Дело князя Гвидона

Глава 1

Глава 1. На лобном месте

Ноябрь кропил мелким снежкольдом, но толпа, собравшаяся на Красной площади, не расходилась, хмельная, весёлая. В тулупах, в шубах, замотанные в пуховые платки румяные бабы весело покрикивали, ахали. Мужики в армяках стукали ладонями, притоптывали. Детишки повизгивали, сновали туда-сюда мимо взрослых. Торговцы осипли, предлагая бублики да сбитень горячий.

– Гор-р-рячий! Гор-р-ря-а-ачий! – летело в небо, ударялось в свинцовые тучи, будто в таз, опрокинутый.

Худенький паренёк в иноземной хлипкой курточке, совсем иззяб. Лицо почти утонуло в разноцветном вязаном шарфе, длинном, то и дело застревающем среди чужих армяков.

– Может, хватит, пойдём в трактир? – предложил белобрысый спутник, в чью руку вцепился паренёк в шарфе. – Вон, у тебя сопли уже по колено.

– Я хочу посмотреть, – тоненьким голоском возразил тот. – Там что-то происходит. А потом просто вернёмся домой. Здесь совсем не так, как я представляла…

Ударило. Поплыл, переливаясь, колокольный звон из белокаменной крепости, и тут же ему ответила церквушка слева, и откуда-то подальше, и ещё, и ещё… Светловолосый паренёк запрокинул лицо, вслушиваясь.

– Малиновый звон? – спросил неуверенно.

Белобрысый зевнул и сдвинул шапку на глаза младшего. Они были почти одного роста, но разной комплекции.

– Послушал? – спросил, добродушно прищурив черешневые глаза. – Ну и будет. Здесь холодно. Возвращаемся.

И потянул за рукав красной куртки, но тут из толпы раздался пронзительный визг. Младший, сероглазый, вырвался и пошёл на него. Старший проворчал что-то сквозь зубы и двинулся следом. Кое-как пробравшись через толпу, они вышли к лобному месту, там, на возвышении стояла деревянная клетка, привлекавшая особенное внимание народа.

– Ты глянь, какая жирная, – засмеялся какой-то дрыщ и ткнул малиновой рукавицей в действительно полную узницу, загородившую пышной грудью худую. – Что, боровиха, царя-батюшку сгубила, а? Нынче сама в клетке оказалась?!

И бросил недоеденным бубликом. Даже попал – тугая выпечка ударила несчастную в единственный глаз. Та жалко взвизгнула, попятилась, споткнулась о ноги старухи, сидевшей прямо на дощатом полу, и упала. И тотчас толпа заголосила, захохотала, заматерилась. Со всех сторон в трёх узниц полетели плевки, да объедки.

– Идём, – черешневоглазый вновь потянул спутника прочь.

– Прекратите! – тоненько крикнул тот, вырвался и подскочил к клетке, загородил собой. – Они и без того наказаны!

Его спутник закрыл ладонью в рукавице лоб и глаза и произнёс что-то, с трудом различимое. Толпа обрадовалась новой жертве:

– А! Этот с ними!

– Ишь, какой прыткий!

Кто-то нагнулся, кто-то бросил камень, кто-то – яйцо. Черешневоглазый глухо зарычал, его глаза вспыхнули алым, и он двинулся к младшему.

– Они и так наказаны, – снова повторил тот. – А царь их вообще-то помиловал и…

Толпа ахнула. Раздалась. В живом коридоре показались всадники, пёстро и нарядно одетые.

– Мы не виноватые, – вдруг зашептала толстая и схватила неожиданного заступника за локоть, которым тот прислонился к решётке. – Не виноватые, не виноватые! Всё это – поклёп.

Сероглазый обернулся к ней.

– Вы подменили письмо и велели бросить её в море. С сыном, – напомнил сухо.

Толстуха замотала головой, её подбородочки затряслись.

– Нет! Нет, не мы… – Из светлых глаз навыкате по пухлым, побледневшим щёчкам заструились слёзы. – Она сестра наша… сестра… не мы…

Черешневоглазый наконец добрался, схватил спутника и дёрнул на себя.

– С ума сошла, мелкая? – прошипел сердито.

– Она говорит, что это не они… Но Александр Сергеевич….

