Дело №4-8921

Глава 1

Солнце уже начало опускаться за горизонт когда мы прибыли в Карсон. Местный шериф встретил нас запахом дешевых сигарет и неловким молчанием. Пока агент Миллер опрашивал его коллег о случившемся, я последовал за тучным сержантом внутрь отделения. Первое, что бросилось мне в глаза – это кипа старых газет и журналов там где в аккуратных папках и файлах должны были быть сложены материалы дела. Краем глаза я заметил пару пустых бутылок у входа в изолятор и кучку бездомных бычков в кадушке с фикусом.

– Вы это, проходите, не стесняйтесь. – сказал сержант положив надкушенный хот-дог на стол с вещдоками.

– Я так понимаю, все началось примерно месяц назад? – сказал я осматривая стену с фотографиями и вырезками из газет.

– Числа пятнадцатого, если быть точнее.

Сержант улыбнулся обнажив два золотых зуба.

– Ну, об этом судить рановато. Вы лучше покажите мне материалы дела.

– Ах да, конечно.

Он нырнул под кипу газет и минуты две рылся в ящике то и дело доставая на стол какие-то папки и мятые бумажки. На самом его краю лежал какой-то странный камень ржаво-металлического цвета. Как будто пчелиное гнездо. Наконец-то сержант вылез из-под стола и протянул мне небольшой блокнот в кожаном переплете.

– Здесь все, что вы хотели увидеть. Фотографии, записи свидетелей, версии лейтенанта Фокса.

Я взял из его рук блокнот и открыл первую попавшуюся страницу. Тотчас на пол выпало несколько засаленных страниц и три мгновенные фотографии. Я нагнулся чтобы подобрать снимки. На первой карточке ровным мелким почерком было написано “15 октября, Джил Сандерс”. Джил была молодой девушкой лет двадцати пяти с густыми черными волосами и бледно-серыми глазами. На правой стороне ее лица виднелась болезненная на вид сыпь розоватого цвета. Как будто след от огромного ожога. Местами на коже виднелись темно-бордовые, почти синие язвы.

– Она обратилась в больницу вечером четырнадцатого. – сказал сержант пытаясь заглянуть мне за плечо. – Никто не мог понять что с ней произошло. Жалобы на боль в животе и груди. Эти... штуки на лице… Доктор Грэхэм даже предположил, что это чума...

– Поэтому вы известили ЦКЗ? – перебил я сержанта… Хэкмена, если верить его жетону.

– Доктор Грэхэм позвонил им вечером пятнадцатого, попытался объяснить, что случилось. Он, видимо, хотел понять, что за хрень напала на эту девушку.

– Но это не чума, ведь так?

– И слава Богу!

Сержант вытер пот с лица засаленным платком и вернул его в карман.

– Даже они не могли сказать что это за хрень. Уже утром семнадцатого сюда приехали федералы в скафандрах.

Он посмотрел на меня как будто пытаясь выудить хоть кроху информации.

– Оцепили нашу больницу, значит. Третий уровень опасности, даже наших сестричек не пускали...

– И все же эти материалы как-то просочились в прессу. – сказал я смотря на его розовое лицо.

– Может кто-то из федералов потрепался? – пожал плечами сержант.

– То есть вы допускаете утечку?

– Здесь такое началось, когда местные пронюхали. Люди протестовали, пытались пробраться в больницу, разбили стекло в полицейской машине.

– И что они хотели?

– Требовали, чтобы федералы перевезли ее в столицу штата. Говорили, что мы все здесь сдохнем. Тут такая паника начинается когда они узнают. Не то, чтобы я кого-то обвинял, но–

– Тело не могло само исчезнуть из больницы, ведь так?

– Ну, на этот счет… я бы не был так уверен.

Я подошел к окну ловя последние лучи солнца. На второй фотографии красовалась надпись: “23 октября, Карсонская окружная больница”. Девушка на снимке выглядела крайне измученной. Ее бордовая сыпь распространилась на шею, ключицу и лоб. Местами она напоминала глубокую ссадину, что все никак не хотела заживать. На ее бледной коже выступали глубокие язвы с багровыми, почти черными краями. Ее волосы стали как будто реже, а кожа - еще бледнее. С трудом верилось, что между двумя фотографиями была всего неделя разницы.

С большим трудом я оторвал глаза от карточки и посмотрел на сержанта Хэкмена.

– Кто-то в это время жаловался на похожие симптомы?

– Слава Богу, никто. – вздохнул сержант. Он наверняка бы перекрестится, если был бы сейчас наедине. – Во всяком случае, пока не начали происходить эти… вещи.

– Значит, есть основание полагать, что это не контагиозно...

Я раскрыл дневник на первой попавшейся странице.

“09.21.2007...

Сегодня я проснулась до рассвета, как это уже стало печальной традицией за последний месяц. Часа два не могла найти в себе силы, чтобы встать с постели. Какой в этом смысл? Зачем я каждый день открываю глаза? Чтоб с разочарованием понять что я – это все еще я и жизнь моя ничуть не изменилась за последние пять лет…”

Мда, не очень веселый у нее характер...

