Дело о спящем оборотне

Глава 1

— И когда Вы в последний раз видели свою совесть, пан Томашевский?

Миндальничать со свежеиспечённым городским головой зачуханного Пшевышела я не собирался. Тот факт, что этот вислоусый толстяк платит мне золотом, сути дела не менял. Результат – превыше всего.

— Я бы сам пропажи и не заметил, задери меня мохнатый. Но супруга моя...

Тут пшевышельский бургомистр испуганно покосился на дверь, после чего понизил голос и продолжил:

— Так вот, супруга как мимо сейфа проходила, так и обнаружила, значит, что тот не заперт. Глянула, а совести там и нет!

Его попытка прикинуться простаком начинала меня бесить. Выборы он уже выиграл: причин и дальше изображать из себя «парня из народа» не было.Так какого мохнатого?!

Я себя одёрнул. По нынешним временам такие возгласы, прозвучавшие публично, грозили неприятностями. Оскорбление чувств оборотней – это вам не шутка. Впрочем, в Пшевышеле дела обстояли несколько по-другому.

— Пан Томашевский, мы не на дебатах, – я улыбнулся, смягчая резкость фразы. – Не могли бы Вы вкратце объяснить мне суть дела? Всё-таки я проехал ради Вас двести вёрст, и не хотелось бы тратить время на всяческие экивоки.

Градоначальник сделал над собой усилие, ещё раз с опаской глянул в сторону двери, вздохнул и продолжил совершенно другим тоном:

— Четыре дня назад супруга моя Элеонора нашла сейф открытым. Склянки с совестью в нём не было. И её это очень не устраивает. Моих... (тут он на мгновение замялся) деловых партнёров – тоже. Дело срочное, я рассчитываю, что такой известный сыщик как Вы, сумеет разыскать пропажу в ближайшее время.

Мне потребовалось менее получаса, чтобы выудить из него все интересующие меня подробности. Если честно, то впервые увидев этого дородного усача, я опасался, что потрачу на выяснение обстоятельств дела намного больше времени.

Итак, неделю назад Томаш Томашевский был избран бургомистром Пшевышела. Подавляющее большинство здешних жителей составляли люди, и потому кандидат в градоначальники сделал ставку на популизм.

«Семь рас отмерь – одну отрежь», – эти лозунги до сих пор висели по всему городу.

Почему из всех нелюдей пан Томашевский выбрал в качестве «мальчиков для битья» именно оборотней, гадать не приходилось. Остальные расы – будь то низкорослые и мастеровитые краснолюды, забавные синекожие грибовики, похожие на черепах водяники, крылатые горцы с большими носами или почти исчезнувшие шестиперсты – к мохнатым большого сочувствия не испытывали. Все они (так или иначе) приспособились к жизни среди людей. В отличие от тварей, которых природа регулярно заставляла менять облик: самцы становились волками, самки – лисицами.

«Сколько волка ни корми – он всё в лес смотрит», – ещё один из предвыборных слоганов нынешнего бургомистра.

Из недомолвок собеседника я понял, что в избирательную кампанию пана Томашевского вложились солидные люди. Они же оплатили ему временное удаление совести. Своего психомага в Пшевышеле не было, но спонсоры не поскупились на оплату услуг иноземного специалиста.

Теперь же бессовестный градоначальник грозил стать фигурой абсолютно неуправляемой. Идиотом пан Томашевский не был, и возникшие для собственной жизни риски представлял во всех подробностях. Тем более, что властную супругу потомственного подкаблучника ситуация с пропажей совести тоже не устраивала.

— Химическому синдикату должен, Свену Рыжебородому тоже должен, – бургомистр загибал толстые пальцы один за другим. – Водяникам участок на болоте обещал, а Элеонора бриллианты свои заложила, они теперь выкупа требуют. Денежки-то народные счёт любят...

Городской голова снова принимал облик «простого парня».

— Сами ведь и спёрли, пан Томашевский? – решил я взбодрить собеседника.

Тот картинно всплеснул руками:

— Я ж себе не враг, задери меня мохнатый!

Тёмно-русые усы встопорщились от возмущения. Внешне толстяк напоминал душку-пекаря. Из тех, что бесплатно угощают бедных детишек пышной сдобой. Глаза же смотрели цепко и зло.

С первой секунды ты убеждался: совести у пана бургомистра действительно нет.

«Приход к власти с особым цинизмом», – подумалось мне. Но к вопросам политологии я решил вернуться позже.

Задав градоначальнику ещё несколько малозначительных вопросов, я распрощался с ним и приступил к допросу прислуги.

**

В особняке бездетной четы Томашевских работников было двое.

Водитель самобеглой коляски – он же по совместительству сторож – смазливый блондин Януш обитал в комнатушке на первом этаже. Двадцать пять лет, не женат, но имеется невеста, в пьянстве или иных пороках хозяевами не замечен. Если не считать любви к игре в мяч. Повальное увлечение этой забавой оставалось для меня непонятным. Что интересного в том, как две дюжины потных мужчин бегают по полю в надежде пнуть покрытый кожей каучуковый шар?

В предполагаемый день пропажи хозяйской совести Януш с утра отвёз бургомистра в ратушу, потом несколько часов ждал около неё – не потребуется ли отвезти куда-либо документы. Днём он доставил градоначальника в ресторацию «Три котла».

— Пан Томаш всегда там обедать изволят, – пояснил молодой человек.

Затем он с ведома начальства отбыл на тренировку своей ногомячной команды.

— Мы в первом дивизионе играем, – пояснил блондин. Я сделал вид, что оценил важность услышанного и одобрительно кивнул.

Из ресторации в ратушу городской глава добирался самостоятельно.

— Да там четверть часа пешего ходу, – махнул рукой Януш. – Ну а к вечеру, я пана Томаша домой доставил, коляску – в гараж, а потом к себе пошёл. Через час слышу – крики наверху. Пани Элеонора скандалить изволят. Ну, моё дело – сторона. Я в хозяйские разборки не суюсь. А потом они меня зовут и говорят, мол, ценности у них из шкафа кто-то свистнул.

Он пожал крепкими плечами и повторил:

— А моё ж дело – сторона.

Разумеется, прислуге никто не стал сообщать, что же именно пропало у пана Томашевского.

Показания Януша совпадали со словами владельца особняка. Я спросил, не крутился ли в последние дни возле дома кто-то подозрительный.

— Не припомню таких, – сторож сделал вид, что задумался. После чего я его и отпустил.

**

— Два брата были умные, а третий женился. С тех пор под каблуком и живёт. Усами пол подметать можно, а мудрости от них ни на грош. А баба коли захочет, так и волка епископом сделает. Жена пана Томаша в бургомистры и навострила. Он каждого её слова слушается...

Приходящая домработница по имени Катажина оказалась молодой особой с хорошо подвешенным языком и пристрастием к народным присловьям. Разобраться, где она говорит буквально, а где иносказаниями – было непросто. Остановить словоизвержение – ещё сложнее.

— А меня в тот день здесь вовсе и не было. Ну разве только на минуточку забегала с Янушем поболтать. Хороша и вдовая, коль молодая да здоровая. А что у него невеста – так из другого теста. Локтями толкаться не будем, и на том спасибо.

Перипетии любовных отношений прислуги Томашевских меня интересовали мало. Хотя пренебрегать ими тоже не стоило. Где трое в одной лодке в разные стороны гребут, там и перевернуться недолго. Тьфу ты, зараза! Нахватался от болтушки.

— А брильянты она сама у себя и украла, – неожиданно закончила свой спич Катажина.

Я спросил, почему она считает, что из сейфа пропали бриллианты пани Элеоноры.

— Так она ж что ни день своими цацками сверкала. А сейчас шея голая, и ходит невесёлая.

Я на минуту задумался, не стоит ли сообщить хозяйке особняка об отношении к ней со стороны прислуги. Но решил воздержаться. Пусть эти пауки жрут друг друга сами. Добиться сколько-нибудь внятных ответов от домработницы у меня не получилось.

Судя по всему, ни Януш, ни Катажина не в курсе, что было (если было) похищено у пана Томашевского. Или старательно делают вид, что не в курсе. В истории, когда в богатых домах находят открытые сейфы без следов взлома, а прислуга якобы ни сном ни духом – лично мне верится слабо. Оставалось допросить саму пани Элеонору. После чего можно будет сделать предварительные выводы.

**

Хозяйка вернулась домой через час. Её внешность я уже представлял: в гостиной висели портреты обоих супругов. Высокая, стройная средних лет – ненамного моложе мужа – дама с чувственным ртом и изумрудными глазами нечеловеческой красоты. Тёмно-зелёное бархатное платье она носила с величием королевы. Изящные руки с тонкими запястьями заканчивались неожиданно большими ладонями.

Шестиперст – осознал я. И, боюсь, мне не удалось скрыть своего удивления. Пани Томашевская понимающе улыбнулась. Утверждают, что именно эта раса была древнейшей из разумных. Шестипалые подарили людям и многие ремёсла, и письменность, и даже счёт времени. Недаром же мы отмеряем часы не по десять, а по двенадцать?

Сколько в этих словах правды, мне по большому счёту было безразлично. Шестиперсты практически вымерли, и жена пшевышельского бургомистра была первым представителем этой расы, которого я видел. Точнее, представительницей. Женского обаяния в ней было хоть отбавляй. И как столько вместилось в стройную фигуру?

— Если Вы в течение суток не найдёте пропажу, – бархатным как её платье голосом заметила пани Элеонора, – моего мужа, вероятно, убьют.

И очаровательно улыбнулась.

Я глянул на часы: четырнадцать ноль семь. Затем внимательно посмотрел на женщину. Её глаза показались мне ещё прекраснее, нежели минуту назад. Их изумрудный оттенок словно бы мягко подсвечивался голубым.

— А какой исход дела устроит Вас больше, пани Элеонора?

Называть хозяйку дома по фамилии мне почему-то не хотелось. Та сделала вид, что не заметила дерзости.

— Мне мой муж больше нравится живым. Именно поэтому и было принято решение обратиться в сыскное агентство.

Мы сидели в гостиной: я – в кожаном кресле, пани Элеонора – на старинном диване с велюровой обивкой. Серый цвет мебели на удивление хорошо сочетался с зелёным платьем моей собеседницы, а её глаза...

Впрочем, о них я уже говорил.

— Вас нам рекомендовал пан Метельский, – продолжила она.

Я понимающе кивнул. В истории, когда незадачливый банкир в порыве страсти отдал любовнице фамильные драгоценности жены, именно наша контора помогла сохранить брак распутного финансиста. Платиновое колье вернулось к владелице, а симпатия пана Метельского навсегда исчезла с горизонта супружеской четы.