– На плахе все так говорят. Уходим…

Толпа бурлила и кипела, выкрикивала что-то приветственное, а потом волнами повалилась на колени. Узницы клетки – тоже.

– Смилуйся, светлый князь! Пощади! – завыла тощая, на коленях подползая к решётке.

– Мы не виноваты, – бубнила толстая.

Старуха лишь всхлипывала.

Сероглазый оглянулся и понял, что они одни остались на ногах, поколебался, а потом стянул с льняных волос шапку, и те тотчас поднялись наэлектризованным облачком. Черешневоглазый тоже обнажил голову и встал рядом, потупясь и покусывая верхнюю, уже обусившуюся губу, но уголки рта всё равно поднимала ухмылка.

– Кто такие? – с любопытством спросил юный всадник в расшитом золотом парчовом кафтане.

– Кто такие? – грозно повторил его вопрос стрелец, шедший впереди с алебардой в руке.

Ему ответил черешневоглазый:

– Иноземцы мы. По делам торговым прибыли. Хотели белку посмотреть, ту, что поёт. А тут вот… царь умер. Скоропостижно. Выносим решительные соболезнования.

Всадник погрустнел.

– Схватить? На плаху? Как повелишь, княже?

– С почётом препроводить в палаты, – возразил тот и пригладил золотистые кудри. – Люблю послушать, что там за морем делается…

Глава 2. В княжеских палатах

Князь принял гостей в личных хоромах, наедине, без политесу.

Каменные стены и своды палаты были расписаны диковинными растениями и цветами, среди которых летали нарисованные птицы и бежали нарисованные звери, чудесатые, такие, что, может, и на свете нет. Над головами, распахнув крылья, летела лебёдушка, намазанная по синему белым. На стенке поблёскивало маленькое зеркальце в золочёной раме из пышных виноградных лоз. Стол ломился под тяжестью блюд: тут тебе и стерлядь с заморским лимоном, тут тебе и икра белужья с диковинным красным стручком перчика. Лебедь, запечённая целиком, украшенная пером так, что выглядела живой. Сахарный поросёнок, разве что не подмигивающий стеклянным глазом. Яблоки мочёные, грибочки солёные, воблицы сушёные, каши рассыпчатые… А уж брага! Хмельная, да ароматная!

Князь сидел на резном сиденьице, вытянув ноги в красных бархатных сапожках, иноземные гости расположились по руку правую, по старшинству.

– У меня и батюшка вот так любил купцов принимать, по-простому, – печально молвил Гвидон, вздыхая. – Устаёшь от всего вот этого, знаете… Хочется иногда и мужиком побыть сермяжным. Да вы не смущайтесь, кушайте, да пейте. Да рассказывайте, что там у вас в Парижу? До сих пор быки за людьми по улицам бегают? А в стране людоедской? Я ведь и не бывал нигде! Сначала вот в бочку засмолили, потом остров Буян, а потом вот… царство. Иной раз и позавидуешь купцам вольным, везде на свете побывавшим, да всё повидавшим. Вы, небось, и псоголовых людей видели, и свинью заморскую, что ростом выше крепостной башни, а нос у неё такой длинный, что дубы с корнем вырывает…

– Слона, что ли? – сумрачно переспросил сероглазый.

– Слонявия, – закивал Гвидон радостно. – Чудо-животное. Просил я княгиню, чтобы она это чудо подарила мне… но…

Он вдруг огляделся и, понизив голос, забормотал:

– Да княгинюшке-то и некогда. Ну оно и понятно, столько всего навалилось! Жили мы себе на острове, а тут батюшка возьми, да и помри. Пришлось возвертаться. А у меня здоровье… Ну, бочка-то даром не прошла! Да и… признаться, я ведь ни грамоте, ни иным каким наукам не обучен, так что приходится княгинюшке всё самой, всё самой… Благо, грамотная она у меня. Вот и некогда ей со свиньёй заморской возиться.

И погрустнел.

– Ну, вздрогнем, – вздохнул, помолчав.

Поднял чару.

– Вздрогнем, – отозвался черешневоглазый, осклабившись.

– Как величать-то вас, гости дорогие?

– Джекобом, но можно просто Яшей.

– А по батюшке?

– Так по-простому же, княже.

Гвидон просветлел, кивнул, пригладил локоны.

