, а то, что служил в МВД, охранял заключённых, – уже хорошо. Дело своё знает, жаль, что детдомовский – Самир к сиротам относился с недоверием, – в то же время, значит, за ним никого нет.

«Видно, что мужик – тёртый калач, – слушая заведующего, оценивал Мазаркин. – С таким не забалуешь, наверняка с ним придётся делиться – это мне на руку, но палец такому в рот не клади».

– Ну что ж, считайте, вы приняты на работу, с заработной платой вы согласны. – Сергей в знак согласия кивнул. – Заполните анкету у Тамары, я переговорю в милиции о разрешении.

– Мне бы ещё с жильём устроиться, не могли бы помочь?

И уже через неделю в одноэтажном бараке на окраине Чистополя Мазаркин занял комнату с печным отоплением – буржуйкой, от которой через окно шла труба.

Он и этому был рад. Комнату вычистил, окно вымыл, повесил занавеску, вставил замок, купил железную кровать, постельное бельё.

***

Сергей Мазаркин твёрдо помнил сказанное однажды самому себе: «У меня всё будет по-другому».

В ПТУ он с особенным старанием изучал приборы автоматики и связи, на практических занятиях лучше всех мог собрать и подключить электрические схемы. Охраняя зону во время службы в армии, хорошо разбирался в устройстве систем охраны. А опыт, полученный на нефтепромыслах Альметьевска, позволил ему стать асом в этом деле.

Он терпеливо и настойчиво шёл к цели. Устроившись в мастерскую, Сергей, можно сказать, завершил техническую подготовку к давно задуманному тайному делу. Оставалось обсудить с Егором.

Штепа приехал в субботу. Друзья давно не виделись и оба были несказанно рады встрече. Собственно, не будучи даже в отдалённом родстве, они нуждались друг в друге больше, чем если бы были родными братьями.

– Неплохо ты устроился, – рассматривая скромное жилище товарища, говорил Егор. – Как печка, не дымит?

– Не знаю, ещё не топил. А ты-то как, где работаешь, что делаешь, есть ли, где жить?

– Я, считай, устроился по первому классу – домик, правда, небольшой: две комнаты, кухня, отопление дровяное. – Егор расхаживал по комнате и загадочно улыбался.

– Это как же тебе удалось?

– Ладно, Сергей, не буду тебе мозги пудрить: живу я у одной разведёнки, работаю в библиотеке, но это так, чтобы ко мне не было вопросов, ведь на нас с тобой стоит клеймо «детдомовец», а занимаюсь делами обвиняемых, в основном как раз детдомовскими. Хватит про меня, рассказывай, что у тебя.

– Здесь, в Чистополе, Егор, я монтирую защитные, или, по-другому, охранные, системы, обычно заявки присылают для установки в кабинетах, в помещениях касс, где хранят зарплату, но нас с тобой они не интересуют.

– Почему, Сергей? Вон на часовом заводе работает несколько тысяч человек, представляешь, какая там зарплата?

– Нет, нет, Егор, наш клиент – частник, причём не простой, а из тех, кто про свои доходы никому не расскажет, у некоторых из них я ставлю охранную сигнализацию.

– Понял, ну и много таких?

– Пока хорошо знаю четверых, у них я смонтировал системы. Тебе надо бы на некоторое время приехать сюда и поселиться где-нибудь поблизости, например в Лактионово или Анауровке. Хочу, прежде чем идти на такое дело, чтобы ты осмотрелся на месте.

– Как ты планируешь начать?

– Вот это я и хочу с тобой обмозговать.

Первое дело

– Местный гаишник, – продолжал Мазаркин, – обратился к заведующему мастерской, в которой я работаю, как раз по охранным системам. Зайнуллин, это мой начальник, пригласил меня к себе, всё ходил вокруг да около, пока я прямо не спросил: «Где-то надо смонтировать систему?» – «Да, – говорит, – надо, только неофициально. За эту работу, – сказал, – получишь столько, сколько получаешь за неделю». Я, конечно, согласился, спросил, когда монтировать.

– «Теперь загородный дом хозяина чистопольских дорог получит надёжную защиту от несанкционированного проникновения», – такая заметка должна появиться в газете «Чистопольский вестник», – хохотал Егор и продолжал уже серьёзно: – Ну а что и где у него, у гаишника, спрятано, ты нашёл?

– Точно не знаю, но несколько мест там я приметил.

– Давай так, – Егор задумался, потом сказал: – Съезжу домой, предупрежу свою хозяйку, приеду через неделю, а ты пока присмотрись к дому.

Избегая внимания местных жителей, Сергей несколько дней изучал и записывал, когда и как часто дорожный страж приезжает в Лактионово. Мздоимец появлялся на даче обычно поздно вечером, уезжал рано утром. Иногда, в субботу, его сопровождала не то жена, не то любовница.

Когда приехал Егор, они съездили к дому, походили вокруг, прикидывая, не помешали бы поселковые собаки, выбирали возможные пути отхода. Пришли к убеждению, что соседние дома далеко и вряд ли их псы станут помехой, а едва заметная тропинка от дома была самым лучшим путём отхода.

– Идти надо ночью, – спокойный тон Егора передался Сергею, и он уверенно продолжил: – У меня есть второй велосипед, ехать туда примерно минут тридцать, ночью может быть чуть дольше. Велосипеды спрячем у шоссе, к дому пойдём пешком, светать начинает около трёх утра.

Была середина июля. Сухо и жарко, но и ночь не принесла прохлады. Оставив велосипеды возле съезда на просёлочную дорогу, воры прошли до узенькой тропинки, ведущей к дому гаишника. Егор остался на стрёме рядом с домом, Сергей перемахнул через штакетник и поднялся на крыльцо.

Надев перчатки, он нащупал провода сигнализации над дверью, отключил питание, некоторое время возился со входным замком, наконец попал внутрь, включил фонарик и вошёл в большую комнату.

Рубашка прилипла к спине, капли пота катились из-под кепки. Утёршись рукавом, Сергей двинулся на кухню, опустился под стол, убрал половичок, отвёрткой приподнял короткую половицу, другой рукой пошарил под нею, но там ничего не оказалось, хотя был уверен, что тайник здесь. Обескураженный, мокрый от пота, заливающего глаза, начинающий вор сидел на полу в полной растерянности.

«Так, – мысль застучала телеграфным текстом, – здесь ничего нет, надо смотреть в спальне, под тумбочкой. – Метнулся туда, но под тумбочкой половицы были так плотно пригнаны друг к другу, что отвёрткой поддеть не удалось. – Да нет тут ничего, – и тут блеснула догадка: – Вспомнил! Как же я такое выпустил из виду: возле окна большой комнаты – шкаф с выдвижными ящиками – шифоньер, а напротив него массивный сервант, вот там всё и должно быть!»

Он бросился туда, мельком глянул в окно: ещё только-только занималась заря.

– Ну нет, просто так отсюда не уйду. – Теперь Мазаркин знал точно, будто видел, – деньги в серванте!

***

Штепа вернулся в Верхний Услон, а Сергей осмелел и вошёл во вкус. Загородный дом директора овощного магазина, тоже в Лактионово на отшибе, Сергей брал один. Мазаркин чувствовал себя увереннее, всё прошло как по нотам.

Затем Мазаркин наметил две дачи в Анауровке, на которых также по конфиденциальному поручению Самира Зайнуллина смонтировал охранную сигнализацию.

Сергей без спешки, пока вёл монтаж, нашёл места, где хозяева домов, умело пользуясь своим доступом к дефицитным товарам, прячут нажитое непосильным трудом.

Если экспроприация денежных знаков у начальника строительной базы прошла без сучка без задоринки, а для добычи даже пришлось заимствовать хозяйскую сумку, то в доме заведующего нефтебазой всё пошло не по плану, наперекосяк.

Сергей беспричинно нервничал, торопился, проникнув внутрь дома, сразу двинулся на кухню, где в напольном шкафчике в трёхлитровой банке хранилась скромная сумма. Окончательно расстроился, потому что добыча оказалась плёвой.

На шоссе его ослепил грузовик, Сергей резко свернул, попал в кювет, вылетел с велосипеда, ударился головой об дерево, потерял сознание.

***

Неудивительно, что потерпевшие не спешили с заявлениями в милицию. А по Чистополю поползли слухи. Говорили, что в городе объявились залётные гастролёры, будто бы банда из Зеленодольска.

***

Начальник милиции вызвал следователя Игошина.

– Вчера ко мне приходил Шакиров, наш начальник ГАИ, сказал, кто-то побывал у него на даче в Лактионово.

– Много взяли? – ухмыльнулся следователь. Ренат Рустемович знал, что Павел Романович терпеть не может хамоватого гаишника. – Заявление есть?

– Заявления нет, сколько и что взяли, не сказал, но, считай, сигнал поступил, нам придётся реагировать. – Подполковник вопросительно смотрел на майора, но тот как в рот воды набрал.

– Думаю, товарищ подполковник, что обнесли не только Шакирова. Давай-ка подождём, наверняка есть другие пострадавшие, не у всех же родственные связи с тобой.

– Ты прав, Павел Романович, пока нет основания возбуждать дело, подождём, но к Шакирову съезди, посмотри опытным глазом, да и Валеева подключи, лейтенант – способный парень.

– Разрешите выполнять, – улыбнулся Игошин.

– Ладно, ладно, не ершись, Павел Романович.

Ночная находка

Надя присела, присмотрелась: лицом вниз, с правой рукой под головой, лежал человек.

– Что с вами? – Девушка тронула его за плечо.

Человек с трудом повернулся, застонал, оказалось, что молодой мужчина.

– Помоги встать, я с велосипеда упал.

– Катя, давай вместе поднимем, только осторожней: у него рука висит, как плеть, и ещё у него, кажется, что-то с ногой.

Девушки подняли раненого, но стоял он неуверенно. Его лицо в свете луны пугало смертельной белизной.

– Идти сможете? – спросила Надежда.

– Попробую, – парень боялся опираться на левую ногу и не отпускал плеча Надежды.

– Катя, так ничего не получится, идти он не может. Нужна скорая помощь, или везти его в больницу на попутной машине. Я сбегаю на дорогу, поймаю машину, а ты посиди с ним.

– Девушки, – послышался слабый голос раненого, – меня зовут Сергей, только не отправляйте в больницу.

– Это ещё почему? – строго спросила Катя.

– Очень прошу, только не в больницу, потом объясню…

Слухи о банде

Следователь Игошин мог уйти на пенсию ещё два года тому назад, но каждый раз после представления рапорта начальник уговаривал остаться ещё хотя бы на полгода. При этом он взывал к совести, зная, что майор, заядлый охотник и его приятель, поворчит и согласится.

В один из погожих дней, когда солнце ещё не жарит с той силой, что заставляет всё живое искать хотя бы тень под деревом, лейтенант Валеев сидел у начальника милиции и слушал наставления подполковника.

– У тебя, Денис, складывается неплохая перспектива: Павел Романович давно просится на пенсию, но, пока тебя не было, заменить было некем. Ты уже скоро год как работаешь, отзывы положительные, поэтому твоё повышение не за горами.

– Ренат Рустемович, ко мне есть какие-то замечания?

– Замечаний или нареканий нет, наоборот, Игошин считает, что ты исполнительный сотрудник.

– Но что-то, наверное, не так, раз вы меня вызвали к себе.

– Видишь ли, Денис, то, что ты исполнительный сотрудник, – этого мало, тебе надо проявлять больше инициативы, способности у тебя есть.

– Что я должен делать, товарищ подполковник? – Денис, не понимая, чего от него хотят, начал нервничать.

Дверь кабинета приоткрылась, заглянул Игошин:

– Товарищ подполковник, разрешите присутствовать?

– Заходи, Павел Романович, ты как раз вовремя!

– Я вам не помешал?

– Обсуждаем с Денисом, что лучше: исполнительность или инициативность.

– По городу, – Игошин присел возле стола начальника, – идут разговоры о том, что в Чистополе орудует банда домушников. Правда, насколько мне известно, заявлений от потерпевших не поступало.

– Кроме Шакирова, – перебил следователя подполковник, – но начальник ГАИ – особый случай, что его дачу тоже обчистили, он мне сам сказал.

– Вот это новость. Так, может быть, Шакиров напишет заяву? – лукавил Игошин, – он знал, что сестра подполковника связана с гаишником, но не мог не поддеть приятеля.

– Меня уже сверху спрашивают, – подполковник показал рукой куда-то в сторону, пропустив мимо ушей слова Игошина про заяву.

– Лейтенант, ты свободен, к нашему разговору ещё вернёмся.

– Так точно, товарищ подполковник, я готов. – Денис встал и вышел из кабинета.

– Павел Романович, присядь, обсудим.

***

Как ни сопротивлялся Сергей, сёстры после бурных обсуждений настояли везти его к себе домой. Оно и понятно: Надя работает в больнице, мама – там же, кроме того, Сергей категорически возражал против скорой помощи. Только к утру на попутной машине, с покореженным велосипедом, они приехали домой.

На сломанную кисть наложили дощечку, перевязали, всё делала Надежда, Катя помогала, Сергей терпел и постанывал. Лодыжка левой ноги, кажется, была цела, перелом не просматривался, но расплывалась опухоль из-за сильного ушиба.

Лечением Сергея руководила Галина Ивановна – мать сестёр, она принесла из больницы медикаменты и бинты.

Парень ей приглянулся, что-то в нём напоминало Николая, с которым Галина разошлась по молодости. Сожалела, конечно, но вернуться к прошлому не захотела.

Николай Николаевич звал её в Уренгой, где работал вахтой буровым мастером, жил в Куйбышеве, однако связь с дочерями отец не прерывал: писал, присылал деньги.

Сергей быстро поправлялся, начал вставать, сначала осторожно, держась за руку Надежды, стараясь не наступать на левую ногу. Он впервые оказался в атмосфере дружной семьи, чувствовал себя неуверенно и всё порывался отправиться в свою комнатку, его удерживали.

Как-то Сергей обратился к Надежде:

– Надя, я всем вам очень благодарен за помощь, без вас я бы пропал.

– Мы с Катей поступили просто по-человечески. – Она искоса посматривала на Сергея, явно его стесняясь и краснея.

Заметим: не просто так стеснялась девушка, парень-то уж очень пришёлся по душе!

Перепись населения

Первая любовь Надежды была настолько очевидна, что быстро стала понятна и Кате, и Галине Ивановне. Чуткость и нежность, с которыми Надя обращалась с раненым, не оставили равнодушным и Сергея.

Его молодой организм восстановился быстро, и Мазаркин решил, что пора вернуться в свою холостяцкую комнату, а на следующий день, чуть прихрамывая, появился в мастерской.

– Что с вами случилось, Сергей? Мы вас обыскались, – Тамара не скрывала радости. – Зайдите к Самиру, он тоже переживает.

– Я уже хотел заявить в милицию о том, что ты пропал, – обрадованно сказал Зайнуллин. – Рассказывай, что случилось, где пропадал.

– Возвращался из Лактионово, монтировал защитную систему, задержался допоздна. На дороге меня ослепила встречная машина, да так, что я на своём велосипеде резко свернул, съехал в кювет, перевернулся, ударился, повредил ногу и руку.

– Ну ладно, сейчас как себя чувствуешь, работать можешь?

– Заживает как на собаке, только вот велосипед основательно поломал, придётся ездить на автобусе.

– Велосипед ты получишь новый, это я тебе обещаю, и вот ещё что: у меня есть дача, – Самир приглушил голос, и Сергей понял, что дальше разговор пойдёт конфиденциальный. – Хочу там тоже поставить охранную систему. Я и жена подолгу там не бываем, дочь вообще ездить на дачу не хочет, ну сам понимаешь, хозяйство без присмотра.

– Могу начать прямо сегодня, только вот я без велосипеда.

– Велосипед купи сам, деньги под отчёт получишь у бухгалтера, начинай завтра.

Поправившись, Сергей в своей комнатке только ночевал. Те дни, когда Уваровы его выхаживали, сблизили их, как родственников. Они вместе ходили в кино, купались в Каме, зимой катались на лыжах.

В атмосфере доброжелательных отношений витала и зрела Надеждина любовь. Она присутствовала в её смущённом взгляде, ненавязчивой заботе: постирать, выгладить парню рубашку, пришить пуговицу, прибраться в его холостяцкой комнатке.

Для сурового детдомовца всё это было ново и непривычно, и тем не менее медленно, шаг за шагом его душа постепенно оттаивала. Он скупо, опустив глаза, благодарил за тепло и уют, старался помогать по хозяйству, а однажды, когда дома была только Галина Ивановна, положил на стол деньги.

– Серёжа, это что за деньги тут лежат?

– Не хочу быть нахлебником.

– Если не хочешь быть нахлебником, то мог бы поступить по-другому, – загадочно улыбнулась хозяйка и откровенно посмотрела мастеру охранных систем в глаза.

– Скажи как есть, не тяни, – настаивал А-Мазаркин[1], – мол, люблю, прошу руки вашей дочери, – но привычная скованность возобладала, он не решился, промолчал, правда, откровенный взгляд Надеждиной матери выдержал, а прочитала ли Галина Ивановна в нём ожидаемый ответ – осталось неизвестным…

Разрешилась деликатная ситуация совершенно неожиданно.

Как-то вечером, когда Уваровы и Мазаркин мирно ужинали, в квартире раздался звонок.

– Кто бы это мог быть? – спросила Галина Ивановна и посмотрела на Катю.

– Я никого не жду, – ответила школьница и перевела взгляд на сестру.

– И я никого не жду, пойду открою, может быть, ошиблись адресом.

– Добрый день, люди добрые! – В дверях стоял пожилой человек с портфелем. – Я из статистического управления, веду перепись населения. Где бы мне присесть? – и достал из портфеля несколько бланков.

Ужин был закончен, убрали посуду, расселись сами, освободили место статисту. Переписчик по очереди спрашивал и записывал паспортные данные и социальное положение.

Пришлось Сергею рассказать о себе, детском доме, гибели родителей. Когда же статист спросил о родственных отношениях, за столом стало тихо: Катя поглядывала на мать, Надя опустила глаза, Сергей не знал, куда себя деть.

Переписчик повторил вопрос:

– В каких отношениях вы находитесь с присутствующими? – Он с удивлением смотрел то на Сергея, то почему-то на Надежду, щёки которой пылали алым пламенем.

– Да что тут спрашивать, и так ясно – муж он Надежды, – выручила Галина Ивановна.

– Так и запишем. – Статист заполнил анкеты, сложил бумаги в портфель, а уходя, уже в дверях, сказал: – Молодым желаю жить дружно и нарожать деток!

Сгустившееся было напряжение рассеялось, Галина Ивановна куда-то пропала, а когда появилась, то уже была в нарядной кофточке, мало того, она выставила на стол бутылку водки.

Катя светло и радостно расточала улыбки, достала из серванта рюмки и напевала весёленький мотивчик. Надя искоса поглядывала на Сергея, тот же, явно растерявшийся и взволнованный, теребил край скатерти.

– Надежда, – тоном, не терпящим возражения, торжественно объявила Галина Ивановна, – нечего скромничать, вот всё и открылось, хорошо, что пришёл переписчик. Пересядь, пожалуйста, поближе к Сергею. Вот так, молодцы, а то мы не видели, что между вами любовь.

Она снова скрылась в другой комнате и вышла с иконой Христа Спасителя и иконой Пресвятой Богородицы.

– Может быть, что и не так, но уж как есть, – Галина Ивановна страшно волновалась. – Ты, Серёжа, целуй Спасителя, а ты, Надя, Богородицу. Вот, молодцы! Осените себя крестным знамением и целуйте святые образа. Благословляю вас! Теперь вы муж и жена! Сходите в ЗАГС, оформите документы, тогда и свадьбу устроим!

Свадебный подарок

С того дня, с той самой переписи населения, всё изменилось в доме Уваровых.

Заведующая терапевтическим отделением, и так-то всегда довольная старательностью кастелянши, теперь не переставала удивляться преображению, произошедшему с Галиной Ивановной: она словно сбросила груз своих лет, да и весь персонал заметил, как легка и весела стала Уварова.

Катя заканчивала десятый класс. Она твёрдо знала, что хочет стать врачом.

Теперь Надя все вечера и выходные проводила у Сергея. В спартанском устройстве комнаты сироты теперь во всём была видна женская рука. Вечером Сергея ждал ужин, чистое бельё, уют и душевное тепло неутомимой Надежды. Тем не менее на ночлег она возвращалась к себе домой.

Свадьбу решили играть на майские праздники. Сергей пригласил Егора, узнав про свадьбу, отец Надежды – Николай Уваров – сообщил, что будет обязательно, очень хотела приехать мать Галины Ивановны, но приедет ли – не было уверенности: чувствовала она себя неважно. Новость растеклась по Чистополю: в мастерской Мазаркину подготовили поздравление и выписали премию.

Денис продолжал надеяться, несколько раз ждал Надежду у больницы, каждый раз уходил ни с чем и снова надеялся. Когда новость докатилась до милиции, лейтенант Валеев затаил обиду.

Свадьбу сыграли по всем канонам, с баяном, но без драки, гуляли три дня. Отец сделал неожиданный подарок.

– Время летит быстро, – тихо заговорил Николай Николаевич. – Хочу пожелать вам долгой и дружной жизни, в которой дай Бог вам только хорошее. В семье трудно избежать ссор, – он со значением посмотрел на Галину Ивановну, – поэтому желаю вам не допускать опрометчивых поступков, – и снова обратил взгляд на бывшую жену, та опустила глаза. – Появятся дети, им надо учиться…

Николай Николаевич помолчал, а потом торжественно объявил:

– У вас в Москве будет небольшая квартира. Пока там живёт моя старшая сестра Евдокия Николаевна, но, как только детям наступит время учиться в институте, квартира будет в вашем распоряжении!

***

Мазаркин всею своей осторожной натурой чувствовал приближение опасности. Он понимал, что достаточно пытливому следователю найти какую-либо улику – и дело начнёт раскручиваться. Единственное утешение, да и то временное, – пока вроде всё тихо.

Особенное беспокойство Сергея вызывало неудачное дело в Анауровке. Тогда с самого начала всё было против его намерений, но он считал, что эти его ощущения не более чем ерунда и предрассудки.

«…Не нужно браться за дом этого заведующего нефтяной базой, провались он пропадом, – увещевал А-Мазаркин. – Может быть, что-то он и наворовал, но, скорее всего, овчинка выделки не стоит». – Попечитель знал, о чём говорил… «Всё это мистика, – возражал подопечный. – Раз решил, чего бы это ни стоило, выполню…»

Сергей хорошо запомнил, как, будучи у двери дома, он неожиданно захотел немедленно уйти, но преодолел минутную слабость, отключил напряжение и снял защитную сигнализацию. Дальше уже никакие сомнения его не беспокоили, и он довёл дело до конца.

Однако, когда он рассовывал по карманам деньги из трёхлитровой банки и уходил, его охватило чувство сожаления, а пробираясь к велосипеду, он подумал: «Всё-таки надо учитывать свои предчувствия».

Словно в подтверждение запоздалого вывода, череда неприятностей на этом не закончилась: на шоссе ослепил грузовик, он свернул на обочину, разбился и потерял сознание.

Теперь, пытаясь вспомнить поминутно всё, что происходило на анауровской даче заведующего нефтебазой, Мазаркин обнаружил множество белых пятен.

[1] В каждом человеке есть частица, принадлежащая исключительно только ему. Альфа-частица является его хранителем и попечителем. Обозначим её буквой «А» с прибавлением имени.

Сигнал, импульс, предупреждение, совет, поступающий от А-частицы в мозг, к сознанию, а оттуда к органам чувств и двигательным реакциям, слабый и тихий, часто его плохо слышно из-за гула пустых советов доброхотов и любителей покопаться в чужой жизни.

Альфа-частица ежедневно и ежечасно присутствует в жизни человека, но сама по себе остаётся terra incognita, одной из загадок человечества.

Глава 2. Финт

Коллизия – 21. Ход конём – 21. Странные кражи – 23. Обнести прокурора – 24. Похищение общака – 26. Сколько верёвку не вить – 27. Рывок – 31

Коллизия

Оперативный сотрудник уголовного розыска лейтенант Валеев: ниже среднего роста, начинающий полнеть, лицо круглое, глаза маленькие, волосы тёмные, мясистый нос, мягкий подбородок. Настойчив и упрям, курит, выпивает. С коллегами сдержан, соблюдает дистанцию.

Мягкая манера, с которой Надежда вела себя с Денисом, объяснялась тем, что друг друга они знали с малых лет, учились в одной школе. И если школьную дружбу парень воспринимал как основание для претензии на руку девицы, то девица вовсе так не считала. Противен он ей не был, но и в качестве своего суженого Надежда не могла Дениса даже представить.

Так, в неведении об истинных причинах, исключающих брачный союз с Надеждой, текла чистопольская жизнь лейтенанта.

Валеев становился профессиональным сыщиком, ему это нравилось, и у него это получалось, но в его частной жизни зияла брешь: интрижки, легкомысленные связи он на дух не переносил, а для души была только Надежда.

А Надеждина любовь к Сергею только крепла, без него она жизнь свою не представляла. Замужество и ожидание первенца делали её счастливой, несмотря на неясное беспокойство, не оставлявшее её с тех пор, как Мазаркин занял прочное место в её сердце.

Не зная истинной причины собственных переживаний, Надежда интуитивно чувствовала опасность, угрожающую Сергею.

С первых же дней, с того самого момента, как его раненого привезли к ним домой, девушка приняла его сдержанность и молчаливость. Да для неё и надобности не было что-либо выспрашивать: она его чувствовала, улавливала нюансы настроения, понимала без слов.

Перед свадьбой Сергей выложил крупную сумму, которая удивила хозяйку, тогда у неё закрались первые сомнения, но полагая, что в мастерской к свадьбе выдали премию, Галина Ивановна успокоилась.

Ход конём

Мазаркин и сам испытывал тревогу. Теперь он был связан не только женой – уже определилось время, когда должен появиться на свет первенец. Событие это, и в каждой семье неординарное, для круглого сироты, не знавшего родительского тепла, имело чрезвычайное значение.

Но более всего Сергея тяготил преступный промысел. Были моменты, когда он мог бы раскрыться и рассказать. Надя бы поняла, но каждый раз, в последний момент, представив, как воспримет Галина Ивановна, которую Сергей побаивался, он откладывал разговор на потом.

– …Пора принимать решение, – арест неизбежен, если не прямо завтра, то послезавтра – точно, – изо дня в день повторял А-Мазаркин. – Надо поговорить, обсудить с Егором и уезжать отсюда, пока не поздно, а с Надеждой придётся объясниться, пришло время…

Мазаркин съездил к Штепе. Егор слушал про опасения товарища, загадочно улыбался, чем совсем расстроил Сергея.

– Дела твои складываются и в самом деле неважно, – Егор посерьёзнел, медленно прошёлся по комнате. – Я согласен с тобой и уверен: из Чистополя надо немедленно уехать. Причём даже знаю куда.

– Ну и куда?

– Но сначала послушай вот о чём. Недавно взялся я помогать одному человеку, срок у него большой, он, как и мы, из интерната, ты его не знаешь. Может быть, удастся пересмотреть судебное решение и сократить срок. Съездил к нему в колонию на свидание, там он мне и поведал, как прокурор небольшого городка, умело шантажируя местную власть, начальника милиции, судью, наладил контакты с местной братвой, одним словом, подмял всех под себя и стал фактическим хозяином того городка. У меня есть все координаты и даже малява от сидельца к его корешу в том городке.

– Это интересно, – Мазаркин оживился. – Где же этот городок?

– Это, если точно, не городок, а посёлок городского типа, и не так далеко – километров двадцать от Казани.

– Давай, Егор, толком: что да как, что мне там делать и кто там меня ждёт?

– Приедешь, устроишься, наведёшь справки, найдёшь братка. Ну что мне тебе рассказывать – разберёшься!

– Это вариант, я всё понял. Тут сразу несколько зайцев, и все наповал. – Предложение Егора вдохнуло уверенность, только что унылый и потерянный, Сергей вскочил, обнял товарища. – Ну ты и голова, Егор, тебе бы не братков выручать, а возглавить генеральную прокуратуру.

Егор был доволен, он, скромно улыбаясь, поглядывал на товарища, а тот всё повторял:

– Ну ты голова!

– Как сказал сиделец, Тофель – тамошний прокурор – держит общак. Можно взять не просто много, а столько, что хватит на две твои жизни и две мои. Потом вообще могли бы завязать с воровским делом. Классный финт может получиться: в том городке, да ещё у такого прокурора, тебя искать не будут, ну а что до общака – тут, Сергей, всё зависит от тебя!

Тут же было решено: ни в какой Альметьевск Сергей не едет, а отправляется немедленно в городок, устраивается, находит кореша, ну а дальше как повезёт, но цель – попасть в окружение прокурора и взять общак.

О том, что Сергей срочно уехал в Альметьевск, друзья договорились, Надежде сообщит Егор.

Провожая товарища, Егор напутствовал:

– Считай, это наш с тобой поворотный момент. Как понадоблюсь, в тот же день буду у тебя.

Странные кражи

Игошин вызвал Валеева.