— У Вас репутация человека, умеющего находить оптимальный выход из щекотливых положений, – заметила пани Элеонора.

Изящное определение, подумалось мне. Лично я бы сказал проще – «скользкий тип».

— Кроме того, утверждают, что Вы имеете в своём арсенале широкий спектр воздействий, а также умеете хранить язык за зубами.

«Молчаливый костолом», – перевёл я на более привычный мне язык.

Похоже, что зеленоглазая красавица могла бы ещё долго упражняться в словесных выкрутасах, но я решительно перешёл к делу:

— Вы кого-либо подозреваете в этой краже?

— Насколько мне известно, код от сейфа был известен только мужу, – ответила она. – Но недоброжелателей у него, как Вы понимаете, немало.

Минут через десять я уже покидал особняк бургомистра. Показания пани Элеоноры в целом не противоречили словам её супруга.

Картина вырисовывалась любопытная.

Различные визитёры в доме бывали нередко, но исключительно люди из приличного общества. Кроме того, принимали их в гостиной, а личный кабинет пана Томашевского на то и личный, чтобы пан находился там в одиночестве. Иными словами, при посторонних (включая прислугу) хозяин дома сейф не открывал.

В четверг, когда была совершена кража (к варианту, что имела место лишь инсценировка, я вернусь чуть позже) хозяин покинул дом после завтрака, то есть в восемь часов с небольшим. Возвратился он вечером, в начале седьмого.

Водитель Януш заявлял, что уехал и вернулся вместе с паном бургомистром. Необходимо проверить, был ли он в действительности на тренировке по игре в мяч во второй половине дня – до того, как привёз градоначальника обратно.

Пани Элеонора, проводив мужа на службу, ближе к полудню отправилась в общество помощи бездомным детям. Бессовестному бургомистру требовался противовес в виде сострадательной супруги.

Вернувшись приблизительно в пять, она застала сейф открытым. Признаков взлома не было. Стрелка висящего на стене чарометра утверждала, что никакого волшебства в помещении не применялось. Ничто не говорило и о присутствии грабителей. Ни денег, ни ценностей из особняка не пропало. Отсутствовала только склянка с совестью пана Томаша. Предположив, что днём супруг заскочил домой и в спешке забыл закрыть сейф, женщина занялась приготовлением ужина: у домработницы Катажины в тот день был выходной. Лишь возвращение главы семьи (тут я мысленно улыбнулся) прояснило, что совершено преступление.

Бургомистр отрицал, что делился с кем-то кодом от сейфа. Его жена тоже не смогла назвать конкретных подозреваемых. Что касается мотивов кражи, то градоначальник заявил о возможных происках своего неудачливого соперника, пана Козельского.

— Создатель шельму метит, – намекнул на фамилию конкурента пан Томашевский. – Рогатый мохнатого не лучше.

Откуда крупному промышленнику Козельскому могло быть известно о проведении ритуала изъятия совести и о месте хранения последней, жертва преступления внятно ответить не смогла. Собственное бесстыдство заставляло подозревать в предательстве каждого встречного-поперечного.

Пани Элеонора считала, что похитители, вполне возможно, намереваются шантажировать её мужа.

— Пан Рыжебородый известен в городе как весьма авторитетная личность, привыкшая достигать своих целей любыми путями, – заметила она.

В переводе на человеческий язык это означало «откровенный бандит». А если расшифровать фразу полностью, то деньги, полученные паном Томашевским от подобной персоны требовали возврата. И, вероятно, с неплохими процентами. Краснолюды, к каковым несомненно относилась «авторитетная личность» Свена Рыжебородого, очень хорошо умели считать своё золото. Бургомистр, полностью лишённый совести, рисковал быстро проявить чёрную неблагодарность к спонсору своей избирательной кампании. Последствия предполагались довольно печальными.

Тот, кто изъял из сейфа совесть пшевышельского градоначальника, мог потребовать за возврат склянки очень серьёзную сумму. Однако до настоящего момента на связь с Томашевскими похитители не выходили.

Перед уходом я ещё раз заглянул к водителю Янушу. Блондинчик просматривал колонку спортивных новостей. Мы обменялись соображениями по поводу предстоящей встречи «Каштомежских кабанов» и «Сувальских соколов». Говорил, разумеется, он. Я же старался одобрительно хмыкать в подходящий момент. Потом небрежно поинтересовался, в каком часу болтушка Катажина заходила к нему в день преступления.

— Так мы ж с ней не виделись тогда, у неё выходной был, – удивился моей забывчивости молодой человек.

**

В ресторации «Три котла» было немноголюдно. Сегодня заведение обслуживало по большей части инорасцев. Нет, формального деления по дням – когда по вторникам к посетителям относятся по-человечески, а в среду, положим, царят краснолюдские порядки – здесь не было.

Но для водяников и горцев понедельник издавна считался днём особым: как седмицу встретишь, так её и проживешь. А значит, наедаться надо от пуза. В городских условиях, да ещё и в будний для большинства обитателей день, времени на готовку праздничных блюд представителям расовых меньшинств катастрофически не хватало. Со стороны пана Вышентского, владельца «Трёх котлов», было бы преступным небрежением игнорировать этот факт.

— Бограч по-горски, – сделал я заказ. Предпочитаю простую и сытную пищу. Бограчом здесь называли пастушеский гуляш. – А также бумагу и чернила.

Официант-краснолюд – ростом мне по грудь, каштанового цвета борода заботливо расчёсана на две стороны – кинул на меня удивлённый взгляд и удалился. Мол, чего эти приезжие только не едят! Иногороднего он во мне вычислил сразу. Но я не боялся, что с меня попытаются содрать больше положенного. Краснолюды славились своей честностью. Во всяком случае тем, что они таковой считали.

Я достал из кармана авторучку, подаренную мне банкиром Метельским в знак благодарности за успешное завершение деликатной миссии. Её стоимость фактически удваивала мой гонорар за то дело. Стальное перо было позолочено, а подправленный магией механизм позволял удерживать втрое больше чернил, чем обычно. Простой на вид чёрный корпус имел встроенный чарометр, предупреждая владельца о волшебстве, творимом в радиусе ста двадцати шагов.

Пока я любовался подарком Метельского, кельнер принёс несколько листов бумаги и чернильницу. Трое краснолюдов за соседним столом, по всей видимости - торговцы шерстью, о чём свидетельствовали золотые серьги в виде руна – с любопытством косились в мою сторону. Похоже, каштановобородый уже успел шепнуть им, что новый посетитель собирается подкрепиться канцелярскими принадлежностями.

— Ваш бограч не менее получаса ждать придётся, – извиняющимся тоном заметил официант. – Не желаете ли чего-нибудь ещё, чтобы скрасить ожидание?

Из-за буфета выглядывал повар-водяник, держа в перепончатой лапе циркуль, пару карандашей и несколько тюбиков с краской. Колпачок, прикрывающий лужицу на темечке, едва не сбился на бок, а выпуклые глаза горели от любопытства.

Я отрицательно кивнул. После чего открыл чернильницу и принялся заправлять авторучку. По ресторации разнёсся вздох разочарования.

Лишь семейство горцев: почтенных лет мужчина с крупным клювообразным носом, его молодая жена и четверо детишек, чинно сложивших крылышки, не отвлекалось от своей трапезы - ароматного супа с лапшой и белыми грибами. Насколько я знал, привычную для людей курицу в нём заменяла крольчатина: поедание мяса птицы считалось для этой расы запретным.

Я придвинул к себе лист бумаги. В верхнем правом углу красовался герб ресторации - три котла разной величины. Не каждое заведение будет тратиться на подобные статусные вещи. На первый взгляд едальня выглядела скромнее.

Хмыкнув, я нарисовал рядом с котлами сорокалетнего мужчину с вислыми усами и солидным брюшком. В наброске легко можно было узнать пшевышельского бургомистра.

В левом углу возникла стройная высокая фигурка в платье – пани Элеонора. Я вздохнул, передать очарование глаз женщины-шестиперста у меня не получилось.

В нижних углах разместились светловолосый Януш и болтушка Катажина. Вот с последней и начнём.

Если верить хозяину дома, то домработница Томашевских своего ключа не имела. Двери ей открывали либо водитель, либо пани Элеонора.

По словам Катажины в минувший четверг она заскочила в особняк поболтать с Янушем. Блондинчик же это отрицал. Зачем кому-то из них врать?

Я поставил рядом с обеими фигурками по знаку вопроса.

— А он мне говорит: «Замени бобровый фетр на заячий, а цену не снижай», – донеслось из-за соседнего стола. Раздался взрыв хохота.

Я пожал плечами (суть шутки от меня ускользнула) и продолжил упражняться в рисовании. В центре листа появился выпотрошенный сейф. Объяснений, как была похищена совесть пана бургомистра, у меня имелось несколько. Приоритетной я полагал версию об участии в этом деле домработницы Катажины.

Во-первых, говорливая девица вполне могла изготовить дубликат ключа и получить свободный доступ в дом. Во-вторых, за два года работы она имела возможность подсмотреть, как хозяин в своём кабинете открывает и запирает сейф. Либо сквозь замочную скважину, либо через приоткрытую дверь. Как вариант, пан Томашевский, не надеясь на свою память, мог записать код от сейфа у себя бумагах. А любопытная прислуга наткнуться на эти записи во время уборки.

— "Да бобёр это, бобёр!" Кулаком себя в грудь бьёт, а ладонь-то вся словно ржавчиной покрыта! – краснолюды снова заржали. Глава горского семейства посмотрел на них с неудовольствием.

Неожиданно для себя я дорисовал в раскрытом сейфе крупного грызуна. Тот угрожающе пялился на Катажину. Домработница либо знала, что именно хранится за стальной дверцей, либо просто рассчитывала на удачу: дешёвку за семью замками не прячут.

Если воровка была в курсе содержимого сейфа, то за её спиной, вероятно, стоят люди посерьёзнее. Или нелюди.

— А он тогда к магам кинулся, мол, нельзя ли зайца в бобра превратить? А они ему: "Можно, конечно. Но за этим не к нам, а к чучельникам идти надо!"

Один из торговцев едва не свалился со стула от хохота. Но через секунду в зале внезапно наступила тишина. Я обернулся.

