Даун Крик. Близнецы

Пролог

Эжен Марсэль

Даун Крик. Близнецы

Я был рожден на свет иным,

Вокруг меня зеркал стена.

Из отраженья, словно мим,

Мне в душу смотрит лишь она.

Я летел посреди ослепительного потока и чувствовал себя абсолютно счастливым. Ощущение неземного блаженства пронизывало каждую клетку моего невесомого тела. Не знаю, сколько длился экстаз: несколько мгновений или вечность. Здесь, между жизнью и смертью, время не имело значения. Важен был лишь безумный полёт к свету. Душа ликовала и предвкушала долгожданный покой.

Внезапно появились чёрные тени. Их ряды смыкались до тех пор, пока мрак не окутал меня плотным коконом. Все звуки исчезли, эйфория бесследно испарилась. Стало холодно и страшно. Парение сменилось стремительным падением и столь же резким крушением. Вокруг образовалась пустота, в которой было темно и сыро, как в брюхе бездонной пещеры, забытой не только людьми, но и даже Всевышним.

«Где я, чёрт побери?» В глубине сознания шевельнулись клубком шипящих гадюк первые признаки приближающейся паники. «Что-то пошло не так. Почему меня не пустили в свет? Меня… Я же… А кто я?»

Часть I. Школа. Выпускной бал

А́дам

Собственный крик грубо вырвал меня из сна. Не понимая, проснулся или нет, я резко сел на кровати и начал лихорадочно шарить по стене в поисках выключателя. Наконец рука наткнулась на прохладную кнопку, и в комнате загорелся неяркий свет. Сразу стало легче, и тени прошлого отступили под натиском спасительных ватт. Из-за внезапного выброса адреналина воздух в моей каморке пахнул, как прокисшее на солнцепёке молоко. Сердце рвано качало кровь по венам и грозилось остановиться при малейшем шорохе. Пот крупными каплями стекал с шеи на крайне огорчавшую меня безволосую грудь. В горле пересохло, нестерпимо хотелось пить. Шлёпая босыми ногами, я спустился на первый этаж родительского дома и прокрался на кухню. На ночном небе среди россыпи звёзд сияла полная луна, в свете которой мне удалось в кои-то веки не наткнуться на стол и окружающие его стулья. Я чертовски неуклюжий парень. До сих пор не могу понять, как можно жить столько лет в одном доме и не запомнить, где что стоит.

Я как можно тише открыл кран и стал жадно пить. Вскоре я понял, что не один бодрствую сегодня ночью. Даже не видя, кто стоит у меня за спиной, я знал, кто это. Едва уловимый запах ванили с нотками горечи полыни. Её запах. Я поднял голову и увидел в окне отражение силуэта. Чёрт, так и есть, разбудил А́ву своими воплями и хождениями по спящему дому.

– Опять снились кошмары? – в голосе сестры-близнеца слышались неподдельная тревога и участие.

– Я тебя разбудил? – Самый тупой вопрос, который можно задать.

«Конечно, разбудил! – Пронеслось у меня в голове. – Раз она не в постели, а с тобой, кретин, на кухне в два часа ночи разговаривает. А ведь завтра, точнее, сегодня – двадцать четвёртое мая. Такой важный для неё день».

Не зная, что сказать в своё оправдание, я молчал. Щёки запылали от стыда: А́ве пришлось встать из-за такой мелочи, как мои сны.

– Всё хорошо? Посмотри на меня, А́дам. С тобой точно всё нормально?

Я медленно повернулся к сестре, не смея поднять глаза. А́ва терпеливо повторила вопрос. Готовый провалиться сквозь землю я с трудом оторвал взгляд от деревянного пола и посмотрел на её встревоженное лицо. А́ва стояла на расстоянии вытянутой руки, но не попыталась подойти и обнять меня. Мы оба не любили лишних прикосновений. Да и к чему они? Будучи близнецами, мы всегда чувствовали настроение друг друга.

На А́ве красовалась фенечка, которую я ей сплёл из красных ниток несколько лет назад, а из одежды были надеты только трусы. Точь-в-точь как сейчас на мне. Сестра часто говорила, что ненавидит женские пыточные приспособления – стринги и бюстгальтеры. Она предпочитала мужские слипы, а лифчик вовсе игнорировала. Но наша мать-истеричка считала недопустимым подобный выбор. С её точки зрения, ханжеские традиции – незыблемая основа женского поведения. Мать вечно закатывала А́ве скандалы по поводу одежды, иногда обращаясь за поддержкой к мужу. Однако отец мастерски делал вид, что такая трепетная тема, в частности, как женское бельё, его не касается. Он вообще предпочитал не спорить с супругой, считая умение в случае опасности притвориться «мёртвым» – залогом долгой счастливой семейной жизни.