– Ренат Рустемович поручил заняться кражей из дачи Шакирова в Лактионово. Я встречусь с ним, а ты с Айдаром начинай опрос соседей, ищи улики.

– А правда, что обчистили ещё несколько хозяев? – спросил Денис.

– У нас поручение только по Шакирову, а сплетни, лейтенант, нас не касаются, так что приступай.

– Слушаюсь, товарищ майор!

Ильдуса Шакирова, капитана милиции, начальника Госавтоинспекции Чистополя, хорошо знали в городе. Это был коренастый мужчина сорока пяти лет, начинающий лысеть, с горбатым мясистым носом, полными губами и глухим низким голосом.

Гроза водителей обычно ездил на мотоцикле с коляской в форме с расстёгнутым воротом, на руках перчатки с крагами, и в хромовых сапогах.

Капитан держал в страхе водителей города, близлежащих деревень и посёлков, платили ему регулярно, вне зависимости от того, было или не было нарушение дорожных правил. О том, чтобы пожаловаться, – такая мысль ни у кого даже не возникала.

Ни приятельских, ни тем более дружеских отношений у Шакирова не было ни с кем. С начальником милиции, несмотря на то, что его сестра состояла в продолжительной связи с Ильдусом, они тоже были чужие.

– Как поживаете, Ильдус Ильдусович? – начал издалека Игошин, располагаясь в кабинете начальника ГАИ.

– Вашими молитвами, Павел Романович, редкий вы у меня гость, но пока всё идет по плану, проблем нет.

– Всем бы так, но вот у меня, скажем так, есть личная просьба Рената Рустемовича.

– И что же вдруг забеспокоило начальника милиции? – Шакиров хитро улыбнулся, давая понять, что знает, зачем пришёл следователь.

– Ну, если так, Ильдус Ильдусович, спрошу прямо: мне известно, кто-то без приглашения наведался на вашу дачу, предполагаем, что похожие гости были и у других известных в городе людей. Заявлений о кражах нет, поэтому, как вы понимаете, дело не возбуждено. Надо разобраться и осмотреть дачу.

Шакиров оценил деликатность Игошина, тот не спросил, сколько взяли.

– Хорошо, Павел Романович, мотоцикл на ходу, едем на дачу.

Тем временем Валеев с Айдаром уже провели опрос нескольких соседей Шакирова, обследовали участок возле его дома, но ни опрос соседей, ни осмотр участка ровным счётом ничего не дали.

Обнести прокурора

…Прокурорский дом Сергей исследовал около полугода. С лёгкой руки Егора он, приехав в посёлок городского типа на левом берегу Волги, в часе езды от Казани, нашёл братка, тот устроил грузчиком в магазин, помог снять комнату у одинокого старика, а где-то месяца через три его взяли в прокурорскую охрану. Немногословность и исполнительность Мазаркина пришлись по нраву прокурору.

Как-то раз, без стука войдя в комнату охраны, прокурор спросил в лоб:

– Что ж ты, Серёга, жену не привозишь?

– Да не знаю, Мефодий Исаевич, – не растерялся Мазаркин. – Я у вас вроде как на испытательном сроке, – и таким образом уклонился от прямого ответа.

«Быстро же навели справки. Если знают про Надежду, значит, всё остальное им тоже известно: с кем контачил, уважали или нет, водился ли с урками или ворами. Это хорошо», – подумал Сергей и открыто посмотрел на прокурора…

– Про тебя, Мазаркин, пока, – подчеркнул хозяин, – плохого не слышал, срок испытательный, считай, ты прошёл успешно. – Он самодовольно улыбнулся, подчеркнув свою осведомлённость. – Особых замечаний за тобой не отмечено.

Маленького роста, с большим животом, Мефодий Исаевич Тофель, словно колобок, катался по небольшой комнате охраны, ни на минуту не останавливаясь. Его заплывшие пытливые глазки постоянно следили за реакцией Сергея. Но недаром Мазаркин тренировал волю: его выдержка и спокойствие, умение не показать своё истинное состояние и настроение выручили и на этот раз.

Однако надо признать: неожиданный визит хозяина насторожил. «Или что-то подозревает, или чего-то надо от меня. Впрочем, не исключено, что просто обычная прокурорская (тут уж Сергей улыбнулся своему каламбуру) проверка. Смех смехом, – продолжал развивать он свои беспокойные версии, – а вдруг что-нибудь кто-нибудь заметил?»

С того дня, когда его взяли в прокурорское окружение, Мазаркин преследовал главную цель: найти тайник и взять общак.

После осторожных разговоров с охранниками и прислугой Мазаркин вскоре пришёл к выводу, что власть Тофеля не только распространяется на посёлок, но и имеет влияние на близлежащий Зеленодольск и даже на Казань.

Осторожно, шаг за шагом, день за днём он изучал планировку большого двухэтажного дома, с подвалом и множеством дворовых построек на просторной территории, огороженной каменным забором.

Дом Тофеля до отказа был набит охранными системами, тем не менее были мёртвые зоны, где не реагировали датчики движения. Больше всего ушло времени на поиск тайника. Как это обычно бывает, задача решилась неожиданно и просто.

К этому времени Мазаркин был одним из трёх доверенных охранников, которые круглосуточно по двенадцать часов находились в прокурорских апартаментах.

Однажды вдрызг пьяного прокурора привезли из гостей. Сопровождавший охранник и водитель втащили бесчувственное тело наверх, в кабинет и ушли. Далеко за полночь Тофель позвал Сергея.

Плохо понимая происходящее, он жадно хлебнул из бутылки и заплетающимся языком пробормотал:

– Серёга, закрой! – и тут же повалился на кожаный диван. Сергей подошёл к хозяину, но тот уже спал беспробудным сном.

В стене, за картиной с морским пейзажем, был встроен тайник. «Всё как обычно», – подумал Мазарини. Дверца тайника была приоткрыта.

И тут ясная, блеснувшая молнией мысль пронзила его так, что поражённый Сергей невольно содрогнулся.

«…Взять и бежать, если что – монтировкой по голове. Тут несколько миллионов, а то и больше, – но сразу же от этой идеи его хранитель отказался: – Машины нет, на воротах Колька-безбашенный с автоматом: увидит – застрелит без раздумья. Нет, нет, только не сейчас», – успокаивался А-Мазаркин...

Он быстро нашёл провода сигнализации, – да, точно, придётся отключить всю систему охраны, только в этом случае будет немного времени для работы с тайником, и действовать придётся очень быстро.

Весьма вместительное хранилище богатства могло вдохновить кого угодно: банковские упаковки долларов и рублей, какие-то коробки, несколько папок с бумагами, – ага, пригодятся, а денег здесь будь здоров, точно сказал Егор – на две жизни.

Тофель, развалившись, спал и храпел так, что было слышно внизу. Несколько минут показались Мазаркину вечностью. «Всё, закрываю, место известно, теперь надо выбрать время, сообщить Егору и проработать план отхода. Стольких упаковок хватит надолго, – закрывая тайник и возвращая картину на место, прикидывал Сергей. – Папки и коробки тоже надо брать, не зря же они спрятаны».

Только выпив чаю, уже сидя в комнате охраны и окончательно успокоившись, Мазаркин отметил: хорошо, что не погорячился, впопыхах наверняка наделал бы глупостей!

Похищение общака

Теперь Сергей знал, где в доме прокурора тайник, как отключить сигнализацию. Оставалось договориться с Егором, чтобы тот по его звонку, когда потребуется, ждал в условленном месте за рулём «Москвича».

Подходящий момент случился на ноябрьские праздники. Один из охранников отпросился на три дня домой, Сергей согласился дежурить две смены подряд и связался с Егором.

Поздним вечером, убедившись, что Тофель уехал к приятелям, а два оставшихся охранника, кухарка и уборщица уже прилично набрались и уединились, Мазаркин подошёл к тайнику.

Он отключил сигнализацию, сдвинул картину, выгреб банковские упаковки, сложил в рюкзак, туда же отправил папки и коробки, накинул телогрейку, через окно вылез на крышу и спрыгнул в цветник на заднем дворе дома. Перебросив рюкзак за забор, забрался на ящики и осторожно спустился на другую сторону. Где-то там, у дороги должен был ждать Егор со своим «Москвичом».

К середине ночи Егор и Сергей были в Верхнем Услоне. Скромный домик, в котором Штепа обретался у разведёнки, стоял на окраине, ближе к небольшому поселению со странным названием Печищи – когда-то здесь в огромных печах обжигали известняк.

– Народ уже разошёлся по домам, это хорошо, что нам никто не встретился. Теперь придётся перейти на нелегальное положение, – Егор говорил так, будто разговаривал сам с собой, но Сергей его внимательно слушал и поглядывал на дорогу. – Ну, кажется, приехали, – разворачиваясь перед домом, всё так же ведя диалог с самим собой, объявил Егор.

Поставив машину, подельники извлекли рюкзак и вошли в дом. Только тут они почувствовали, насколько сильно устали.

Вышла заспанная женщина в халате, зевая, спросила:

– Есть будете?

– Нет, не будем. Ты иди, мы тут сами разберёмся. – Егор ласково обнял её за плечи, проводил до двери и закрыл за нею дверь.

– Какая послушная она у тебя, – удивился Сергей.

Егор достал бутылку водки.

– Нет, Егор, водку убери.

– Это единственное, что нам с тобой сейчас надо, если ты не хочешь – не пей, а я выпью.

– Сколько отсюда до Чистополя? – Сергей вопросительно смотрел на Егора.

– Ты что, Сергей, рехнулся, что ли? Зачем тебе в Чистополь – сто километров с гаком?

– Сейчас два часа ночи, дороги свободны, праздники в разгаре. Те, кому мы нужны, сейчас уже лыка не вяжут, за три часа доедем. Или тебе не под силу? Так и скажи, я сам доберусь. – Сергей, полный решимости, поднялся.

– Я тебя одного не пущу, но ты скажи: зачем тебе сейчас в Чистополь?

– Хочу Игорька увидеть.

– Ну ты даёшь, Серёга, надо же! У него на хвосте банда, а ему надо к сыну. Ну хорошо, только мне надо долить бензин. Рюкзак я спрячу здесь, за надёжность не беспокойся, поехали!

Сколько верёвку не вить

Неожиданный отъезд Сергея озадачил Уваровых. Первой высказалась Галина Ивановна:

– Ещё перед свадьбой, когда твой выложил деньги, я подумала: где же он мог столько заработать. В мастерской – вряд ли, где-то ещё, а где? Ну тогда расспрашивать не стала. Потом он куда-то ездил, а куда – не говорил, и всё молчком. Вот ты мне скажи, куда теперь он запропастился?

– Не сгущай краски, мама, никуда он не запропастился, а уехал к Егору. У них общие дела, сейчас он в Альметьевске, – Надежда, улыбаясь, сидела за швейной машинкой и расшивала платье: живот в прежние одежды уже не помещался.

– Ох, не нравится мне всё это, – не унималась хозяйка. – Помяни моё слово – плохо всё это кончится. Тебе уже скоро рожать, а его всё нет, и когда приедет – никто не знает.

– Всё будет хорошо, мам. – Надежда, переваливаясь, подошла и обняла мать. Галина Ивановна погладила дочь по голове.

– Какая же ты доверчивая.

***

Неофициальное следствие потихоньку набирало обороты. Валеев, рассчитывая на повышение, время не терял, следствие вёл старательно, постоянно советуясь с Игошиным, тот с удовольствием отмечал инициативность лейтенанта, помогал.

Отсутствие заявлений от пострадавших осложняло не только саму оперативную работу: так, например, не было основания вызвать кого-то или, придя к кому-то, сослаться на возбуждение уголовного дела.

– Павел Романович, разрешите? – Денис заглянул к следователю, тот был один в кабинете.

– Заходи, лейтенант, чем порадуешь?

– Пока порадовать нечем, но есть соображения, которые мне не по чину, хочу вас попросить.

– Так, так, излагай, – заинтересовался майор.

– Когда мы с Айдаром осматривали участок и дом Шакирова, я обратил внимание, что дом у гаишника находится под сигнализацией, а никакого сигнала к нам не поступало, значит, сигнализация или не работала, или что-то ещё.

– И что же тебе тут не по чину? – удивился Игошин.

– А вот что, Павел Романович: мне бы получить данные, у кого в нашем районе установлены такие защитные системы, как у Шакирова. Эти сведения должны быть в мастерской по ремонту бытовой техники, заведующий там Зайнуллин, вот к нему мне идти не почину.

– Понял тебя, лейтенант, хвалю за смекалку, к Самиру схожу.

Заведующий мастерской не только передал список организаций и частных владений с адресами – он сообщил, что монтаж защитных систем вёл его мастер Мазаркин, что не так давно он неожиданно уволился, а куда устроился, он не знает.

В списке Зайнуллина Игошин отметил адреса, где у частников была сигнализация, и передал Валееву. Денис с Айдаром побывали по некоторым адресам, расспросили о том, как работает система, когда и кто монтировал.

Обсуждая результаты разыскных мероприятий, Игошин предложил лейтенанту сосредоточиться на вполне определённых домовладениях, расположенных в пригороде Чистополя, а сам, всё более и более погружаясь в расследование, решил заняться мастером защитных систем.

По адресу, имевшемуся в мастерской, никого не оказалось, соседка сказала, что Сергей Мазаркин давно здесь не живёт, а где – она не знает.

Знал адрес затаивший обиду Валеев.

– Я знаю, где найти мастера, – неожиданно заявил Денис, как только услышал, что удалось узнать Игошину в мастерской по ремонту бытовой техники, при этом на его круглом лице заходили желваки, он покраснел так, что и Айдар, и майор обратили внимание на обычно уравновешенного оперативника.

– Это, конечно, хорошо, лейтенант, – опытный майор заметил нервную реакцию Валеева, – только нам это ничего не даёт: нам нечего ему предъявить, если ты это имеешь в виду.

Денис опустил глаза, стушевался, потом, преодолев смущение, сказал:

– Да нет, у меня нет никаких оснований, но и исключать его из подозреваемых нельзя.

– Давайте так, – распорядился следователь, – я разберусь с Мазаркиным, а вам надо включить все свои способности и нарыть улики, всё ясно?

– Так точно, товарищ майор. Разрешите выполнять.

– Действуйте, думаю, что мы на верном пути!

Знакомясь со справкой на Мазаркина, вспоминая странное поведение Валеева, Игошин интуитивно начинал понимать, что этот Мазаркин каким-то образом связан с кражами. Он, как и Зайнуллин, не доверял выходцам из детдомов, но пока всё это лишь догадки.

Съездил Павел Романович и к Уваровым. Надежда была на сносях, вот-вот должна была рожать. Галина Ивановна говорила неохотно, Катя вообще не вышла к гостю. Единственное, что узнал майор, – Мазаркин уехал в Альметьевск, звонит редко.

Из списка, в котором Зайнуллин указал заказчиков охранной сигнализации, Игошин выделил только частных владельцев и велел тщательнейшим образом провести разыскные мероприятия в окрестностях их загородных дач.

Почти две недели Валеев и Айдар обследовали территории, прилегающие к дачам, опрашивали соседей, и, уже почти потеряв надежду что-либо обнаружить, завершая, по существу случайно, хотя в разыскных делах случайности редки, Айдар в кустах возле шоссе из Анауровки наткнулся на педаль велосипеда и кусочек ткани. Это была предпоследняя дача из списка. Дача принадлежала заведующему нефтебазой.

***

В конце октября Надежда родила сына. Мальчика назвали Игорем.

***

Дальнейшие события, словно навёрстывая упущенное время, происходили со скоростью курьерского поезда.

Стало ясно: подозреваемый – Сергей Мазаркин; основание для возбуждения уголовного дела имеется; нашлись улики – сличили педаль с покорёженным велосипедом, хранящимся у Зайнуллина в мастерской, – совпадение полное; Альметьевск сообщил, что да, работал такой Мазаркин, но давно. Заведующий нефтебазой подтвердил ограбление дачи.

Расследуя кражи у непростых людей города, Денис к ноябрю уже не сомневался, что вышел на след Мазаркина, но пока не знал, был ли у него сообщник. Оперативник не сомневался: такие кражи невозможно осуществить в одиночку.

«Ищейки взяли след, – бил в набат хранитель А-Мазаркин. – Только бежать и бежать как можно скорее, за Надежду можно не бояться, родит первенца без тебя…»

– Я считаю, Мазаркин обязательно придёт повидать сына, – Денис был настолько убедителен на совещании у начальника милиции, что Игошин поддержал его.

– Так ты, значит, уверен, что Мазаркин придёт? – Ренат Рустемович глянул на присутствующих, остановил взгляд на Валееве. – Ну раз так, я не стану возражать против группы захвата и дежурной машины.

Недалеко от дома Уваровых с того дня днём и ночью дежурила милицейская машина с тремя оперативниками. К поимке преступника всё было готово. Оставалось терпеливо ждать.

***

В ту же ночь, когда Сергей похитил общак, Егор отвёз его в Чистополь и высадил, не доезжая до Уваровых, а там его уже ждали: сына увидеть разрешили, после чего отвезли в Казань и поместили в СИЗО № 2.

Егор вернулся в Верхний Услон, быстро собрался, попрощался с хозяйкой, та всё поняла, а Штепа в ту же ночь уехал в Йошкар-Олу.

***

Валеев пошёл в гору: ему присвоили звание старшего лейтенанта, назначили начальником розыска, но ограничиться арестом соперника для злопамятного старлея было недостаточно.

Из предъявленного обвинения в четырёх кражах, подтверждённых пострадавшими, Сергей признал только одну – в Анауровке.

К материалам уголовного дела об ограблении трёх частных дач Валеев, несмотря на отсутствие улик, добавил нераскрытое ограбление отделения сберегательной кассы, в которой защитную сигнализацию монтировал Мазаркин.

Глядя на своего довольного заместителя, Игошин безошибочно определил, кто и каким образом постарался улучшить показатели по раскрываемости, необоснованно добавив ограбление «Сберкассы», но удовлетворения не испытал, однако и вмешиваться не стал.

Между тем ограбление сберкассы – государственной организации – квалифицировалось как хищение социалистической собственности, являлось отягчающим обстоятельством, соответственно, увеличивался срок, на который обвиняемый лишался свободы.

Мазаркин категорически отрицал свою причастность к ограблению сберкассы, требовал доказательств. Следствие затягивалось, Сергей продолжал оставаться в Казанском СИЗО № 2.

Штепа конфиденциально встретился с назначенным защитником, подсказал, как отвести от Мазаркина обвинение в ограблении сберкассы, но тот, выслушав, советы во внимание не принял.

***

В конце 1982 года умер генеральный секретарь Брежнев, вместе с ним закончилась золотая эпоха застоя СССР и началась кутерьма со сменой генсеков: на них, на генсеков, словно мор напал – кого ни назначат, тот вскоре помирает. И хотя бы кто-то из старцев скумекал: «Неспроста всё это!»

…Верховная власть Страны Советов неоднократно и настойчиво предупреждалась полевыми структурами: одумайтесь, ведь ваше время вышло, нечего держаться дряблыми руками за привилегии, уступите дорогу молодым государственникам, крепким, перспективным, не доводите страну до разрушения, не будет вам прощения…

Не вняли…

***

Тем временем тёмные силы всё-таки добились своего: уже 11 марта 1985 года была совершена трагическая ошибка: пост генсека занял отмеченный пятном, и началась так называемая перестройка, словоблудие, запрет алкоголя и множество других бездарных мероприятий.

Не возобладал здравый смысл у властителей, не было среди них государевых людей…

***

Ночью, разрезав сетку в окне камеры СИЗО № 2 и прыгнув через забор с колючей проволокой, Мазарини и Конструктор совершили дерзкий побег.

Рывок

«Из следственного изолятора на Петрушкином разъезде в минувшую среду, – сообщила „Вечерняя Казань“, – совершили побег двое арестантов. Сработала уличная сигнализация, установленная вдоль забора изолятора».

По мнению газеты, арестованные наверняка знали, что уличные датчики работают по принципу «охранного луча» – ни отключить, ни сломать их невозможно: они защищены бронированным корпусом. Кроме того, беглецы надеялись, что в 04:30 утра внимание охраны будет снижено. А ещё они точно рассчитали, что, если и поднимется тревога, у охраны просто не хватит времени предотвратить побег.

Чтобы удрать из следственного изолятора, достаточно лишь распилить решётку, порвать сетку из тонкой проволоки и сделать прыжок на волю.

Выбрав этот путь, арестанты знали, что точно так же пытался бежать Латунский по кличке Косой. Одной ногой он уже был на свободе. Вторую же сломал, когда прыгал через забор, и только поэтому охранникам удалось вернуть его в камеру.

Следственный изолятор расположен в глухом месте: напротив дамба, кусты, плохо освещаемые улицы с частными домами. Не сломай Косой ногу – наверняка до сих пор числился бы в розыске...

Казалось бы, побег Латунского наглядно продемонстрировал, что в системе охраны изолятора есть уязвимые места. Увы... двое арестантов воспользовались уже проторённой дорожкой.

Любопытно, что руководство управления по исполнению наказаний, похоже, до сих пор считает охрану СИ-2 совершенной во всех отношениях. По крайней мере, такое впечатление создалось у корреспондента «ВК», когда он пытался получить официальный комментарий.

В день побега появилось сообщение лишь о том, что из СИ-2 сбежали 30-летний Сергей Мазаркин и 35-летний Алексей Балакирев.

Первый был взят под стражу прокуратурой Чистополя за «хищение социалистической собственности в особо крупном размере». Второй беглец был арестован Ново-Савиновским отделением милиции города Казани. Об обстоятельствах, при которых был совершён побег, не было сказано ни слова.

Корреспонденту «ВК» прямо заявили, что их основная задача в данный момент заключается в поимке беглецов. А что касается обстоятельств, при которых был совершен побег, то это, дескать, вопрос второго плана. По факту побега уже возбуждено уголовное дело, а когда следователь установит все обстоятельства преступления, тогда и будем принимать меры...

Так как же им удалось бежать?

Самая очевидная версия выглядит следующим образом.

«Один из корпусов изолятора вплотную примыкает к забору. А проволочные сетки, выполненные в форме ящиков, расположены как раз над забором. И если проникнуть из окна камеры в эту сетку, можно прыгнуть сразу через забор. И хитрая лучевая сигнализация, установленная вдоль ограды, охранникам уже не поможет. В тот момент, когда она сработает, беглец будет уже за оградой. И если он удачно приземлится – считай, побег удался».

***

Беглецов на своём «Москвиче» увёз Егор, Конструктор залёг у товарища, где его и взяли. Егор, опасаясь бандитов Тофеля, уехал в Йошкар-Олу, в Мордовскую АССР, к своему бывшему подзащитному.

Сергей, скрываясь от прокурорских головорезов и всесоюзного розыска, товарным поездом отбыл в Ноябрьск, где сумел устроиться на поисково-разведочное бурение в отдалённых местах Нового Уренгоя.

***

Прошло 20 лет.

Глава 3. Бабье лето

Неизбежная встреча – 33. Татарская царица – 36. В завязке вся сказка – 37. Déjà vu – 40. Зарождение чувства – 42. Игорь Уваров – 44. Надежда – 46. Свидание – 47

Неизбежная встреча

Стояла наиприятнейшая осенняя пора, когда дышится легко, свободно и немного грустно. Утром бодрящий холодок, днём тепло и уютно, а сумерки наполнены незавершённостью и ожиданием. Одним словом, было непродолжительное время осени, которое так хорошо зовётся бабьим летом.

Мужчинам кажется, что это как раз то время, когда можно или нужно сменить подругу жизни, слабый же пол мечтательно вздыхает: «А не тряхнуть ли нам, девочки, стариной? Уж очень как-то в атмосфере всё располагает!»

В такие вот романтические дни отправился Игорь Уваров с необычным делом и поручением матери в пригород Казани. Ехать туда совсем недолго: вечером сел в фирменный поезд, бельё уже постелено, новенькое, пахнет свежестью, лакированный проводник – сама любезность – предлагает чай с шоколадом, а утром пароходиком ещё немного волжским простором на другой высокий берег.

В купе, возле окна, в белой растянутой майке, с кустистыми зарослями седой шерсти на полных плечах, восседал дородный человек лет пятидесяти – семидесяти. После обычного «здрасте» и «а вы тоже в Казань?» человек с заросшими плечами, усеянными папилломами, увидев бутылку дагестанского коньяка, заявил, что не выпивает уже двадцать лет, считает выпивку крайне вредной и скорее обрадовал этим, чем огорчил, тем более что выпить ему и не предлагалось.

Был он разговорчив и весьма осведомлён в тонкостях светской жизни столицы, хотя жил где-то в отдалённом Подмосковье, но излагал скабрезные подробности жизни сильных мира сего складно, будто участвовал, смаковал совершенно неприличные детали. Рассказывал тягостно, с неприятной убедительностью.

Нижнюю полку купе напротив знатока кулуарных подробностей занимала дама далеко за бальзаковский возраст в жёлтых легинсах на могучих бёдрах. Она несколько скрашивала нудность подержанного светского льва, за которого он явно себя выдавал, но была совершенно не интересной собеседницей.

Буквально одновременно с отходом поезда в купе влетела чернобровая девица в облегающих джинсах с небольшой дорожной сумкой. Обмахиваясь шёлковым платочком, она села напротив Уварова и приветливо улыбнулась. В правильно не застёгнутой тонкой блузке успокаивалась свежая грудь, изящные руки с тонкими пальцами расположились на коленях.

«Ну, брат Уваров, вот тебе и бабье лето!»

Покидая городской пейзаж, поезд медленно набирал скорость, дама в легинсах с упоением внимала шерстяному льву в майке, а Игорь, исподволь поглядывая на попутчицу, поймал себя на мысли, что ни для него, ни для девушки знатока светской жизни и скучной дамы как бы и нет вовсе.

«Вот и хорошо. Не очень-то и надо, – подумал он, убирая коньяк. – А черноглазая, кажется, мне симпатизирует. Эх, была не была, чем чёрт не шутит, время есть, решено: вперёд!»

– Вы до Казани или дальше? – улыбнулся парень, и прямо-таки откровенно, словно расстёгивает блузку, рисует смелые картины, в которых ему отвечают взаимностью. Его охватывает неодолимое желание прикоснуться к ней, и уж если правда бабье лето что-то предполагает, то и поцеловать её.

«Однако, – заметил хранитель А-Уваров, – куда-то не туда тебя понесло, не рано ли губы раскатал? Окстись, проказник», – но невольное желание подопечного только крепло.

***

Память в иные моменты жизни не только подкидывала ему загадки, как, например, это жгучее желание, но и предлагала, если, конечно, он ловил тонкий посыл, поразительные откровения. Неожиданная дорожная встреча навеяла ему странные, на первый взгляд, параллели...

Обычно вечером, перед сном, его текущая жена, готовая после ванны к исполнению супружеских обязанностей, ныряла к нему под одеяло. Они привычно и быстро, потому что рано вставать, предавались утехе и дружно засыпали.

Но вот с некоторых пор сначала вечерняя утеха, до которой Игорь был менее охоч, а потом и утренняя стали происходить всё реже. Древняя, как мир, история: ей лучше вечером, ему – утром.

Не придавая значения, потому что не всё супружество в постели, но и в постели тоже, – заметил попечитель, Уваров спохватился, когда прошло около недели.

«Что-то не то», – сказал он себе и в тот же вечер, потушив свет, спросил:

– А тебе не холодно одной?

– Да вроде нет, – как-то странно протянула она. – Если хочешь, я тебе достану одеяло.

Тогда Игорь промолчал, долго ворочался, желая заснуть, но сон никак не шёл к нему.

Утром, когда за окном забрезжил хмурый рассвет, а по подоконнику рассыпалась мелкая дробь осеннего дождя, его посетила простая и ясная догадка: восторженный этап супружества закончен, наступает продолжительный период почти товарищеских рутинных отношений.

В тот же день поразившая догадка перетекла в другую, столь же очевидную мысль: «Не пора ли завести ребёнка? Сначала девчонку, чуть позже – мальчишку, пусть будет ему нянька!»

***

– И до Казани, и дальше, – напуская туман, ответила попутчица, раскладывая вещи на верхней полке.

Разглаживая простынь, она приподнялась на мыски и чуть потянулась, открыв загорелую талию. Игорь, снова забывшись, чуть было не обнял девушку, но, умерив пыл, сдержал порыв: уж очень девка хороша, и тем более бабье лето!

– Интересно, как понимать это «и дальше»? – поинтересовался парень, отбросив интимные воспоминания.

Девушка устроилась напротив него, и снова взгляд Уварова остановился на блузке.

Засмотревшись на нежные места, он очнулся, лишь когда непьющий попутчик повернулся и что-то ему сказал. Уваров, не зная, о чём это он, смущённо поднял глаза на девицу. Та понимающе улыбнулась, и тотчас чудесным образом между ними установилось незримое согласие.

– А так, – продолжала чаровница, – приезжаем в Казань, я выхожу, – она с удовольствием отмечала, что парень ей симпатичен, что она ему нравится, – и потом водным путём отправляюсь дальше по реке Волге.