В дверях стоял крупный, почти с человека, краснолюд. Его властное лицо украшала неизменная борода, но щёки были частично выбриты – по последней краснолюдской моде. Дорогой костюм с широкими лацканами, из кармана двубортного жилета виднеется золотая цепочка. За спиной рыжебородого гостя возвышались два мордоворота. Под пиджаком одного из них угадывались очертания наплечной кобуры.

Хозяин заведения пан Вышентский уже спешил в сторону новых гостей. Троица торговцев шерстью старательно изображала из себя чучела.

Взгляд "авторитетной личности" остановился на мне. Я приглашающе кивнул. Кельнер, на подносе которого исходил паром горшочек с бограчом, осторожно поставил кушанье на стол и на цыпочках двинулся в сторону буфета.

Семейство горцев продолжало чинно трапезничать, не обращая внимания на происходящее вокруг.

**

— Наслышан, наслышан про Ваше агентство. И чем же наш городок удостоился визита такого человека как Вы?

Голос у Свена Рыжебородого был на удивление мягким. Особенно, если учесть, что эта персона подмяла под себя всю краснолюдскую общину Пшевышела. Бриллиантовая серьга в правом ухе говорила: передо мною ювелир. Но насколько я понимал, исходя из услышанного от Томашевских, в последнее время пан Рыжебородый предпочитал филигранной работе топорные методы.

Два мордоворота (один уселся за соседним столиком так, чтобы видеть весь зал, другой остался у входа), сопровождающие «ювелира», недвусмысленно об этом намекали.

Мой ответ собеседнику не требовался. Переворачивать или убирать листок с рисунками я не собирался.

— Вы позволите? – краснолюд протянул руку к бумаге. И, не дожидаясь разрешения, начал изучать мой шедевр.

— У пана бургомистра украли крысу?! – Рыжебородый поднял изумлённые глаза.

– Это символ, – пробурчал я. Нарисованный бобёр смотрел на меня с откровенной обидой.

– Вы полагаете, в доме Томаша завёлся «крот»? – предпринял вторую попытку «ювелир».

Взгляд бобра показался мне ещё более укоризненным.

— Допускаю такую возможность, – уточнил я.

Собеседник не стал спрашивать, кого же я считаю соглядатаем. Он задал вопрос, который меня, признаюсь, удивил.

— Вы боитесь призраков?

Я отделался общими фразами о том, что никогда их не видел, а вот если увижу, то тогда...

— Полагаю, нам надо совершить небольшую прогулку, – краснолюд встал из-за стола. В моём согласии, он, видимо, не сомневался.

Поднялся и его телохранитель. Кобура под пиджаком стала ещё заметнее.

Я подозвал официанта, расплатился за нетронутый бограч, свернул листок с рисунком и положил во внутренний карман: ещё пригодится. Пан Вышентский любезно проводил нас до дверей.

— Будем рады снова видеть Вас в нашем заведении,– поклонился он на прощание.

Глаза владельца ресторации смотрели на меня грустно-грустно.

**

Самобеглая коляска пана Рыжебородого с королевским величием «плыла» по улицам города. Мотор мощностью 90 лошадиных сил работал практически бесшумно, не нарушая траурного молчания в салоне.

Выехав из города, водитель с облегчением вздохнул, и машина рванула вперёд. Пейзаж за окном стал меняться вдвое быстрее. Чувствовалось, это не предел. В Пшевышеле такие коляски сокращенно именовали «самобегами». В моём родном Каштомеже молодёжь предпочитала слово «самоход». Мол, сто вёрст в час – это ж разве скорость?

Справа и слева от меня с каменными лицами сидели мордовороты. Водитель-водяник принялся тихонечко насвистывать «Уж такой я подлец», модную песенку этого лета. Покосился на сидящего справа хозяина – не рассердится ли – после чего продолжил свистеть.

«Сперва была Марина, а после – Катажина. В меня влюбились обе, и даже без вина...» - всплыла в голове строчка шлягера.

Кстати, о Катажине. Зачем девица упомянула, что забегала поболтать с Янушем? Её же никто за язык не тянул. Если блондинчик не врёт, то он домработницу в тот день не видел. Возможно, воровка опасалась, что её могли заметить соседи Томашевских? И на всякий случай придумала себе оправдание.

— А Вам совсем не любопытно, куда мы едем? – прервал мои размышления пан Рыжебородый. В его голосе читалась обида. Краснолюдам свойственна прямота и даже некоторая простота характера. Хитроумные интриги – это, как правило, не по их части.

— Но я ведь узнаю, когда мы приедем? – ответил я вопросом на вопрос. «Ювелир» отвернулся, скрывая недовольство.

Ни его, ни мордоворотов я не боялся. Нет, я не умею расшвыривать толпы громил и ловить пули зубами. Выпрыгивать из самобега на ходу тоже не входило в мои планы. Но если «авторитетная личность» при свидетелях пригласила меня к себе в коляску, то я рассчитывал вернуться в город живым и, по возможности, здоровым. Похищение агента нашей конторы – слишком смелый шаг даже для Свена Рыжебородого.

В последние несколько лет хорошо образованная молодёжь увлеклась чтением рассказов про частного сыщика Шимона Холмского. Тот, по воле автора, разгадывал самые запутанные преступления, просто сидя в кресле с трубкой в зубах.

Юноши помоложе и менее образованные предпочитали истории про лихого бандита Ираклия Поротого по прозвищу Яйцо. Якобы преступник был учеником психомага и с лёгкостью играл на струнах души своих жертв, каждый раз угадывая их стремления и желания.

Настоящий (а не книжный) Ираклий Яйцо отбывал сейчас пожизненный срок в Каштомежской тюрьме, будучи обвинённым в насилии сразу двумя бывшими подружками.

«Оставил я Марину, а после – Катажину, зовёт меня дорога, тут не моя вина...» – продолжал насвистывать мелодию весёлый водяник.

В реальности служители закона не пытались проникнуть в голову преступника в поисках его мотивов. Не ломали они и своих собственных голов, собирая воедино многочисленные улики.

Пропали драгоценности? Зовём осведомителя, который сообщит, что похожие цацки всплыли недавно у Збышека Рябого, торговца краденым. Трясём последнего и выясняем, у кого тот купил вот этот вот серебряный браслет. Если вора удаётся поймать, то на него вешается ещё пара-тройка нераскрытых краж. Если задержать преступника не получается, то признание выбивается из любого подходящего рецидивиста, и все стороны расходятся довольными. Кроме бедолаги, мотающего очередной срок.

В отличие от добродушных полицейских наше агентство действовало намного жёстче. Результат - превыше всего. Сколько костей при этом будет сломано – вопрос второстепенный. Основу конторы составили ветераны двух последних военных кампаний, знающие с какой стороны держаться за оружие и привыкшие к насилию как наиболее быстрому способу решения вопросов.

Если я пропаду в Пшевышеле, то дюжина наших ребят разнесёт этот паршивый городишко по камешку. Свен Рыжебородый чётко дал понять, что знаком с репутацией агентства.

— Приехали, – любитель шлягеров остановил самобег перед небольшим, но уютным загородным домиком. У входа стригла газон парочка грибовиков: широченные береты на пару пальцев возвышались над травой. На крыльце стояла миловидная девушка. Впечатление несколько портила короткая стрижка. Причёска, известная как «паж», делала хрупкую и невысокую шатенку излишне похожей на мальчика. Опаловые глаза и бледная кожа придавали ей несколько таинственный вид.

Но на призрака девушка не походила точно.

— Папа вас ждёт, – не особо любезно произнесла она и первой зашла в дом.

**

Этого старикана я знал.

Двадцать два года назад, когда на меня напялили форму цвета покрытого пылью собачьего дерьма, дали в руки винтовку и отправили в окопы, имя Акоша, сына Аладара, гремело по всему западному фронту.

В Восьмиградье представители расовых меньшинств не подлежали призыву. Однако никто не мешал крылатому горцу или черепахообразному водянику отправиться на бойню добровольно. Нашлись идиоты и среди оборотней. Одних привезли домой по частям – не помогла и хвалёная регенерация. Другие быстро распробовали вкус крови. Самым зубастым среди них и был Акош, сын Аладара.

Рейды оборотней-диверсантов в тыл противника воспевались едва ли не еженедельно.

А через полгода Акош сломался. После того, как его солдатам пришлось рвать глотки бойцам из родственного клана, лишь незадолго до начала войны откочевавшего по другую сторону границы.

На какое-то время газеты перестали трубить о подвигах «псов войны». А незадолго до объявления перемирия появилась заметка о гибели знаменитого диверсанта.

Сейчас Акош, сын Аладара, живой, сидел напротив меня в кресле-качалке, укрытый шерстяным одеялом. Изношенное тело мёрзло, несмотря на июньскую теплынь. Лицо старика было изуродовано шрамами, один из которых пересекал пустую глазницу. На левой руке не хватало двух пальцев. На изувеченной конечности виднелась татуировка с шестизначным номером. Такую в те годы делали военнопленным.

Да, иногда для пропаганды удобнее заявить о смерти героя, нежели о бесславно полученных увечьях.

— И на волколака найдётся собака, – усмехнулся он, «прочитав» мой взгляд.

Я промолчал. Как эта развалина сумела стать отцом девчонки, которой едва ли исполнилось восемнадцать?

Опаловоглазая шатенка принесла нам чай. Старикан дождался, пока она покинет комнату и оценивающе посмотрел на меня.

— Вы должны остановить моего сына, – неожиданно заявил он.

Вот умеют же в этом городе прояснять ситуацию, задери меня мохнатый!

Я вспомнил пшевышельского бургомистра и посмотрел на часы. Семнадцать двадцать три. Жена обворованного градоначальника была убеждена, что если завтра к обеду я не найду его совесть, пану Томашевскому грозит смерть.

На мой резонный вопрос, откуда ей это известно, пани Элеонора удивлённо вскинула брови, после чего пояснила, что её древняя раса обладает даром предчувствия. Возможности проверить эти слова у меня не было: шестипалые настолько редки в наше время, что обратиться за консультацией попросту не к кому.

Сама же его и прибьёт, подумалось мне тогда. Но, похоже, посторонняя угроза действительно существует.

Одноглазый оборотень протянул мне газету. «Волкам – волчья жизнь!», увидел я заголовок на первой странице. После чего углубился в чтение.

«Волк шкуру меняет, а повадки – те же. Трудно оспаривать мудрость предков, заключённую в народных пословицах и поговорках. Однако вот уже четверть века, как мы живём в новом тысячелетии, ознаменованном дружбой и сотрудничеством различных рас.

Образованный читатель, разумеется, помнит, что договор между полисами Восьмиградья и пятью кланами оборотней был заключён в 1826 году.