– Люблю по-простому. Как будто в бочке снова. И вот вроде и жмёт, и трёт, а как-то… уютно, что ли. А брата твоего?

– Осень, – буркнул сероглазый.

– Сеня, – перебил его Яша.

– Имена у вас прям совсем как наши, – обрадовался князь. – Родные такие. Хорошо. Наливай брату, Яша, выпьем.

Тот покачал головой:

– Мал ещё. Пусть морс пьёт.

Они выпили. Закусили стерлядью. Сеня мрачно ковырялся ложкой в серебряной миске, выуживая из окрошки мясо.

– А правда, говорят, что от княгини глаз нельзя отвесть? – спросил, очей не поднимая. – И звезда во лбу это… образно или правда?

– Правда. Красавица она у меня. И умница…

– И в комара, если что, может превратить, – ухмыльнулся Яша. – Что добавляет княгинюшке особенного шарма…

Сеня вдруг вздрогнул, поднял голову и уставился на хозяина терема. Побледнел.

– Что ждёт ваших тётушек? – спросил прямо.

– Да ничего особенного, – князь махнул рукой. – Сварят в котле заживо, да кости собакам скормят. Туда злодейкам и дорога. Сначала нас с матушкой засмолили по их навету в дубовой бочке, но батюшка простил. А потом и самого батюшку со свету сжили, негодяйки! Горбатого, как говорится…

– Не извели, – вдруг заявил Сеня и стиснул чашу с морсом в руках. – Не они.

– А кто ж тогда? – удивился Гвидон.

Сероглазый нервно облизнулся и глянул князю прямо в лицо ясное.

– А давайте рассуждать логически…

– А давайте не будем? – резко возразил Яша, но брат, или кем там приходился ему Сеня, словно не услышал:

– Начнём с бочки. Мы знаем эту история со шко… Словом, она известна: три девицы под окном пряли поздно вечерком. А царь подслушивал. Одна обещала наткать полотна, вторая – устроить пир, а ваша матушка, князь, пообещала родить богатыря. Тут выбор царя, безусловно, был очевиден: зачем ему полотно? А пир он и сам устроить мог. Наследник же актуален всегда.

– Акту… – начал было Гвидон, но Сеня продолжал:

– Разумеется, князь выбрал третью девицу. Это было просто очевидно. И на этом всё логичное в истории заканчивается. Вот смотрите, сестра ваших тётушек стала царицей, а сами тётушки попали ко двору. Что их ждало впереди? Да, разумеется, выгодная партия! Любой боярин желал бы породниться с самим царём. То есть, из сельских клуш, которые вынуждены были сами прясть, а, значит, не владели особенным богатством, обе девушки превратились в завидных невест.

– Но они-то хотели быть царицами…

– Мало ли кто чего хотел, князь! Я, может, богиней красоты хочу быть, и что? Мало ли о чём девчонки говорят между собой. Александр Сергеевич пытается нас уверить, что это план был такой коварный: сделать царя вдовцом, а потом одной из них выйти за него замуж, но! Во-первых, церковь не разрешает женится на сестре своей жены, это считается кровосмешением. А во-вторых… где гарантия, что царь женится не на какой-то посторонней девице, а именно на одной из сестёр жены? Вот Иван Грозный ни разу на сёстрах всех шести своих жён не женился. Они ведь уже ему не понравились! Он бы попросту нашёл ещё красотку. И тогда, где бы оказались Ткачиха и Повариха?

Она уставилась на князя, но тот лишь хлопал глазами и улыбался. «Бочка не способствует развитию интеллекта», – мрачно подумала Осень и снисходительно пояснила:

– А нигде. Отослали бы их домой, может, наградив шубами и всяким там. Потому что из родственниц царя они стали бы… бывшими. А с учётом обвинения, что царица родила то ли мышонка, то ли лягушку, иначе говоря, царица – ведьма, с большей вероятностью разгневанный царь, казнив супругу, и родственников бы её не пощадил.

– Но он пощадил…

– Да, но вряд ли они могли заранее на это рассчитывать. И точно не могли даже надеяться, что он женится на одной из сестёр той, что родила ему какую-то хре… зверушку.

Гвидон со стуком захлопнул челюсть, запустил пальцы в золотые кудри и растрепал их.