Легко интригуя, Ника безошибочным женским чутьём понимала, что попутчик, можно сказать, попался, что ещё немного – и он влюбится, но нужно ли ей это… она пока не знала…

Поезд катил по городам и весям, за окном начинало темнеть. Лакированный проводник принёс чай с шоколадом, дородный человек и обтянутая дама были заняты друг другом, а парень и девушка начинали вечную, как мир, пусть пока мимолётную, но столь прекрасную новеллу взаимных чувств.

Именно так, неслучайно оказавшись в татарском поезде, властное и неудержимое влечение накрыло молодых людей. «Это и есть судьба?» – задавались они одним и тем же сакраментальным вопросом, засыпая под мерный стук колёс.

А поезд продолжал себе мчаться дальше и дальше, туда, к новым событиям и неожиданным поворотам.

Татарская царица

Утром, и не то чтобы ранним, нет, в приличное время – эдак часов в девять – поезд уже въезжал в славный город Казань – татарскую столицу с собственным метрополитеном.

В центре, в месте впадения широкой реки Казанки в Волгу-матушку, на высоком холме гордо возвышается белый кремль, обнесённый мощной крепостной стеной. Здесь мирно соседствуют великолепный Благовещенский собор и красавица-мечеть «Кул-Шариф».

Да ещё в том белом кремле, совсем вроде бы не к месту, высокая башня Сююмбике, примечательная двумя историями: одна из них – архитектурно-строительная, а другая – пожалуй, её следует отнести к редким ныне чувствам – достоинству, любви и женской гордости.

***

А дело было так: Сююмбике – единственная женщина, некогда правившая Казанским ханством. Иван же Грозный, слывший бабником и обладавший дурным характером, прознав о её красоте, прислал в Казань сватов и предложил Сююмбике стать московской царицей. Но красавица отказалась.

Иван Васильевич не терпел отказов, пришёл к стенам города со своей армией и заявил, что если Сююмбике сию минуту не согласится выйти за него замуж, то он сотрёт Казань с лица земли.

Вот так русские цари поступали: вроде как по любви пришёл, но мы-то ведь знаем – за Казанью.

Нынче цари не хуже прежних. Казалось бы, нынешний: ещё не старый, более того, в силе, спортсмен, дзюдоист. Правда, лысоват, но это никогда не мешало! Она – классная девчонка: красавица, гимнастка, чемпионка, правда, не комсомолка. К слову сказать, татарка, как и Сююмбике, ещё и во власти парится. А вот, поди же ты, несмотря на очевидные параллели, скрывали свою любовь, а зря!

Сююмбике мало того, что красавица, она ещё и умница, пошла на хитрость, вынужденно согласилась, но попросила необычный свадебный подарок – башню. Да так, что самую высокую башню в Казани должны построить за семь дней.

В первый день положили первый ярус, во второй день – второй, в третий – третий, на седьмой день башня была готова.

И начался свадебный пир. Гости гуляли на широкую ногу (русские это умеют и любят), а казанцы запечалились.

Во время пира Сююмбике поднялась на самый верх башни, чтобы в последний раз посмотреть на Казань. Глядя на родной город, поняла, что не сможет покинуть его навсегда, и бросилась вниз – не хотела за Ивана замуж.

В память о гордой казанской царице башню назвали Сююмбике. Постояла башня, постояла да вскоре и накренилась – точь-в-точь как в Пизе.

А Казань удалось взять Ивану только с третьего раза. Интересно, что со времён Грозного татары допускались в столицу только по торговым и служебным делам, да и дела-то были: или дворники, или носильщики, – и такая дискриминация завершилась лишь в семнадцатом году.

Теперь Казань – третий город в России, а в правительстве два татарина на хлебных должностях. Игорь же эти привилегии счёл преждевременными: уж очень неприветливы оказались горожане.

***

В день приезда Уваров провёл переговоры с пригласившей компанией. Казанцы приняли тепло и заинтересованно предложили должность с хорошим вознаграждением, более того, обещали в скором времени жильё. И хотя он попросил несколько дней на раздумье, мысленно Игорь уже дал согласие: такие предложения бывают нечасто!

На следующий день, прихватив коньяк и шоколад, отправился Уваров в речной порт. День обещал быть ясным и тёплым.

В завязке вся сказка

Небольшой древний пароходик, до отказа набитый дачниками, взял курс на Верхний Услон, где Уваров не был с раннего детства. Это была вторая цель татарского вояжа.

Место нашлось лишь на носовой части судёнышка. Сесть было негде, и он, прислонившись к косому металлическому борту, смотрел вдаль на еле видное село на другом высоком берегу Волги.

Глухо стуча изношенными поршнями, натужно кряхтя, пароходик медленно выбрался на середину реки. Это была та её часть, где начинается Куйбышевское водохранилище.

Восхищённый открывшимся простором, Игорь в который раз, и, заметим, с чрезвычайно приятным чувством, вспомнил загадочные восточные глаза и волнующую затенённость в откровенном декольте брюнетки, с которой даже не познакомился.

Тогда, в купе казанского экспресса, оба моментально уснули с неясным и трепетным ожиданием чего-то необычайного. Утром, в суете и сборах, скрывая сожаление, успели только попрощаться и вскоре затерялись в вокзальной толпе.

По воде от Казани до Верхнего Услона ходу-то не более часа.

«Вот уже и причал виден, – вернувшись в реальность, подумал Уваров. – До чего же он дряхлый, и как только не развалится?»

Причал был тот же, что сохранила его память, только совсем уж покосившийся набок и с облезлой синей краской.

«Не красить бы надо это сооружение времён Очакова и покорения Крыма, а просто разобрать – да на дрова в баню», – с грустью постановил Уваров.

Толкаясь и ворча, зашевелились и стали подтягиваться к выходу пожилые дачники. Грузный дядя с большой сумкой потеснил Игоря, тот недовольно обернулся, желая нехорошо высказаться, но тут же, забыв про него, не веря своим глазам, встретился взглядом с черноглазой из поезда – а она с неподдельным изумлением, а попутно скажем, с нескрываемой радостью во все глаза смотрела на Уварова.

Если кто-то скажет, что это случайность, не верьте ему! Именно тем-то и прекрасен жизненный миг Ники и Игоря – может быть, это и есть главное в их жизни.

Нет! Никакая это не случайность! Всё предопределено. И поезд, и лёгкой материи блузка, и даже дородный дядя с казанской дамой в легинсах, и неслучайно девушка почти что не успела к отходу поезда. Но всё-таки успела, значит, так и должно было произойти!

В тех местах, откуда они приехали сюда, в это ни с чем не сравнимое волжское раздолье, у них, конечно, есть привязанности и обязанности. Но, оказывается, только здесь, если они отринут всё прежнее, им дана свобода всепоглощающей взаимности, которая никогда не повторится…

«Да, – мелькали обрывистые мысли, – ничего просто так в нашей жизни не бывает! Но это-то к чему?» – задавался Уваров вопросом без ответа, пробираясь среди мешков и дачников и не отрываясь от ждущих восточных глаз.

«Ну вот, возможно, это и есть твоя судьба, подруга, – замирая от любопытства, терялась в догадках брюнетка. – А что, если это он? А? Да, да! Он, конечно, он! Да, это он, – тихо и сладко напевал неслышный, но восторженный внутренний голос, – вот такого я ждала. Боже, помоги мне, я знаю, это мой, которого я ждала всегда!»

…А-Ника легко взмыла над гладью Волги с бликами от невысоко поднявшегося солнца. Как хорошо! Надо только взять выше, вот так, ещё немного. Какой же маленький отсюда Верхний Услон, а Казань – вон она там, далеко, на том берегу, конечно, она красавица.

«Она – да. А я? Красива ли я? Да, да, да! Я нравлюсь ему, и он мне. Так, значит, свершилось?» Она развернулась к востоку, поймала воздушный поток и, оседлав его, раскинула сильные воронёные крылья!

«Но где же он? А ну как, больше не увижу?»

И тогда она закричала.

Волга подхватила и разнесла зов по всему простору.

Ну наконец-то, вон там – на взлёте: только, оказывается, он совершенно белый, но ведь до чего же хорош. Пусть белый, это даже лучше.

– Что же это вы так долго? – медленно кружа, спросила она.

– Трудно было уйти из нижних слоёв, – отвечал А-Уваров, – но теперь я с вами…

Ника стояла недалеко от трапа, мимо, суетливо торопясь, проходили последние пассажиры. Уваров протянул ей руку, помогая сойти на причал. Он шёл чуть впереди и, оказавшись на причале первым, продолжал держать её маленькую руку, а она руки не отнимала.

– Положим, я в Верхнем Услоне с исторической миссией, – начал Уваров, тщательно скрывая волнение и не отпуская ласковой руки попутчицы, – а вы здесь с какой целью? Очень мне интересно.

– Раз уж мы оказались здесь вместе, предлагаю сначала познакомиться, а уж потом посмотрим, у кого какая миссия. – Теперь и Ника не скрывала своего интереса к попутчику.

– Хорошо, я согласен. Меня зовут Игорь, а если хотите – Игорь Сергеевич Уваров.

– А я Вероника, но обычно Ника. У вас, Игорь, старинная фамилия, – продолжала девушка. – Не из дворянского ли вы рода графа Сергея Уварова – министра народного просвещения при Николае Первом? Широко известна его знаменитая триада: «Православие, самодержавие, народность». Впоследствии стала крылатым выражением и воплощением русской монархической доктрины.

Уваров несколько опешил от такой эрудиции.

– Дворянского ли я рода, я не знаю, скорее всего, нет, – признался он. – Мне известно только, что по материнской линии все родственники жили в Чистополе.

Игорь старательно скрывал удивление и восхищение, но вида не подавал, потому что о знаменитом однофамильце слышал впервые.

В большей степени он опасался вопроса о родителях, о них рассказывать ему совершенно не хотелось. Придётся врать, чего он не любил, а по-другому, по-честному не мог: детство прошло в Верхнем Услоне из-за отца. Он тогда сидел в известной в блатном мире казанской тюрьме. Мать страстно любила отца и поэтому поселилась с малышом в Верхнем Услоне.

Только когда к ним обратился толстяк в форменной фуражке речного пароходства, спутники заметили, что, кроме них да этого речника, на косом причале никого не осталось.

– Вы, молодые люди, наверное, неместные? – начал добродушный начальник причала. – Смотрю, все давно разошлись, а вы никак не решаетесь сойти на берег.

– Мы приехали сюда… – Игорь вопросительно взглянул на спутницу.

– Просто погулять и поискать исторические места, – подхватила разговор Вероника, глядя с иронией на Игоря. – Может быть, остались ещё здесь люди, с которыми мы когда-то дружили.

– Так я здесь живу, считай, уже лет тридцать, – радушно улыбался толстый речник. – Меня зовут Равиль. Кого вам надо найти? Если они местные, я здесь всех знаю, – гордо объявил он, – расскажу, где кто живёт. Могу даже некоторые исторические факты вам рассказать. Да вот, пожалуйста. Вы же знаете, что у Петра Первого был приятель Меньшиков, да, такие дела. – Равиль сдвинул на затылок фуражку, взлохматил чёрный чуб и продолжал: – А Меньшиков тот потом, как вошёл в силу, наворовал столько, что Петру донесли, и он поверил, тогда отправили его в ссылку в Сибирь. Поехал он, значит, ну с ним дети и жена Дарья, а ехали они долго, и не просто так, а через Верхний Услон. Здесь она, Дарья-то, заболела и умерла. Можете могилку её посмотреть – она прямо в церковном приделе лежит. Хорошая была женщина, – закончил он свой рассказ и даже, как показалось внимательной Нике, немного приустал.

Déjà vu

– Значит, Штепа, говорите… Егор Васильевич… значит. – Равиль, сняв форменную фуражку, взлохматил нечёсаный чуб, рассеянно глядел в сторону Казани, видневшейся в дымке. – Нет, такого не помню, а вот Широковых у нас две семьи.

Он оживился, повеселел:

– Вон там, за школой, – молодые люди посмотрели туда, куда указывал речник, но увидели только высоченный холм с широкой асфальтированной дорогой, по которой тяжело поднималась грузовая машина, – живёт Лена с сыном – они Широковы. Поднимайтесь к школе, она из красного кирпича, обойдёте справа, и как раз будет её дом.

– Ну что же, начнём историческую миссию. – Игорь протянул девушке руку, предлагая взять её сумку.

– Нет-нет, дама без сумочки всё равно что голая. – Она сняла спортивную куртку, положила в сумку. – Я готова, пошли к Лене.

Пароходик, забрав нескольких человек, отчалил от старого причала и скоро исчез из виду.

Солнце пригревало всё сильней, было тихо и безлюдно. Уваров, с курткой через плечо, поглядывая на ладный стан спутницы, шёл чуть сзади неё. Дорога затяжным подъёмом круто уходила вверх.

– Знаете, Игорь, а ведь Равиль не совсем точно рассказал нам про Меньшикова и про то, что Пётр Первый его сослал в Сибирь. На самом деле сослали Меньшикова лишь после смерти царя. У Александра Даниловича – друга Петра с молодых лет – богатств было намерено, а врагов, люто его ненавидевших, и того больше, но свалить такого могущественного сановника при Петре никто не решался.

– Вот как! – воскликнул Игорь, всё более удивляясь начитанности Ники. – Всё как и теперь: кто «пилит бюджетные деньги», ворует миллионы, тому не страшна полиция, следствие, суд – откупится – и всё будет чики-пок!

Уваров испытывал странное и удивительное чувство, возникшее в нём впервые. Ему казалось, что всё вокруг: старый причал, песчаный берег с прозрачной водой, древний пароход, купола церкви за деревьями, даже речник Равиль, – всё это уже было.

И что самое невероятное: брюнетка из поезда с загадочными глазами и таким волнующим грудным голосом – это тоже уже когда-то с ним было, и сегодня, сейчас, здесь, за Волгой, в звенящей тишине и каком-то фантастическом покое всё это вернулось, как взрыв, чтобы перевернуть его, Уварова, жизнь!

Только в необычных обстоятельствах, при обострённых чувственных моментах А-Уваров позволял на мгновение открыться былым событиям, не менее волнующим и происходившим с подопечным в другой, давней жизни…

Обогнув на холме школу, путешественники нашли старенький дом с резными наличниками на окнах. Долго стучали в молчаливые ворота, пока из соседнего дома не вышел пожилой мужчина.

– Нет там никого. Елена с сыном ещё вчера уехала в Казань. Раз машины нет, – он махнул рукой в сторону, где, видимо, обычно стоит машина, – значит, их нет дома. – Говоря про Елену с сыном, человек всё посматривал на спутницу Уварова. – А вы-то им кем будете?

Игорь выдвинулся вперёд, давая понять, что говорить надо с ним.

– Дело в том, что у Штепы, или, может быть, у Широкова, фамилию я точно не помню, мне тогда было всего три года от роду, мы жили несколько лет. Теперь вот приехали посмотреть и встретиться.

– Что-то я такого не припоминаю. Я-то живу в Верхнем Услоне всю жизнь. – Мужчине на вид было никак не меньше шестидесяти лет. – Елене лет тридцать пять, Витьку её восемь или девять, в школу начал ходить.

Он внимательно посмотрел на Игоря, потом на его спутницу и, будто вспомнив что-то, взмахнул руками.

– Вон оно что! Ясное дело! Вам надо в Печищи. Фамилии не знаю, высокий, в возрасте, он ещё прихрамывает, живёт там не так давно, ни с кем не дружит, может быть, это тот, кто вам нужен. Отсюда километра два, можно по берегу. – Он обрадованно ухмыльнулся. – Точно, точно. А Ленка-то – она же приезжая!

Солнце поднималось выше, становилось жарко. Игорь испытывал раздражение от поисковой неудачи, стал серьёзен, достал платок, вытер со лба проступивший пот и пошёл вперёд.

Ника нехотя шла за ним, подтрунивала над его походкой и таким образом старалась скрыть своё недовольство.

Волга, пароходик, ясный день – всё, казалось бы, предполагало лёгкую прогулку. А оказывается, кого-то надо искать, причём даже непонятно, зачем Уварову нужны люди, которых он и вспомнить-то не может.

Зарождение чувства

– Ника, – извиняющимся тоном обратился Игорь, – теперь вы знаете, что меня привело сюда, наверное, вам дальше со мною вряд ли будет интересно. А вы? Зачем вам понадобилось в эту глушь?

– Я, – голос Вероники зазвенел, – прошла по конкурсу на замещение вакантной должности руководителя отдела Верхнеуслонского муниципалитета, приглашена сюда на собеседование, мне там надо быть сегодня в два часа. А ещё, Игорь, хочу заметить: если для кого-то Верхний Услон и глушь, – сдвинутые брови девушки демонстрировали недовольство, – то только не для меня: здесь во время войны жили мои родственники, и у них самые тёплые воспоминания о приветливости и добродушии местных жителей!

– Ух ты! – не удержался Уваров. – Надо же, а глядя на вас, и не подумаешь, что вы без пяти минут руководитель.

– Почему же не подумаешь? – Вероника была польщена невольным комплиментом, недовольство растаяло. – Между прочим, я уже руководила в разных организациях.

Что да, то да. Вероника, в самом деле, умела управлять людьми и знала в этом толк.

Природа наделила её именно таким характером: она могла терпеливо выслушать, заинтересовать и увлечь делом, пресечь интриги, а при необходимости избавиться от бездаря. В то же время она не страдала высокомерием, была толерантна, с участием относилась к личным незадачам подчинённых.

Но насколько проницательность и требовательность обеспечивали ей руководящий успех, настолько те же качества были губительны и с той же силой, только прямо противоположной, разрушали её частную жизнь.

Как среди сильного пола много слабовольных людей, так среди слабого пола всегда можно встретить сильную личность. В деле она себя позиционировала как решительную и инициативную натуру, но вот что касается взаимоотношений вне службы – тут Ника не могла себя отнести ни к той, ни к другой категории.

– Где это вы руководили? – с нескрываемым сомнением спросил Уваров, которому руководить в жизни пока не пришлось.

Своей решительной и открытой натурой Вероника была в отца. На её тёмно-карие глаза под чёрными бровями заглядывались все парни в школе. В десятом классе она просто расцвела, чувствовала это, стеснялась и старалась не вызывать зависть у подружек.

Успешно окончив Российский университет транспорта, поработала в крупной строительной компании, стажировалась в Альпийской республике, а через два года возглавила сектор в отделе социальной помощи одного из районов столицы.

Ей нравилось участвовать в деловых переговорах. Выше среднего роста, изящно сложена, спортивная и лёгкая, обычно она садилась вполоборота к собеседнику, положив ногу на ногу так, чтобы обтягивающая юбка немного приоткрывала круглые колени и стройные ножки в тёмных чулках. Пуговички блузки с кружевным воротничком застёгнуты ровно настолько, насколько требует dress code.

В России много красивых женщин. Гораздо больше, чем в Европе. Они чертовски хороши. Точёные фигурки, ножки – из коренных зубов, грудь – ну просто нет слов. Сердце замирает, только что не остановится, при виде того, как с плавной упругостью эти живые холмы мягко пружинят под тонкими одеждами.

Да не побьют меня камнями обольстительницы, Бог нечасто награждает их способностями. Однако если уж наградил, то сполна! Тут-то следует помнить: такая женщина не для простака, такая женщина для сильного духом и равного интеллектом…

Нику задел скептический тон Игоря, и она перечислила:

– Инженер отдела, руководитель сектора – этого хватит?

– Хватит, хватит, я не хотел вас, Вероника, обидеть, – Игорь смутился. Ему стало неудобно за собственную бестактность. – Давайте спустимся к Волге и искупаемся.

– Ну купаться я не хочу, – голос её стал мягче, – а вы, Игорь, можете искупаться и без меня.

Игорь видел нежный овал, полные губы, слушал волнующий тембр, не улавливая смысла слов и отрешённо молчал, глядя в её глаза. Раздражение пропало, и ему стало хорошо.

«Ну вот теперь ясно: я влюбился! Только этого мне не хватало», – не то с грустью, не то с радостью отметил Уваров.

– Игорь, вы слышите меня? – Она видела, что какая-то работа идёт в Уварове. Его странное молчание и тщательно скрываемое волнение она невольно связывала с собой.

«Ах, как же он мне симпатичен своею сдержанностью! И это хорошо, это здорово! Я чувствую – это не может быть минутным порывом. А ведь Игорь не юноша, наверняка женат, и дети, конечно, есть».

«Но почему обязательно дети? – заговорил попечитель А-Ника. – Может, у них всего-то один ребёнок? Да и вообще, тебе что, сделали предложение и ты в раздумье: соглашаться или нет? Как-то сильно тебя занесло, да и пауза затянулась…»

Вероника тронула плечо Уварова:

– Игорь, очнитесь, что-то вы замечтались. Смотрите, какая красота.

Они стояли на самой высокой точке Верхнего Услона.

Далеко-далеко, за широченной Волгой, угадывалась Казань. Внизу, под ними, рассыпанные по крутому склону холма, виднелись крыши домов, утопающих в пышных садах. Слева, повыше берега реки, блестели на солнце золотые купола церкви.

А в другой, противоположной стороне расстилалась бескрайняя степь. В тот же миг Игорь поймал себя на мысли о масштабах страны, он вспомнил перелёты в Благовещенск и Хабаровск: «Я живу в России, больше нигде такого нет!»

– Мне пора, – Вероника посмотрела на часы, – в два часа меня ждут на собеседование в муниципалитете.

– Как вы думаете, – Игорю совершенно не хотелось, чтобы их знакомство на этом и закончилось, – сколько времени займёт собеседование?

– Даже не представляю, – Нике импонировал вопрос, она была уверена, что всё только начинается, но и своей заинтересованности показать не хотела. – А что? – и она, чуть улыбаясь, посмотрела на парня, который ей всё больше нравился.

– Да что мы всё вокруг да около? – Лицо Игоря стало серьёзным. – Знаете, я не хочу с вами расставаться. Не знаю, что нас с вами ждёт, но уж сегодня я бы хотел увидеть вас снова, если вы не возражаете.

– Нет, Игорь, я не против, – Ника удовлетворённо улыбалась. – А вам ведь надо найти своих родственников. До Печищ, про которые нам сказали, вам надо ещё добраться.

– Давайте так: в два часа у вас собеседование, это, мне кажется, займёт не меньше часа, наверняка потом вас познакомят с отделом. Я тем временем встречусь с родственниками, а к вечеру, например, часов в восемь, я приду сюда, хорошо?

– План принимается, вам счастливо встретиться с родственниками.

– А вам, Вероника, удачи и ни пуха ни пера на собеседовании!

– К чёрту!

Игорь Уваров

В детстве Уваров часто спрашивал: «Где мой папа?» – на что получал пространные и уклончивые ответы: папа далеко и много работает.

Что верно, то верно: там, где находился Мазаркин, люди много и тяжело работают…

Когда Игорь подрос, уклончивые ответы – общие места об отце – перестали его удовлетворять. Не получив ясного и понятного разъяснения, он пришёл к убеждению, что периодические отлучки матери связаны с её поездками на свидания с отцом. Со временем сложилась собственная версия: отец отбывает наказание.

Безотцовщина стала привычной, и он перестал расспрашивать мать, которая была только рада, что сын, как ей казалось, потерял интерес к болезненной для неё теме.

Уваров с первого класса учился легко, схватывал на лету, и только независимый и даже заносчивый характер не позволил ему получить золотую медаль и поступить в университет без экзаменов.

Однажды, готовясь к защите дипломной работы, сидел он в квартирке на севере столицы, в старом хрущёвском доме, который всё время грозились пустить под снос. Готовился, можно сказать, спустя рукава, потому что не сомневался в успехе.

Было далеко за полночь, мать уехала к сестре в Чистополь. Он бесцельно слонялся по свободному пятачку комнаты, застеленному старым ковриком, – два шага в одну сторону, два шага в другую, – иногда останавливаясь возле книжного шкафа, где в два ряда стояли тиснёные переплёты русских классиков. Многие из них он прочитал, оставались лишь книги на двух верхних полках.

***

В этой однокомнатной квартирке, без прихожей, с крохотной кухней, где двоим уже не повернуться, кроме Игоря с Надеждой, зимой жила Дуня, дама в преклонном возрасте, и её постоянный гость Афанасий Иванович, служивший в сталинские времена старшиной комендантской роты кремлёвского полка. Как только наступали погожие деньки, старшина с Дуней уезжали к нему в деревню.

Дуня, а вообще-то Евдокия Николаевна Уварова, приходилась старшей сестрой Николаю Николаевичу, с которым Галина Ивановна, хотя разошлась давным-давно, связь поддерживала.

Сам старший Уваров, хорошо зарабатывая, живо интересовался жизнью детей и внука, регулярно присылал деньги, чтобы они не знали ни в чём нужды.

Тётка племянницу не любила, но была вынуждена терпеть, так как знала, что собственник квартиры – Надежда. Было и второе обстоятельство: Афанасий Иванович, обладавший тяжёлым прокуренным басом и обожавший Дуню, питал неизъяснимые нежные чувства к скромной тихой Наденьке и её сыну.

Два огромных стенных шкафа, занимавшие большую часть комнаты, были до отказа набиты Дуниными вещами: старые ватные одеяла и рваные простыни – попросту обыкновенное тряпьё, крепдешиновые платья, жёлтые панталоны на зиму, штопаные чулки, изъеденное молью габардиновое пальто с каракулевым воротником, фетровые шляпки, модные после войны.

Потемневшие от времени шкафчики на кухне служили для хранения неприкосновенного запаса на случай войны. Здесь в немыслимых количествах было сосредоточено самое необходимое: соль, мыло, спички, сахар, крупы, а в дальнем отделении лежали хорошо просушенные сухари.

Бывало, выпив за обедом, Афанасий Иванович возьмёт старую расстроенную семиструнную гитару и, к радости Дуняши, запоёт:

В крепдешин тебя я всю одену, Лаковые туфли нацеплю, Золотой кинжал на грудь повешу, льгуцы, И с тобой на славу заживу.

Дуня ему отвечает:

В крепдешин меня ты не оденешь, Лаковые туфли не найдёшь, Золотой кинжал на грудь мне не повесишь, льгуцы, И со мной на славу ты не заживёшь...

***

Игорь снова остановился у книжного шкафа: «Пожалуй, надо посмотреть, что же там наверху». Он подставил стул, открыл дверцу шкафа, вытащил первый том Ажаева «Далеко от Москвы» и тут заметил сложенный листок, выпавший с полки. Поднял, развернул, записка. Мелким почерком с сокращениями сообщалось:

«Съезди к адвокату, он в курсе…» – почерк незнакомый…

Что за адвокат, в чём он поможет – непонятно, и потом: когда съездить, зачем? Записка, вероятно, адресована матери, скорее всего, отцом, когда он сидел в тюрьме…

***

Игорь выше среднего роста, волосы светло-русые, короткие, глаза светлые, взгляд приветливый, открытый. Крепкого телосложения, владеет приёмами рукопашного боя, служил в армии, может выпить, и крепко, но в систему не переводит, женат, детей нет, дело идёт к разводу. После трёх лет совместной жизни отношения их более чем успокоились.

За собой следит, одевается со вкусом. Сдержан, настойчив, с женщинами любезен. На пару с сокурсником владеет компанией по ремонту и обслуживанию автоматизированных слаботочных систем.

Он давно хотел съездить в Верхний Услон, поискать людей, у которых когда-то жили несколько лет с матерью.

Надежда

Надежде, матери Игоря, женщине тихой, жизнь с тёткой никак не в радость. Однако для сына Надя была готова терпеть обиды и унижения, на которые тётка была горазда. Об отце Игоря Надежда ей не рассказывала. И это буквально изводило Дуняшу. Как только ни успокаивал её Афанасий Иванович – ничего не помогало.

Окончив школу в Чистополе, юная Надя устроилась в больницу, лето же проводила с младшей сестрой Катей на Каме.

Городок был не большой, но и не маленький. Каждый, если только не забубённый гуляка, мог устроиться на знаменитый часовой завод и со временем приобрести загородный дом, автомобиль, детям – образование, себе – сытую спокойную старость.

Кама же – это места для души, для отдыха, иным здесь рыбу ловить в радость, а другим – просто сидеть и глядеть в тихие воды, мысленно сравнивая с течением жизни.

***

В соответствии с девизом Мазаркина – «У меня всё будет по-другому» – его жизнь сложилась так, что лучшие свои годы он вынужден был прожить вдали от Надежды и сына.

Иная пара давно бы разошлась, но для Сергея Надежда всегда оставалась единственной беззаветно преданной женщиной, равно как Надежда не мыслила жизни без него.

Оба: она – открытая, добрая, чистосердечная, он – замкнутый, суровый, справедливый, – были однолюбы.

Узнав от Егора, что Сергей смертельно болен, Надя засобиралась к нему в Уренгой, но Егор отговорил: «Сергей приедет сам, надо будет отправить его на лечение в Крым, и хорошо бы тебе поехать с Сергеем».

Свидание

Игорь медленно шёл в направлении Печищ. Шёл не торопясь, невольно замедляя шаг. Он подспудно побаивался предстоящей встречи, по существу, с чужим человеком, и в то же время ему жутко хотелось увидеть отца. То, что сохранила память из детства, было туманно и не вязалось с представлением, каким должен быть его отец.