В честь столетнего юбилея этого знаменательного события бургомистр Пшевышела пан Томашевский, избранный горожанами всех семи рас, распорядился об обязательном ношении оборотнями нарукавных повязок. Для мужчин – с символом волка, для женщин – с символом лисы.

Тем самым городские власти рассчитывают, что представители самой малочисленной расы нашего полиса получат заслуженные ими почести от благодарных сограждан».

Я быстро глянул на Акоша. Тот делал вид, что изучает узор на своей кружке. Единственный глаз старика слезился.

Я отложил газету в сторону.

— Расскажите мне о своём сыне.

**

Алайошу, сыну Акоша (ну что за имена?!) было двадцать три года. В этом возрасте далеко не каждый оборотень в состоянии контролировать смену облика. Но лидеру волчеликой молодёжи Пшевышела это удавалось с младых когтей, как и его отцу.

Однако крови он, как говорится, не нюхал. А слава отца, пусть и преждевременно «похороненного», не давала юноше покоя.

Агрессивная избирательная кампания пана Томашевского вызвала ответную враждебность со стороны «мохнатых» юнцов.

Оборотни всё чаще задирали прохожих, бросающих на них недовольные взгляды. До мордобоя пока не доходило, но перспектива зреющего погрома становилась все более явной.

— Какое это имеет отношение к мне?

Всё-таки деликатность – не мой конёк. Но люди почему-то считают меня убедительным и, как правило, отвечают на мои вопросы. Нелюди, обычно, тоже.

— Алайош искал компромат на бургомистра, - пояснил отец юного оборотня. – Полагаю, он подкупил прислугу Томашевских.

— Полагаете, или знаете точно?

Мне надоело, что в этом городе едва ли не каждый пытается навести тень на плетень.

— Сын не делится со мною своими планами, – вздохнул в ответ Акош, сын Аладара.

— А с сестрой? – я посмотрел старику прямо в глаза. Тот нехотя кивнул.

— Но Эрика Вам тоже ничего не скажет.

Что ж, хорошая новость заключалась в том, что опаловоглазую зовут по-человечески, а не какая-нибудь «Агнеш, дочь Арранки». Иначе бы я окончательно запутался.

Плохая новость: мне придётся надавить на строптивую девицу. Не люблю лишнего насилия.

В соседней комнате раздался телефонный звонок.

— Папа, это тебя, – в дверь просунулась мордочка юной шатенки. Эрика выглядела несколько обеспокоенной. На старикана она смотрела с любовью, на меня – с откровенной неприязнью.

Я улыбнулся девушке. Она дёрнула носиком и, демонстративно меня игнорируя, вошла в комнату, чтобы помочь отцу подняться.

Пока тот ковылял к аппарату, я снова уткнулся в газету.

«Предложение о выделении общине оборотней дополнительного участка земли за пределами города нашло поддержку среди жителей Пшевышела.

Для сохранения столь редкого вида существ необходимо создание особой зоны оседлости, убеждён новоизбранный бургомистр. Проект планируется обсудить на ближайшем заседании городского совета».

Бессовестность пана Томашевского поднималась над Пшевышелом в полный рост.

— Домработница бургомистра найдена мёртвой у себя дома, – безжизненным тоном сообщил мне вошедший Акош. Сейчас он действительно походил на призрака.

**

Подкомиссар Ежи Самборский был худ, высок, гладко выбрит и очень недоволен.

— Я никому на позволю путаться у меня под ногами! – сердито заявила мне эта каланча в фуражке. Не удивлюсь, если форменный головной убор он не снимает, даже ложась в постель. Как и синий полицейский китель с синими же погонами, на каждом из которых воинственно расположилась парочка металлических орлов.

Лицо пана подкомиссара разве что не светилось от прямодушия. Я взирал на него снизу вверх. Если честно, то отвык от подобного ощущения. И оно мне не нравилось. Очень не нравилось. Как, собственно, и сам Ежи Самборский.

Не люблю порядочных полицейских. Никогда не знаешь какую подлянку они выкинут в следующий момент. Да и мог ли службист без страха и упрёка дорасти до заместителя начальника пшевышельской полиции? Не удивлюсь, если этот «синяк» не такой кристальной честности, как кажется на первый взгляд. Особенно, если с ним имел дело «ювелир» Свен Рыжебородый.

Любезно предоставив мне свой самобег, сам авторитетный краснолюд остался в домике Акоша, сына Аладара. Что связывает пана Рыжебородого, одного из главных спонсоров расистской предвыборной кампании Томашевского, с оборотнем? Это я ещё выясню. Сейчас меня интересовала смерть домработницы бургомистра Катажины Кравчик.

Девица жила с овдовевшей матерью. Сейчас та, болезненного вида женщина лет сорока пяти, сидела на кровати, вытирая слёзы носовым платком.

Подкомиссар мерил комнату шагами длинных худых ног и что-то бубнил другому «синяку». Тот, судя по одному орлу на погонах, был в статусе аспиранта. Так в полиции звали низшие чины, которых готовились к получению офицерского звания. Начальство он, как и положено, ел глазами, внимая мудрым речам Ежи Самборского со всем тщанием.

Моё появление восторга у пана подкомиссара не вызвало. Аспирантишка же, молодой человек с тонкими чёрными усиками, вылупился на меня с любопытством.

Тот факт, что я представлял сейчас интересы бургомистра, а к дому семейства Кравчик прибыл на самобеге Свена Рыжебородого, не позволил «синякам» выставить меня вон. Несмотря на всю неприязнь.

Ну никто меня в этом городе не любит! Пойду поплачу в подушку.

Но это позже. Нехотя пан подкомиссар поделился со мной нарытой информацией.

Тело бургомистровой домработницы обнаружила её мать Данута Кравчик около трёх часов назад. Я машинально глянул на циферблат своего «герлаха». Девятнадцать десять.

Признаков насильственной смерти не найдено. Ни ран, ни синяков, ни кровоподтёков на теле девицы нет. Соседи не слышали ни криков, ни шума борьбы. Не видели они и подозрительных лиц.

Здесь пан Самборский недовольно поморщился. Он-то точно был уверен, что не подозрительных лиц в природе не бывает. Моя мужественная физиономия, очевидно, тоже не внушала пшевышельскому подкомиссару доверия. Чувствую, если бы не железное алиби (мои перемещения в течение дня было очень несложно отследить), то допрашивали бы меня сейчас со всей строгостью.

Но не будем отвлекаться. Последний раз живой Катажину видела соседка – пани Марпловская. Та утверждает, что девица вернулась домой без четверти четыре. Судя по корзинке с пакетом муки и дюжиной яиц – из продуктовой лавки пана Новака. Глазастая, однако, старушка. Небось, сама-то сплетнями питается.

Опрошенный торговец подтвердил, домработница Томашевских заходила к нему в начале четвёртого. Ни испуганной, ни обеспокоенной не выглядела. Признаков недомогания у девицы не заметили ни Новак, ни Марпловская.

Я решил не забивать этими фамилиями голову. Надо будет – уточню ещё раз. Для себя обозначил их как пани Соседка и пан Бакалейщик.

На столе в комнате покойной обнаружен пустой стакан. Сейчас его исследуют полицейские эксперты. Табельные чарометры «синяков» магических воздействий не выявили. Мой прибор, вмонтированный в авторучку, тоже не бил тревогу.

— Полагаете, имеет место отравление? – спросил я пана подкомисссара.

— Дождёмся результатов экспертизы, – пробурчал Самборский.

Его аспирант тут же что-то накарябал в своей записной книжке. Я краем глаза глянул в его блокнот. Среди бессмысленных каракулей выделялся рисунок: тощий и высокий человек с сердитым лицом и в комично огромной фуражке. Любимое начальство угадывалось в этой фигуре без малейшего труда.

Ох, не видать аспирантишке офицерского чина. Ему бы лучше в академию живописи податься. В скупом наброске чувствовалась рука одарённого художника.

Юноша заметил мой взгляд и смущённо улыбнулся.

— Результаты экспертизы мы, возможно, сообщим Вам завтра, а пока будьте любезны отправиться в свою гостиницу, – голосом пана подкомиссара можно было заморозить всё живое в радиусе ста саженей. Его бы вместо холодильного шкафа использовать.

– Новый день учит старый, – наставительно добавил Самборский народную мудрость. Ещё один любитель фольклора на мою голову.

Младший «синяк» сделал восторженное лицо и снова раскрыл свою записную книжку.

Уходя, я заметил, что напротив тощей фигуры в блокноте появилось изображение плечистого мужчины с крупным подбородком, низким лбом и сломанным носом. Харя вышла уголовной наружности и довольно премерзкая. Чрезмерно длинные руки делали человека похожим на гориллу. Несмотря на очевидный гротеск, в рисунке легко можно было узнать меня.

Как тонкоусый сумел набросать портрет за несколько секунд, оставалось для меня секретом.

Стоит ли выпросить у него этот шедевр полицейского творчества или следует надавать молокососу по ушам, я ещё не решил. Меня грызла зависть. Которую я представлял в виде бобра, нарисованного мною ранее. Изобрази его помощник Самборского, никто бы не перепутал животное с «крысой» или «кротом».

Водителя-водяника я попросил довезти меня до ресторации «Три котла». Может всё-таки получится вкусить прелестей здешней кухни.

Хозяин заведения встретил меня тысячью любезностей. Но во взгляде его веселья не добавилось.

Меня усадили за тот же самый столик, что и прежде. Компании торговцев-краснолюдов в ресторации, разумеется, уже не было. На их месте сидели двое взъерошенного вида парней.

Один из них с вызовом глянул в мою сторону. Черты его лица показались мне знакомыми. На правой руке юноши красовалась повязка. С неё на меня взирала оскаленная волчья пасть.

**

Я окинул ресторацию взглядом.

Помимо оборотней в «Трёх котлах» наблюдались два человеческих семейства, супружеская чета краснолюдов, влюблённая парочка водяников и одинокий пожилой горец. В отдельном закутке, за столиком в четверть локтя высотой трапезничали четверо грибовиков, разнаряженных в смокинги, но в традиционных широченных беретах.

— Элементарно, Вацовский, – произнёс один из них. Его тёмно-синее, почти полностью покрытое багровой татуировкой лицо, выражало лёгкую досаду.

Артисты, понял я.

Фамилий представители этой расы не имели. А их имена были кошмаром для работников паспортных столов. Так что очевидным становилось, что упомянутый Вацовский – это спутник знаменитого Шимона Холмского, многочисленные рассказы о котором будоражили фантазию молодежи всех восьми полисов нашего края.