Я перевернул страницы пока не нашел запись за пятницу, тринадцатое октября:

“Каким-то чудным образом моя меланхолия отступила дав мне шанс насладиться жизнью. Хотя в моем случае это закончилось лишь тем, что я наконец-то вымыла посуду и впервые за неделю вышла на улицу. Ну что ж, не все сразу. Как говорит доктор Бернс – маленькими шагами к большим переменам. Мне бы ее оптимизм. Так вот, вечером я наконец-то вышла на улицу. После стольких дней дома она кажется какой-то искусственной, нереальной. Как Санта Клаус. Или человеческая верность. В воздухе пахло дождем и гниющей листвой. Люблю этот запах. Солнце уже давно зашло за горизонт, а я все гуляла в лесу. Возвращаясь домой я увидела в кустах какое-то сияние. Отодвинула ветви и увидела на земле небольшой камень. Он светился в темноте слабым желтоватым светом. Как последний осколок мертвой звезды. Я наклонилась над камнем и протянула к нему руку. От него исходил какой-то странный жар. Он как будто звал меня, обещал вернуть то, что я так давно потеряла. Я подняла его с земли и прижала его к груди. На мгновение меня охватила настоящая эйфория, чувство настолько острое и забытое, что я чуть не упала на землю. Оно исчезло так же неожиданно как и появилось. Я хотела рыдать, упасть на землю, рассыпаться на сотню мелких осколков. И тогда что-то ужалило меня в руку. Ее как будто окунули в расплавленный металл. Я закричала и выронила камень. Его свет стал темнее. Как будто в нем погасла вся жизнь... “

Должен признать, у нее отличная фантазия. Жаль только это не имеет никакого отношения к делу.

Я присел на подоконник и выглянул на улицу. Агент Миллер все еще опрашивал местных копов.

– А когда стало известно про пропажу тела? – спросил я сержанта.

– Тридцатого октября погибшую перевезли в морг окружной больницы. Ее сразу взяли под контроль федералы. По какой-то причине они не хотели проводить вскрытие.

– Может, боялись инфекции? Все-таки для этого требуются герметические костюмы биозащиты.

– Ну, эт вам лучше знать. Как там не было, первого ноября они наконец-то вернулись в морг в этих своих скафандрах. Каким же было их удивление когда, открыв холодильник, они обнаружили в нем только ее одежду…

– Я так понимаю, у полиции не осталось никаких улик?

– Хм, это хороший вопрос, – сказал сержант подойдя к столу, – насколько я понимаю, они сожгли всю одежду. Я б на их месте поступил точно так же…

– Но ведь вы принесли в участок ее дневник и эти фотографии…

Лицо сержанта побледнело указывая на то, что бедняга даже не задумывался о том, что прикасался к вещам покойной. Я перевернул страницу дневника и принялся читать ее содержание пока сержант Хэкмен обдумывал это новое для него заключение.

“10.14.2007…

Я проснулась сегодня со страшным зудом на лице. Каждое прикосновение к щеке приносило острую, можно даже сказать сладкую боль. Я поднялась с кровати и направилась в ванную. Может, это один из тех побочных эффектах, о которых предупреждала доктор Бернс? Открыла шкаф над раковиной и посмотрела в зеркало. Вся правая сторона моего лица была покрыта ужасной на вид сыпью. Тошнотворно-розовой, бордовой, местами почти синей. Как раз под стать моим голубым глазам! Эти чертовы нарывы чесались с такой силой, что мне начало казаться будто моя кожа кишит маленькими невидимыми жуками…”

С отвращением я захлопнул дневник.

– Ладно, давайте вернемся к делу. Можем ли мы предположить, что кто-то выкрал ее тело из морга?

– Это исключено. – замахал руками сержант. – Они выставили охрану перед входом. Да и сам Доктор Стэтхем клянется, что закрывает каждый день дверь в морг.

– А был ли у кого-то из агентов ЦКЗ ключи от морга?

– Ни у кого. Барри клянется...то есть доктор Стэтхэм говорит, что было всего два дубликата ключей – у него и у директора больницы.

– А какой этот Барри из себя? – сказал я наклонившись к сержанту. – Он мог вам сказать неправду?

– Кто, Барри? – пожал плечами сержант. – Да он отличный мужик, и мухи не обидит. Сто лет его знаю. С ним хоть на рыбалку, хоть за пивом… Если хотите, я ему позвоню…

– Не нужно, не нужно. Это хорошо, что вы можете поручиться за доктора Стэтхэма. Но пока он у нас единственный подозреваемый.

Сержант опустил голову.

– Но зачем тогда ему могло понадобиться ее тело?

– У некоторых прозекторов, – начал я аккуратно, – могут возникать неортодоксальные наклонности… сексуального характера…

Лицо сержанта приобрело угрожающе багровый оттенок.

– Тоесть, вы хотите сказать, что мой друг трахал эту чумную бабу?