***

Всего один раз, было ему тогда семь лет, Игорь видел отца. С тех пор его память сохранила отца как высокого широкоплечего человека с короткой стрижкой, в клетчатой рубашке.

В тот памятный день учительница первый раз похвалила первоклассника за коротенькое стихотворение, которое он прочитал у доски. Домой пришёл в настроении, об успехе хотел рассказать матери.

Войдя в комнату, мальчик посмотрел на незнакомого дядю и остановился.

Мазаркин ходил по комнате, останавливался возле окна, что-то высматривал на улице, садился, снова вставал. Бросалось в глаза, что он не в своей тарелке, чужой здесь человек.

– Это твой папа, – Надежда, улыбаясь сыну и мужу, обняла маленького Игоря за плечи, подошла к Сергею.

– Здравствуй, сынок, – Мазаркин присел перед ним и протянул руку. – Давай знакомиться: я – Сергей.

Мальчик, не отходя от матери, протянул ладошку:

– Игорь, – тихо сказал первоклассник и посмотрел на Надежду.

Расположившись на диване, отец расспрашивал сына про школу, занимается ли спортом. Тот, переминаясь с ноги на ногу, отвечал односложно и всё посматривал на мать.

Надежда всем любящим сердцем переживала за обоих, глядела, как неловко чувствует себя Сергей, накрывала на стол и, несмотря на напряжённость, висящую в воздухе, с удовольствием отмечала не только поразительное внешнее сходство отца и сына, но и манеру стоять, двигаться, разговаривать.

Глава 4. «Деловые люди»

Лукавый красавчик – 49. Чайный купец – 52. Офицер ГРУ – 55. Пан Левандовский – 56. Северная нефть – 57. План Людмилы – 59. Обольщение – 62. Бестия – 65. Охмурить купца – 66. Порученцы – 69. Cherchez la femme – 73. Универсальная алопеция – 75. Переговоры в Ухте – 77

Лукавый красавчик

Работая у Клинова в департаменте главного механика и энергетика Ведомства, Михальчик увлекался переплетением книг, в интеллектуальном же плане его коньком была аккуратная критика советского строя и мечта о собственном колбасном заводике.

Обходительный, с мягкими манерами, тридцати лет от роду, к служебным обязанностям Валентин относился как к досадному недоразумению, в то же время энергия и напористость просыпались в нём всякий раз, когда в поле зрения появлялась смазливая девица. Дело житейское – любил гульнуть парниша, а кто не без греха!

Дора – жена Валентина, красивая и умная еврейка – держала его в ежовых рукавицах: «Мужику только дай волю – и – пиши пропало – уведут жеребца прямо из стойла», – считала она и, как мне кажется, была права.

При всём при этом красавчик слыл натурой открытой, даже приятной, девки с удовольствием на него заглядывались: был он росту крупного, лицом интересен, общителен и приветлив. Как только ни старалась Дора держать жеребца в строгости и повиновении, тот ухитрялся найти и время, и место.

Секретарь партгруппы департамента Донцов, как и главный механик Ведомства Клинов, первое время оставались под обаянием обходительного сотрудника и не придавали значения его буржуазным взглядам.

Понимая, что, будучи беспартийным, он так и останется старшим инженером, не будет повышения в должности, прибавки к зарплате, Михальчик обратился к ним за рекомендациями в члены КПСС.

Тем временем пришла разнарядка на овощную базу, естественно, выбор пал на самого молодого в департаменте – Михальчика. Но то ли в тот день парень встал не с той ноги, то ли смекалки не хватило, только он категорически отказался перебирать овощи на базе. Как и следовало ожидать, в рекомендациях ему было отказано.

Дальше – больше.

Крошкин, второй заместитель начальника департамента, пожаловался Ларичеву: «Михальчик – бездельник и болтун, прошу убрать из моего подразделения», однако повода уволить не нашли – не прогуливает, не опаздывает, на работе не пьёт, предъявить нечего!

Нельзя не отдать должное красавчику – он будто знал, что наступит его время и «всё пройдёт, как с белых яблок дым», – так оно и случилось: Страна Советов исчезла, власть захватили прохиндеи, пьяницы и авантюристы, и мечта Михальчика о колбасном заводике заиграла яркими красками. Появился шанс реализоваться. К этому у него даже были предпосылки. Если же быть точным, то предпосылки были у родителя Доры: папаша имел власть и влияние на товарной станции.

Однако этого оказалось недостаточно. Не было главного – денег! И тогда, набравшись терпения, Михальчик засел за телефон и обзвонил все мало-мальски подходящие организации, просил соединить с руководством.

Некоторые сразу посылали, другие выслушивали, вертели пальцем возле виска и бросали трубки, но были любопытные, расспрашивали, вникали в детали.

Надо сказать, что это был тот период, когда Ведомство исчезло, кто был никем, тот мог стать всем, или если простым русским языком: из грязи в князи!

Так, волей случая и удивительного везения, Михальчик наткнулся на Красовского, и Борис Артурович попал в сеть хитрого, обходительного и любезного Валентина, а мечта о колбасном заводике стала приобретать реальные очертания.

На встречу с Красовским Михальчик пригласил Клинова. Расчёт был простой: Клинов, как бывший высокопоставленный чиновник крупнейшего ведомства, придаст визиту солидности и будет неким подтверждением надёжности.

Отец Доры не только обладал властью на Терлецкой товарной станции – он слыл деловым человеком. Полагаясь на твёрдый характер дочери, нисколько не веря любвеобильному зятю, для колбасного завода папа оформил аренду одного из пакгаузов.

Уверовав в порядочность партнёра, Борис Артурович пошёл на сделку. Было зарегистрировано товарищество, на закупку оборудования Красовский перечислил деньги и стал ждать дивиденды от своей доли в размере пятидесяти процентов уставного капитала.

И, как это ни странно, через полтора года за Борины деньги на Терлецкой товарной станции изготовили первую колбасу самого большого спроса – некогда она стоила всего-то два рубля двадцать копеек. Валентин стал директором, виртуозно овладев ненормативной лексикой, Дора успешно повела сбыт, финансы и бухгалтерию.

В тот же период создания колбасного заводика деньги, и немалые, были необходимы для переустройства пакгауза, оформления многочисленной разрешительной документации в пищевое предприятие.

Михальчик, пользуясь своим участием в компании «ИМК», созданной Клиновым на севере Карелии для добычи и применения кианита в авиастроениии, занял деньги у одного из учредителей и пустил их на обустройство колбасного заводика. При этом командора заверил: «Фёдор Георгиевич, в течение трёх месяцев деньги верну».

Но ни через три месяца, ни через год от Михальчика ни копейки не поступило.

На доходы от колбасного бизнеса лукавый красавчик построил добротный дом в Подмосковье и доходный дом отдыха в Крыму. Подрос сын Гриша, окончил пищевой институт, пришёл на смену отцу, сноха стала бухгалтером, а терлецкая колбаса и в настоящее время торгуется по разным московским лавкам.

Однако если у кого-то и возникло предположение: «Как это здорово, вот она инициатива, свободное предпринимательство и рыночная экономика, а также торжество демократии», то такой наивный человек окажется в обычном заблуждении, потому что бизнес – это прежде всего ложь, корысть и лукавство.

За примером далеко ходить не надо: терлецкий заводик раскрутился, появилась прибыль, а Красовский как ничего не имел от пятидесятипроцентной доли в уставном капитале, так ничего и не получал. Он деликатно интересовался про свои дивиденды, на что получал невразумительные отговорки.

Кончилось всё некрасиво: Борис Артурович хоть и простак, но даже его откровенный обман задел за живое: в конечном итоге колбаснику пришлось рассчитаться.

Когда, отряхнувшись от первоначальной нечестности, беспринципности, безнравственности, иной предприниматель станет белым и пушистым, его можно будет заметить среди радетелей, благотворителей и доброхотов. Но безнравственность уже состоялась, и отмыться нельзя даже щёлоком, хотя грехи эти могут и отпустить. Только прощение ли это? Вот вопрос!

В истории с терлецкой колбасой командор занял сторону Красовского, уж очень недостойно поступил его бывший сотрудник.

Фёдор подсчитал затраты и возможные доходы, затем, руководствуясь врождённым чувством справедливости, показал Борису Артуровичу и посвятил в обман товарища и своего сотрудника Бухарина.

Хорошо зная некоторые организованные группы спортивных ребят, Дима попросил привести в чувство нечестного бизнесмена, и справедливость восторжествовала.

А Борис Артурович, получивший сполна всё, что задолжал Михальчик, с тех пор проникся к Клинову доверием и посвятил в ряд своих начинаний.

Чайный купец

Номенклатурный сотрудник Борис Красовский обладал всеми необходимыми качествами для работы в таком престижном ведомстве, как Минвнешторг. Прежде всего, анкетные данные.

Само собой: высшее, не был, не привлекался, член КПСС, женат, дети. С пятым пунктом всё в порядке, выпивает, но без скандалов, начальству не грубит, не перечит, английским владеет, за рубеж выезжал неоднократно, при этом замечен не был.

Для номенклатуры существовал негласный, но чрезвычайно важный пункт. Когда формальности были соблюдены и довольный претендент уже потирал руки, старший кадровик как бы невзначай спрашивал младшего: «Ну, вообще-то, какие есть дополнения?»

И вот тут младший сообщал: «никаких дополнений» или «есть информация, что претендент кого-то подставил, или заложил, или донёс, а ещё хуже – на кого-то написал». Такому вверх дорога заказана.

У Красовского самой шикарной была четырёхлетняя командировка в Индию. Боря заведовал поставками чая, того самого, который со слоном. Индийская командировка оказалась последней.

На закате Советского Союза заканчивалась перестройка, появились совместные предприятия. Дабы не отставать, Минвнешторг тоже создал несколько совместных предприятий. Вот в одно из таких – совместных со Швейцарией, кажется, «Омела», а может быть, даже «Памела», одним словом, что-то такое цветочное, – Бориса Артуровича назначили генеральным директором.

В Овчинниковском переулке он занял двухэтажный особняк, стены которого были увешаны оригиналами известных мастеров живописи. В кабинете директора с мебелью из морёного дуба оставили часы с указанием времени в разных часовых поясах, в прихожей поместили секретаря.

Для успешной деятельности «Омелы» и чтобы не ударить лицом в грязь перед Берном предусмотрели солидный бюджет, два легковых автомобиля: «Мерседес» и «Волгу».

Нельзя не заметить: представленный образ успешного высокопоставленного чиновника получился совершенно однотонный и скучный.

Однако Борис Артурович совсем не таков. Выше среднего роста, с правильными чертами лица, некогда даже красив, облачённый в тогу патриция, Боря и в римском сенате сошёл бы за своего.

Теперь, к сожалению, он лыс, дороден, но надо видеть, сколько достоинства в его благородном челе.

Одевается со вкусом, стильно и дорого. За здоровьем следит и себя бережёт. Куртуазен. Лёгкость, с какой ему удавалось добиваться расположения женщин, с годами утратилась, но появились деньги, за которые расположение можно купить.

Для утех аккуратный Борис Артурович выделяет целый день и готовится к нему заранее, продумывая всё до деталей. Обычно этот день приходится на четверг и посвящается молодой даме, с которой он прост и раскован, что следует отнести, несомненно, к таланту его пассии.

И конечно, когда, не утерпев от распирающей его гордости, он поделился своим интимным увлечением с командором, тот, поощрительно удивившись, секрет запомнил.

Уж сколько раз твердили миру, что всё тайное неизбежно станет явным, особенно если рассказать коллеге по бизнесу. А в Клинове Красовский видел перспективного коллегу.

Интимные подробности проливают особый свет на натуру человека, тем более если женщины являются его слабостью.

Тёмная шатенка, почти брюнетка, глаза карие с игрой и поволокой. Лариса, Борина подружка, в расцвете женской привлекательности, она разумна, расчётлива и осторожна, ладно сложена, обходительна и на все руки мастерица.

Кто ищет, тот всегда найдёт, и Красовский нашёл там, где и не помышлял найти, – у себя дома, за уборкой квартиры.

Жена Инга Аркадьевна, вышедшая у Бори в тираж ещё там, в Индии, по рекомендации приятельницы наняла Ларису убирать их пятикомнатную квартиру на западе столицы. Ухватистая девица сначала покорила требовательную хозяйку: убирала, мыла, стирала, готовила, всё делала быстро и хорошо.

Следующим стал Борис Артурович. Обходительность и глаза с поволокой он оценил по достоинству, и вскоре в Овчинниковском переулке появился новый курьер, пользующийся мелкими, но приятными привилегиями.

В один из четвергов, плавясь в неге вьющейся рядом обольстительницы, утешившей дряхлеющие остатки мужской доблести, Боря делился с подругой потрясающей новостью:

– Лорик, скоро я стану нефтяным магнатом!

– Это как? – поинтересовалась Лариса.

– А так, – Борю распирало желание похвастаться. – Покупаю нефтяное месторождение на европейском севере.

– Ого, это же здорово!

В лёгком коротеньком халатике Лорик ловко хлопотала на кухне своей маленькой квартирки, снятой для неё Красовским. Она знала множество его начинаний. Все проекты, не считая терлецкой колбасы, заканчивались ничем. Да и колбаса без бандитов не вернула бы денег.

«Северная нефть, купить месторождение, – Лариса обрадовалась: дело, в которое её посвятила недавняя подруга, развивается в нужной плоскости. – Умница Людмила», – пронеслось в её не менее смышлёной головке.

– Борик, – ласково пропела Лариса, – а не получится так, что поговорите, поговорите и на том закончите? Или окажется, как заметил однажды Бисмарк, «мимо денег»?

– Нет, нет, здесь всё по-другому, надёжно, – в голосе Бориса Артуровича прозвучала уверенность.

Лариса демонстрировала любопытство и заинтересованность. Она хорошо чувствовала, и умело подыгрывала честолюбию чайного купца. Его мнением и советом давно никто не интересовался, поэтому ему особенно импонировали наивные на первый взгляд и оттого ещё более приятные вопросы умницы Ларисы.

После переворота и развала мощной державы во главе правительства страны появился губастый толстяк, самоуверенный, но не нюхавший настоящей жизни, и его доверенное лицо – Рыжий пакостник, предложивший ваучер, приватизацию и механизм раздачи определённому контингенту государственной собственности.

С карты мира исчез Советский Союз. Канули в Лету и все его структуры, включая Борин Минвнешторг. Смена политического строя была на руку лишь проходимцам, бандитам и ловкачам.

Политическая авантюра 1991 года сделала Борису Артуровичу неожиданный подарок: он стал хозяином совместного предприятия «Омела», у которого исчезло вышестоящее начальство.

Теперь генеральному директору не надо было отчитываться в Минвнешторге – он исчез, а главное, Боря стал хозяином солидного бюджета. Про налоговую инспекцию он узнает значительно позже. Свалившееся богатство, которое можно тратить, не спрашивая разрешения у начальства, – это что-то такое, что он не сразу сумел понять. Оказалось, что тратить деньги легко, правда, мелькала мысль о том, что траты надо как-то пополнять.

Некоторые советники, а их было немало, говорили о каком-то управлении капиталом. Борис же Артурович такими категориями не владел.

Оставшись наедине с шикарным особняком в Овчинниковском переулке, наглядевшись на подлинники очень дорогих картин, о чём ему поведал эксперт из Третьяковской галереи, Красовский совершенно растерялся и совершил классическую ошибку: посоветовался с Ингой Аркадьевной, преданной и любящей женой, та, в свою очередь, посоветовалась со своими приятельницами.

…Ни она, ни он не знали арабской мудрости: «Послушав совет жены, сделай наоборот!»

Среди друзей и недавних сотрудников чайного купца растеклась в корне иная, можно сказать, искажённая история о том, что у «Омелы» каким-то образом остались государственные деньги, он в полной растерянности, опасается, что за ним придут, не знает, что делать.

И вот к Борису Артуровичу потянулись разные люди. Обычно это были знакомые знакомых, бывало, что некоторых из них он затруднялся припомнить. Номенклатурная вежливость мешала уточнить, а лучше – проверить.

Однажды, сославшись на несколько серьёзных, когда-то авторитетных фамилий, его посетили два скромно одетых молодых человека. Они принесли макеты высотных жилых домов. Макеты были сделаны добротно и красиво.

Борис Артурович с упоением слушал убедительные речи о собственной недвижимости, дисконтах, прибылях, доходах, особенно его воодушевило выражение «финансовые потоки». Они представлялись эдакой тихой речкой, из которой постоянно вытаскивают ассигнации в иностранной валюте.

Через несколько лет «Бум-строй» стал одним из самых успешных и амбициозных проектов по строительству элитного жилья в столице.

Та самая пара скромно одетых молодых людей, даже не сказав спасибо за первоначальный капитал, а он, как вы понимаете, был заимствован у нашего простофили, разместились в великолепном офисе. Красовский ничего не заработал. Слава богу, что шустрые молодые люди не увели все Борины деньги.

В преферансе есть крылатая фраза: «Битому неймётся», и Борис Артурович продолжал искать, но никакого мало-мальски стоящего дела, куда можно было удачно вложить остающиеся и весьма приличные суммы, в Овчинниковском переулке не возникало.

Офицер ГРУ

Высокий плечистый брюнет с мужественным профилем легата римского легиона, Антон Стержневой в звании подполковника несколько лет служил военным атташе в одной из африканских стран.

В некогда благополучной, но весьма бедной африканской стране жизнь текла спокойно, размеренно, совершенно безмятежно. Седая негритянка вела домашнее хозяйство атташе, её муж, молчаливый мужичок, весь день возился в саду.

После дворцового переворота, когда дряхлые старцы великой страны безропотно отдали власть политическим ботаникам, офицера отозвали в Россию, а потом уволили. Несколько лет прошли бездарно: в спецслужбы не хотел – претил их дух, но в гражданской жизни найти себя оказалось совсем не просто.

Как-то с сокурсником по рязанскому училищу Антон пил пиво на Остоженке. С женой третий день сохранялось напряжённое молчание из-за разных взглядов на супружескую верность.

Оправдывая трёхдневное отсутствие товарищеской встречей однополчан в Рязани, Антон никак не мог объяснить тонкий аромат французских духов Caron Poivre, которыми пользовалась Людмила Ратнер – его давняя пассия.

Ему и в голову не пришло обнюхать своё бельё. А ведь известно, что у женщин больше, чем у мужчин, клеток в обонятельной луковице – области мозга, ответственной за обоняние. Предусмотреть такую тонкость Антон, конечно, не мог.

Стержневой был мрачен. Очень хотелось взвыть и напиться, и лишь офицерская выдержка не позволяла этого сделать.

– Поразительно! Я молодой, крепкий, не дурак, а что, разве не так? С опытом зарубежной работы, здесь, в Москве, скоро будет полгода, как я мыкаюсь по разным знакомым и даже объявлениям, но, кроме служб безопасности, ничего не предлагают, – Антон еле сдерживался.

– Бросай пустые хлопоты, – успокаивал приятель, – иди работать ко мне в кооператив. Будешь монтировать системы безопасности. Работы полно, а денег будет столько, сколько заработаешь.

Антон, не раздумывая, согласился, и дело пошло. Предприимчивый приятель ушёл в страховой бизнес, а Антон стал хозяином небольшой, но успешной компании.

Офис помещался в здании знаменитого Елисеевского магазина на Тверской. На четвёртом этаже, в просторной комнате, занимаемой когда-то особистом – сотрудником НКВД, теперь был кабинет Стержневого.

Занимательно, господа, не так ли? Как перекликаются между собой времена: в кабинете сотрудника НКВД теперь, по прошествии стольких лет, снова офицер.

Как вам такое?! Неужто и в самом деле есть некие, пока не доступные нам взаимосвязи событий, людей и судеб?

Пан Левандовский

Казимир Павлович Левандовский унаследовал от отца орлиный нос и чёрные вьющиеся волосы, отчего его – чистокровного поляка – часто принимали за грузина или армянина.

Нелюдимый от природы, с тяжёлым взглядом исподлобья, он с детства глухо ненавидел коммунистов, и эта скрытая враждебность к советскому строю была самой сильной и неистребимой чертой его характера.

Из неспешных и горестных рассказов своей бабки: родилась бабка в Белостоке в конце девятнадцатого века, вышла замуж за Кшиштова Левандовского, родила сына Павла – отца Казимира. Их семья считалась зажиточной и даже богатой. В хозяйстве была скотина, большой земельный надел, батраки.

Всему пришёл конец, когда гродненские земли по пакту Молотова – Риббентропа отошли к СССР. За открытое противодействие коллективизации Павла Левандовского осудили и этапировали на Ближний Север. Только оптимизм да крепкое здоровье помогли ему выжить. Там, на европейском Севере, в Ухте, среди осевших бывших заключённых, поляки и обосновались.

С годами Казимир стал замкнутым. Он отказывался от вечеринок и дружеских компаний, на служебные мероприятия не ходил, сторонился простых и непринуждённых взаимоотношений с сотрудниками.

С Соловковым – давнишним приятелем – его объединяли только производственные дела, связанные с геологией нефтяных месторождений, да редкие выпивки, которые у Казимира затягивались на несколько дней. В такие дни поляк уезжал в Питер к своей, как он выражался, питерской бабе.

Женщин Казимир сторонился. Тем не менее, проявляя извечное любопытство, они тянулись к этому большому, грузному человеку, чувствуя в нём основательность, уверенность и силу.

По местным меркам Левандовский был завидным женихом. Однако старания претенденток и записных свах разбивались о непоколебимость и неприступность одинокого геолога.

Неудачный роман с Людмилой Ратнер, которой, надо признать, он не видел замены, напрочь отбил у него охоту найти подругу жизни. Казалось, куковать мужику бобылём до скончания века.

Немало таких несчастных людей, чей неудачный опыт в любви становится непреодолимым препятствием, и не только в создании семьи, но и вообще исключает из круга общения другой пол. В таких случаях дамский удел – стать синим чулком, а мужская жизнь, как правило, скатывается в пьянство с неизбежным его спутником – беспросветным цинизмом.

После смерти матери две привязанности стали предметом забот и волновали нежное сердце пана: французский сын Людмилы, ну и, конечно, сама Людмила – неистраченная и безответная любовь.

Его пассия приезжала крайне редко, и вся сила чувств поляка доставалась мальчику, как две капли воды похожему на мать. Без них, наверное, жизнь Казимира вообще потеряла бы смысл.

Северная нефть

Окончив Ленинградский горный институт, Казимир вернулся в северные края и несколько лет работал на месторождении тяжёлой нефти в посёлке Ярега, недалеко от Ухты, потом перешёл в геологическое управление, где был связан с подготовкой геолого-разведочных материалов по нефтяным месторождениям.

После смены политического строя в стране, увольняясь из расформированного управления, Казимир изъял материалы по двум богатым проявлениям нефти.

Геологические материалы представляли собой законченную документацию с рассчитанными и доказанными запасами нефти. Оставалось выполнить рутинные формальности – и оба проявления становились бы весьма и весьма привлекательными месторождениями.

Ждать его научили родители. Левандовский был уверен: время этих месторождений, готовых к добыче нефти, придёт. Мало того, что они были готовы к добыче, пробные откачки показали перспективность месторождений. Многотомную документацию в двух больших ящиках он вывез к себе домой.

Сергей Соловков, как и Казимир, был, что называется, от геологической сохи, они вместе поработали в «поле», оба владели всеми тонкостями геологоразведки на нефть. Осторожный поляк выжидал, присматривался и однажды всё-таки посвятил приятеля в свою тайну.

Более всего Казимир опасался Ивана Кастомарова. Когда-то давно, когда только начинали разведку этих двух проявлений, Кастомаров работал там участковым геологом. Теперь же Иван служил в Северном геологическом комитете и имел отношение к выдаче лицензий на право пользования недрами.

– Ты понимаешь, Сергей, – делился своими соображениями Казимир, – я думаю, что Кастомаров ищет документацию.

– Может, и ищет, а может, и не ищет, а что тебя беспокоит? Это было лет пятнадцать тому назад, он только лишь складывал керн и отправлял в управление. Документов, кроме данных на керны, никаких не готовил.

– Ну а если всё-таки начнёт копать?

– Мне кажется, во-первых, через столько лет концы найти трудно, во-вторых, Ванька сидит на лицензиях и наверняка имеет с этого дела неплохие заработки.

Спокойный тон и уверенность товарища успокоили Казимира.

– Сергей, я знаю, что сейчас ты не у дел. Предлагаю зарегистрировать компанию на двоих, подать заявку на геологическое изучение проявлений, поискать инвесторов и продать за хорошие деньги.

– Я согласен и возьмусь за оформление лицензий у Кастомарова, я ведь его давно знаю, и у нас с ним приятельские отношения ещё со школы.

– Отлично, Серёга, класс, а я займусь регистрацией компании. Назовём её «Северджек», как тебе такое название?

– Это слово что-то означает?

– Да нет, пришло как-то в голову.

Левандовский понимал, что для того, чтобы нефтяное месторождение начало давать прибыль, потребуются финансовые вложения на обустройство добычных участков, нефтепроводов и масса других затрат, о которых пока не имело смысла и думать.

Нужен надёжный инвестор, такой, который не выкинет тебя из бизнеса. Таких случаев на ближнем Севере мудрый поляк знал много. Действовать надо было наверняка.

План Людмилы

С чайным купцом Красовским и его спутницей Людмила Ратнер и Антон Стержневой познакомились в московском ресторане «Астория». Уютная обстановка, хорошее вино для дам, французский коньяк для джентльменов, негромкая музыка создают ощущение покоя и доверительности.

Спонтанно возникшей компании было бы трудно не заметить, что отношения в их парах носят более чем неформальный характер. Это деликатное обстоятельство в атмосфере лёгкого куража придавало определённый шарм и даже сблизило мужчин, несмотря на то, что офицеру не более сорока пяти, тогда как купцу далеко за шестьдесят.

При виде в обществе этих безупречных джентльменов со вкусом одетых, элегантных дам – каждой не больше тридцати пяти, – первое, что пришло бы в голову: светские львицы.

Ко времени описываемых событий черноокая Лариса уже позволила купцу некоторые захватывающие вольности, но к сладкому пока не допускала.

Разница в возрасте между Людмилой и Антоном не так разительна, однако нюансы, едва уловимые детали свидетельствовали: отношения их давние и очень близкие.

Антон интересно, но по-военному лаконично рассказывал о безмятежной и вольготной жизни военного советника. Купец более пространно и тоже со знанием дела делился опытом чайных закупок в Индии.

Львицы, спрятав на время коготки, не забывая прислушиваться к мужской беседе, внимательно изучали друг друга, тихо обсуждали новомодные тенденции в дамской сфере, ну и, конечно, несомненную пользу израильских кремов и тайских процедур.

Людмила боковым зрением и тонким слухом внимательно фиксировала смысл мужской беседы. Она была уверена, что сегодняшний экспромт непременно будет иметь продолжение.

Чопорность и осторожность в выражениях, жестах, взглядах, так свойственные нам при первой встрече, постепенно таяли, а потом и вовсе растворились в умиротворяющем полумраке старого московского ресторана. Сказывалось умение налаживать контакты, приобретённое Красовским в Бомбее, и зарубежный опыт подполковника.

Вышколенные официанты с отточенной предупредительностью подливали вино в бокалы дам, подогретые коньяком мужчины обсуждали неопределённость политической ситуации в стране. Вскользь затронули было футбольную тему, но оказалось, что ни Антона, ни Бориса Артуровича это массовое поветрие не коснулось.

Чутко уловив, что общие места и светские новости исчерпались, Людмила обратилась к представительному Красовскому:

– Не кажется ли вам, Борис Артурович, что наша встреча сегодня произошла не случайно?

– Отнюдь, любезная Людмила… – тут Боря, вопросительно глядя на львицу, запнулся, ожидая подсказки её отчества.

– Можно без отчества, – кокетливо улыбаясь, заметила Людмила.

Галантный купец мимоходом глянул на Антона, потом на свою пассию и продолжал:

– Я уверен, что наша сегодняшняя встреча, – и снова, но уже многозначительно купец посмотрел на офицера, – не только не случайна, но и напротив – она неизбежно должна была состояться.

Он поднял бокал и предложил выпить за встречу. Антон тоже поднял рюмку и с чувством добавил:

– У меня, как, наверное, у всех у нас, такое ощущение, что мы давно знакомы.

Антон Стержневой был взволнован. Ему и в самом деле представлялось, что их встреча сулит что-то необычайное.

Спецслужба вырабатывает привычку немедленно реагировать на возникающую ситуацию и тут же набрасывать план действий.

Ещё в разгаре ресторанного экспромта в голове белокурой Людмилы молнией пронеслась мысль, что пришло время начать нефтяной бизнес.

Тренированная память Людмилы восстановила чарующий вечер в Ухте: Казимир Левандовский стоит перед нею на коленях, предлагает руку и сердце.

Тогда, продолжая держать поляка на расстоянии, ошеломлённая речами и уставшая от казимировских крепких объятий, она, можно сказать, пропустила мимо ушей информацию о месторождениях с огромными запасами нефти и не придала ей никакого значения.

Левандовский не был тем человеком, с кем Людмила охотно бы связала свою жизнь. Прежде всего, не будил он в ней желанных чувств, да и не хотелось до поры до времени связывать себя семейными узами. Вот поэтому предложение поляка осталось без ответа, но, заметим, и без отказа.