— Винт вкрути, – посоветовал татуированному один из собеседников. Тот приосанился, обретя некоторую чопорность.

Последнюю четверть века синематограф теснил искусство сцены по всем фронтам. Однако представления грибовиков всё ещё пользовались спросом. Когда-то маленькие и забавные создания едва не «убили» кукольный театр. Тот не выдерживал конкуренции с живыми «игрушками».

На спектакли крошечных синекожих актёров дети собирались толпами. Со временем в репертуар лилипутов вошли и серьёзные пьесы для взрослого зрителя. Не обошла стороной миниатюрные театры и мода на детективные истории.

— Элементарно, Вацовский, – повторил свою фразу грибовик. На этот раз раздражение лишь едва пробивалось сквозь явную симпатию. А в голосе чувствовалось благородное происхождение и отменное воспитание говорившего.

Ростом в половину локтя, со смешными – почти круглыми – носами, грибовики в прошлом славились своей агрессивностью. Когда-то их кочевые племена всерьёз претендовали на южные земли Восьмиградья. Полная нечувствительность к магии и удивительная живучесть делали крошечных бойцов серьёзными противниками.

Если верить историкам, лет двести назад синекожие лилипуты окончательно распрощались с охотой к перемене мест и превратились в миролюбивый оседлый народец.

Они стали предпоследней расой, с которой люди Восьмиградья заключили мир. Последними были оборотни.

— Отлично. Дальше будет больше открытий, – удовлетворённо заметил собеседник татуированного. Кольцо в его широком носу довольно блеснуло.

Эту фразу я знал. Её перенял у артистов Болеслав Кирпич, широко известный в узких кругах вышибатель долгов. Изначальный смысл («актёр нащупал свой типаж») в устах этого мордоворота принимал совершенно иное звучание.

Каштановобородый кельнер с большой тарелкой клёцок, прозванных за размер и форму "дирижаблями", и оборотень с опаловыми глазами и повязкой на рукаве подошли к моему столу практически одновременно.

— Не желаете пива? – предложил краснолюд-официант.

— Хотите неприятностей? – спросил меня Алайош, сын Акоша.

Я утвердительно кивнул обоим.

«Да, дальше будет больше открытий», – подумалось мне.

**

— Вы же все нам завидуете, – опаловые глаза оборотня светились от осознания собственного превосходства. Он вальяжно развалился напротив меня, но за напускной небрежностью юноши отчётливо проступала неуверенность.

Сейчас Алайош, сын Акоша, убеждал не меня, а себя. Создавалось впечатление, что волосы на его голове готовы встать дыбом в любую секунду.

— Да, все, – опаловоглазый обвёл ресторацию рукой. Излишне пафосно, на мой взгляд.

Люди, краснолюды и одинокий горец мирно ужинали, не обращая на нас ни малейшего внимания. Влюблённая парочка водяников покидала заведение, держась за руки. Второй оборотень, черноволосый юнец лет восемнадцати, настороженно наблюдал за нашей с Алайошем беседой. Сам он остался сидеть на своём прежнем месте.

— Мы, волчеликие, единственные обладаем природной магией и можем менять свой облик по своему усмотрению.

Ну, это он загнул. Далеко не каждый мохнатый способен контролировать процесс перекидывания. В полнолуние большинство из них превращается в зубастых тварей независимо от своей воли. Лишь в зрелые годы звериная сущность оборотня находится в полной его власти. Этот юноша был исключением из правил, но сейчас хотел казаться нормой.

— Только мы не боимся пробудить в себе внутреннего зверя.

Интересно, он сам эти фразы придумывает? Или начитался где-то? Какое-нибудь «Зерцало юного оборотня» или «Так говорил волчеликий»...

— Вы тоже тайно желаете быть хищниками, хотите настоящей свободы. Вы же на самом деле убеждены: человек человеку волк. Но боитесь это признать и принять. И поэтому ненавидите нас...

Я спокойно пил своё пиво. Оно в «Трёх котлах» оказалось очень даже недурным.

— Хотите заставить нас носить повязки? Семь рас отмерь – одну отрежь? Так и самому порезаться недолго!

На наш столик стали оглядываться. Я подозвал официанта и заказал ещё пива. Тот вернулся меньше, чем через минуту, принеся одну кружку мне, другую юному оборотню – за счёт заведения. К пиву прилагалась тарелка с варёной треской на картофельной «подушке». Говорят, для нервов полезно.

«Три котла» начинали мне нравиться.

Краем глаза я зацепил компанию грибовиков-артистов, что продолжали веселиться в уголке ресторации. Один из них возбуждённо жестикулировал. В его движениях легко угадывался Алайош, сын Акоша. Синекожий актёр ловил его манеру на лету – пригодится в каком-нибудь спектакле. Роль – «молодой нигилист».

Любопытно, как бы изобразил оборотня тонкоусый аспирант подкомиссара Самборского?

— Думаете, если эти шестипалые нас ненавидят, то мы не осмелимся показать свои зубы?

Ни к пиву, ни к рыбе юноша не притронулся.

Я опустил свою кружку на стол, подтянул тарелку с треской к себе и одобрительно улыбнулся Алайошу.

А вот с этого места поподробнее, пожалуйста.

**

Когда я покидал ресторацию, часы показывали уже двадцать два пятнадцать.

Разумеется, циферблат «герлаха» содержал только двенадцать секторов, но в агентстве был принят счёт до 24-х, во избежание путаницы.«Семь часов утра» или «без четверти девять часов вечера» – слишком длинно для нашей работы.

Болтливый оборотень сообщил мне немало интересного.

По его словам, шестиперсты питают к мохнатым давнюю неприязнь. Якобы много веков назад древний народ тоже обладал магией, но утратил её со временем. Как и своё лидерство среди других рас Восьмиградья.

— Мы, волчеликие, единственные обладаем природной магией... – начал было Алайош, но я напомнил ему, что он повторяется.

Это юношу нимало не смутило.

Ненависть шестипалых к обортням настолько велика, утверждал он, что те пользуются любой возможностью навредить его собратьям. И пани Элеонора – не исключение.

Тут я снова представил изумрудные глаза жены пшевышельского градоначальника, и мой собеседник окончательно мне разонравился. Настолько, что я даже тайком посмотрел на свою ладонь: нет ли на ней шестого пальца?

Супруга бургомистра и натравила подкаблучника-мужа на волчеликих, настаивал Алайош, сын Акоша.

— Где Вы были в минувший четверг между двенадцатью ноль-ноль и семнадцатью ноль-ноль? – прервал я разглагольствования юнца.

Тот вздрогнул от неожиданности.

— Между полуднем и пятью часами вечера, – поправился я.

Алайош задумался ненадолго, после чего вызывающе ухмыльнулся:

— Здесь, – ответил он. И обвёл заведение рукой. – Обсуждали с друзьями кое-какие вопросы.

Что ж, проверим.

— А сегодня, между половиной четвёртого и половиной пятого? – снова спросил я.

— В бакалейной лавке пана Новака на Мясницкой улице, – молодой оборотень, казалось, смутился.

Любопытно, почему он отвечает, а не огрызается. Это ведь практически явка с повинной. Если в Пшевышеле нет другого бакалейщика по фамилии Новак, то этот юноша был одним из последних, кто видел домработницу Томашевских живой. Ведь именно в ту лавку Катажина Кравчик заходила незадолго до своей смерти.

Отравил он её что ли?

Но вслух я задал другой вопрос:

— А что Вы сказали пану Томашевскому в четверг, когда увидели его в «Трёх котлах?

Я резко наклонился к собеседнику. В моём голосе звучала угроза. Посмотрим, кто тут настоящий хищник.

Если юнец не врёт, то в день кражи он обедал в «Трёх котлах» одновременно с градоначальником-расистом. Возможно, конечно, что молодой оборотень и не высказал бургомистру своего мнения о нём, но почему бы и не спросить.

Тем более, что вывести допрашиваемого из равновесия – дело никогда не лишнее.

— А вот это он пусть Вам сам и скажет!

Вот, наконец-то начал огрызаться.

Я слегка отстранился и примирительно поднял руку.

— Речь идёт об убийстве, – напомнил я. В таких зачуханных городках как Пшевышел слухи распространяются мгновенно. В том, что мой собеседник уже знает о смерти бургомистровой домработницы, я не сомневался.

— Но какое отношение к нему имею я?

Вот ты и попался, задери меня мохнатый! Сейчас Алайош действительно напоминал зверя.

Я достал из кармана авторучку. Встроенный в неё чарометр предупредит меня, если оборотню вздумается перекинуться. Каких сюрпризов ожидать от собеседника, когда он поймёт, что прокололся, я не знал.

Смерть Катажины ещё не была объявлена насильственной. Однако Алайош, сын Акоша не удивился моим словам об убийстве.

— Так что Вы сказали в четверг пану Томашевскому? Вы ему угрожали?

Когда скачешь с темы на тему, допрашиваемый обычно теряется и путается в показаниях.

— У нас посетители ведут себя прилично, – раздался голос пана Вышентского, владельца «Трёх котлов». – В тот день, завидев пана бургомистра, молодые господа просто встали и демонстративно вышли из заведения.

Весь вид подошедшего к нам хозяина намекал: покинуть ресторацию – отличная идея для таких клиентов как мы с Алайошем. Я согласно кивнул и позвал официанта – расплатиться.

Треска оказалась включённой в счёт.

Но зато я не оставил чаевых.

Сын Акоша и его спутник ещё рылись в своих кошельках, когда я вышел на ночную улицу. На часах, напомню, было двадцать два пятнадцать. Если верить пане Элеоноре, её мужу оставалось жить чуть более полусуток.

Мне срочно требовался специалист по шестиперстам.

В небе светила полная луна.

**

До гостиницы я не дошёл.

Выпитое пиво требовало выхода.

Я нашёл самый тёмный уголок и облегчился. А потом уже дошёл до гостиницы и завалился спать.

Новый день учит старый, как говорят в Пшевышеле. Ну, или утро вечера мудренее, как говорят во всех остальных полисах Восьмиградья.

**

Проснулся я рано, ещё не было семи. Заказал завтрак в номер, в ожидании которого принялся за зарядку. В моём возрасте за телесной формой приходится тщательно следить. Лишняя кружка пива пару раз в неделю – и через месяц буду толще здешнего бургомистра.

Благо, отжимания думать мне не мешают.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Итак, чем я располагаю на данный момент?

В минувший четверг ориентировочно между двенадцатью и семнадцатью часами из сейфа пана Томашевского пропала склянка с его собственной совестью.