Сейчас же, глядя на идеальную небольшую грудь сестры, я подумал, что она прекрасна и без ухищрений, которыми так сильно грешат наши ровесницы и женщины постарше. По мне, так нет ничего более омерзительного, чем пуш-ап, зрительно увеличивающий грудь. Хотя нет, есть. Огромные накачанные силиконом сиськи, которые шлюхи гордо выставляют напоказ. Особенно летом, одевшись в коротенькие платьица с вырезом до пупа или в прозрачные маечки. Тьфу, гадость какая!

А́ва не такая. Она не развратница. Её обычный наряд – джинсы и свободная футболка летом или толстый свитер зимой. Придурки из нашей школы считают сестру чокнутой из-за манеры одеваться «как мальчишка», и это меня крайне бесит. Что эти ничтожества понимают в настоящей женской красоте?! Но сегодня вечером все недоброжелатели заткнут свои поганые рты, поскольку в честь выпускного А́ва наденет красивое платье. Сестра с матерью не зря трудились над нарядом последние несколько недель: в нём А́ва не просто великолепна, она сногсшибательна.

Вот поэтому ей следовало выспаться перед таким важным событием, а не нянчиться со мной.

Единственное, что омрачало мою радость за сестру, – выбор кавалера: Питер А́ндерсон – лучший квотербек за всю историю школьной команды. «Будущая звезда футбола» – так о нём думало большинство жителей нашего городка, а с моей точки зрения – «говнюк, каких ещё поискать». Когда Питер неожиданно пригласил А́ву на выпускной бал, она была на седьмом небе от счастья. Чего не могу сказать о себе. Когда я узнал, что сей недоразвитый спортсменишка, неспособный в уме сложить два простых числа, пригласил мою сестру на выпускной, то жутко разозлился. Одна мысль, что дегенерат А́ндерсон будет прикасаться к А́ве, танцевать с ней, вызывала у меня тошноту. Я не понимал, почему все, как одна, девчонки средней и старшей школы так восхищались Питером. Как ни крути, этот Аполлон местного разлива всерьёз разглагольствовал, что способность быстро бегать – наивысшая степень одарённости, а Европа – отдельный континент, куда

Я искренне считал, что сестра выше симпатий к подобным человекообразным. Поэтому новость о том, что А́ва тоже попалась в сети «очарования» А́ндерсона, выбила меня из колеи.

***

Вечером того ужасного мартовского дня 2008 года, почти за три месяца до выпускного, мы с А́вой поссорились из-за её желания принять приглашение Питера. Впервые сестра не только вступила со мной в спор, но и выиграла его. Я взбесился и решил, что мне срочно нужно успокоиться, чтобы не натворить глупостей. Я дождался момента, когда родители сели смотреть шоу «Сделай меня супермоделью», выскользнул из дома и отправился в место, где всегда чувствовал себя в безопасности, – к старому дубу на берегу реки.

Было прохладно, особенно у воды, но студёный воздух снаружи не шёл ни в какое сравнение с холодом страха внутри. Мой самый жуткий кошмар – лишиться любви сестры – снова запустил в сердце ледяные лапы. Я пытался убедить себя, что сегодняшние события никак не могут повлиять на отношение А́вы ко мне. Решение сестры принять столь подозрительное приглашение (раньше Питер считал её пустым местом) – мелочь, не способная разрушить нашу глубинную связь. Разумнее не препятствовать желанию А́вы пойти на выпускной с этим хлыщом. Но страх сильнее разума.

Ощущение шершавой коры дуба под руками не принесло обычного облегчения. Сколько я себя помню, прикосновение к старому исполину, стоящему на страже нашего города, всегда успокаивало меня. Чтобы остудить воспалённый мозг, я решил поступить радикально, – разделся и окунулся в воды ночной реки, в которых до сих пор плавали куски грязно-серого мартовского льда.

Помогло.

Обратно я бежал что есть сил, словно за мной гонятся демоны. Впервые они преследовали меня наяву.

Всю жизнь меня мучают странные, порой внушающие трепет сны. А́ва думает, что это просто кошмары, сочувствует мне, а я стараюсь не разубеждать её. На самом деле, я вижу одну и ту же сцену из своей прошлой жизни. Вижу с тех пор, как очнулся зародышем после перерождения.