Изворотливый ум беленькой бестии включил в многоходовый план купца с деньгами, офицера, как вероятную службу безопасности, Казимира, потому что кто-то же должен добывать нефть, ну и Ларису, которая будет раскошеливать чайного купца. Людмила Ратнер не сомневалась – интуиция ещё не подводила её – деньги у Красовского есть.

Прежде чем воплощать идею, предприимчивая Людмила педантично и скрупулёзно изучила абсолютно новую для неё область – нефтепромысловое дело и нефтяной рынок. Более всего её впечатлил «ЛУКОЙЛ».

Она поняла, что Алекперов успел развернуться вовремя. И неудивительно, что трудностей у него практически не возникло: во-первых, он только что был заместителем министра, во-вторых, владел административным ресурсом, и в-третьих, Вагит приватизировал раскрученные, успешно действующие нефтяные промыслы сразу в трёх городах: Лангепасе, Урае и Когалыме. Если сложить первые буквы указанных городов, то, прибавив «ойл», получим знаменитый «ЛУКОЙЛ».

«Если есть благословение, то появятся нужные люди, а делу на пути к успеху будет способствовать удача».

Авантюра полностью захватила Людмилу, и остановить её мог только вселенский апокалипсис: «Ничего, ничего, – подбадривала она себя, – мы тоже не лыком шиты, начнём потихонечку, главное – ввязаться, а там видно будет!»

Воплощая замысел, возникший в «Астории», но до поры до времени не посвящая Антона, представляя, как ищут, добывают и продают нефть, она связалась с Левандовским.

– Казик, милый, как ты там поживаешь? – ворковала лукавая блондинка.

– Работаю, – радостно басил Левандовский. – Вот вчера был у мальчика, привез ему конструктор, сегодня сделаем с ним летающую модель истребителя.

– Я собираюсь к вам приехать, – Людмила перевела разговор в необходимое русло.

– По делу или просто так приедешь? В любом случае буду рад тебя видеть. Только скажи хотя бы, какое дело?

– Да по твоей геологии, – не хотела бестия спугнуть ненароком осторожного поляка преждевременным посвящением в замысел. – Прилечу завтра или послезавтра. Куплю билет и позвоню. Встретишь?

– О чём ты говоришь? Конечно!

Левандовский с нетерпением ждал Людмилу. Он спешно вычистил свою квартиру, навёл порядок в доме Ратнеров. Аккуратно расставленная мебель и стерильная чистота носили очевидные следы мужской руки. Холостяцкий образ жизни хозяина выглядывал из всех углов кухни, где было чисто и безжизненно. Спальная и столовая комнаты скорее напоминали гостиничный номер, нежели уютный дом. Нигде не было видно того незаметного женского присутствия, без которого жилище превращается в квартиру, предназначенную для сдачи в аренду.

Обольщение

От радости, что вот так, нежданно-негаданно, он увидит ту, о которой лишь мечтал, Казимир только что из штанов не выскочил.

На своем тентованном, защитного цвета УАЗе, повидавшем немало таёжных дорог, он встретил любимую в аэропорту и привёз в квартиру Ратнеров, где их уже ждали: старенький отец и сын-первоклассник.

Она расцеловала сына, потрепав его по щеке, обняла отца, который безуспешно старался скрыть старческую слезу, и, пройдя в свою комнату, где теперь обитал малыш, присела у письменного стола. Сразу нахлынули воспоминания.

Много лет назад за этим столом она мечтала о далёких странах и благородных рыцарях, теперь же он, её сын, наверное, представляет себя капитаном или геологом, потому что растёт парень под присмотром Левандовского.

«Как быстро летит время, – загрустила Людмила, рассеянно осматривая комнату, – летит так, что не остановить. Работа, задания, поездки, мужчины, стремление добиться успеха.

А в чём мне нужен успех? Мужчины? – Вряд ли. Что Антон, что Казимир: стоит мне поманить – и что тот, что другой – у моих ног! Вот нефтяной бизнес – это, наверное, то, что мне надо. А что касается мужиков – что скажу, то и будут выполнять, как миленькие, а вот в душе нет покоя, – и тут же спохватилась: – Что же это я философствую?»

Приоткрыв дверь, она позвала поляка, тот раздвигал стол:

– Казик, – улыбнулась Людмила, – я в душ, а ты, будь добр, собери, пожалуйста, на стол, пока я переоденусь! Мне надо десять минут!

Левандовский был смущён. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что его Мила приехала. А она – вот она – можно рукой дотронуться.

От мимолётного поцелуя, не более чем в щёку при встрече, с едва уловимым ароматом дорогих духов, он растерялся и чувствовал себя не в своей тарелке.

Левандовский суетился на кухне: переставлял кастрюли на плите, брался готовить салат, бросал, начинал снова, что-то ронял, поднимал, открывал духовку, проверял, прожарилась ли курица. Одним словом, был в ударе, каким его никто раньше не видел.

В его обострённом чувственном воображении была только она.

…Вот она безмятежно стоит под душем, закрыв глаза, запрокинув голову к тёплым струям. Искрящиеся потоки воды обтекают её ладное загорелое тело, катятся ручьём по ложбинке вдоль спины, образуя водоворот в том самом местечке, где маленькая ямка и изысканный изгиб образуют начало двум безупречным округлостям...

Очарованный видением, Казимир замер с ножом в руке. Вольные картины, созданные неуёмным желанием, заставили его сесть на стоящий рядом табурет.

Повернувшись, поляк не то чтобы увидел, нет, словно наяву… он неожиданно ощутил под рукой, будто нечаянно дотронулся, набухший сосок и сводящий с ума, прохладный бархат упругой женской груди. Тут дверь ванной комнаты открылась, видение исчезло, и он очнулся…

В шёлковом халате, свежая и весёлая, Людмила вошла в большую комнату, вытирая махровым полотенцем мокрые волосы. Круглый стол был накрыт белой накрахмаленной скатертью. Посредине стояла ваза с цветами и бутылка шампанского. Вокруг хрустальные фужеры, тарелки, приборы, одним словом, праздник.

Во всём видна заботливая рука Казимира, который здесь давно уже стал своим. В этом доме он знал, где что лежит, когда пополнять запасы, кто что любит, кому и что приготовить.

– Ну наконец-то, – глядя на долгожданную дочь, сказал отец. Голос его предательски дрожал. Он волновался, прятал трясущиеся руки, поминутно забывая об этом и постоянно перекладывая столовые приборы.

Самуил Ратнер давно болел: с трудом вставал, плохо ел, правда, ни на что не жаловался. Врачи ничего не находили. Диагноз был какой-то туманный и неопределённый.

Несмотря на комфортные условия и спокойный образ жизни, Самуил медленно умирал. Но не от болезни. Всю свою жизнь Ратнер преодолевал и выживал. Когда-то, высококлассный и редкий специалист по подземным работам, был он в Питере нарасхват. Семья жила в достатке.

Отбыв незаслуженное наказание, Ратнер некоторое время работал проектировщиком. Потом умерла жена, он стал никому не нужен и чах на глазах. Если бы не Казимир, который почти каждый день бывал у Ратнеров, а иногда и оставался на ночь, старик долго бы не протянул.

Казимир с мальчиком принесли из кухни приготовленную закуску и сели за стол.

Отец мальчика остался в Лионе, поэтому в свидетельстве о рождении он записан как Мишель, но об этом никому знать не надо, для всех его отец – Левандовский.

– Мишаня, покажи, пожалуйста, отметки, посмотрю, как ты учишься.

Мальчик опустил голову, потому что в свой первый год учился он, мягко говоря, не очень хорошо, но за него вступился лаконичный Казимир:

– Мишка учится нормально, главное, у него широкий круг интересов, поэтому на всё времени не хватает, и бывает, что поставят троячок.

Мальчик благодарно посмотрел на Казимира и тихо сказал:

– Я стараюсь, мама.

Людмила была в настроении. Она шутила с сыном, кокетничала с Казимиром, была ласкова с отцом, слегка подтрунивая над его привычкой перебирать вилки и ложки. Она вообще по природе своей отличалась задорным характером и оптимизмом.

Только среди этих родных и преданных ей людей она могла быть по-настоящему счастлива, как может быть счастлив человек, приехавший на побывку после многолетнего отсутствия. А ведь ей завтра придётся уехать, но пока об этом никто не знает. Сейчас она любит всех троих, а уж они, и это прямо-таки светится в их глазах, не чают в ней души.

Ещё в аэропорту Людмила поймала горячий, полный давней неутолённой страсти взгляд поляка. Да и потом, когда ехали, она кожей ощущала его бушующую страсть.

Несмотря на довольно-таки тёплое, но, подчеркнём, спокойное к нему отношение, в этот раз что-то немного волновало её, тем более что сейчас она у себя на родине и может позволить себе быть раскованной. Чувственное поле мощного поляка хотя и краем, но накрыло Людмилу.

Он же старался избегать её взгляда, потому что боялся выдать себя с головой, а она не хотела до поры до времени показывать своего расположения к нему.

Шампанское сделало своё дело, и Самуил, немного поковыряв салат, съев только маленький кусочек селёдки в винном соусе, в сопровождении внука ушёл спать. Мальчик немного посидел у телевизора, раззевался, погладил мать по руке и ушёл в детскую комнату, где быстро заснул.

Оставшись вдвоём, они сели рядом за столом. Казимир налил шампанское, посмотрел на открывшееся, невозможно соблазнительное колено подруги и, с трудом отведя глаза, обратился к любимой:

– Мила, про какие геологические дела ты хотела поговорить со мной?

Он с обожанием смотрел на легкомысленный профиль, держа бокал в правой руке, а левую положив на спинку её стула.

– Знаешь, Казик, милый, – и они чокнулись, – мы с тобой не виделись, наверное, полгода. Давай сейчас выпьем за нашу встречу, а потом поговорим. Хорошо?

Она, не без приятности, отмечала, что Казимир всячески старается унять простое мужское волнение, хотя, казалось бы, чего тут волноваться: они одни, близость всё ближе и ближе, да и, наконец, сегодня все его желания будут исполнены.

В такие минуты навык держать себя в руках для выполнения задачи почти всегда выручал Людмилу. Страстный поляк не вызывал в ней сильных желаний. Людмиле необходимо вовлечь, а точнее, заарканить Левандовского в нефтяную сделку. При этом она вовсе не собиралась отказываться от любовных утех, до которых всегда была большая охотница.

– Хорошо, – помолчав, ответил Казимир, выпил, поставил фужер на стол и опустил руку на манящее круглое колено, – только давай-ка пойдём ко мне.

– Да, наверное, у тебя будет лучше. – Она недвусмысленно улыбнулась и, мягко убрав руку Казимира, встала. – Я переоденусь – и пойдём.

Бестия

Это была их первая ночь! Ах, как хорошо! Как счастлив теперь поляк! Замкнутый, без женской руки, могучий, на пике неистраченной мужской силы, Левандовский оказался во власти обворожительной и изощрённой Людмилы.

Хитрыми и ловкими поляки слывут не зря. Людмиле он предложил нефтяное проявление с лицензией на геологическое изучение с попутной добычей, принадлежащее «Северджеку».

Уточнить такое понятие, как нефтяное проявление, непосвящённому человеку и в голову не придёт. Между тем проявление означает, что, да, нефть есть, но сколько и в каких геологических условиях – будет ясно после того, как будут выполнены геологические работы и, самое главное, утверждено и зафиксировано в государственном реестре именно месторождение с определёнными запасами нефти, а не проявление.

Про главное – два богатых нефтяных проявления, но уже фактически месторождения, готовых к добыче, – осталось лишь утвердить и внести в государственный реестр – Левандовский решил до поры до времени не говорить: «Надо поглядеть, – решил Казимир, – как у них пойдёт дело с этим „проявлением“. Появятся ли деньги, да и вообще, что за люди?»

Вернувшись в Москву, Людмила в тот же день встретилась со Стержневым.

– Антоша, я была на ближнем Севере, сегодня вернулась. Можно приобрести нефтяное месторождение. Левандовский – он местный геолог – мы с ним вместе росли, наши семьи дружили, всё шло к свадьбе, но ты ведь знаешь, что я люблю только тебя одного, а ты женат и не хочешь разводиться, – согласен продать месторождение за реальные деньги. Лицензия на месторождение принадлежит ему и его товарищу. Я договорилась, что за семьдесят тысяч долларов мы купим контрольный пакет их компании с лицензией на нефтяное месторождение плюс двадцать семь тысяч долларов на текущие расходы нашей компании. А Левандовский и Соловков, его партнёр, потом будут работать на нашем месторождении.

– Ты уверена, что нас не надуют? – засомневался осторожный подполковник.

– Тебе, Антон, надо договориться с Борисом Артуровичем. Помнишь, как он рассказывал про «Бум-строй» и терлецкую колбасу? Я тогда поняла, у него деньги есть – сто пудов! Пусть у него доля будет больше всех. Всё окупится. Тебе надо сказать, что его деньги – лишь кредит на несколько, ну не больше двух-трёх, лет. Я поговорила с Ларисой – она поработает с Борисом Артуровичем.

Стержневой слушал убедительную подругу, и в нём разгорался азарт. Доходы его компании были стабильны, позволяли жить безбедно, но купить квартиру он не мог. Особенно Антона тяготило положение примака в семье: квартира куплена тестем, и он же строит дом в Подмосковье.

Но и в Людмиле Стержневой не был уверен: уж очень она самоуверенна, рискованна и любит командовать.

– В этом проекте, – заговорил Антон, – возникает много вопросов и рисков. Ни ты, ни я не имеем опыта в добыче нефти. В настоящий момент главный вопрос – сколько надо денег и где их взять? Но сама по себе идея интересная, – скрывая сомнение, сказал Антон. – Ты, дорогая, права – надо включать Красовского и одновременно искать инвестора. Я с Борисом Артуровичем в ближайшее время встречусь и расскажу. Уверен, он заинтересуется.

Мужчины только думают, что они самые умные и деловые. Им бы поучиться у лукавой Людмилы – она ласкова, нежна и обворожительна лишь до той поры, пока считает это целесообразным.

Охмурить купца

Ещё в «Астории» подполковник произвёл впечатление на чайного купца: сдержанный, основательный, умный. После памятного вечера в ресторане их отношения из шапочного знакомства вскоре перешли в дружеские, а позже и в деловые. Антон тоже чувствовал себя с ним легко и свободно.

В офис Красовского в Овчинниковском переулке Стержневой приехал к вечеру. Они расположились в небольшой уютной комнате для переговоров. По стенам висели старинные картины в тяжёлых витых рамах.

Антон с любопытством рассматривал средневековые сюжеты, наивно удивляясь и задаваясь вопросом: «Зачем деловому человеку эти, судя по всему, очень дорогие картины?» Уловив вопросительный взгляд подполковника, хозяин улыбнулся:

– Если вы думаете, что я купил оригиналы фламандских художников, то должен вас разочаровать: они получены от Министерства внешней торговли вместе со зданием, другим имуществом, и всё это является собственностью «Омелы».

– И вы, Борис Артурович, как генеральный директор, полновластный хозяин этих уникальных полотен, как и всего остального здесь?

– Нет, не всего. Здание теперь я арендую, оно принадлежит «Москомимуществу», а вот остальное, – Боря самодовольно повёл рукой вокруг себя, – в самом деле, принадлежит мне!

Открылась дверь, и вошла Лариса с подносом, на котором стояла бутылка коньяка, тарелочка с нарезанным лимоном и бисквитное печенье.

Купец предупредительно оживился, достал три рюмки и попросил даму сесть вместе с ними. Львица не долго отказывалась, отнесла поднос, сняла передник, вернулась и, не стесняясь, весьма фривольно расположилась рядом с хозяином.

Продолжая начатый разговор, Борис Артурович разлил коньяк и предложил тост:

– Выпьем, господа! Судя по всему, удачное начало, которое экспромтом возникло в «Астории», получает продолжение. – Он выпил, посмотрел на подполковника, как бы предлагая ему продолжить и перейти к делу, с которым он приехал.

– После той встречи, – принял приглашение Стержневой, – мы с Людмилой решили, что у нас вместе с вами, Борис Артурович, есть возможность с хорошими шансами создать совместное дело.

Антон вопросительно посмотрел на Ларису и перевёл взгляд на купца. Борис Артурович сразу же догадался и, не раздумывая, поспешил заверить:

– Лариса – мой доверенный человек, и в любом деле она нас не подведёт. Так что, товарищ подполковник, можете говорить совершенно свободно. У меня от Ларисы секретов нет!

Он бросил взгляд, который должен был означать их полную доверительность. Из чего Стержневой сделал заключение, что подруга купца может стать участницей нефтяного бизнеса или как минимум будет знать о нём всё или практически всё.

Кратко, но обстоятельно Антон рассказал про нефтяной замысел на ближнем Севере. При этом пояснил, что месторождение имеет очень хорошие показатели, что принадлежит надёжному человеку, который не подведёт и уже дал согласие. Закончил он тем, что первая часть сделки может быть оформлена в ближайшее время, после чего месторождение перейдёт в их собственность.

Про то, что чайный купец – простофиля, ранее было упомянуто. Ему, Боре, прошлые уроки впрок не пошли. Недавние его ошибки – ловко заимствованные «Бум-строем» деньги, которые он безуспешно пытался вернуть, – его память уже стёрла.

Как говорится в преферансе, «битому неймётся», так в представлении чайного купца, в его незатейливом маниловском воображении, по нефтяной реке, как в ледоход, мощным потоком уже текли пачки долларов, перетянутые полиэтиленовой плёнкой.

– Скажите, Антон, для оформления первой части сделки, о которой вы говорите, наверное, будут нужны деньги?

Борис Артурович задал именно тот вопрос, который ждал Стержневой.

– Так точно, Вы правы, уважаемый Борис Артурович, небольшая сумма понадобится.

Налив коньяк себе и высоким договаривающимся сторонам, Лариса на правах участника, улыбаясь своему начальнику, решила, что пора себя обозначить:

– Я чувствую, что сейчас происходит событие, которое все мы когда-нибудь будем часто вспоминать. Предлагаю выпить за нашу сделку и запомнить этот торжественный момент.

Момент был не только торжественный, но даже в большей степени деликатный, и Лариса уловила его, понимая, что именно сейчас, когда будет названа сумма первого взноса, её Боря может со страху наложить в штаны.

Сумма в девяносто семь тысяч долларов для него очень и очень немалая и могла повергнуть купца в ступор. Собственно, проект этого разговора в деталях накануне встречи был разработан вместе с Людмилой.

Боря выпил, положил в рот дольку лимона и заметил:

– Я проконсультировался у знакомых специалистов-нефтяников по затратам на освоение нефтяных месторождений. И вы знаете, сколько такие затраты могут составить? А я теперь знаю: это как минимум от пяти до десяти миллионов долларов.

Стержневой диву давался: «Красовский, как загипнотизированный кролик, сам лезет в пасть удава, то есть явно готов предложить деньги». Но вот сколько – он пока предположить не мог. А Боря продолжал:

– Я думаю, нам нужно сделать так: в ближайшее время выкупить лицензию на месторождение, чтобы оно стало нашей собственностью, затем найти инвестора, а у меня в таких делах есть опыт, – он самодовольно посмотрел на Ларису, – и вот тогда мы начнём осваивать наше месторождение.

– В первую очередь, Борис Артурович, нам надо создать компанию, она приобретёт компанию, которой принадлежит лицензия на месторождение, затем переоформим лицензию на нашу компанию.

Антон, как это часто практикуется при достаточно больших суммах, написал на бумажке цифру 97 000 и пододвинул Борису Артуровичу, тот глянул на Ларису, потом на офицера и спокойно и даже равнодушно сказал: «Я согласен».

Порученцы

Холодным ноябрьским днём Клинов и Кумарин разместились на верхних полках купированного вагона скорого поезда, следующего до Лабытнанги. Они немало поколесили по стране в таких поездах, где обычно легко сходились с попутчиками, а бывало, дорожные знакомства закреплялись надолго.

Ехать на европейский Север ближе, чем на Дальний Восток, но дорожных приключений не избежать всё равно.

На нижней полке по ходу движения, прямо под Клиновым, в пикантной пижаме устроилась весьма приятная дамочка средних лет.

Напротив неё, с отсутствующим выражением холёного лица, расположилась девушка, или скорее молодая женщина, блондинка, в спортивном костюме.

«Та ещё штучка, – отметил про себя Фёдор, – но при всех делах». Всем своим видом она сразу дала понять, что в разговорах участия принимать не хочет, чем, правда, огорчила только уютную дамочку.

– Как насчет того, чтобы перекусить? – Клинов посмотрел на дамочку в пижаме под своей полкой, та приветливо улыбнулась.

– Спасибо, а вы располагайтесь, я пересяду.

Фёдор ловко спустился вниз, приоткрыл дверь купе и позвал из коридора Кумарина:

– Слав, заходи, нас приглашают.

– Это хорошо, – скрипучий голос Кумарина несколько диссонировал с его приветливостью. – А вы? – Кумарин прикрыл за собой дверь и обратился к блондинке с холёным лицом: – Присоединяйтесь к нам, с нами не соскучитесь!

Он снял видавший виды, потёртый пиджак и стал доставать припасы. Выложив помидоры, колбасу и баночку консервов, неожиданно, будто вспомнив, объявил:

– Я Вячеслав Кумарин – математик!

Блондинка тут же поднялась и молча вышла. «И хорошо б ты не возвращалась», – подумал Клинов, уж очень не любил он заносчивых дам. Математик быстро и умело приготовил закуску, а командор извлёк первую бутылку водки.

За день до отъезда потёртый Кумарин, постоянно почёсывающий макушку тыльной стороной карандаша – очевидно, привычка, свойственная математикам, – как бы между прочим предложил:

– Слушай, Фёдор Георгиевич, дорога-то долгая, взять бы чего с собой для разогрева. В поезде или дорого, или не будет, да и там, в Ухте, когда приедем, не бегать чтоб. А, как ты считаешь?

Клинов выпить любил, а в поезде не выпить – ну это как свадьба без баяна, то есть совсем не по-нашему, не по-людски. Денег на дорогу и на расходы ему выдали сполна.

– Какой вопрос, – гусарил командор, – возьму, конечно!

Доставая бутылку из портфеля, он подумал: «Не обпиться б». И тут же эту мысль немедленно отверг: «Нас двое крепких мужчин. Обоим за пятьдесят. Дамочку в пижаме наверняка уговорим, и, может быть, даже выпить. А без той, с закидоном, что ушла, да плевать, обойдёмся!

***

«Интересно, что за человек этот Кумарин. С виду приличный мужик, великолепно владеет организацией коммерческих дел, сечёт в бизнесе, инвестициях, энергичен и предприимчив, просто банковский ас! Как быстро ему удалось собрать информацию для этой блестящей затеи – приобрести нефтяное месторождение на ближнем Севере».

Клинов разлил водку в приятно позвякивающие железнодорожные стаканы тонкого стекла, осторожно сверяя равномерность наполнения.

«Он же, – продолжал размышлять командор, – отлично ведёт переговоры. Надо отдать должное, с какой удивительной проницательностью он распределил роли между участниками. Чего стоит один только Красовский. Да его только покажи, например, в банке кому надо – и сразу выдадут кредит без обеспечения. Важный и представительный Борис Артурович сам как обеспечение, как ликвидный товар. А подполковник – это же готовая служба безопасности».

Клинов, как и Кумарин, уже полгода сидел на мели, и три тысячи долларов на двоих, обещанные Красовским, были очень кстати.

О распределении обязанностей договорились у Стержневого в офисе на четвёртом этаже Елисеевского магазина. Клинову поручили техническую часть: горный инженер, химик, специалист в области бурения на нефть и газ, много лет работал в промышленности, прошёл от мастера до руководителя департамента – топ-менеджера крупнейшего ведомства. Такая вот сухая советская анкета.

Здесь нельзя не вспомнить лаконичные, но ёмкие характеристики коллег, которыми пользовался на допросах Пауэрс, пилот американского самолёта-разведчика, сбитый в 1961 году над Свердловском.

На предложение следователя дать оценку тому или иному сотруднику американской разведки, причастному к полёту, Пауэрс отвечал: «курит (или не курит), выпивает (или не выпивает), играет в карты (или не играет), любит женщин (ну или не любит), интересуется или не интересуется политикой». Так что иногда и у американцев можно что-то позаимствовать!

Про Клинова в этом контексте скажем так: курит, пьёт, любит женщин. Он и в карты играл, но однажды проиграл всё и, будучи человеком порывистым и горячим, от игр на деньги отказался на всю жизнь.

К политике он пока равнодушен, потому что всё, что там, во власти, происходит, лично к нему не относится. Там свои драмы и комедии, которые для него не больше, чем театр, правда, режиссёры очень хотят, чтобы клиновы и кумарины не только эти представления смотрели, но и были заинтересованы, чтоб болели за кого-то. Неважно, за кого. Главное, чтобы всегда были зрители-участники.

В затее с северной нефтью Клинову отведена роль опытного производственника и специалиста. Подготовленное Фёдором техническо-экономическое обоснование является основным документом, уже не раз предъявлявшимся инвесторам.

Северная нефть объединила людей опытных, но с разной жизненной философией. Заинтересованность в успешности дела, коммерческая привлекательность нивелировали острые углы, неизбежно возникающие в таких сложных замыслах.

В создании общего дела их точки зрения сходятся. Им вскоре предстоит адаптироваться друг к другу, проявить толерантность в таких мелочах, как манеры, амбиции, адекватность. Вот в этой части, в этих мелочах, что-то в Кумарине не даёт командору покоя.

Не смея забегать вперёд, всё-таки заметим, что в таком непростом начинании, в котором с самого начала появятся огромные деньги, честь и достоинство участников, несомненно, подвергнутся самым серьёзным испытаниям.

Взгляд командора снова остановился на пиджаке Вячеслава. Ему вспомнилось, как однажды, когда Кумарин сидел в кресле у Стержневого на Тверской, получилось так, что, закинув ногу на ногу, он невольно представил на обозрение сидевшим напротив него обширнейшую дыру на подмётке истёртого башмака.

«Или вот ещё – ну что это за постоянные карандашные почёсывания затылка? Может, он не моется? Возможно, что бывшему банкиру и математику не до того, – терялся в догадках командор. – Вполне вероятно, что Вячеслав и не догадывается о своей поношенности». Такие неясные сомнения не оставляли и очень смущали Клинова.

В различии терминов «проявление» и «месторождение» заключался определённый риск. «Месторождение» обозначает, что на такой-то территории на определённой глубине есть нефть, при этом известно, сколько её там и какого качества. А вот «проявление» – это лишь прогнозы на нефть, её количество и качество.

Из всех участников только Клинов понимал всю важность того, какова истинная изученность проявления и насколько далеко оно от того, чтобы стать месторождением, но и заявлять об этом до поры до времени не считал нужным.

В случае приобретения «проявления» концессионерам предстояло немало потратиться на работы по оценке месторождения и утверждение запасов нефти.

При всей ясности задуманного возникало множество проблем и рутинных процедур. Лицензия на «проявление» принадлежала компании «Северджек». Учредители компании – Соловков и Левандовский, потомки ссыльных, осевших на ближнем Севере в Ухте, – были и продавцами.

Для сделки Красовский, Ратнер, Стержневой зарегистрировали компанию «Руснордойл». Планировалось, что, купив у «Северджека» основную долю в уставном капитале, «Руснордойл» станет хозяином месторождения.

Ключевым моментом на втором этапе сделки являлось переоформление лицензии на месторождение.

Учредители решили, что деньги – семьдесят тысяч долларов – доставят в Ухту Кумарин и Клинов, а для подписания договора туда прилетит Красовский.

Ратнер подумала: «Ни Кумарин, ни Клинов со мной не знакомы, поэтому мне стоит поехать тем же поездом, чтобы присмотреть за порученцами: мало ли что, всё-таки деньги немалые. Стержневому же пока говорить не буду».

***

Скорый поезд продолжал свой путь на север, а два опытных специалиста и одна пикантная дамочка под мягкое покачивание вагона уже распили первую бутылку. Появилась вторая, которую они употребили незаметно, но также с приятностью и удовольствием.

– Как же отпустили одну такую симпатичную женщину? – заговорил командор, протягивая даме стакан с водкой.

– Ой, это много, – жеманясь, пропела попутчица.

– А вы выпейте немного! – Фёдор знал, что потом она выпьет ещё, но пока считал – не стоит настаивать.

– Я домой возвращаюсь, в Москве была у брата, – щебетала дама.

Возражала она недолго и больше для проформы, тем более что обходительность порученцев была неотразима.

– Есть тост, – командор захмелел и оседлал своего конька, – выпьем за удачную дорогу с такими приятными людьми, за интересную спутницу, которая возвращается домой от любимого брата, ну и за всех тех, кто сейчас вообще куда-нибудь едет!

Тут он подумал, что блондинка со строгим лицом ушла в ресторан, и посмотрел на Кумарина: «А Вячеслава-то уже ведёт!»

Тем временем Кумарин с нескрываемой жадностью одним махом выпил полстакана водки, тут же налил себе ещё, громко и привычно потянул носом, зажмурился и, не закусывая, обратился к даме:

– Как же вас звать, мадам?