Дело деликатное. Поэтому поручено не полиции, а нашему агентству.

Шестнадцать. Семнадцать.

Вчера, в понедельник, подозреваемая в краже Катажина Кравчик, домработница градоначальника, найдена у себя дома мёртвой. Причина смерти устанавливается.

Двадцать. Двадцать один.

Смерть наступила около шестнадцати, четверть часа туда-сюда. Следов насилия не теле не обнаружено.

Двадцать четыре.

Перед этим девица была в бакалейной лавке пана Новака. Там же присутствовал юный оборотень, Алайош, сын Акоша. Он своей вражды к бургомистру и его супруге не скрывает. В «Трёх котлах» Алайош не удивился, услышав слово «убийство». При этом полиция подобного заявления ещё не делала. При случае парня надо схватить за шкирку и хорошенько потрясти.

Двадцать восемь.

Соседка Катажины утверждает, что с ней в дом никто не входил. Надо ещё раз допросить старушку. Полиция не всегда правильно задаёт нужные вопросы.

Тридцать один.

Проверить показания водителя бургомистра, смазливого любителя попинать мяч, тоже не будет лишним. Януш утверждал, что в четверг днём был на тренировке своей команды. Что ж заглянем в спортивный клуб, уточним.

Тридцать четыре.

Остаётся дождаться результатов экспертизы. Надеюсь, они прояснят причину смерти подозреваемой. Главное, чтобы полиция поспешила. Пани Элеонора, жена Томашевского, утверждает, что у неё предчувствие: муж рискует не дожить до сегодняшнего вечера. Если верить красавице, то её древняя раса обладает даром предвидения.

Всё-таки мне срочно нужен эксперт по шестипалым.

Тридцать восемь. Тридцать девять.

Я досчитал до сорока и остался лежать на полу. Старею. И с алкоголем пора завязывать.

В дверь постучали.

**

– В организме Катажины Кравчик обнаружен шгу-бзиаз, – взволнованно заявил мне едва ли не с порога тонкоусый помощник пана Самборского.

Молодец! Ещё бы на всю гостиницу проорал бы. Я жестом призвал его говорить чуть тише.

— В стакане тоже найдены остатки этого вещества, – зачем-то перешёл на шёпот аспирант.

Интересно, он нормальным голосом разговаривать умеет?

— Что такое шгу-бзиаз? – для начала осведомился я.

Потребовалось минут десять, чтобы вытрясти из аспирантишки все подробности.

Страшным словом на букву «ш» назывался яд, используемый когда-то воинственными грибовиками. Отравляющее вещество приводило к почти мгновенному параличу дыхательных мышц, и в итоге жертва быстро погибала от удушья.

Версия об убийстве домработницы Томашевских подтверждалась. Вариант с самоубийством я счёл крайне маловероятным. Видимых причин добровольно сводить счёты с жизнью у болтливой девицы не было. Да и где она достанет редкий яд?

— Состав шгу-бзиаза до сих пор держится грибовиками в секрете. Известно лишь, что он растительного происхождения, – продолжать вещать тонкоусый. – Определить его невозможно.

— И как же тогда это было сделано? – спросил я.

Парень замялся. Потом поправился:

— Почти невозможно. Но у пана подкомиссара хорошие связи в различных общинах, и он привлекает к работе очень разных специалистов. А два дня назад к нам доставили новую лабораторию. Она позволяет...

Я остановил словоизвержение аспиранта. Ладно, пока поверим на слово.

Видимо, отравитель не знал о нынешних возможностях «синяков» по определению ядов и рассчитывал на то, что смерть домработницы градоначальника будет признана ненасильственной. Не такая ли участь ждёт и самого бургомистра?

История о пропаже совести начинала пахнуть совсем дурно. Поэтому я искренне обрадовался следующему заявлению аспиранта. По приказу Самборского Войтек Ивашкевич (так звали тонкоусого) временно поступал в моё полное распоряжение.

Не знаю, кто именно надавил на пана подкомиссара, но результат мне нравился. Мальчик на побегушках появился у меня очень вовремя. Носиться по всему городу самому совершенно не хотелось.

Может, и отжиматься его вместо себя заставить?

В дверь опять постучали. Принесли завтрак.

Я глянул на часы. Семь пятнадцать. Потом посмотрел на Войтека. Тот взирал на яичницу с беконом и тостами как на изысканное лакомство. Я со вздохом пригласил молодого человека разделить трапезу.

**

В восемь ноль-ноль мы оба покинули гостиницу. Каждый отправился по своему маршруту.

Аспиранту предстояло проверить алиби блондина Януша, после чего раздобыть для меня сведения о том, кто именно мог изготовить яд, правильное название которого запоминать мне совершенно не хотелось. Раз уж у пана Самборского такие хорошие связи с разными специалистами, пускай его (а теперь – и мой) помощник расстарается получить нужную информацию.

Я намеревался побеседовать с паном Бакалейщиком и пани Соседкой, а также с матерью убитой. После чего получить ответы на пару своих вопросов вначале от Свена Рыжего, а потом – с помощью авторитетного краснолюда – и от Алайоша, сына Акоша.

Юному оборотню пора надеть ошейник.

Кроме этого в мои планы входило заглянуть к пану Сапеге, пшевышельскому архивариусу. Именно его мне посоветовал Войтек в качестве эксперта по истории шестиперстов.

— Ефли пан Фапега не внает, то никто не внает, – убеждённо заявил тонкоусый, уплетая мою яичницу.

Благо, здание городского архива находилось на той же площади, что и гостиница, в которой я остановился.

**

Архивариус был тощ, лыс, близорук и совершенно не стар. Лет тридцать с хвостиком, не больше.

На меня он смотрел снизу вверх ,что мне нравилось, и с некоторой долей испуга, что мне не нравилось: хотелось разговора не за страх, а за совесть.

Припугнуть этого сморчка я всегда успею.

— Что именно Вас интересует? – спросил он меня. В третий раз за последнюю минуту.

— Всё, что касается взаимоотношений шестиперстов и оборотней в этом городе.

Пан Сапега кинул на меня оценивающий взгляд, словно бы пытался прочесть мои мысли. Мы стояли между двумя рядами высоченных полок, заставленных коробками, каждая из которых была аккуратно пронумерована.

В архиве было светло и чисто. Никакой многовековой пыли, испещрённой следами крысиных лапок, здесь не наблюдалось.

— Мы говорим о прошлом или о настоящем? – осторожно справился сморчок, поправив очки в роговой оправе.

— О прошлом, – уточнил я. – Возможно, даже о древности.

Пан Сапега вздохнул, не сумев скрыть при этом явного облегчения, раскрыл записную книжку и начал переворачивать страницу за страницей, что-то шепча себе под нос.

— Подождите минуточку, – сказал он через некоторое время. И отправился на поиски нужных документов.

А я задумался над тем, что же так смутило сморчка при упоминании настоящего времени.

Вернулся архивариус минут через пять, неся в руках две коробки. Поставил их на стол, открыл первую, чихнул. Извинился передо мной. Потом чихнул ещё раз.

— Простите, я астматик и аллергик, – виновато развёл руками пан Сапега. После чего начал выкладывать на столешницу папки с документами.

— Вот! – победно воскликнул он. И протянул мне небольшую брошюру.

На обложке значилось: "Станислав Гонцага-Замойский. Шесть мыслей о соглашении 1826 года".

Я вспомнил заметку из местной газеты, что читал в доме старого Акоша. Сто лет назад пять кланов волчеликих заключили с полисами договор о дружбе и сотрудничестве. После чего стали полноправными гражданами Восьмиградья.

Фамилию же Гонцага я встречал в школьном учебнике истории. К этому семейству принадлежал какой-то влиятельный хрен – лет не то двести, не то триста назад. Либо министр, либо генерал. Главное, что из шестипалых.

Я наугад открыл брошюру.

«Во время, когда шестиперсты уже раскрывали для себя один секрет мироздания за другим, человек пятипалый ещё мало чем отличался от дикого зверя. Утверждается, что маги нашей расы создали тогда с помощью утерянных ныне чар Ликантропов, или в вульгарном наречии Волколаков, сиречь Оборотней.

Очевидным можно назвать тот факт, что предоставление равных прав тварям, выведенным искусственным путём, представляется любому разумному шестиперсту предприятием чрезвычайно сомнительным. И потому сердце моё исполнено печальных предчувствий...»

Хорошо, почитаем на досуге.

Я повернулся к пану Сапеге.

— Где я могу узнать, как много шестипалых проживает в городе?

— Так тут и справляться ни у кого не надо, одно семейство Гонцага-Замойских и проживает. Владеют здесь прядильно-ткацкой фабрикой.

— А пани Томашевская? – уточнил я.

— Единственная дочь старого фабриканта.

— И как у неё отношения с оборотнями? – закинул я удочку.

Тут сморчок едва не подпрыгнул. После чего посмотрел на меня с плохо скрываемой злостью:

— Это Вы можете уточнить у пана бургомистра, её мужа.

Я поблагодарил пана Сапегу за дельный совет и покинул архив.

Забрав брошюру с собой: при необходимости ознакомлюсь поподробнее.

**

До Мясницкой улицы, на которой располагалась лавка пана Бакалейщика, было минут двадцать пешком. Я остановился у витрины галантерейного магазина, потом повернулся и направился прямиком к тщедушному мужчине в сером костюме и серой шляпе. Глаза у топтуна опять же были турмалинового цвета.

Испуга в них я не заметил, удивления тоже.

Этого шпика я вычислил ещё вчера, выйдя из дома бургомистра. Он следовал за мной до «Трёх котлов», потом снова возник у меня на хвосте после возвращения в город из поездки со Свеном Рыжебородым.

Какие выводы?

Во-первых, топтун не особо и скрывался. Во-вторых, ручаюсь, что он приставлен ко мне авторитетным краснолюдом. «Синякам» нужды пасти меня нет.

— Передайте пану Рыжебородому, что я хочу с ним встретиться в полдень или около того, – без лишних церемоний обратился я к Серой Шляпе.

Тот подтвердил, что понял. Очевидно, чего-то подобного он от меня и ждал. Приподнял шляпу, прощаясь, и направился восвояси.

Я же развернулся и двинул в сторону Мясницкой. То, что за мной следует ещё один филёр, я не сомневался.

**

— Ведь Вы не из полиции? – пан Новак сразу уловил суть. Я согласно кивнул. От дальнейших расспросов о моих полномочиях владелец бакалейной лавки воздержался. Он был понятливым мужчиной. А ещё он был водяником.