Мне снится, что я умирающий в больничной палате старик, кровать которого окружили четверо сыновей. Их головы поникли, а лица выражают скорбь и смирение перед грядущими событиями. Самый младший из детей сжимает мою руку с такой силой, словно так он сможет помешать мне уйти.

Однако сын не видит, что ангел смерти уже молча стоит в изголовье больничной койки, равнодушно дожидаясь нужного момента. От его неподвижной фигуры не веет ни злобой, ни кровожадностью. На бледном суровом лице заметно читается умиротворение и… скука. Сколько ему пришлось забрать душ, пока длится его вечность? Думаю, не сосчитать, ибо «имя им – Легион». Для посланца Смерти это всего лишь работа, ничего личного. Он непоколебимое спокойствие, и, кажется, ничто не способно вывести его из себя. На фоне пугающих своей белизной больничных стен чернокрылый ангел выглядит особо эпично и величественно. В руках у него не коса, а серебряные ножницы, которыми ему предстоит перерезать тонкую, похожую на паутину, нить жизни.

В палате стоит гробовая тишина, разбавленная только писком монитора и редкими женскими и детскими всхлипами. Это чуть поодаль, неловко переминаясь с ноги на ногу, толпятся мои внуки и внучки разных возрастов. На лицах родных видно искреннее горе, а не тайное желание, чтобы их предок как можно скорее покинул мир живых.

Несмотря на близость смертного часа, старик (то бишь я) старается быть бодрым и даже весёлым. Вот он что-то говорит сыновьям, и губы кривит усмешка. Сколько я ни силился, так ни разу и не смог разобрать собственных слов. Впрочем, за фальшивой жизнерадостностью умирающий тщательно скрывает от членов семьи адские муки и считает мгновения до забвения. Он устал от одному ему известной непосильной ноши. Но, помимо боли, в его глазах плещется непомерная гордость, словно он совершил подвиг.

Неожиданно в коридоре раздаётся шум. Судя по приглушённому раздражённому голосу, это мой лечащий врач непривычно яростно спорит с кем-то у входа в палату. Это странно. Обычно доктор говорит спокойным слегка усталым от ночных дежурств голосом. Несмотря на его возражения, дверь открывается, и кто-то входит в палату. Ангел смерти оживляется при виде нарушителя спокойствия, будто именно его он всё это время ждал и не давал мне покинуть этот мир. Из-за народа, столпившегося у входа, я не вижу внезапного визитера. Родственники с недоумением переглядываются, но всё же расступаются, и… На этом месте я всегда просыпаюсь. Мой крик – это проявление не страха, а ярости. Сердце заходится в тахикардии от бессилия и злости, от невозможности узнать, что же случилось дальше. Ядовитый пот гнева заливает глаза. Я чувствую, что от меня ускользает нечто важное о прошлой жизни, и это сводит с ума.

Я никогда и никому, даже А́ве, особенно А́ве, не рассказывал, о чём мои сны. Не хочу, чтобы она считала меня сумасшедшим. Я знаю, сестра постарается меня понять, не будет издеваться или советовать обманчиво ласковым голосом сходить к «специалисту». Но какой в реальности будет её реакция, если я скажу: «Знаешь, А́ва, я не только вижу, как я провёл последние часы прошлой жизни, но и помню наше знакомство в утробе матери. Мы там от души веселились: стебались над родителями, возмущались данными нам именами, гадали, в каком городе нам предстоит жить. А ещё мы дали клятву, что никто и ничто нас не разлучит после появления на свет. Но ты забыла обо всём, когда родилась, а я нет».

Вот и сегодня я проснулся от досады, что снова от меня ускользнула самая интересная часть воспоминаний – промежуток между смертью и перевоплощением. В который раз вопросы остались без ответа. Кем я был раньше? Почему посланец смерти так терпеливо дежурил возле моего смертного одра? Почему, чёрт возьми, потом меня не пустили в свет? Почему не забыл эйфорию от полёта, равно как и ужас от того, что никак не мог вспомнить, кто я? Для чего мне снятся эти сны?

***

– А́дам, – голос сестры отвлёк меня от размышлений, – у тебя больной вид. Ты весь вспотел, и лицо покраснело. Может, примешь аспирин? Сегодня у нас важный день.