– Меня зовут Наталья Егоровна.

– А можно без Егоровны?

– Без Егоровны можно, – вмешался Фёдор, – только Наталье надо закусить, – и он протянул ей маленький бутерброд.

Не стоит утомлять банальными подробностями, они за выпивкой в дороге везде одинаковы. Наталья оказалась приятной собеседницей, Кумарин хмелел, голос его становился всё скрипучее, он, теребя карандашом макушку через слипшиеся чёрные волосы, всё чаще посматривал на Наташу. Заплывшие глазки математика выражали вполне определённые желания. Он пересел к ней ближе, речь его становилась всё бессвязнее, а главное, всё неприятнее.

«Если не наливать – будет возникать, уж пусть лучше напьётся и ляжет спать», – наивно полагал Клинов.

Кумарин меж тем продолжал наливать и пить, и – верите, нет! – не берёт его водка и всё!

«Да упейся хоть вусмерть», – разозлился Клинов и встал.

– Я, пожалуй, пойду прогуляюсь.

– Иди, иди, прогуляйся. Заодно поищи нашу попутчицу. Ну как её зовут-то? Глядишь, может быть, даст. Правда, Наташенька?

Кумарин говорил гнусности с какой-то омерзительной усмешкой, совсем уж скрипящим голосом.

«И что же вы думаете? Эта Наталья Егоровна, или теперь уже Наташенька, которая ещё только что подавала себя как приятную, но строгую даму, прямо-таки вторит вульгарностям Кумарина, очевидно, находя его милым и приятным».

Не в силах более видеть и слышать эту пьяную парочку, с трудом сдерживая злость и отвращение, Клинов, ни слова не говоря, вышел и закрыл дверь купе.

Cherchez la femme

В вагоне-ресторане, куда Фёдор отправился стряхнуть гнетущее чувство досады, одна на весь вагон, глядя в тёмное зеркало окна, сидела блондинка-попутчица и пила чай.

«Вполне симпатичная и, кажется, приятная женщина. Кроме того, блондинка, а с блондинками всегда проще, – размышлял командор, – уж, во всяком случае, не пьяная парочка».

– Вы не возражаете? – он показал на свободное место.

– Как угодно, – мельком глянув на него, бесстрастно ответила блондинка.

«Дёрнул меня чёрт с нею заговорить, – досадовал вконец расстроенный командор. – Теперь придётся сидеть в неловкости. Она же явно нос от меня воротит.

Раздражение не только не покидало его, напротив, оно даже как-то усиливалось. «Не мой сегодня день, не мой», – решил он. Подошла неряшливая, с одутловатым лицом официантка.

Поезд, лязгая сцепками, остановился. За окном в мутном свете станционного фонаря маячила одинокая фигурка в форменной фуражке.

Хриплым голосом, поправляя в оконном отражении несвежий кокошник, официантка пробубнила: «Борщ, яичница с ветчиной, бифштекс, селёдка с картошкой».

– Великолепный набор, – ни на кого не глядя, заметил Клинов.

– Да уж, ничего не скажешь, вагонный сервис, – отозвалась попутчица.

– Заказывать будете чё? – зычным голосом, продолжая охорашиваться в тёмное окно, провозгласила неряшливая официантка.

Клинов попросил яичницу и двести водки, предполагая выпить с попутчицей, а та взяла бифштекс и чай.

– Меня зовут Людмила, – она впервые улыбнулась безо всякого жеманства.

– А меня – Фёдор, – не скрывая удивления, ответил командор. «Девушка очень даже мила», – решил он. – Вы, Людмила, зря чай заказывали…

– Это почему же?

– Да потому, что водка всё-таки лучше!

– Jedem das Seine, – слегка кокетничая, заметила Людмила.

– Ого, Sie sprechen Deutsch? – всё более удивляясь, поддержал Клинов разговор на хорошем немецком.

– Ja, ich bin fließend Deutsch, – не без удовольствия отвечала блондинка. Будь на месте Фёдора коренной немец, он бы отметил характерный берлинский диалект.

В вагоне-ресторане были только они, Фёдору с Людмилой никто не мешал, не считая оттаявшей официантки, которая, уже переодевшись и, судя по выражению смягчившегося лица, накатив водочки, совершенно по-домашнему спросила: «Не надо ли чего ещё?» На что ей было сказано, что нет, всё и так хорошо.

Из ресторана, если не подружившись, то, во всяком случае, в приятном расположении духа, они уходили последними.

– Вечер удался, всё было comme il faut.

– Да, приятный вечер, Oui, bonne soirée.

– Ваш французский лучше немецкого, – отметил Фёдор.

В переходах между вагонами, подавая девушке руку, командор как бы невзначай придерживал её, Людмила же игру принимала. Следуя за ней через спящие вагоны, Клинов с присущей ему мечтательностью следил за пружинистыми движениями её бедер в тугих облегающих брюках. Они дошли до своего вагона. Заглянув в купе – там все спали, – Фёдор и Людмила вернулись в тамбур и закурили.

Универсальная алопеция

На своей полке, закинув голову, с приоткрытым ртом, в брюках и рубашке лежал и громко храпел Кумарин. Только сейчас, в мутном свете, узкой полосой падавшем из коридора, командор обратил внимание на мертвенно-бледное лицо Вячеслава.

Оно было не мужское, а скорее бабье, с какой-то нездоровой и сальной желтизной. «Больной, наверное», – уже засыпая, решил он и тут же забылся тревожным сном. Блондинка уже спала на своём месте.

Поезд нёсся сквозь холодную тьму поздней осени, в просеке тайги с чёрными стволами облетевших деревьев, оставляя за собой лесную жуть, бережно защищая от неё беспокойных порученцев, пикантную дамочку да очень даже непростую блондинку в обтянутых брюках.

Ночью раздался крик Натальи Егоровны:

– Что у него с головой?! – истерично восклицала дамочка. – Он весь в крови!

С круглыми от страха глазами она забилась с ногами в угол своей полки и судорожно прижимала к груди одеяло.

Всё вокруг: простыни, подушки, коврик на полу, салфетка на купейном столике, – было в пятнах подсыхающей крови.

Кумарин сидел на полу, мычал и бессмысленно водил по полу руками. Лицо, руки, рубашка были сверху донизу залиты кровью.

И тут командор с высоты второй полки разглядел потрясшую его картину: из совершенно голого, без каких-либо признаков растительности, бугристого, грязно-жёлтого цвета черепа Кумарина широкой полосой прямо за воротник сочилась кровь.

Клинов мысленно воссоздал случившееся: «Находясь в беспробудно пьяном состоянии, Кумарин, переворачиваясь, упал с полки. Падая, ударился головой о край стола. Как ещё жив остался? Ведь мог бы и насмерть разбиться. Однако пьяным везёт».

В дверях купе возмущалась ополоумевшая проводница:

– Вы только посмотрите на него! Надо же так напиться! Весь в крови и ничего не соображает! – Она что-то подобрала с пола и протянула раненому: – На, держи свою шапку.

Кумарин небрежно, будто кепку, надел парик, повернулся, лёг на пол и немедленно заснул.

Другая проводница, совсем ещё молоденькая, бубнила за спиной старшей:

– Деньги с них надо брать. Всё в крови, а я стирать бесплатно бельё не буду.

Хмель как рукой сняло. Клинов осторожно, чтобы не придавить бесчувственного Кумарина, спрыгнул вниз и навис над проводницами: «Девочки, стирать бельё буду я, не надо шуму». Он стянул окровавленные простыни, скомкал их и бросил на пол.

– Где стирать-то?

– Где хочешь, там и стирай, – сказала старшая проводница, – только стирай холодной водой, понял? – и ушла к себе.

– Хорошо, хорошо, постираю холодной, – Клинов всячески старался уладить конфликт, поэтому, несмотря на отвратительное настроение, тон был примирительным. Более всего он боялся милиции: «Тогда всё, пиши пропало – снимут с поезда, и вся нефтяная затея полетит к чёрту».

И только тут неожиданно для себя он заметил, что поезд стоит на какой-то станции. Он внимательно присмотрелся в окно: пустынный, плохо освещённый перрон был ничем не примечателен.

«Никого не видно, – отметил Клинов, – да и откуда здесь сейчас кому-то взяться? Глубокая ночь. Тихо. Значит, милицию никто не вызывал. Слава богу, вроде пронесло».

Отстирав кровь и отдав бельё успокоившимся проводницам, Клинов вернулся в купе. Блондинки в купе не было: «Умная девка, выскочила, ясное дело, чтобы не участвовать в заварухе».

Наталья, укутавшись в одеяло, смотрела в окно. На полке исчезнувшей блондинки в парике, съехавшем набок, с разбитой переносицей спал Кумарин.

– У вашего товарища, – продолжая глядеть в окно, тихим голосом говорила Наталья, – универсальная алопеция – тотальное выпадение волос, и не только на голове – по всему телу. Причины мало изучены, заболевание лечению не поддаётся.

– Вот оно что. – Клинов всё понял: откуда и постоянное почёсывание неприятно-сальных волос, и кажущаяся странность в лице. А оказывается, ничего странного. Всё просто: нет у человека волосяного покрова, вот и всё. Бриться не надо, а вот брови, как женщине, надо наводить карандашом, причём каждый день.

Вспомнился дырявый ботинок Вячеслава, – и неудивительно, что у него такой подержанный вид. Ко всему прочему следует прибавить и то, что, скорее всего, Кум – застарелый алкоголик.

Поезд, набирая скорость, уходил со станции. Пикантная дамочка стала укладываться спать, а командор, осмотревшись, обратил внимание, что сумка Кума раскрыта. Молнией мелькнуло подозрение.

Почувствовав острую тревогу, от которой его передёрнуло, он метнулся в коридор посмотреть, нет ли там блондинки, но коридор был пуст. Командор вернулся в купе, схватил сумку, разворошил содержимое и успокоился: деньги были на месте.

Переговоры в Ухте

Поезд стоял на станции в городе Ухте. Полки блондинки и пикантной дамочки были пусты.

– Вячеслав, подъём, приехали, Ухта, – но Кумарин даже не шелохнулся. Фёдор похлопал его по плечу, и тот нехотя повернулся.

Зрелище ужаснуло командора: опухшее лицо, заплывший глаз, разбитая губа, сочащаяся ссадина на щеке.

– Слав, спускайся, одевайся, поезд стоит десять минут, умоешься на вокзале.

Фёдор заплатил за бельё, подхватил раненого Кума, и они сошли на перрон станции. Пока Кумарин в вокзальном туалете пытался привести себя в порядок, Клинов узнал, что «Тиман» – ближайшая гостиница, нанял машину, и минут через пятнадцать они выгрузились перед шестиэтажным зданием советской постройки.

– Слав, ты только не маячь на виду, сядь в сторонке, а то, не дай бог, глядя на твою рожу, откажутся поселять, я сам всё оформлю.

– Хорошо, хорошо, только мне бери отдельный номер. – Вид у математика оставался совсем непрезентабельным: кроме разбитого лица, что-то случилось с челюстью: речь бедолаги была невнятной.

Клинов заполнил анкеты, администратор спросила: «Где господин Кумарин?» – Фёдор показал в дальний угол фойе, сказал, что коллега простыл, плохо себя чувствует.

Получив ключи, Фёдор проводил Кумарина в номер, помог раздеться, попросил никуда не выходить.

– Ты, Слав, отлежись, а я съезжу к «Северджеку», дождусь Красовского, оформим с ним договор. Тебе пока лучше не показываться ему на глаза. Домой улетим завтра или послезавтра.

– Слушай, Федь, водка, мне кажется, у нас должна остаться. – Командор знал, что в портфеле ещё две бутылки, видел, что сподвижнику надо похмелиться, но опасался: не натворил бы он чего.

– Я посмотрю, что у нас осталось.

Он зашёл в свой номер, налил водку в стакан и вернулся к Кумарину. Тот буквально выхватил стакан и с жадностью выпил.

***

Клинов нашёл офис «Северджека», постучал, вошёл.

В небольшой, скромно обставленной комнате геологов с двумя письменными столами и книжным шкафом имелась оргтехника, в углу, слева от входа, возле шкафа для одежды, на столике помещалась чайная посуда.

– Добрый день, уважаемые товарищи геологи! Я Клинов Фёдор Георгиевич из «Руснордойла», приехал, как договаривались, для переговоров.

– Здравствуйте! – Навстречу командору поднялся высокий широкоплечий мужчина с орлиным носом, протянул руку: – Левандовский Казимир Павлович, можно просто Казимир, – он улыбнулся. – Ждём вас.

Подошёл второй геолог – средних лет, круглолицый блондин.

– Соловков Сергей, – представился он. – Раздевайтесь, располагайтесь, я заварю чай, вы же с дороги.

– План такой, – начал деловую часть командор. – Вечером прилетит генеральный директор «Руснордойла» для заключения договора по приобретению доли компании «Северджек», вы тем временем посмотрите проект договора, я ознакомлюсь с уставными документами «Северджека» и лицензионным соглашением на месторождение, согласны?

– Возражений нет, – посмотрев на товарища, сказал Соловков, Левандовский утвердительно кивнул головой. – Вы говорили, что с вами будет ещё один специалист, – поинтересовался Соловков.

– К сожалению, он простыл, температура, плохо себя чувствует, остался в гостинице.

– Может быть, нужна какая-то помощь?

– Не думаю, – успокоил командор. – Завтра или послезавтра планируем улететь в Москву.

Всё время разговора Левандовский хранил молчание, ходил тяжёлой поступью по комнате, посматривал то на Клинова, то на Соловкова. «Изучает хитрый поляк, пока явно не доверяет», – определил командор.

Левандовский сел у стола, извлёк из портфеля тяжёлые папки с бумагами и положил перед Клиновым:

– Здесь лицензионная и геологическая документация. Изучайте.

Фёдор листал объёмную документацию, смотрел чертежи, таблицы, потом вернул всё в папки, завязал тесёмочки и обратился к Левандовскому:

– В том, что я бегло посмотрел, не нашёл ничего по утверждению запасов.

– Ну как же, там есть акты пробных откачек, вся статистика.

– Это я видел, однако этого недостаточно, должны быть акты утверждения запасов, то есть документ «Государственная экспертиза запасов полезных ископаемых», в данном случае – запасов и качества нефти. Это обязательные документы, предоставляемые пользователю участка недр.

– Да, вы правы, должен быть такой документ, однако пока он не закончен. – Левандовский повернулся к Соловкову: – Сергей, где сейчас акт по запасам?

– У Кастомарова, – помедлив, ответил тот.

***

Красовский появился к вечеру. Его представительная фигура, подчёркнутая деликатность и обходительность растопили напряжённость, повисшую в воздухе от неудобных вопросов командора.

Соловков и Левандовский представились, предложили чаю, чем явно расположили к себе купца.

Соловков рассказывал о порядке переоформления лицензии, сроках, Левандовский помогал ему, Красовский слушал и, как показалось командору, не очень вникал в тонкости оформления документации.

– Фёдор Георгиевич, – спохватился купец, – вы ведь уезжали с Кумариным, а где он?

– Остался в гостинице, сильная простуда, а с утра была температура.

– Вот оно что. Жаль, я рассчитывал, что он займётся оформлением документации, – и Красовский с сомнением поглядел на Клинова.

– Борис Артурович, что касается договора, то он подготовлен Кумариным, а то, что связано с договором, – Фёдор выдержал паузу, которую Красовский понял правильно, – у меня с собой. Кроме того, наши партнёры внимательно прочитали договор, и замечаний у них нет.

– Ну что ж, тогда предлагаю заняться договором.

– Борис Артурович, давайте выйдем на минутку, мне надо с вами переговорить. Вот какое дело, – начал командор, когда они вышли в коридор и прикрыли дверь в офис геологов, – я считаю, в договоре следует добавить пункт о том, что договор действует один год. В том случае, если за этот период не будут привлечены инвестиции, договор утрачивает силу, а семьдесят пять процентов уплаченной суммы возвращается «Руснордойлу».

– Как-то неудобно вносить такое дополнение, – засомневался Красовский.

– Нет у нас с вами гарантий, что появятся инвестиции, впрочем, это же ваши деньги, вам и решать.

– Мне, – Красовский был в растерянности, – всё-таки кажется, что такой пункт будет говорить, что мы Левандовскому не доверяем. Мне надо подумать.

– Думайте, Борис Артурович, а я пока выйду покурить.

Когда Клинов вернулся, Красовский сказал:

– Я согласен.

Договор подписали, скрепили печатями, Фёдор выложил доллары, Соловков два раза пересчитал, сложил в пакет и закрыл в маленьком сейфе.

Все с облечением вздохнули, а Левандовский изрёк:

– По-хорошему, сделку полагается обмыть!

– У меня всё готово, – объявил Соловков и быстро выставил на стол шампанское и лёгкую закуску.

Левандовский провозгласил тост: «За успех нашего общего дела», все выпили, Красовский только пригубил, сославшись на здоровье. Москвичи, договорившись о дальнейших действиях, поблагодарили геологов и распрощались с ними.

В гостиницу командор с чайным купцом попали около двенадцати ночи.

***

– Как-то нехорошо получилось про утверждение запасов нефти, – посетовал Соловков, когда москвичи ушли.

– Рано или поздно такой разговор должен был состояться, – басил Левандовский.

– Как будем выкручиваться из этой ситуации? – нервничал приятель.

– Акт по запасам надо оформлять, – успокаивал Левандовский. – У меня есть вся документация, только не оформленная как положено.

***

К Ратнерам Левандовский приехал за полночь. Мальчик и отец Людмилы уже спали. Казимира ждала Людмила.

– Подписали договор, получили деньги, всё нормально.

– Как тебе покупатели?

– Мужики как мужики. Красовский – барин, в нефтяных делах ни бельмеса, а вот второй – Клинов – этот хитёр, докопался до документации, считает, что мы должны предоставить ещё кое-какие бумаги.

– И что же ему надо? – Людмила пристально смотрела на Казимира. – У тебя, что, в самом деле чего-то не хватает?

– Ну да, есть такое дело, но Соловков сейчас займётся, не волнуйся – это пустяки, – нехотя объяснялся поляк, и было видно, что ему это даётся нелегко.

– Ты, пожалуйста, Казимир, держи теперь меня в курсе всех дел. И кстати, где моя доля от первой сделки?

– Деньги в сейфе, завтра, Мила, отдам твою долю.

О своей встрече с Клиновым в вагоне-ресторане Людмила поляку не рассказала.

– Да вот ещё что по договору: этот ушлый Клинов ограничил срок действия договора одним годом. Если через год не будет инвестиций, семьдесят процентов суммы москвичам придётся вернуть, так что, Людмила, имей это в виду.

– Не нравится мне это, не надо было соглашаться!

– Поздно. Договор уже подписан.

***

Когда Клинов и Красовский подходили к гостинице, командор, упреждая неизбежное возмущение купца, скупо рассказал о том, что в поезде Кумарин упал с полки, повредил лицо и отлёживается в гостинице.

– Как же так могло случиться? А он, случайно, не был пьяный?

– Борис Артурович, я прежде хотел спросить вас: поскольку Кумарина пригласили вести работу с инвесторами вы, скажите, пожалуйста, кто его вам рекомендовал и как охарактеризовал?

– Рекомендации были самые положительные от моего хорошего знакомого. А почему вы спрашиваете? – Они стояли перед гостиницей, Красовский был в растерянности, словно чувствуя надвигающуюся неприятность.

– Дело в том, что в поезде мы выпили, не сказать, что много, только Кумарин на этом не остановился: пил с жадностью, не закусывая, а ночью упал с полки, всё было в крови. Разбил лицо, да так сильно, что смотреть страшно. Поднялся шум. Еле успокоил проводников, чтобы не вызвали милицию. Да что я рассказываю, идёмте, сами его увидите, только вам надо устроиться в гостинице. Мне кажется, Борис Артурович, – продолжал Фёдор, пока они поднимались на второй этаж гостиницы, – Кумарин – алкоголик: пока не пьёт, всё хорошо, переговоры ведёт безупречно, стоит ему выпить – пиши пропало, начался запой.

Красовский зашёл в свой номер, а Фёдор постучал в номер Кумарина. Послышалось какое-то движение, но тут же стихло. Постучал ещё раз – Кумарин дверь не открыл, тем временем подошёл Красовский.

– То ли спит, то ли его нет. Что будем делать, Борис Артурович?

– Не знаю, нам здесь только скандала не хватает, – купец был зол.

Позвали дежурную по этажу, она открыла номер и ушла. Первым вошёл Красовский: на полу валялась одежда, возле кровати, на которой спал Кумарин, стояла недопитая бутылка водки и тарелка с остатками закуски, а в кресле возле кровати в нижнем белье, поджав под себя ноги, сидела пикантная дамочка-попутчица, с которой в поезде пил и любезничал Кумарин.

«Видимо, пока я был в вагоне-ресторане, эта парочка договорилась о встрече в Ухте», – решил командор.

Красовский был вне себя: он сразу же связал безобразнейшую картину в номере Кумарина с рассказом Фёдора о происшествии в поезде.

– Я не знаю, как с таким человеком работать. Что скажете, Фёдор Георгиевич? – и ушёл в свой номер.

Глава 5. Обострение

Прозрение – 83. Разбор полётов – 84. Интриги и скандалы – 86. Стерва – 89. «Кодач» – 90. Тектонические потрясения – 92. Стряпчий – 93. Финансовые пирамиды – 96. Сговор – 98. Мазаркин – 101. Стагнация – 102. 2006 год – 105. Деловой юбилей – 105

Прозрение

При виде папок с документацией, которую листал Клинов в офисе геологов, Красовского вдруг осенило, что всё, что там написано, – для него это тайна за семью печатями, что и другие учредители «Руснордойла» – такие же дилетанты. Разница только в том, что ни офицер, ни энергичная блондинка ничем не рискуют.

По своей сути Борис Артурович являлся классическим чиновником, у которого всегда были исполнители, знающие тонкости дела, и был начальник, принимающий решения и отвечающий за его деятельность.

В его новом качестве – генерального директора «Омелы», а теперь и «Руснордойла» – его философия не претерпела изменений: купец продолжал исповедовать концепцию классического чиновника.

Только теперь он впервые испытал неприятное чувство беспомощности и собственной несостоятельности. Красовский понял, что легкомысленно отнёсся к рекомендации знакомого взять на работу Кумарина.

Все эти открытия, сделанные в Ухте, заставили Красовского по-иному посмотреть на партнёров: он засомневался в надёжности офицера и особенно в отношении его самоуверенной блондинки, да и поощрительные речи своей пассии уже не согревали его, как прежде.

Лишь оказавшись в домашней обстановке, Боря отвлёкся и успокоился. Инга Аркадьевна что-то вкусное готовила на кухне, при этом расспрашивала, как съездил да не устал ли.

«Ладно, как-нибудь всё устроится, – привычно подумал хозяин дома, переодеваясь в махровый халат, – ведь вот, например, Клинов, можно сказать, бескорыстно помог вернуть деньги, вложенные в колбасный завод!»

На следующий день после встречи с геологами и безобразной картины, поразившей его до глубины души, ни с кем не попрощавшись, в глубоком раздумье Красовский из Ухты улетел в Москву.

Словно в наказание за его просчёты, картина пьяного Кумарина и проститутки в номере гостиницы не оставляла чайного купца до самой Москвы.

«Так ли уж правильно я сделал, – терзала мысль, – отдав крупную сумму, полагаясь лишь на мнение людей, с которыми по большому счёту знаком шапочно?» – Сомнение бередило душу купца и разрушало благодушие, в котором он пребывал с тех пор, как вернулся из Индии.

***

Когда Красовский открыл дверь в свой московский офис, в ухтинской гостинице «Тиман» Фёдор зашёл проведать Вячеслава.

Номер был убран, Кумарин в ванной комнате чем-то смазывал лицо, но скрыть повреждения не получалось.

– Как самочувствие, математик? Домой хочешь? – Командор был в отличном настроении. – На Москву есть два рейса: первый – через два часа, лететь два часа, посадка в Шереметьево; и второй – вечером, в полёте около трёх часов, прилетаем во Внуково. Что скажешь, половой разбойник?

– Мне бы похмелиться, – речь алкоголика стала чуть более разборчива.

Спокойствие Клинова как ветром сдуло.

– Я тебе, Кумарин, не брат, не начальник и не указ, делай что хочешь, а я – в аэропорт. – Фёдор отсчитал сподвижнику деньги на самолёт и вышел.

Математик выскочил вслед за ним:

– Фёдор Георгиевич, извини, это я так, не подумав, не оставляй меня здесь одного.

– Давай быстро собирайся и спускайся, я пока расплачусь за гостиницу, возьму такси и буду ждать внизу.

Прождав минут десять или пятнадцать, Клинов решил, что Кум всё-таки похмеляется, чертыхнулся, сел в машину, и в это время на выходе из гостиницы, в расстёгнутой куртке, с портфелем, показался Кумарин. Нетвёрдой походкой, с блуждающей улыбкой на разбитом лице, он подошёл к такси, завалился на заднее сидение, и Фёдор тотчас уловил свежий запах водки.

Командор сидел, сжав зубы, его трясло от возмущения и злости. «Чтобы я ещё раз когда-нибудь отправился с этой рожей – ни за что и никогда. Вообще же, завязываю к чёрту с этой публикой, с их куплей-продажей, поисками инвесторов – не моё это дело!»

Чтобы как-то отвлечься, Фёдор заговорил с водителем о жизни на Севере, тот оказался человеком общительным и весёлым.

В аэропорту, в ожидании посадки, Кумарин ещё держал себя в руках, хотя и пытался заигрывать с женщинами, они же, присмотревшись, шарахались от него. Но уже на трапе его стало развозить, и Клинову с трудом удалось удержать пьяного от падения.

Когда самолёт набрал высоту, Кум запел. Его неприятно скрипучий, словно ржавая калитка, голос разнёсся над рядами пассажиров, народ с удивлением и недовольством оборачивался, стюардесса попыталась было успокоить солиста, но тот стал хватать её за руки.

Клинов не мог успокоить буяна: ни уговоры, ни даже тумаки в бок не возымели действия.

Первым, что увидел Фёдор у трапа самолёта в Шереметьево, были два милиционера. Один из них подхватил вдрызг пьяного певца, другой – Клинова, и все вместе они прошествовали в милицейское отделение.

В пустом кабинете за простеньким столом сидел милицейский чин.

– Эти? – спросил он, сопровождающие подтвердили. – Свободны, – объявил чин, и милиционеры вышли. – Ну и что мне с вами делать? – улыбался представитель власти, вальяжно развалившийся за пустым столом.

Тем временем, правильно оценив происходящее, Клинов левой рукой сосредоточенно отсчитывал в кармане деньги, одновременно прикидывая, сколько стоит отдать продажному чину, чтобы всё обошлось без задержания и протокола.

– Нам сообщил пилот, – продолжал милицейский чин, сгущая краски, – о том, что на борту самолёта два пьяных хулигана орут песни, ведут себя непристойно. Есть все основания для пятнадцати суток.

Командор, вполуха слушавший обвинительную речь, наконец отсчитал расчётную сумму и положил на стол:

– Мы приносим свои искренние извинения за доставленные неприятности в самолёте и обещаем, что впредь такое не повторится!

Разбор полётов

В понедельник утром Ратнер уже была в офисе Стержневого, вскоре появился Красовский, позже всех приехал Стержневой, удивился, но, заметив озабоченность купца и подруги, пригласил их к себе кабинет.

– Что-то случилось? – спросил Антон, располагаясь за своим обширным столом.

– Я расскажу о результатах поездки в Ухту, – Красовский был необычно серьёзен. – Кроме того, есть вопрос по Кумарину, который надо обсудить немедленно, пока его нет. Договор о приобретении компании «Северджек» с лицензией на нефтяное месторождения я подписал, деньги, слава Богу, переданы, люди, с которыми нам предстоит сотрудничать, вполне приличные, серьёзные специалисты. Мне кажется, они нас не подведут. Будучи в Ухте, я стал свидетелем омерзительной картины пьяного, с разбитой физиономией Кумарина в компании местной проститутки. Вы скажете, что я его пригласил? Да, это так! Моя ошибка, но что поделать, и на старуху бывает проруха!

Борису Артуровичу было не по себе, он так разволновался от своей самокритичной речи, что никак не мог успокоить дрожащие руки, пока Стержневой не пододвинул к нему бутылку минеральной воды.

– Странный тип этот Кумарин, – поддакнула Людмила.

Вернувшись из Ухты, Ратнер даже Антону не рассказала, что была свидетелем кумаринских безобразий в поезде, а с Клиновым до поздней ночи вела светские разговоры в вагоне-ресторане поезда.

– Есть что-то в этом человеке неприятное, – поддержал подругу Антон, – но вот избавиться от него нам будет очень непросто, хотя признаюсь: он с самого начала не вызывал у меня доверия.

– Я считаю, что мы легко обойдёмся без него, – убеждённо заявила Людмила, она не могла забыть крик попутчицы и окровавленного Кумарина на полу купе. – Он нас подведёт в самый ответственный момент.