— Это очень большое несчастье, такая странная и ужасная смерть, – горестно покачал головой мой собеседник, но так, чтобы шапочка на темечке не съехала набок.

На макушке у каждого водяника что-то вроде углубления, заполненного водой. Раньше суеверные люди утверждали, что если жидкость выльется, то «зелёный» станет беспомощным: где стоял, там и рухнет.

Насколько известно мне, это всего лишь какая-то религиозная причуда. Или просто мозги от перегрева берегут.

Кто их, перепончатопалых, разберёт?

Меня гораздо больше интересовала другая особенность этой расы – повышенное чувство ответственности.

Если водяник чувствует себя обязанным кому-то – вернёт долг во что бы то ни стало. И мне это на руку.

Первым делом я намекнул пану Бакалейщику, что представляю интересы градоначальника. Благодарность бургомистра горожанину, оказавшему помощь в раскрытии дела о загадочной смерти его домработницы, никогда не будет лишней для торговца.

Пан Новак, как я уже говорил, был понятлив. И потому на мои вопросы отвечал охотно.

Как он уже объяснял полиции, вчера Катажина Кравчик зашла в его лавку в начале четвёртого. Не то в три десять, не то чуть позже. Перекинулась парой фраз с хозяином и с пани Вишневской со Скорняжного переулка, купила фунт муки и дюжину яиц, после чего отправилась домой.

Там её и нашли мёртвой спустя полчаса или около того.

— Кто кроме Вас и пани Вишневской находился в лавке в то время, когда сюда заходила девушка?

— Один молодой человек, – ответил водяник, потом поправился. – Точнее, оборотень. Без повязки, но я их с людьми по глазам различаю. Его имени я не знаю, он ни разу не заглядывал к нам ранее.

Я задал несколько уточняющих вопросов и выяснил, что мохнатый и домработница в разговор друг с другом не вступали, оборотень покинул лавку позже Катажины, купив какую-то мелочь. Кажется, спички или упаковку кофе.

Однако какое-то время юноша и домработница находились рядом и, вроде, даже обменялись взглядами. Впрочем, пан Новак не уверен, у него других забот достаточно. Не хватало ещё за молодёжью следить. На это пани Марпловская есть.

Поблагодарив водяника, я направился дальше по улице – туда, где жила упомянутая старая сплетница.

**

— Тут, конечно, можно найти множество разных объяснений...

Хозяйка дома сидела в кресле-качалке и что-то вязала.

Одета она была в чёрное муаровое платье, придававшее пожилой даме траурный вид.

Сапфировые глаза внимательно изучали мужчину напротив. Меня, в смысле.

— Были на моей памяти тринадцать весьма загадочных случаев, похожих на этот, – продолжила разглагольствовать «тётушка Агата», как велела себя называть пани Марпловская. – Вот однажды, восемь лет назад один булочник, а он был изрядным обжорой, объелся кальмаров и отравился птомаином...

Тут она сделала паузу, считая петли. Чем я и воспользовался.

— Не замечали ли Вы последнюю неделю что-либо необычное или подозрительное в поведении соседки?

И сразу же добавил:

— Непривычное волнение или страх, замкнутость. Может, встречи с незнакомыми Вам людьми?

В таких случаях всё-таки лучше ограничивать фантазию свидетелей заданными рамками, иначе часами будут рассказывать о том, как нелепо выбирала туфли бургомистрова домработница или как странно она сморкалась.

— Страхов не припомню. Наоборот, Кася последние дни радостной ходила. Да и деньги у неё лишние завелись. По магазинам чаще ходить стала. Неужто пан градоначальник расщедрился и жалованье поднял? Я её спрашиваю, а она отнекивается да отшучивается. Нехорошо так с пожилыми людьми. Мы же любопытные, всё знать хотим. Зачем понапрасну старого человека недомолвками мучить?

Я горячо закивал головой, поддерживая прозвучавшую сентенцию.

Глаза старой сплетницы потеплели. Сочувствие всякому приятно.

— А вот про незнакомых людей я вот что скажу. Раньше-то Касенька с Янушем амуры водила, что у пана градоначальника в доме живёт. Он её даже домой подвозил четыре раза. А потом, месяца полтора назад что-то у них не заладилось. Я же всё вижу. А две недели назад...

Тут пани Марпловская опять прервалась и начала шевелить губами, считая не то петли, не то дни. Удовлетворённо кивнула и продолжила:

— В позапрошлый понедельник встретила Касю с молодым паном, очень довольную. Меня увидела, смутилась. А пан вполне себе подходящий, не хуже Януша, хоть лицом и потемнее. Только дикий. Зыркнул на меня словно волк какой.

Я описал ей внешность Алайоша, сына Акоша.

Старушка утвердительно закивала. Сапфировые глаза светились от предвкушения новых сплетен.

— Очень огорчительно то, что с Касенькой случилось. Неужели и новый ухажёр её бросил, а она от отчаяния и грех на душу взяла, отравилась?

Я отделался общими фразами, мол, следствие разберётся и откланялся: пора навестить мать убитой, пани Кравчик-старшую.

"Тётушка Агата" проводила меня осуждающим взглядом. Даже вязать перестала от негодования.

**

Мать покойной была портнихой и работала на дому. Это я выяснил ещё вчера, так что не без оснований рассчитывал застать её у себя. В смысле – у неё. Всё-таки временами язык выкидывает очень своеобразные фортели.

Я вспомнил манеру речи Катажины и поморщился. Полагаю, что знаю, у кого та нахваталась своих присловий. Подозрения меня не обманули.

— Хочешь быть богатым, семь лет свиньёй живи, – извинилась за беспорядок пани Кравчик, когда после долгих расспросов пустила меня в дом. Или это она всё-таки о дочери говорит? В Каштомеже эта поговорка означала: «Ради богатства испачкаться придётся».

Я стоял посреди комнаты, пол которой был усеян отрезами тканей, и старательно изображал на лице сочувствие. Если вы помните мой портрет, сделанный аспирантом Самборского, то понимаете, что выходило у меня неубедительно.

Кстати, в одиннадцать часов я рассчитывал получить от тонкоусого отчёт по яду, от которого скончалась Катажина. Пусть полиция трясёт синекожих, пока те не признаются, кто из них изготовил отраву.

Я глянул на часы. Десять четырнадцать.

— Ещё кто прийти должен? – превратно поняла мой жест хозяйка. Пани Кравчик шёл пятый десяток, она была невысокой и худой. Общую болезненность подчёркивали тёмные круги под глазами.

Я отрицательно мотнул головой и на всякий случай уточнил:

— А кто ещё заходил к Вам со вчерашнего вечера?

Портниха замялась. Потом взглянула на меня с вызовом.

— Приходил тут один. Вчера, когда стемнело уже. Денег принёс. Сказал, что дочке должен был да отдать не успел.

Пан Кравчик достала платок и вытерла набежавшую слезу.

— А я женщина честная, чужого не возьму.

По глазам честной женщины было видно, что предложенные деньги она сочла своими.

— Вы знаете этого человека?

— Да какой человек?! Мохнатый это, бургомистровой жены ухажёр!

Кажется, причины острой неприязни пана Томашевского к оборотням становятся понятными.

Вот только как быть с отвращением, которое якобы питают шестиперсты к волчеликим?

Пани Кравчик смотрела на мою растерянную физиономию.

Лицо её выражало сочувствие. Получалось значительно лучше, чем ранее у меня.

**

Через десять минут я сидел за столиком цукерни "Сова", что располагалась на углу Мясницкой и Кондитерской улиц, неподалеку от дома пани Кравчик.

Стены заведения были украшены причудливой мозаикой: двое крылатых воинов с пастушескими топориками в руках не то танцевали, не то вели бой не на жизнь, а на смерть.

Заведение, очевидно, держали горцы. Хотя официантка - миловидная девица лет двадцати - была из людей.

Я заказал кофе с пирожными. Посмотрел на свой живот, вспомнил все муки утренней зарядки и вздохнул.

Но в сладком себе отказывать всё равно не стал: просто в следующий раз отожмусь на десять раз больше.

Я достал лист бумаги из "Трёх котлов": с рисунком основных фигурантов дела. Помятость придавала морде сидящего в открытом сейфе бобра усталое и особенно недовольное выражение.

Я успокаивающе кивнул грызуну и достал авторучку.

Из правого верхнего угла на меня укоризненно смотрел пан бургомистр. Я быстро нарисовал над его головой развесистые оленьи рога. Между паном Томашевским и его супругой возникла волчья морда, над которой ядовитой змеей навис знак вопроса.

Фигурку Катажины в правом нижнем углу я обвел траурной рамкой.

От старшей пани Кравчик удалось добиться следующего: Алайоша, сына Акоша она до минувшей ночи лично не видела. О романе, якобы связывающем оборотня с пани Элеонорой, знает со слов дочери. Та по секрету поведала матери, что передавала послания между влюбленными. Однако доказательств, что речь идет именно об амурной связи, швея не имела: содержание записок ей было не известно.

Пани Кравчик клятвенно уверяла меня, что держала язык за зубами и о дочерних тайнах никому не рассказывала. Однако сегодняшние ужимки и прыжки архивариуса Сапеги при моём вопросе об отношении пани Элеоноры к оборотням говорили: секрет, вероятно, известен большему числу людей, чем хотелось бы “влюблённым”.

Допустим, что роман имеет место в действительности. Домработница Томашевских являлась связной между Алайошем и пани Элеонорой, была причастна к похищению совести бургомистра и затем устранена как опасный свидетель.

Кто обчистил сейф? Вероятно, сама жена градоначальника, которая якобы первой обнаружила пропажу.

Зачем? Чтобы у мужа возникли серьёзные трения с “деловыми партнерами”, включая авторитетную личность Свена Рыжебородого.

Чем эти трения грозят пану Томашевскому? Они якобы угрожают его жизни.

Вот только, что-то мне подсказывает, что бургомистру следует опасаться не краснолюда и его мордоворотов, а собственную жену.

А назревающий конфликт градоначальника со спонсорами его избирательной компании нужен для того, чтобы пустить следствие по ложному пути, когда пана Томашевского не станет.

И жить ему, похоже, остаётся несколько часов. Вчера около четырнадцати часов пани Элеонора заявила, что смерть мужа наступит через сутки. Сейчас мой "герлах" показывал десять сорок три.

Я рассчитывал получить ответы на нужные мне вопросы до тринадцати ноль ноль. В одиннадцать я жду доклада от Войтека, в полдень я надеюсь увидеть пана Рыжебородого.