– Ну дела! – ахнул по-детски восторженно. – Вот это ты… Сеня! Гладко-то как у тебя получается! А и правда же… А кто ж тогда грамотку-то подменил?

– Тот, кто получил от этого прямую выгоду. Преступник всегда – главный выгодоприобретатель. Идём дальше. Вас с матерью посадили в бочку, просмолили и бросили в воду, так? Вы должны были погибнуть, и, хочу сказать, это было странное решение, очень жестокое. Вовсе не милосердное! Ведь умереть от мучительного голода… да ещё и в тесном помещении… История знает множество случаев, когда мать сходила от жажды и голода с ума и съедала собственного младенца. Вот ваша участь, Гвидон.

Князь зажал руками рот и позеленел.

– А какова вероятность того, что в бескрайнем море бочку вытолкнет именно на остров? Почти нулевая! К тому же в бочке происходит нечто удивительное: вы взрослеете по часам. Чудо? Или колдовство?

– Чудо, – посипел Гвидон между пальцев.

– Возможно. А дальше новое совпадение: вы выходите, и в тот же день и час, именно в этот миг, злой колдун гонится за лебедью… Ещё совпадение или всё же чей-то умысел? Причём любой другой парень, кто не вырос в бочке, стрелял бы в лебедя. Ведь ему нужна еда. Толку ему в коршуне? Он не съедобен. А вот лебедь… Но вы росли в бочке, по сути, вы были большим ребёнком, вы забыли, что у вас на руках – умирающая с голоду мать, не подумали о том, что ваша доброта может стоить ей жизни…

– Она была такая красивая!

– Вот именно! Вы рассуждали, как ребёнок. И даже не предположили, что ваша встреча может быть подстроена! И более того, вероятность, что её подстроили, куда как выше, чем то, что она случайна.

– Но кто?!

Гвидон разволновался, его лицо пошло пятнами. Яша откинулся на деревянную спинку стула и, насмешливо ухмыляясь, наблюдал за спорщиками.

– А если подумать? Смотрите, вы, одинокий, беспомощный, совершенно неопытный ребёнок-взрослый, с нулевым жизненным опытом и знаниями, но при этом со взрослым телом и взрослыми потребностями, оказываетесь на безлюдном и бесплодном острове. И вот появляется она – спасённая вами волшебница. Строит для вас город, делает вас в нём князем, а потом выполняет все ваши дурацкие детские желания. Хотели белку? Да пожалуйста! Хотели чудо-богатырей? Легко! Вы словно ребёнок постоянно просили её: дай, дай, дай! И она, как щедрый взрослый, дарила вам любую игрушку, тем самым, не дав вам возможности развиться самому, повзрослеть, хоть чему-то научиться. Нет! Вы так и остались ребёнком, полностью зависимым от неё…

– Но это любовь…

– Нет! Это подкуп, это…

Лицо Гвидона сделалось несчастным. Князь заткнул уши и замотал головой.

– Нет! Нет! Нет! Она хорошая! Она… я её спас, а она полюбила меня…

– За что?

– Я её спас!

– Это не основание для любви. Лишь для благодарности. А столько случайностей подряд указывает на тщательно спланированный заговор. Вашей княгине легко было и грамоту заменить, и сестёр вашей матери оклеветать, и бочку подогнать к нужному острову, и вас в бочке вырастить чудесным путём, чтобы был взрослый мужчина, но умом оставался ребёнок. Она ведь волшебница, всё это ей было несложно. Так же, как её братьям-витязям – убить колдуна. Ну ведь правда, почему она не позвала их, если находилась в смертельной опасности? Позже вот позвала, ради вашей прихоти…

Князь гневно глянул на гостя. Губы Гвидона дрожали.

– Лебедь! – закричал он жалобно. – Лебедь, явись! Скажи, что это неправда!

– Она – выгодоприобретатель. То, что вы на ней женитесь – было лишь делом времени. Таким образом, она стала женой наследника, а теперь – царицей при муже, который ничего не знает, не умеет и целиком зависит от неё….

– Жёнушка!

Лебедь наверху вдруг взмахнула крыльями белыми и спустилась со свода, обернувшись красной девицей.