Это было первое, хотя и экспромтом, совещание компании. Дальше заседание повела Ратнер. Её председательство и Антон, и Борис Артурович восприняли молча, хотя оба хорошо помнили, что генеральным директором единодушно назначили Красовского.

Стержневой удивился, но решил не возражать и посмотреть, что из этого выйдет, а Красовский, у которого после Ухты словно пелена спала с глаз, подумал: «А вот пусть она за всё отвечает».

– Господа, – начала Ратнер, – мы стали собственниками месторождения на ближнем Севере, с хорошими запасами нефти, с чем я вас и поздравляю! Теперь нам предстоит привлечь инвестиции, набрать специалистов и развернуть работы по освоению месторождения.

– Относительно инвестиций у меня есть замечание. Дело в том, – снова заговорил чайный купец, – что я против того, чтобы Кумарин продолжил это важнейшее дело.

– Видите ли, Борис Артурович, – Антон демонстрировал здравый смысл, – давайте не будем торопиться – это во-первых, во-вторых, ни я, ни Людмила Самуиловна не имеем такого опыта, и третье: мы не институт благородных девиц. Мне, например, плевать на его моральный облик, тем более если он найдёт инвестиции.

Красовский промолчал, возразить было нечего.

***

Начав заседание компании, как если бы она была генеральным директором, Ратнер, внимательно следя за реакцией подполковника и купца, с удовольствием отметила, что её самозваное председательство мужчины проглотили молча: «Пока всё идёт так, как я и хотела».

«Конечно, с Антоном ещё предстоит объясниться, но вряд ли он станет возражать. Впрочем, если и вякнет, – Людмила самодовольно улыбнулась, – есть верный способ предупредить всякие возражения. Непонятно, почему промолчал Красовский, с этим ещё предстоит разобраться, но судя по его реплике о Кумарине, купец не придал никакого значения».

– А что вы скажете о Клинове? – Ратнер вопросительно взглянула на Красовского. Она не забыла поздний вечер в вагоне-ресторане, интеллигентные манеры Клинова, его свободное владение немецким и французским языками и, конечно, ночное возвращение из вагона-ресторана.

Людмила чувствовала едва уловимую, какую-то странную связь с этим брутальным мужчиной, особенно когда в переходах между вагонами он галантно подавал ей руку. Такого мужика приручить непросто, но интересно.

– А вот Клинов, я считаю, – несколько возбуждённо заметил Красовский, – как раз тот человек, без которого мы – беспомощные котята. Он в геологической документации сразу нашёл недостающие, причём очень важные документы, а в договор внёс существенные поправки. Да и в истории с Кумариным он показал себя порядочным человеком.

– Прав Борис Артурович, – заметил Стержневой, – Клинов производит впечатление надёжного человека, который хорошо знает разработку нефтяных месторождений. Технико-экономическое обоснование, которое он подготовил, без замечаний приняли несколько компаний. Правда, денег не дали.

Стержневой своё участие в компании воспринимал как побочное дело: найдутся инвестиции, будут добывать нефть – отлично. Он возглавит службу безопасности, которая ему хорошо знакома. Не найдут финансирование – он ничем не рискует.

– Я вот что думаю, господа, – Красовский, как показалось и Людмиле, и Антону, был в ударе, – поиск инвестиций должен вести каждый из нас. А когда дело дойдёт до технических подробностей, тогда решим, кто будет нужен для ведения переговоров.

Интриги и скандалы

Учредители уже собирались расходиться, как вдруг в офисе появился Кумарин. Выглядел Кум вполне прилично, был трезв и в отличном настроении, заигрывал с молоденькой секретаршей Стержневого.

Как только секретарь доложила Антону о Кумарине, Ратнер вылетела в приёмную, отозвала Вячеслава в соседнюю комнату и без предисловий объявила, что в его услугах компания больше не нуждается.

– Кто вы такая? – опешил, но не растерялся Кумарин и, довольно грубо потеснив её плечом, вернулся в приёмную, Людмила шла следом за ним. – Если мне память не изменяет, вы, мадам, не так давно ехали со мной и моим коллегой в одном купе, я вам ещё предложил водки – не забыли? Хотелось бы узнать, как вы здесь оказались и что за чушь вы несёте про какие-то услуги.

– Господа, господа, успокойтесь, и прошу ко мне в кабинет. – Когда разгоряченные перепалкой Кум и блондинка утихомирились, Стержневой закрыл дверь и пригласил всех сесть. – Сейчас во всём разберёмся! Прежде всего, так уж получилось, наша с Борисом Артуровичем вина, прошу нас простить, что мы не успели вас познакомить. Вячеслав Витальевич, Людмила Самуиловна является учредителем компании, в Ухте была у своих родных, с вами в поезде оказалась случайно, вот и произошла накладка.

– С этим ясно, – Кумарин посмотрел на Людмилу и обратился к Стержневому и Красовскому: – Господа, объясните, ради Бога, о каких услугах, в которых компания не нуждается, мадам несла какую-то чушь?

Людмила нервно ходила по кабинету, сердито поглядывая то на Стержневого, то на Кумарина.

– Давайте так, – Антон нашёл выход из неприятной ситуации, – к двум часам обещал подъехать Клинов, тогда с ним, Борисом Артуровичем, –тот согласно кивнул, – всё и обсудим.

***

В ожидании Клинова учредители закрылись в кабинете Стержневого, а Кумарин решил дождаться Клинова на улице.

Антон, видя крайнюю нервозность Людмилы и недовольство Красовского, решил взять на себя роль арбитра. Он уже понял, что между Кумариным и Людмилой существует какая-то конфликтная связь, что-то между ними произошло, но когда и где они успели сцепиться – оставалось загадкой.

– Людмила Самуиловна, скажи, пожалуйста, была ли ты раньше знакома с Кумариным?

– Антон Иванович, знакома я с ним или нет – об этом как-нибудь потом, а пока я считаю, что с этим человеком у нас в дальнейшем могут быть неприятности из-за его несоответствия нашему уровню. Неужели тебе недостаточно мнения Красовского?

– Насколько я понял со слов Бориса Артуровича, Кумарин вёл себя непристойно, – Антон, улыбаясь, взглянул на чайного купца, тот промолчал. – А у тебя какие претензии к нему?

– Как какие претензии? Да как с таким неприличным человеком нам вместе работать? – вспылила Ратнер. – Он же алкоголик!

– Ну не нам судить, алкоголик он или нет. Что скажете, Борис Артурович? Вы же были с ним в Ухте у геологов?

– У геологов я был с Клиновым. С одной стороны, я согласен с Людмилой Самуиловной, мне претит иметь какие-либо дела с таким человеком. С другой стороны, мне пришлось несколько раз быть с ним на переговорах с потенциальными инвесторами, и доложу я вам: Кумарин – ас.

***

Тем временем Кумарин, весь аккуратный и в стильном костюме с галстуком, а также без следов увечий на лице, прогуливаясь по Дмитровке, остановился возле рюмочной. В раздумье и нерешительности постоял, мысленно произнёс: «А не пошли бы все они лесом…» – и заглянул внутрь.

В рюмочной было свободно и тихо, попросил сто граммов водки, выпил, стало хорошо. Скандальная дама из поезда отодвинулась на второй план, попросил ещё сто, выпил: мир стал прекрасен и удивителен, а противная девка подёрнулась дымкой.

Время приближалось к двум часам, Клинов был уже недалеко от Елисеевского магазина, когда его догнал Кумарин.

– Привет, Фёдор Георгиевич, как жизнь протекает?

– Привет, Вячеслав. Жизнь течёт в заданном направлении и не протекает. А ты к Стержневому?

– Я уже был у него, там ещё нас с тобой дожидается Красовский и сучка, помнишь, в поезде с нами ехала блондинка с кандибобером?

– Ну как же, конечно, помню, кстати, пусть и с кандибобером, но я бы не отказался, девка при всех делах.

– В общем, слушай, Фёдор Георгиевич, эта стерва, оказывается, учредитель, катит на меня бочку, Красовский ведёт себя непонятно, что делать со мной, не знают, ждут тебя.

– Думаю, они попрут тебя из дела, да ты, я вижу, и сейчас бухой. Мне-то похеру, а вот им – нет.

– А ты-то, Фёдор Георгиевич, как считаешь?

– Я же сказал: мне похеру!

Когда порученцы вошли в кабинет Стержневого, комиссионеры пили чай. Клинов поздоровался, сел рядом с Кумариным.

– Теперь, – начал Антон, – все в сборе. Вопрос к вам, Фёдор Георгиевич: как поведал Борис Артурович, в Ухте имел место инцидент с Вячеславом Витальевичем. Что вы скажете об этом?

– Об этом, Антон Иванович, скажу чуть позже, а пока хотелось бы понять: в каком качестве на нашем симпозиуме участвует приятная во всех отношениях дама? Если не ошибаюсь, – командор, хитро улыбаясь, смотрел на Ратнер, – мы с вами, Людмила, ужинали в вагоне-ресторане скорого поезда, следовавшего несколько дней назад в Ухту.

Красовский с изумлением повернулся к Людмиле:

– Это правда, Людмила Самуиловна? – Та молчала, опустив глаза.

Стержневой, удивлённый не менее, чем Красовский, пояснил, что Ратнер является учредителем компании «Руснордойл».

– По поводу инцидента, – продолжал командор. – В поезде чего только не бывает, но то, для чего в Ухту ездили, выполнено. Так или не так, Борис Артурович? – Купец согласно кивнул. – А теперь про сам инцидент: кто и как себя ведёт – не наше дело, прошли времена, когда личная жизнь, в том числе кто с кем спит, – командор бросил недвусмысленный взгляд на Людмилу, – была достоянием партийного собрания!

Так, с интриг и скандала началась деятельность «Руснордойла».

Стерва

Людмила испытывала неодолимое влечение к подполковнику, но острейшим образом чувствовала, что он неподвластен ей. А последнее время Антон стал менее внимателен, что ли.

Женскую интуицию обмануть нельзя, и о том, что это первые признаки равнодушия, Людмиле пришлось задуматься. Она не привыкла в чём-либо отказывать себе, тем более в утехах. Охлаждение любовника не столько обижало и расстраивало женщину, сколько бесило и терзало её самолюбие.

Совершенно по-иному складывались отношения с поляком: она помыкала Казимиром в мелочах, часто и зло насмехалась, он же терпел, сносил обиды.

Людмилу не удовлетворяли отношения ни с тем, ни с другим. Между тем годы, когда мужского внимания хватало с избытком и она без труда получала того, кого хотела, уходили безвозвратно.

Людмила Ратнер: тридцать четыре года, блондинка, глаза карие, правильные черты лица, спортивна, хорошо сложена, работала во внешторговской компании по закупкам бытовой техники. Жила в Париже, Берлине, Амстердаме. Выполняла деликатные поручения спецслужб, пересекалась со Стержневым, энергична, предприимчива.

Как-то компания по приобретению бытовой техники, в которой она работала, устраивала приём, происходило это в Лионе. Людмила была в ударе, блистала, ловила восхищённые взгляды.

Уже под занавес с двумя фужерами с шампанским подошёл представитель продавца, черноволосый, элегантный, с пронзительным взглядом, разговорились.

Француз по имени Жюльен (не путать с жюльеном – горячей закуской из грибов и курицы) великолепно танцевал, весь вечер не отходил от неё, у Людмилы от черноглазого мачо кружилась голова. Уехали вместе.

От романа с французом родила сына. Замужество не удалось: Жюль был женат и разводиться не собирался. Ратнер была отозвана в Москву и уволена. Будучи в «Астории» с Антоном, решила, что займётся нефтью.

По своей сути это белокурая бестия, ловкая и дерзкая плутовка, которая «в одно ухо влезет, в другое вылезет» и своего не упустит, хитрая, своевольная, изворотливая женщина.

***

Стерва – представительница нежного пола – скандальная, подлая, со скверным характером, себе на уме, регулярно провоцирует конфликты, давит оппонента наглостью.

Любовь в контексте понятия «стерва» подразумевает нездоровую привязанность и зависимость. Так как эмоциональный комфорт в данном случае отсутствует, возникает конструкция, при которой иной мужчина предпочитает оставаться со стервой и терпит унижения.

Зачастую можно видеть, как успешный, привлекательный и обеспеченный мужчина живёт со скандалисткой и хамкой. При этом стерва не удерживает спутника, более того, отталкивает его, но тот даже не думает уходить. Терпит и любит ещё сильнее.

Может показаться, что мужчина терпит унижения, оскорбления, обесценивания и скандалы, а он на самом деле ими питается и нуждается во всём перечисленном с помощью стервы.

Стервы только на первый взгляд кажутся истеричками и психопатками, в действительности их скандальность и конфликтность часто сменяются нежностью и лаской.

«Кодач»

Отец Надежды Николай Николаевич Уваров смолоду работал вахтовым методом на ремонте буровых скважин в Уренгое. Первое время, пока не разошёлся с женой, жил в Чистополе.

Самолюбивая Галя работала медсестрой, требовала, чтобы он отказался от вахтового метода, потому что сильно ревновала, а он – мужчина интересный и компанейский – был не прочь гульнуть на стороне.

Несмотря на привязанность к детям, Николай развёлся, уехал в Куйбышев, окончил институт, женился, продолжал работать вахтой на нефтяных предприятиях, любвеобильность не утратил, но всегда поддерживал хорошие отношения с Надей и Катей.

Прилично зарабатывая, нефтяник помогал деньгами и сохранил доброжелательность к Галине, дочери же любили отца и всегда с нетерпением ждали его приезда.

Со временем Уваров из бригадиров поднялся до начальника участка, приобрёл известность и был назначен начальником Управления буровых работ. Управление специализировалось на проблемах ликвидации аварий при бурении, ремонте и восстановлении нефтяных и газовых скважин.

На научно-технической конференции по развитию и освоению нефтяных месторождений Тимано-Печорской нефтегазоносной провинции Коми АССР, которая проходила в Санкт-Петербурге, Уваров, который уже третий год возглавлял крупную нефтяную компанию на севере Республики Коми, в Усинске, познакомился с Левандовским.

Вечером в гостиничном ресторане Казимир подсел к Уварову. Что-то подсказывало поляку: известный среди нефтяников специалист по бурению явно заинтересовался его докладом по проявлению «Кодач».

Они выпили, разговорились, нашлись общие профессиональные интересы. Левандовский всё более проникался расположением к добродушному и к тому же интересному собеседнику.

Николаю Николаевичу импонировала сдержанность поляка, который, как и он, всю жизнь посвятил нефтепромысловому делу. И когда в ресторане они остались одни, Казимир решился:

– В Республике Коми, в 110 км к юго-востоку от Ухты, находится Кодачская нефтеносная площадь с извлекаемыми ресурсами лёгкой малосернистой нефти свыше семи миллионов тонн – перспективное нефтяное проявление нефти, по которому я работал и располагаю всею документацией. Основные геолого-разведочные работы по изучению проявления проведены, осталось оформить земельный и горный отводы и другие, по большей части формальные бумаги.

– Какие результаты по пробным откачкам? – Николай Николаевич оживился и смекнул, что Левандовский на своём уровне сделал всё, что можно, и что теперь ему нужны капиталовложения.

– В соответствии с актами максимальный дебит нефти составил 100–150 тонн в сутки.

– Ну и кому всё это принадлежит?

– Мне и моему коллеге выдана лицензия на право разведки и добычи углеводородного сырья.

– Из всего того, что вы мне рассказали, следует, что проявление весьма и весьма перспективное. Как мне кажется, Казимир Павлович, у вашего «Кодача», да и у вас с коллегой, большое будущее, – Уваров загадочно улыбнулся и многозначительно посмотрел Казимиру в глаза.

Решившись на откровенный разговор с человеком явно старше и опытнее, Казимир не был бы поляком до мозга костей, если бы не утаил о том, что на «Кодаче» два проявления. Но москвичи, которые также не знали о втором проявлении, что-то давно не звонили, и Левандовский стал подумывать, что, возможно, они утратили интерес.

Николая Николаевича чрезвычайно заинтересовал рассказ Казимира. «Главное – не спугнуть его заинтересованностью. Левандовский хотя и молодой, но, по всему видно, мужик хитрый. Так что надо вывести его на то, чтобы он пригласил принять участие в освоении Кодачского проявления».

– Как вы, Николай Николаевич, смотрите на предложение познакомиться поближе с проявлением, посмотреть документацию и, если всё устроит, принять участие?

– Предложение заманчивое, – Уваров был доволен, расчёт оказался верный. – Я подумаю, завтра встретимся, уточним некоторые вопросы, так что до завтра.

На следующий день Уваров и Левандовский обменялись контактами, Николай Николаевич пообещал в ближайшее время связаться и договориться о поездке в Ухту и на «Кодач».

Казимира несколько смущало, что от москвичей получены деньги, но он мысленно отмахнулся и решил, что, в конце концов, есть второе проявление.

Тектонические потрясения

В феврале 1984 года умер Юра Андропов (Ювелир) – мало того, что мужик по жизни был наскрозь больной, так у него ещё и почки отказали. Генсеком стал Костя Черненко (КУЧер) – тоже хронь, но и ему не повезло: через год – то ли сам, то ли помогли – приказал долго жить, отравившись копчёной рыбой.

А уже 11 марта 1985 года властные старцы на пост главы государства назначили Меченного пятном (Бог шельму метит).

Считая, что схватил Бога за бороду, Миша запустил в стране неразбериху, затеял перестройку, вырубил виноградники, сократил производство водки, был красноречив и словоохотлив, любил красоваться перед телевизором, явно заискивал перед Западом.

Не понимая всех пагубных для страны последствий, безо всяких договоров и обязательств, Меченый слил восточных немцев америкосам и распустил Варшавский договор.

Остановить его было некому.

Когда же на исходе 1991 года власть перехватил мужик с Урала (ЕБН, велика фигура – да дура), то ситуация в государстве из плохой превратилась в катастрофическую.

В стране наступил хаос.

В 1992 году вступил в силу указ «О свободе торговли», в соответствии с которым разрешалось предприятиям и гражданам торговать где угодно «с рук, лотков и автомашин» без специальных разрешений.

Торговля возникала стихийно: на площадях и бульварах, вдоль трасс, у остановок транспорта, в подземных переходах, на стадионах и перед магазинами. «Лужники» (в просторечии – «Лужа») стал крупнейшим в стране розничным рынком.

Вскоре вышел указ о либерализации цен. К концу года инфляция составила 2600 %, цены на большинство товаров выросли в несколько сотен раз. В армии стало нечем кормить солдат, гуманитарную помощь ей поставляли враги – американцы.

Профессиональных спортсменов и офицеров, потерявших всякую надежду на будущее, с радостью приняли в свои ряды организованные преступные группировки. Их число выросло в семьдесят раз. ОПГ подмяли под свой контроль четверть экономики России.

В тот же 1992 год Рыжий, он же наглый гаер в правительстве толстяка (Тимурыча без команды), не оправдавшего надежд революционного деда и детского писателя, инициировал приказ о приватизационных чеках, и люди стали массово их получать и сразу же продавать.

Ценность чеков резко упала, а крупнейшие заводы за бесценок попали к прохиндеям и авантюристам. Нашлись ловкачи, известные и сегодня, кто рискнул, скупая пакеты чеков. Они сколотили огромные капиталы и уже посягали на власть в стране.

А обстановка в стране продолжала катиться по наклонной с ускорением.

В 1993 году правительство возглавил Степаныч, прославившийся яркими перлами: Вечно у нас в России стоит не то, что нужно. У кого руки чешутся – чешите в другом месте. Никогда такого не было, и вот опять. Хотели как лучше, а получилось как всегда. Вино нам нужно для здоровья, а здоровье нам нужно, чтобы пить водку. Какую бы общественную организацию мы ни создавали, всё время получается КПСС.

Только в августе 1999 года исполняющим обязанности председателя правительства был назначен мало кому известный директор ФСБ, а 31 декабря того же года после добровольной отставки ЕБН страну возглавил Владимир Путин, и ситуация в России трудно и медленно начала выправляться.

Стряпчий

Справка. В 1775–1864 годах стряпчими называли некоторых судебных чиновников. В их ведении была правовая защита казённых интересов и надзор за местами заключения.

С 1832 года присяжный стряпчий выступал в качестве ходатая по частным делам в коммерческих судах. После судебной реформы 1864 года за стряпчими сохранилась только эта функция.

В нашем случае понятие «стряпчий» наиболее полно отражает широкий спектр деятельности Егора Штепы.

Пережидая смутные времена, Егор тихо жил в Йошкар-Оле, время даром не терял. У него наладилась адвокатская практика, постепенно к нему потянулись клиенты.

Егор сумел поступить в институт и получить диплом юриста, овладел английским языком. Но чем бы он ни был занят, его не оставляла мысль о двух проблемах: первая – Мазаркин, и вторая – общак.

Он несколько раз навещал Сергея, видел, что тот просто чахнет, уговаривал переехать в Верхний Услон, обещал найти другую работу или вообще не работать, потому что общих денег более чем достаточно для безбедной жизни, но Сергей ни на что не соглашался, продолжал работать на ремонте и обслуживании систем связи.

Как-то, находясь у Сергея в Уренгое, Егор перед сном, а располагался он в отдельной комнате, заглянул к нему спросить сигарету. Сергей стоял на коленях перед иконой и истово молился.

Видя такое дело, Егор завёл обстоятельный разговор.

– Мы с тобой, Сергей, живём в совсем другой стране. Советский Союз исчез, и сейчас сплошная неразбериха и беспорядок, старые законы не отменены, а новые не работают. Боюсь, что может так статься, что деньги общака могут превратиться в пустые бумажки. Валюта, конечно, останется, а вот советские рубли могут пропасть, поэтому, я считаю, общак необходимо пустить в дело, деньги должны работать. Для этого нужны бухгалтерские документы, подтверждающие происхождение денег. А дальше – как можно скорее вложить эти деньги в какое-то дело.

Всё время, что Егор излагал свой план, он исподволь наблюдал за реакцией товарища и не раз с горечью отмечал, что Сергей или невнимательно слушает, или даже не понимает. Во многом, что предстояло сделать, Егор и сам был не уверен, но безразличие Сергея окончательно расстроило его.

Сергей немного оживился, когда Егор вспомнил о Надежде и Игоре.

– Половину наших с тобой денег, Егор, я хочу, чтобы получили Надежда и Игорь. Я тут зарабатываю хорошо, и от общака мне ничего не надо. – Сергей закашлялся, сплюнул кровь в платок и продолжал: – Только не говори им про общак, скажи, мол, здесь, в Сибири, заработал. И вот ещё что хочу тебе сказать: мне немного осталось жить, это я понял, когда лежал здесь в больнице. Говорят, может помочь Крым: там и врачи, и воздух.

– Насчет денег: сделаю так, как ты хочешь. Крым я тебе организую, и не возражай. Поговорю с Надеждой, с нею туда и отправляйся. Там в Евпатории специализируются на лечении лёгких.

***

Тем временем до Егора дошли слухи, что банда Тофеля распалась: часть его людей находились в заключении, самого же главаря порешили его же подельники.

Он побывал в Чистополе, где с большим трудом отыскал несколько человек – своих бывших клиентов. Изменения, произошедшие в городе, о которых поведали подзащитные, поразили Егора Васильевича: часовой завод ещё существовал, но находился на пороге банкротства, в милиции из прежнего состава не осталось никого, полностью сменилась городская власть, вечером было опасно выходить на улицу.

Опасаться вроде бы было нечего, и Штепа решил вернуться в Верхний Услон с тем, чтобы восстановить связи и поискать нужных людей в Казани.

Его интересовали новшества в уголовном и гражданском праве, без этого его статус адвоката утратил бы актуальность, кроме того, намеревался или стать членом адвокатской коллегии, или зарегистрировать собственную.

К шестому десятку жизни Егор Штепа остался таким же неловким, или скорее неуклюжим, каким был в молодости из-за врождённой хромоты. Очень худого, несуразного и субтильного, с подпрыгивающей походкой, Штепу за глаза с лёгкой руки начальника причала в Верхнем Услоне звали Дрыщ. Егор знал об этом, но не обижался.

Но стоило только заговорить с ним, а ведь он смолоду занимался защитой выходцев из детдомов, как человек подпадал под действие его врождённой доброжелательности. То ли мягкая улыбка, то ли манера речи, то ли весь его образ, – одним словом, действовал Егор на клиента успокаивающе, вселяя надежду.

В начале своей адвокатской практики Штепа был вынужден довольствоваться лишь подготовкой обвиняемого и консультированием официальных защитников, так как, не имея высшего образования, не мог выступать полноправным адвокатом.

Со временем о нём заговорили, стали обращаться. После окончания юрфака в Йошкар-Оле Егор приобрёл известность на всю Мордовскую республику.

Штепа понимал: времени на легализацию денег у него мало, Мазаркин не помощник, кроме как на себя, надеяться не на кого. Не удастся быстро сейчас – потом может оказаться поздно.

Беспокойство Егора обострилось после встречи с бывшим сотрудником ОБХСС: «Имей в виду, Егор Васильевич, – вещал сотрудник, допивая третью кружку пива, – Павлов в Минфине готовит денежную реформу!»

Егор проникся словами экс-сотрудника о денежной реформе, снял комнату в Казани и методично, со свойственной ему настойчивостью занялся проблемой сохранения в первую очередь советских денежных знаков. Тот же сотрудник за приличное вознаграждение связал Штепу с нужными людьми, и вся рублёвая часть была конвертирована в доллары.

А уже 22 января 1991 года в 21:00 по центральному телевидению зачитали указ президента о прекращении хождения банкнот 50 и 100 рублей и их обмене на новые деньги. Указ вступал в силу на следующий день, 23 января. Обменять банкноты следовало до 25 января, и не больше 1 000 рублей.

Основная часть общака состояла из долларов. «С нею ничего не случится, – решил Штепа, – однако успокаиваться на этом нельзя – теперь, – считал Дрыщ, – надо искать надёжное вложение капитала».

Финансовые пирамиды

В финансовой сфере ничему людей история не учит. Не только история, но и опыт – ни свой, ни тем более чужой.

Так, ещё в XIX веке, при императоре Александре II Освободителе, Иван Гаврилович Рыков возглавил Скопинский банк в Рязанской губернии, который быстро обогнал столичных конкурентов по количеству открытых вкладов.

Успех держался на трёх классических столпах: коррупции, обмане и благотворительности.

История аферы началась в 1868 году, когда в банке обнаружилась недостача пятидесяти четырёх тысяч рублей. Не желая разглашать неприятный факт, Рыков вывел фальшивый баланс, настолько благоприятный, что банк привлёк вкладчиков со всех концов страны.

И дела Скопинского банка пошли в гору. Но чем отчаяннее становилось положение банка, тем более блестяще выглядел его баланс.

Рыков объявил о выдаче по вкладам 7 %, в то время как другие банки платили 3 %, и таким образом добывал огромные деньги. Чтобы объяснить происхождение крупных барышей, в бухгалтерские книги вносили хитроумные банковские операции.

Рыков не только выдавал вкладчикам высокий процент – он жертвовал большие суммы на благотворительные цели, оказывал денежную помощь школам, одаривал церкви.

Банк лопнул, основными пострадавшими стали представители прогрессивных слоёв общества: чиновники, духовенство, военные и учителя. При этом Рыков «обул» доверчивых дворян аж на 12 миллионов рублей, что существенно больше, чем нынешние 12 миллиардов. Самого же Рыкова осудили и сослали в Сибирь, где он и умер от апоплексического удара в полной нищете.

***

В 1903 году Чарльз Понци покинул Италию и с двумя долларами в кармане прибыл в Бостон. Он мыл посуду, работал официантом, красил вывески, но нигде не задерживался. Парень был нечист на руку: его увольняли то за воровство, то за обман клиентов.

В поисках удачи он перебрался в Канаду, в Монреаль, устроился в банк земляка Заросси. Банк активно привлекал вклады, обещая 6 % годовых – вдвое больше, чем другие банки. Чтобы выплачивать проценты старым вкладчикам, Заросси использовал деньги новых клиентов. Понци быстро раскусил нехитрую механику. Когда банк лопнул, Заросси сбежал, а Чарльза арестовали.

Выйдя на свободу в 1911 году, Понци ввязался в новую аферу и снова сел в тюрьму. Освободившись, он зарегистрировал компанию по обмену ценных бумаг. В первый месяц компания привлекла всего 18 инвесторов, вложивших 1800 долларов, но первые вкладчики получили 50 % прибыли. Деньги для выплат брались из взносов тех, кто пришёл позже.

Слух быстро разнёсся по Бостону. Люди понесли Понци свои сбережения. К февралю 1920 года поток денег превратился в лавину. Люди стояли в очередях часами. К июлю он ежедневно получал около 250 000 долларов новых вкладов. В пирамиде Понци участвовало свыше 40 тысяч человек, а сумма вкладов достигла 15 миллионов долларов.

Понци стал знаменитостью.

Власти назначили аудиторскую проверку, провели обыск в офисе. Понци арестовали и приговорили к пяти годам лишения свободы.

После федерального суда его ждал суд штата Массачусетс. Понци и тут признали виновным и осудили на девять лет, которые он должен был отбыть после федерального срока.