Мой взгляд снова остановился на мозаике с двумя вооружёнными горцами. Что ж, танцы кончились, пора переходить к драке.

На выходе из "Совы" меня поджидал Серая Шляпа.

Я приветливо кивнул шпику, тот в ответ сделал шутливый полупоклон.

— В полдень пан Рыжебородый надеется застать Вас в "Трёх котлах".

Я снова молча кивнул, время меня устраивало, место тоже. Полагаю, авторитет "ювелира" достаточен, чтобы владелец ресторации временно позабыл о своём неудовольствии в мой адрес.

— Вместе с паном Рыжебородым будет пан Иаткьяр, – добавил филёр, пожевал губами и пояснил, – это здешний аюнду.

Понятно, краснолюд притащит с собой "коллегу" из грибовиков. Тому, очевидно, есть что сказать. А это значит, что изготовители экзотического яда, вероятно, найдены. Неужели синекожие боятся попасть под раздачу вместе с оборотнями?

Я поблагодарил шпика – вежливость шеи не сломает – и направился в гостиницу, где меня уже должен был ждать "синяк"- аспирант. Серая Шляпа, не таясь, двинулся следом. Сейчас он был скорее телохранителем, чем топтуном.

Вычислить второго филёра, если он, конечно, был – мне так и не удалось.

Ну и ладно. Загружать голову избыточной информацией для здоровья вредно. А то, что моему здоровью что-то угрожает, я нюхом чуял: тут к гадалке не ходи. Или к пане Элеоноре с её сомнительными предчувствиями.

Надо до полудня ещё раз заглянуть в брошюру из архива: что там про шестиперстов ещё сказано.

Войтек ждал меня в холле гостиницы и чего-то жевал. Интуиция и взгляд портье подсказывали, что заказ сделан за мой счёт. На столике рядом с креслом, где устроился "синяк", стоял пустой поднос и лежала уже знакомая мне записная книжка аспиранта. Рисунок на открытой странице изображал атлета, совершающего кувырок в воздухе. В том, что каждая бугрящаяся мышца в точности соответствует действительности, я не сомневался. Правой ногой прыгун бил по мячу.

Любопытно, мой помощник не забыл, зачем он был послан в ногомячный клуб?

Войтек постарался побыстрее дожевать то, чем был набит его рот. Не справившись с задачей, он ткнул пальцем в рисунок, затем в часы, висящие за спиной портье, после чего успокоительно замычал. По всей видимости это должно было означать, что алиби блондинистого Януша подтверждено.

Я поманил аспиранта и собрался уже было подняться в номер, когда в дверях гостиницы появилась Элеонора Томашевская.

**

— Я полагаю, Вы уже догадались, что я хочу от Вас услышать, – мягко улыбнулась супруга бургомистра, стоя у окна моего номера, слишком скромного для этой особы.

Оливковый шёлк облегал её стройную фигуру, но мой взгляд приковывала не красота тела, а взгляд драгоценных камней, лишь по ошибке названных глазами. Женщина, которую я считал соучастницей убийства, смотрела на меня как богиня, которой позволено всё.

Узнаем, сознаются ли небожители в совершённых преступлениях?

— Что натворил пан Томашевский после удаления совести? – спросил я без обиняков, после чего сам себе и ответил. – Изменил Вам.

Лицо пани Элеоноры даже не дрогнуло: жена градоначальника привыкла владеть собой. Она молча приблизилась ко мне, тонкие руки обвили мою шею, чувственные губы коснулись моих...

Когда Элеонора снимала с меня пиджак, из кармана выпала недочитанная брошюрка из архива. Сознание отметило строчку на раскрывшейся странице:

"Нашу расу нередко обвиняют в мстительности и жестокости, но разве можно быть жестоким по отношению к вещи?"

А потом Томашевская толкнула меня на кровать, и я сосредоточился на других качествах, которыми могут похвастать женщины шестипалых.

**

Изящные пальцы гладили меня по груди. Я смотрел в потолок и думал, выберусь ли из этой истории живым.

Не надо считать меня идиотом, во внезапную страсть Элеоноры я не верил. Женщина, опасаясь разоблачения, решила привязать к себе потенциально опасного мужчину. Как до этого играючи приручила молодого волчонка, жаждущего доказать своё превосходство.

В этой истории я не понимал только одного: зачем было убивать Катажину? Неужели пан бургомистр осквернил супружеское ложе с домработницей?

Нет, не сходится. Ведь Катажина была связной между женой градоначальника и её любовником. Слишком много для одной болтушки.

— Её сгубила жадность, – Элеонора без труда прочла мои мысли, – она захотела меня шантажировать.

Намёк был прозрачнее некуда, но холод меня пробрал не поэтому.

Я снял с груди шестипалую ладонь и приподнялся.

— Твой муж ещё жив?

Женщина рассмеялась.

— Ему ничего не грозит. Пока.

"Разве можно быть жестоким по отношению к вещи?" – вспомнил я.

Интересно, за какую фигуру в этой игре держат меня? Неприятно чувствовать себя пешкой. Остаётся пробиваться в ферзи, пока не сожрали. Банкир Метельский, тот, что подарил мне ручку с чарометром, как-то научил меня играть в шахматы с подвывертом: одна из восьми пешек каждого игрока таила секрет – в любой момент её можно было превратить в заранее оговорённую фигуру, что до начала партии помечалось на листках бумаги.

Такой вариант назывался "Мохнатые шахматы". А сейчас ловкие пальчики Элеоноры ласкали меня, но одновременно гладили против шерсти пешку-оборотня.

Я высвободился из рук женщины, дотянулся до часов. Одиннадцать пятьдесят три. В полдень меня ждут Свен Рыжебородый и грибовик, имя которого я не запомнил.

— Мне надо четверть часа, чтобы привести себя в порядок, – вновь прочитала мои мысли Элеонора.

Она вышла из номера спустя двадцать три минуты, с достоинством императрицы, заключившей мирное соглашение с соседней державой. Я покинул помещение на минуту позже, достав из прикроватной тумбочки револьвер и засунув его в наплечную кобуру.

Когда я покидал гостиницу, горничные провожали меня лукавыми взглядами. Коридорный восхищённо подмигнул. Портье смотрел скорее сочувственно. Единственный, кто не обратил на меня внимания, был Войтек, увлечённо рисующий в своём блокноте высокую и стройную женскую фигурку. При этом он снова что-то жевал. За мой, подозреваю, счёт.

На выходе меня ждал самобег пана Рыжебородого. Водитель-водяник радостно замахал руками – заждался, поди. Что ж, поехали, нехорошо заставлять ждать аж двух "авторитетных" персон.

**

Персон оказалось трое.

Вместе с краснолюдом и грибовиком, заправилами пшевышельского преступного мира, в отдельном кабинете "Трёх котлов", чинно сидел пан подкомиссар. Любезности во взгляде Ежи Самборского с момента нашей предыдущей встречи не прибавилось, скорее наоборот.

Мы обменялись приветствиями, я извинился за опоздание, после чего заговорил синекожий.

— Двое моих ашкы совершили ошибку. Они будут должным образом наказаны. Вас это дело больше не касается.

Что значит слово "ашкы" я не знал, но значения это не имело. Парочка лилипутов, виденных мною в доме оборотней, подсказывала: выход на изготовителей отравы у лидера мохнатой молодежи был. Больше, вероятно, не будет.

Пан Иаткьяр, аюнду, то есть "крёстный отец" синекожих Пшевышела, был стар, его лицо напоминало морду бульдога, если бывают миниатюрные синекожие и покрытые татуировками бульдоги. Но голос был твёрд, а тон не предусматривал возражений.

— Смерть Катажины Кравчик признана естественной, – убедившись, что аюнду замолчал, хмуро заметил подкомиссар. – Кроме того, сегодня около полудня сторож пана бургомистра обнаружил у дверей коробку и записку: пропажа возвращена в ценности и сохранности. Более пан Томашевский в Ваших услугах не нуждается, гонорар будет выплачен в соответствии с договорённостями.

— Я настоятельно рекомендую Вам покинуть наш гостеприимный город, – улыбнулся Свен Рыжебородый. Лицо краснолюда выражало искреннюю симпатию.

Мохнатый меня задери, что всё-таки творится в этом гнусном городе?! Кстати, о мохнатых...

— Что ждёт Алайоша, сына Акоша? – обратился я к аюнду: его главенство здесь ощущалось без малейших сомнений. Похоже, ошибается тот, кто считает теневым королём Пшевышела пана "ювелира".

Синекожий молча посмотрел на краснолюда.

— Его отец на фронте спас мне жизнь, – развёл руками пан Рыжебородый. – Если молодой задира сможет умерить свой нрав, его жизнь тоже будет сохранена.

Я глянул на пана подкомиссара, тот старательно смотрел в стол.

— Хотелось бы пообедать перед отъездом, – произнёс я.

Свен Рыжебородый довольно рассмеялся. Ежи Самборский поднял глаза, в его взгляде я прочитал нечто, похожее на презрение. В чей адрес, точно сказать не возьмусь.

**

— Бограч по-горски, – сказал я, – а также бумагу и чернила.

То, что это блюдо готовят долго, было мне только на руку. Ситуация требовала взвешенного обдумывания.

Итак, если меня не водят за нос, то расклад на данный момент следующий: пан Томашевский, чью совесть временно удалили для успешного проведения избирательной кампании, изменяет жене, может и не единожды.

Будучи особой мстительной, Элеонора легко приручает юного оборотня, играя на его жажде самоутверждения и желании унизить расиста Томашевского. Алайош через садовников-грибовиков выходит на изготовителей яда с жутким названием. Изначальная цель – новоиспеченный бургомистр.

Чтобы отвести от себя подозрения, Элеонора похищает склянку с совестью мужа и настаивает на вызове частного детектива, убедив мужа в том, что ему грозит опасность.

Неожиданно в игру вмешивается домработница, которая пытается заняться вымогательством. Она и становится первой жертвой. От убийства мужа Элеонора временно отказывается, но я не уверен, что его жизнь отныне в безопасности.

Мне, который должен был стать лишь свидетелем, подтверждающим существование угрозы для бургомистра, удаётся узнать больше, чем нужно. В итоге Томашевская решает связать меня узами интимной близости.

Наивная, скажете вы?

Боюсь, что нет. Она слишком хорошо знает людей. Выдать её полиции мне теперь будет действительно тяжело. Местные же "синяки" решительно настроены замять дело.

В этой ситуации возникают два вопроса.

Первый, что делать мне?

И второй, что предпримет Алайош, сын Акоша?

(продолжение следует)