– Я не хотел обидеть вашего друга. – сказал я пытаясь успокоить сержанта. – Но мы должны найти того, кто украл ее тело. Или вы хотите, чтобы город опять захлестнула паника?

– А может вам, федералам, наконец дойдет, что никто не мог проникнуть тогда в морг? – вспылил сержант. – Может, вы поймете, что замок можно открыть и изнутри!

– Но это какой-то вздор...

– Почитайте эти ваши дневники. Там все написано.

Я перевернул страницы в поисках нужной даты. Мелкий ровный почерк девушки ставал все крупнее и неустойчивее. Одни буквы стали больше других, слова обрывались в неожиданных местах и мне стоило немалых усилий понять что было написано на помятом листе.

“10.26.2007

Болезнь стремительно прогрессирует. Эта мерзость захватила большую часть моей головы и шеи. Нарывы опустились вдоль яремной вены расползаясь как масляное пятно по моей груди. Я чувствую их отростки глубоко внутри. Эта боль! Она пульсирует по ночам мешая мне спать, заполняя мои глаза мерцающим светом. Сегодня я не узнала себя в зеркале. Мое лицо покрыли эти уродливые черные язвы. Они пульсируют наливаясь неистовым зудом. С яростью я принялась чесать лицо пока одна из пустул не лопнула забрызгав все зеркало черным гноем. Отвратительно. Но знаете что? Мне стало легче. Как будто какой-то ужасный груз свалился с моих плечей. Как будто какой-то голос сказал мне: молодец, ты на правильном пути. Сомневаюсь, что Вы когда-то прочитаете этот дневник, но если б Вы только могли узнать что я слышала все это время. Доктор Бернс, я бы стала Вашим самым любимым экспонатом…”

Почерк девушки стал совсем неразборчивым в свете заходящего солнца. Я перевернул страницу. Листы дневника были заляпаны какой-то жидкостью темно-бордового цвета. Кровь? С интересом я принялся читать те немногие слова, что мог расшифровать на скомканной бумаге.

“10.28.2007

...Рой погружается в мою кожу вибрируя всеми цветами забвения. Они уже близко. Я уже близко... Черта приближается. Они сказали мне вскрыть печати. Вскрыть плоть. И я погружаю ногти глубоко в кожу… Их ненасытные рты шепчут на моем лице...Врата уже близко… Они сказали найти их. Я сказала. Мы сказали. Их брызжальца мироточат ладаном, их сладкий нектар течет по моим щекам...О доктор Бернс, если б вы только знали о чем шепчут в темноте их ненасытные рты...”

Я оторвался от дневника найдя, казалось, единственное зерно правды в этом океане делирия.

– А кто эта доктор Бернс, о которой все время пишет несчастная? – сказал я повернувшись к сержанту Хэкмену.

– Местный психиатр. – сказал толстяк. – Она занималась делом бедолажной Джил до того, как с ней приключилась вот эта вся срань.

– А могу я с ней поговорить?

– Боюсь, она не сможет нам помочь…

– С ней что-то случилось?

– Тут такое дело… – замялся сержант. – Три дня назад ее забрали в психушку. Бедолажка утверждает, что покойница посетила ее в ночь на первое ноября...

– Что за бред? – сказал я встав с подоконника. – Сначала этот дневник, потом психиатр… Что она вам сказала?

– Да сложно было что-то понять в ее бреду. Сказала, что проснулась ночью от лая собак. Выглянула в окно чтобы узнать, что же так встревожила псов. А там – она. – сержант попытался изобразить на себе выражение лица покойницы. – Голая, глаза серые и вся в язвах.

– И чего же она хотела?

– А черт его знает! Говорила о каких-то вратах. О тех, что зовут ее с той стороны. О том, что все мы скоро с ними воссоединимся. Бедняга так испугалась, что даже не хотела выпускать из рук этот странный камень…

– Какой такой камень? – спросил я смотря на сержанта.

– Так вот он.

Сержант указал на край стола.Там, поверх кипы бумаг лежал небольшой круглый камень, что как будто мерцал в лучах заката.

– Как давно у вас этот... камень?

Я подошел к столу пытаясь собраться с мыслями.

– Да вот шериф принес его позавчера..

– Кто-то из вас касался этого камня?

– Да все мы понемногу. Даже сам шериф использовал ее как пресс-папье…

– Вы же понимаете, что на камне мог остаться патоген? – сказал я глядя в его бледно-серые глаза.

– Ну, эт вряд ли. – махнул рукой сержант. – Его за это время столько людей трогало и ничего, все живы...

Да, случай явно странный. Я подошел к окну пытаясь сложить воедино все кусочки пазла. Она заболела пятнадцатого, умерла тридцатого. Через два дня труп пропал. А через день ее видит во дворе ее бывший психиатр. Что-то здесь не сходится…

Оранжевое солнце скрылось за холмами на запад от Карсона. Самое время разузнать у сержанта все детали этого дела, которые показались мне на первый взгляд такими подозрительными. Последние лучи солнца скользнули по его тучному лицу. И тогда я увидел. На правой стороне его лица виднелась розовая, местами почти багровая сыпь.