Освободили Понци в 1934 году. Как иностранца, дважды осуждённого за тяжкие преступления, его депортировали в Италию, где царствовал фашист Муссолини. Заручившись его поддержкой, Понци стал представителем авиакомпании Alitalia в Рио-де-Жанейро. Но и тут его преследовали неудачи.

Последние годы жизни он провёл в нищете и забвении.

***

В конце XX века ещё один бойкий предприниматель – Сергей Мавроди – пошёл по стопам Рыкова и Понци – создал свою знаменитую финансовую пирамиду «МММ», куда доверчивые уже постсоветские люди несли последние сбережения в надежде обогатиться.

Почин подхватили: население так же охотно несло свои деньги в другие не менее сомнительные пирамиды: «Властилина», «Чара-банк», «Хопёр-Инвест» и другие. Итог предсказуем и печален: пирамиды лопнули, а жаждущее обогатиться население быстро и сразу осталось у разбитого корыта без денег.

Но если учесть, что вся эта прогрессивная часть человечества с «самым лучшим в мире образованием» охотно заряжала воду в банках, сидя у телевизоров во время сеансов Кашпировского и Чумака, то всё становится куда логичнее и понятнее.

Мавроди тоже судили, но какого бы то ни было финансового удовлетворения обманутым вкладчикам это не принесло.

Умер Мавроди в Москве от сердечного приступа в возрасте 62 лет. А прошло не так много времени, и на официальной странице Сергея Мавроди появились записи с предложением обменять старые акции «МММ» на новые и объявлением об открытии новых офисов.

Даже после смерти Мавроди остался верен себе и своему детищу по легальному отъёму денег у населения.

Все финансовые пирамиды, как раньше, так и теперь, подвергаются уголовному преследованию, и тем не менее они продолжают возрождаться, как поганки после дождя: неистребима мечта человечества о лёгком и быстром богатстве.

Сговор

В поисках способов сохранить деньги общака пришлось Штепе побывать в Москве. Он понимал: столица во всех делах, а в финансовых тем более, всегда была впереди, периферия следовала за ней.

По связям, рекомендованным в Казани, Егор встретился в «Лужниках», на огромном рынке, тогда в обиходе «Лужники» называли «Лужей». Такого огромного скопления торгующих людей ему ещё не приходилось видеть.

Провёл он там целый день, с трудом нашёл нужного человека – молодого парня, который торговал джинсами и плеерами.

– Привет, я из Казани от Семёна, – представился Егор,

– Олег, – так звали парня, он ухмыльнулся, осмотрел Штепу с ног до головы и как бы нехотя спросил: – Какой товар интересует?

– Да нет, я не за товаром. – «Он, видимо, меня за перекупщика принимает», – подумал Егор. – Мне в Казани сказали, в Москве хороший курс по валюте.

– Так, значит, от Семёна, говоришь? Понял, это другое дело, – и уже благосклонно сказал: – Не всё так просто, но кое-что посоветовать могу. Давай так, ты здесь погуляй часок, я сверну свою точку, тогда и потолкуем, а потом, может быть, съездим в одно место, только сразу договоримся: ты мне компенсируешь простой, я ведь, считай, на полдня закрыл торговлю.

– Договорились.

На подольский завод, где размещалась «Властилина», они доехали на «Москвиче» Олега только к вечеру. Пока ехали, парень рассказал, что машина ему досталась за полцены, что с этой компанией имеют дело милицейское начальство Москвы и известные артисты.

Егор внимательно слушал, одновременно прикидывал, на что можно рассчитывать в этой хитрой конторе, кроме приобретения долларов по выгодному курсу. Например, предложили бы вложить деньги общака в какой-нибудь бизнес.

***

Во «Властилине», несмотря на конец рабочего дня, толпился народ. Олег усадил Егора возле какого-то кабинета и надолго исчез. От нечего делать Егор, чтобы скоротать время, разговорился с посетителем, который, как и он, кого-то ждал.

– Говорят, что услугами этой компании пользуется Алла Пугачёва и Иосиф Кобзон? – поинтересовался Штепа, обращаясь к соседу.

– Про Пугачёву слышал, а вот Кобзон, по-моему, здесь ещё не был, – охотно откликнулся представительный мужчина и тыльной стороной карандаша привычным жестом почесал затылок. – А вы хотите вступить во «Властилину»?

– Я пока не решил, здесь по рекомендации из Казани, есть мысль найти какое-то дело, вот приехал разузнать, что да как, – Штепа осторожничал, хотя собеседник своей приветливостью не вызывал опасения.

– Интересно, – оживился представительный мужчина. – Я примерно с такими же намерениями: хочу предложить «Властилине» вложиться в выгодный проект.

– Вот как? – Штепа с откровенным любопытством посмотрел на незнакомца. – Мне кажется, у нас с вами может возникнуть деловое сотрудничество. Я Егор Штепа – юрист. – Он протянул руку для знакомства.

– А я Вячеслав Кумарин – банковский служащий, математик, – и они, улыбаясь, скрепили неожиданное знакомство рукопожатием, обменялись визитками, и тут подошёл Олег.

– Пошли, Егор, нас ждут.

– Когда вам можно позвонить? – вставая, спросил Егор.

– Позвоните, пожалуйста, – предложил Кумарин, – завтра с утра, договоримся, где встретиться, и обсудим общие интересы!

Олег в сопровождении Штепы зашёл в кабинет, пропустил вперёд Егора.

– Ирина Николаевна, это тот самый человек из Казани, интересуется курсом валют и автомобилями.

Ивановская, заместитель и наперсница Валентины Соловьёвой, хозяйки «Властилины», спросила, какую сумму он хочет конвертировать, рассказала об условиях для льготного получения автомобилей.

Штепа внимательно выслушал, но из головы уже не выходил спонтанный разговор с Кумариным. Он поблагодарил даму и обещал подумать о том, чтобы приобрести автомобиль.

– Олег, посоветуй, пожалуйста, куда бы мне сегодня устроиться на ночлег, я ведь в Москве «на новенького», первый раз.

– Могу тебя приютить у себя, снимаю комнату с приятельницей, а вчера она уехала на неделю к матери, мужик ты вроде порядочный, – Олег глянул на Егора. – Так как?

– Буду только рад, да и, как обещал, заплачу, ты мне тоже симпатичен.

– На том и порешили. – Олег прибавил газу и погнал «Москвич» из Подольска в Москву.

***

После скандальной истории в офисе Стержневого, где наглая шмара – так с тех пор математик называл Ратнер – заявила, что в его услугах не нуждаются, уязвлённый порученец решил, что в «Руснордойле» ему делать нечего, и занялся поисками работы в других конторах.

В0 «Властилине» у Вячеслава сложился простой план: вовлечь хромого казанца в нефтяной бизнес на ближнем Севере. Понимая, что ему не всё известно о состоянии дел в «Руснордойле» и у геологов в Ухте, Кумарин созвонился с Клиновым, и они встретились в кафе на Маросейке.

– Как поживаешь, бузотёр? – просматривая скудное меню, расспрашивал Клинов. – В какой сфере ищешь применение своих математических способностей?

– Брось подначивать, Фёдор Георгиевич, лучше послушай: у меня на днях была интересная встреча, можно сказать, экспромт, но скажу: на ловца и зверь бежит.

– Так-так, продолжай, я пока выберу, что заказать, хотя выбор тут сиротский. Кстати, водку будешь?

– Нет, что ты, я в завязке с тех пор, буду чай.

– Да ты что, неужели и правда завязал?

– Ладно, не ёрничай, а то обижусь.

Клинов попросил официантку принести пару сосисок с пюре, себе – сто пятьдесят водки и селёдку, Куму – чай.

– Давай, математик, рассказывай про экспромт, только коротко.

Клинов выслушал про встречу во «Властилине», посерьёзнел, призадумался.

– Экспромт с казанцем может «выстрелить», но и «мимо денег» тоже исключать нельзя. Затея непростая. Мне надо посоветоваться. Как скоро – не знаю, буду держать тебя в курсе. Возможно, понадобится с твоим казанцем встретиться. Мне пора, будь здоров. Между прочим, я ведь с «Руснордойлом» не так давно тоже разошёлся: надоело мне слушать технический бред этой публики, они же дремучие дилетанты!

– Вот это новость! Какие теперь планы?

– Я договорился с лукойловским филиалом вести у них техническое обслуживание и ремонт систем жизнеобеспечения и безопасности автомобильных заправочных станций.

Мазаркин

Мазаркин прижился в Уренгое, работал на отдалённых участках, часто болел. Написал Надежде, она несколько раз приезжала, уговаривала бросить Уренгой, но Сергей Станиславович опасался, что дело не закрыто и что злопамятный Валеев не успокоится, пока не отомстит.

Но, пожалуй, истинная причина была в другом: Сергей не видел себя ни у Надежды с Игорем и тёткой в маленькой московской квартирке, подаренной Николаем Николаевичем, ни в Чистополе у Галины Ивановны с Катей.

Туберкулёз точил Мазаркина всё сильнее. Сергей тянул с решением, а болезнь не отступала. Можно сказать, жить оставалось ему немного.

Сам он считал, что подхватил туберкулёзную палочку ещё в СИЗО, но грозным симптомам тогда значения не придал.

Когда же, продолжая работать в Уренгое, он всё-таки был вынужден обратиться к врачам: диагноз был однозначен – туберкулёз в запущенной стадии – кашель, потливость, слабость.

Он никогда не страдал лишним весом, а тут стал катастрофически худеть, появилось кровохарканье – признак того, что палочка Коха одолела иммунную систему и развилась до такой стадии, что лёгкие, ставшие местом её обитания, уже поражены до стадии разложения. А ведь известно: «в запущенной стадии туберкулез практически неискореним».

От прежнего Мазарини со стальным гипнотизирующим взглядом, замкнутого одинокого волка, почти ничего не осталось, он стал набожным, каждую субботу и воскресенье его можно было видеть истово молящимся в церкви Серафима Саровского.

Часто повторяющийся сухой кашель изматывал Сергея, он прикладывал платок к губам, старясь сдержать приступы, но ничего поделать с ними не мог.

Только в 1993 году, когда изменения в стране коснулись всех, Сергей Станиславович поверил Егору, что уголовное преследование ему не угрожает. Егор вместе с Надеждой приехал к Сергею с твёрдым намерением увезти больного на материк.

– Тофеля, прокурора волжского городка, нет в живых, а его банда находится в заключении, – убеждал Егор товарища. – Тебе надо срочно отправляться на лечение в Крым, денег у тебя достаточно.

– Да мне Крым уже не поможет, – вяло сопротивлялся чахоточный. – Зря вы стараетесь, не жилец я.

– Серёженька, любимый, не артачься. Я приехала и без тебя не уеду, тебя ждёт Игорь, очень хочет увидеть Галина Ивановна и Николай Николаевич. Егор уже договорился в Евпатории, тебя ждут врачи. Я там буду с тобой столько, сколько потребуется времени, чтобы ты выздоровел.

И Мазаркин согласился.

Пусть слабенький, очень неуверенный, но огонёк всё-таки зажёгся в его измученной душе, не задуло бы на ветру предстоящих изменений в его жизни, вся надежда на любящие сердца!

Стагнация

Воодушевление, охватившее обе пары в уютной атмосфере «Астории», продержалось не сказать что долго, но полгода точно грело душу, в первую очередь Людмиле Ратнер и Борису Красовскому.

Неудачи в бизнес-проектах чайный купец связывал с чем угодно, но только не со своим легкомыслием и недальновидностью. С молодыми людьми из «Бум-строя» да и с Михальчиком из «Терлецкой колбасы» ему просто не повезло, считал Борис Артурович.

Постоянно вспоминая индийскую командировку, Красовский был уверен в своих незаурядных способностях вести коммерческие дела и самодовольно оценивал себя как ловкого предпринимателя. Правда, история в Ухте несколько снизила уровень самолюбования, но, надо сказать, ненадолго.

В контексте завышенной интеллектуальной планки чайного купца Лариса умело подогревала его самомнение, но в деле с северной нефтью её роль была малозаметна и вскоре сошла на нет.

***

Приобретённые в Европе навыки общения с иностранными поставщиками бытовой техники выработали у Людмилы Ратнер уверенность в своей значимости, хотя её работа ограничивалась ведением протоколов, а фактор самоуверенности подпитывался исключительно её незаурядной внешностью.

Что да, то да: при виде входящей в зал для переговоров эффектной блондинки с ослепительной улыбкой и смелым декольте у иных представителей продавца текли слюни, и их посещали фантастические картины близости.

***

Третий учредитель «Руснордойла» Антон Стержневой обладал выдержанным характером, достаточно волевым и рассудительным, чтобы не впадать в эйфорию от преждевременных ожиданий будущих доходов. В какой-то степени офицер уравновешивал восторженные иллюзии блондинки и старого ловеласа.

***

Нанятый Красовским Кумарин для поиска потенциальных инвесторов и работы с ними, а также Клинов, как специалист в области геологии и бурения нефтяных скважин, являли собой прожжённых и в значительной степени циничных деловых людей, побывавших во всяких передрягах и авантюрах.

Тем не менее дело, за которое порученцы взялись, и тот и другой знали, во всяком случае, лучше учредителей: Кумарин долгое время состоял в руководстве банка и, не будь зависимости от пагубной страсти, владел бы банком единолично.

Что же касается Клинова, то его недаром нарекли командором. Фёдор Георгиевич слыл асом как в горном, так и в нефтепромысловом деле. Его технико-экономические обоснования иных любителей от производства подчас поражали профессионализмом.

На волне эмоционального подъёма Ратнер буквально завела чайного купца и офицера ГРУ, и все трое дружно подписались зарегистрировать компанию «Руснордойл», она же настроила Ларису раскошелить Красовского на приобретение компании с лицензией на нефтяное месторождение. А главное, включив на полную мощность свои данные, как внешние, так и низменные, Людмила утешила страстного Казимира, только чтобы поляк согласился продать лицензию.

На первых порах, несмотря на шероховатости и торможения, вызванные межличностными нестыковками и этическими противоречиями, компания активно двигалась вперёд, а чайный купец, чувствуя себя снова индийским гостем, уже напевал арию из оперы «Садко» Римского-Корсакова.

Почти все участники нефтяной затеи испытывали чувство удовлетворения и строили далекоидущие планы. Исключение составляли порученцы.

Они, как справедливо заметил Отто Эдуард Леопольд, граф фон Бисмарк-Шёнхаузен, фюрст фон Бисмарк, герцог цу Лауэнбург, став канцлером Германии, считали: «Ещё не вечер, всё только начинается!»

Правда, как понимать, что «всё только начинается», сами порученцы вряд ли бы объяснили, просто они прошли и Крым, и Рым.

Интуитивным ощущениям или подсказкам ясновидящих, равно как намёкам из параллельных миров, умудрённые порученцы не доверяли, довольствовались тремя тысячами долларов, выданными Красовским. А вот учредители «Руснордойла» поначалу продолжали оставаться в парадигме «всё у нас идёт хорошо», но уже через полгода как-то всё пошло сикось-накось.

Началось всё с Красовского.

Борис Артурович, если вы не забыли, «выше среднего роста, с правильными чертами лица, некогда даже красив, облачённый в тогу патриция, Боря и в римском сенате сошёл бы за своего. Одевается со вкусом, стильно и дорого. За здоровьем следит и себя бережёт. Куртуазен».

Так вот, он уже не тот! Стало у чайного купца пошаливать сердце, поднимаясь на своей этаж, приходилось отдыхать на каждой лестничной площадке. Инга Аркадьевна обзвонила знакомых врачей.

Вердикт был единодушный: оперативное вмешательство, и только у американцев. Обследуют и установят шунты в нескольких местах недалеко от сердца, грудную клетку вскрывать не будут, а заведут шунты через вену.

Какие там нефтяные месторождения, тут надо жизнь спасать. Красовские по сусекам наскребли столько долларов, сколько надо, и отправили Борю в какой-то соединённый штат, где всё и сделали. А дальше реабилитация в кремлёвском санатории.

Как пришла беда, отворяй ворота.

У Людмилиного мальчика началась астма. Мать всё бросила и вплотную занялась Мишаней. В больнице рекомендовали соляную терапию и сменить северный климат на Калмыкию.

Что же касается офицера ГРУ, то мало того, что он и раньше в отношении «Руснордойла» не очень беспокоился, так ещё возобладала его точка зрения на супружескую верность, заодно надоел статус примака. Стержневой развёлся и пустился во все тяжкие, то есть загулял, кстати, без Людмилы, а с новенькими.

***

С момента заключения договора по приобретению компании «Северджек» прошёл год, потом ещё два, и срок действия принятых решений истёк.

Так как переоформление лицензии на проявление нефти Клинову никто не поручал, Соловков решил инициативу не проявлять.

Казимир позвонил Красовскому, ответила Лариса, сказала, что Борис Артурович болен. И пятьдесят две тысячи пятьсот долларов вернулись в «Руснордойл», а «Северджек» избавился от обязательств.

Между тем Николай Николаевич Уваров несколько раз приезжал к «Северджеку», побывал на месторождении, самым тщательным образом изучил документацию. У него сложились доверительные отношения и с Левандовским, и с Соловковым. Их связывало не только профессиональное знание нефтепромыслового дела, но и производственная закваска: все трое имели большой практический опыт.

Однако Уваров не располагал собственными финансовыми возможностями, а привлекать инвестиции со стороны не хотел, хотя такие связи у него были.

***

Завершающий, прощальный аккорд прозвучал от порученцев.

У Кумарина во «Властилине» случилась неожиданная встреча со Штепой, и, как говорится, «кто ищет, тот всегда найдёт», а также «на ловца и зверь бежит».

Вячеслав и Егор, к удовольствию обоих, поладили, Кум рассказал командору, состоялось обстоятельное обсуждение, Клинов представил технико-экономическое обоснование и замысел поддержал.

Егор от радости только что из штанов не выпрыгнул.

Свершилось, он нашёл дело, куда можно вложить общак!

2006 год

Справка: 2006 год от Рождества Христова выдался для россиян тяжёлым. Суровая зима, пожары и нехватка алкоголя не давали заскучать и расслабиться ни властям, ни простым гражданам. Впрочем, откровенно плохим этот год тоже назвать нельзя, по крайней мере, за 12 месяцев не случилось ни одного стихийного бедствия, вооружённого мятежа или финансового кризиса.

Были, конечно, события, но куда же без них: учредили Совет Россия – НАТО, Мишико спровоцировал конфликт Грузии с Россией, убили Политковскую и Литвиненко, началась газовая война с Украиной, уничтожили чеченского террориста Шамиля Басаева, казнили Саддама Хусейна, в России резко выросли коммунальные платежи.

Деловой юбилей

Свой юбилей – в сентябре ему исполнялось семьдесят лет – Николай Николаевич Уваров решил отпраздновать с размахом и даже с пользой.

К семидесяти годам Николай Николаевич выглядел так, что многие сорокалетние мужчины могли бы позавидовать ему на все сто.

Первое, что бросалось в глаза при встрече с ним, – ухоженность: одежда подобрана со вкусом, костюм хорошо сидит, галстук в тон с костюмом, часы, запонки, ремень – неброские, но дорогие и дополняют образ.

Он аккуратен, и это проявляется в деталях: на нём всегда свежая рубашка, начищенные ботинки, он чисто выбрит, а усы подстрижены.

Николай Николаевич в хорошей физической форме и, как следствие, приветлив, улыбчив, радушен, деликатен и куртуазен. Выше среднего роста, плотного телосложения, всё ещё пышная шевелюра, украшенная красивой проседью.

Второй брак не задался, а первый не забывался. Он всё так же держал связь с дочерями, постоянно помогал деньгами, с Галиной Ивановной редко, но созванивался.

Галина Ивановна, или, как когда-то Коля обращался к жене, Галинка, была под стать ему: стройная, весёлая, доброжелательная. Рукодельница: шьёт, вяжет, а как готовит – пальчики оближешь!

Бывало, возвращается Коля из Уренгоя с вахты, первым делом спросит: «Щи-то будут сегодня?» – а Галинка ему в ответ: «А как же!» – да ещё и чарку поднесёт. А если соберутся гости, то и станцует, и споёт!

Пара, я вам скажу, хоть куда. А вот поди ж ты, не сжились, хотя любили друг друга.

В конце августа Николай Николаевич позвонил в Чистополь.

– Как поживаешь, Галина, что нового, как дети?

– Всё вроде нормально, жаловаться не на что. – Всякий раз звонок Уварова волновал её сердце, и теперь, отвечая, она невольно глянула на себя в зеркало: ещё совсем не старая, а если добавить немножко макияжа, то даже очень ничего, волосы, правда, надо подкрасить, да и не растолстела. – А ты-то как поживаешь?

– У меня, Галя, всё более-менее, жизнь идёт своим чередом. Годы летят так быстро, что не успеешь обернуться, как старость тут как тут.

– Ты, Коля, наверное, не просто так позвонил, хотя я рада, даже если и просто так. Так что, говори, что задумал?

– Хочу всех увидеть: тебя, девочек, внуков. Как ты смотришь на такое дело? Кстати, есть и повод: если не забыла, в сентябре у меня юбилей, не очень круглый, но всё-таки.

– Как же, конечно, помню, и мне кажется, что самое лучшее место для такого торжества – это Чистополь!

– Ты права, именно о том, что Чистополь – самое подходящее место, я тоже думал. Ещё хотел попросить тебя сообщить всем, кого считаешь нужным пригласить. Будет и с моей стороны участник, ты его не знаешь, человек порядочный.

– Договорились, Коля, будем созваниваться!

Первым делом Галина Ивановна позвонила Надежде.

– Здравствуй, дочь, – так обычно мать обращалась к старшей дочери. – Звонил отец, хочет приехать, в сентябре у него юбилей, сообщи Игорю. Как у него дела? Он, кажется, собирался разводиться?

– Ты же знаешь, мам, Игорь – человек скрытный, знаю, вернее, чувствую, что неладно у них. Папу очень хочу увидеть и обязательно приеду. Игорь сейчас в Верхнем Услоне, поехал навестить отца после Крыма. Сергей очень слабый, Евпатория помогла, но ведь туберкулёз у него неизлечим. Про юбилей папы Игорю и Сергею я обязательно сообщу, Егора тоже позову.

Следом Галина Ивановна связалась с Катей, сказала про юбилей.

– Что у вас с Витей нового, не ссоритесь ли? Ты же у меня иногда чересчур строгая!

– Всё у нас с Витей хорошо, мама. Вите дали квартиру, я в больницу к нему устроилась терапевтом, хотим взять ребёнка из дома малютки. А когда юбилей у папы?

– Вы с Витей приезжайте в пятницу 16 сентября. Остальные приедут в субботу. Будет Сергей, Егор, Игорь.

– Мама, что привезти?

– Ну как всегда: чак-чак и, может быть, немного казалыка.

***

Первыми в пятницу 16 сентября, ещё днём, приехали Катя с Виктором. Ехать им из Казани всего-то три часа. Сразу бросалась в глаза её схожесть с матерью, как в стати, так и в строгости характера.

Окончив медицинский институт, она некоторое время работала в поликлинике, а потом перешла в больницу, где вскоре закрутился роман с главным врачом Виктором Каримовым. В первое время терапевт всячески избегала главного врача, но тот был настойчив.

Постепенно, в процессе врачебной практики, неприятие по национальному признаку стиралось. Виктор не только не демонстрировал принадлежности к татарскому этносу, он вообще своим поведением был лоялен и к исламу, и к православию, не было у главного врача религиозных установок.

Через полгода Каримов добился расположения Уваровой, и они поженились. На свадьбе Галина Ивановна отнеслась к зятю настороженно, а Николай Николаевич с ним выпили, потом ещё, потом пели песни. Не утерпев, тёща расчувствовалась, выпила с зятем и успокоилась.

***

А уже поздно вечером того же дня в чистопольском доме появились двое представительных мужчин: первый из них – сам юбиляр, Николай Николаевич Уваров.

Он тут же в дверях обнял и расцеловал раскрасневшуюся Галину, та, словно не было тридцатилетней разлуки, в свою очередь расцеловала и его.

Позабыв о присутствующих: Кате с мужем и Казимире Левандовском, стоящем с сумками, – пара спохватилась, извинилась, но всех настолько растрогала искренность встречи двух пожилых людей, что Катя не могла сдержать слёз умиления.

На следующий день в чистопольском доме царило столпотворение: приехали, как сговорившись, почти в одно время. Раньше всех на поезде из Москвы прикатила Надежда. А буквально через час из Верхнего Услона появились Сергей с Егором и Игорь с Никой.

***

Безошибочно оценив черноглазую девушку как далекоидущие планы Игоря, Галина Ивановна сразу же взяла Нику под свою опеку, показала, где она могла бы привести себя в порядок.

– Хорошая девушка у тебя, Игорёк, симпатичная и серьёзная. У тебя с нею как: погулять – и до свидания или надолго?

– Надолго, бабуля, надолго.

В тот знаменательный день, когда Ника прошла собеседование на вакантное место начальника отдела в Верхнеуслонском муниципальном образовании, вечером, молодой Уваров попросил руки и сердца у своей избранницы и не получил отказа: напротив, предложение было принято. Они прожили в Верхнем Услоне неделю и там же узнали о юбилее.

***

Затем хозяйка поздоровалась с Егором и Сергеем. Худоба и серый цвет лица зятя были настолько очевидны, что тёща не могла скрыть сострадания, а Катя и Виктор подхватили Сергея и увели устраивать его к соседке.

К вечеру, когда народ рассаживался за столом, раздался звонок в дверь. Галина Ивановна встретила гостя, а Егор его представил:

– Это Вячеслав Кумарин – математик и банкир из Москвы.

Банкет начался с тостов за юбиляра, за хозяйку, детей, внуков. Николай Николаевич светился от множества приветствий, всё поглядывал на Галину. Она смущалась, но была рада, ухаживала за гостями.

А гости с большим удовольствием закусывали рыбкой из Усинска: солёными сижками и нельмой, невиданной рыбной колбасой, особенно им нравились деликатесы чавыча и кижуч. Поляк выставил на стол ухтинскую медовуху и банку солёных грибов, сам же налегал на водку.

Заметим, Кумарин во всё время застолья никакого зелья даже не пригубил: кремень!

Галина Ивановна некоторое время отсутствовала, а потом вернулась с большой кастрюлей щей, и по дому поплыл аромат фирменного чистопольского блюда!

***

После щей Николай Николаевич поднялся:

– Щи знатные, а теперь надо перекурить, кто со мной?

– Я с вами, если не возражаете, – откликнулся Казимир, за ними к выходу потянулись Егор и Кумарин.

Они вышли на улицу, Николай Николаевич достал пачку Marlboro и предложил всем. Казимир тут же спрятал «Приму», а Кумарин протянул Егору открытую пачку сигарет Camel, и все дружно закурили.

Егор прикурил, затянулся и обратился к Николаю Николаевичу:

– Вячеслава Витальевича я пригласил на сегодняшний праздник, чтобы обсудить с вами и с Казимиром Павловичем ухтинское проявление «Кодач». Как вы смотрите на то, чтобы завтра позаниматься этим вопросом?

– Смотрю положительно. – Уваров повернулся к поляку: – Подтверди, Казимир.

Левандовский кивнул и добавил:

– Для того и приехал.

Курильщики вернулись в дом, но за столом сидела только Ника, которая сказала, что Сергею Станиславовичу стало плохо и с ним сейчас Надежда Николаевна, Катя и её муж.

Врачи, Игорь и Галина Ивановна вернулись за стол, Катя объяснила:

– У Сергея приступ, с ним осталась Надежда.

Так на весьма грустной ноте закончился юбилей.

***

На следующий день Николай Николаевич устроил настоящее совещание с протоколом, который он поручил писать Веронике, и сразу же обозначил вопросы для участников. Сам же объявил себя председателем.

– Начнём с тебя, Казимир Павлович. Ты хозяин проявления, знаешь о нём всё, прошу тебя кратко дать нам представление о «Кодаче».

Левандовский без бумажки изложил характеристику проявления, запасы нефти, её качество, наличие документации, расстояние до магистральных нефтепроводов и завершил доклад предполагаемыми затратами и сроками освоения месторождения.

– Если есть вопросы, прошу задавать. Вероника, вас прошу всё фиксировать.

Кумарин поинтересовался графиком освоения месторождения, текущими ценами, есть ли, кроме технико-экономического обоснования, финансовые расчёты по годам.

– Такие расчёты никто не делал: нет специалистов, – ответил Левандовский.

– А вот вам и карты в руки. Мне говорили, – председательствующий посмотрел на Егора, – что вы, Вячеслав Витальевич, как раз в этом деле ас.

– Нет проблем, сделаем, – подтвердил Кумарин.

– Теперь, – Николай Николаевич выдержал паузу, – я бы хотел услышать вас, Егор Васильевич: как обстоят дела с финансированием проекта?

– Незадолго до нашего совещания, – в голосе Егора Штепы зазвучали торжественные нотки, – обладателем капитала для инвестиций в освоение нефтяного месторождения «Кодач» и не только стал Игорь Сергеевич Уваров, прошу любить и жаловать!

Раздались дружные аплодисменты, Вероника оставила протокол и во все глаза смотрела на Игоря, а он, смущённый и потрясённый, смотрел на неё. «Мы с тобой теперь богаты!» – говорил его взгляд.