Глава 3. На берегу моря-океяна

Она, сверкая бриллиантами и парчой, шагнула к плачущему князю, обняла, прижала его голову к груди и погладила золотые кудри.

– Ну-ну, – шепнула ласково. – Не плачь. На вот, пряничек возьми.

Сунула ему в руку расписную выпечку и обернулась к гостям. Во лбу красавицы неоново светилась звезда, под затылком что-то серебрело.

– Вы почто моего супруга разобидели? – сурово спросила княгиня и насупила чело ясное.

Осень встала, сунула внезапно озябшие руки в карманы и прямо, гневно посмотрела в лазурные глаза чародейки.

– Это вы убили Салтана. Потому что он больше вам не нужен. Вы. А не сёстры царицы. Это вы оклеветали его мать и…

Яша тоже вскочил, схватил Осень за руку. Лебедь рассмеялась, голосок её зазвенел ручейком по бриллиантовым скалам. Она была хороша, невероятно хороша – ни одной неидеальной черты.

– Скажи, что это неправда, – взмолился Гвидон. – Скажи, что они все лгут…

Она взглянула на него. Поморщилась. Зачерпнула рукой из чаши с водой для омовения рук и брызнула в мужа. Тот исчез, и на княжий стул упали тяжёлые парчовые одежды. В воздухе что-то зазвенело тонко, по комариному.

– Надоел, – скривила губы красавица. – Шатается непонятно где, таращится на всё подряд, тащит домой шваль всякую. Полетай пока, друг сердечный, да подумай о том, как плохо себя вёл.

Обернулась к пятящимся гостям, подбоченилась.

– Ну? Что ещё молвите?

– Вы должны отпустить невинных, – выдохнула Осень, вся дрожа. – Они ни в чём не виноваты… Казнить их – это худшее из того, что вы сделали…

– Она у тебя всегда такая дура? – полюбопытствовала Лебедь у Яши.

– Она у меня всегда умница, к сожалению, – насмешливо ответил тот.

Княгиня вновь погрузила руку в чашу, и черешневоглазый внезапно подхватил Осень. Легко, словно веточку, и прыгнул спиной вперёд в зеркало. Капли потекли по стеклянной глади.

Яша вынырнул из воды, подтолкнул Осень наверх, и та закашлялась. Горло пекло от соли. Кое-как оба выгребли на берег – благо был прилив. Черешневоглазый вышел и встряхнулся всем телом, как встряхиваются собаки.

– Ну как? – поинтересовался, оглянувшись на дрожащую спутницу. – Справедливость восторжествовала? Вор в тюрьме?

– Их казнят, – пробормотала она и схватила его за руки. – Их казнят! А они ни в чём не виноваты! И Пушкин неправ…

Тот пожал плечами:

– Обычное дело. Всех ненаспасаешься, быстрее сам в комара превратишься.

– Ты должен их спасти, – убеждённо заявила она.

Яша мог бы пошутить, что он всем прощает свои долги или грубо напомнить, что он – зло воплощённое, а не сиятельный рыцарь в светлом гульфике, но… Он по опыту знал, что она не отступится. Закатил глаза, фыркнул.

– Казнь на рассвете. На закате, так и быть, я их заберу в Монфорию, дальше сама с ними возись. Но предупреждаю: это уже будет кроссовер. А кроссовер это… фу. Дрянь. Терпеть их не могу.

Однако её глаза засияли такой благодарностью, что ему пришлось отвернуться, чтобы это сияние не отразилось в его глазах.

– Ну и какая следующая сказка? – спросил угрюмо. – Давай о Балде? Люблю её, смешная. Да и черти мне как-то больше по душе…

– Пойдём домой, – прошептала Осень. – Пусть сказки останутся сказками. Не надо их… рассматривать. У меня в детстве была книжка со сказками Пушкина. Я любила разглядывать картинки. И там такая царевна-Лебедь красивая была… Я её вырезала и под подушкой держала, а потом мне от мамы влетело, конечно. И правильно: нельзя книжки уродовать. А теперь…

Она понурилась, ссутулившись. Яша рассмеялся, приобнял её:

– Тысячи миров, Осень. Миллиарды. И где-то непременно есть та самая Лебедь. Наверное. Пошли, простудишься ещё, а я, знаешь, готов тебя терпеть, как комара, а вот сопли вытирать… Не моё.