Ну да, ну да. Я ведь тоже окончил школу, но идти на сопливые танцульки вечером у меня нет никакого желания. Так и не придумал веской отговорки, чтобы туда не ходить. Хотя… болезненное состояние – отличный предлог не нарушать своего слова. В душе я смирился, что А́ве

– Да, ты, наверное, права. Мне и впрямь как-то нехорошо. Приму таблетку и пойду спать. Но не уверен, что мне станет лучше к вечеру. Придётся тебе, сестрёнка, отдуваться на танцах за нас обоих. – Я фальшиво улыбнулся.

Светло-голубые глаза А́вы, точная копия моих, казавшиеся огромными в свете ночного небесного фонаря, пристально наблюдали за мной, будто пытаясь понять, говорю я правду или лгу. Тревога всё ещё не покинула бледного с тонкими аристократическими чертами лица сестры. А́ва убрала непослушную платиновую прядь со лба и обхватила плечи обманчиво хрупкими пальцами, словно обнимая саму себя. Я снова невольно залюбовался ею. Несмотря на то что мы похожи как две капли воды, А́ва, несомненно, гораздо привлекательнее меня. В редкие минуты хорошего настроения мне кажется, что я похож на одного малоизвестного британского актёра – Тома Хиддлстона. Недавно я случайно наткнулся на телефильм «Любовные неудачи Джейн Остин», шедший по ВВС. Да-да, у нас в доме показывает ВВС, ибо мать без ума от всего английского. С первого появления актёра на экране я поразился, насколько мы с ним похожи, только у меня светлые, почти седые волосы и не такие кудрявые. Но позднее решил, что переоценил свою внешность, и Том гораздо харизматичнее и симпатичнее меня. Всё-таки он актёр, а я всего лишь выпускник старшей школы захолустного городишки.

Изображая недомогание, я сел на стул. А́ва, словно тень, опустилась на соседний и ещё раз поинтересовалась:

– Ты снова видел дурной сон? Или… – Её взгляд внезапно потускнел. – …как и прежде расстроен, что я иду на выпускной не с тобой? Мы же договорились…

«Ну да, не со мной, а с этим кретином и воображалой А́ндерсоном!» Только-только переставший душить меня гнев вспыхнул с новой силой. Однако вслух я произнёс:

– Не беспокойся, всё в порядке. Вероятно, я где-то подхватил вирус. Отлежусь-ка пару дней и вскоре буду как новенький.

– Но ты же пропустишь выпускной, на который так настойчиво собирался? – Голос сестры звучал крайне огорчённо.

Теперь от стыда у меня горели не только щёки, но и уши. Видеть, как А́ва танцует на балу с Питером и млеет от его взгляда, выше моих сил. Боюсь, я не удержусь и всё испорчу. Сестра мне этого никогда не простит. Поэтому я просипел:

– Жаль, конечно, но лучше мне не ходить в школу, чтобы никого не заразить. Да и тебе стоит держаться от меня подальше на всякий случай.

– Вздор, – фыркнула А́ва, – я ещё ни разу от тебя ничем не заразилась. Обычно я источник всякой заразы, но сегодня чувствую себя прекрасно. Немного болит голова от переживаний за… – Тут её голос чуть дрогнул, – …за платье и причёску, и всё. Выпью-ка и я таблетку с тобой за компанию.

С этим словами она поднялась со стула и пошла в нижнюю ванную комнату, где висел шкафчик с лекарствами.

Несмотря на то что сестра и я разговаривали тихо, мы всё же разбудили мать. Уголки её губ уже много лет назад опустились из-за постоянного недовольства всем и всеми. Ревность, которой она изводила мужа и по сей день, изуродовала когда-то красивое лицо. Обычно тщательно уложенные уже с проседью волосы сейчас торчали во все стороны как солома.

Войдя на кухню и не обнаружив дочери, она пошла на свет в ванной.

– А́ва, ты почему не спишь? Что случилось?

Только к сестре мать испытывала нечто похожее любовь и проявляла хоть какую-то заботу. Ни мне, ни отцу (кроме ревности) уже давно ничего не перепадало с этого стола. Ещё с утробы я знал, что она неистово хотела дочь. Кстати, отец, как ни странно, тоже не желал сына. Чуть ли не с первых мгновений, как мать узнала о беременности, все её разговоры сводились исключительно к тому, какие причёски она будет делать малютке, как они вместе будут ездить по магазинам за обновками и сплетничать о соседях. Я не удержался и тихонько злоехидно захихикал – ожидания матери не сбылись. Если в детстве сестра и позволяла заплетать себе дурацкие косички, то уже в средней школе решительно пресекла попытки сделать из неё красавицу-леди и потребовала подстричь ей волосы. А уж ездить за покупками и вовсе терпеть не могла. Всё это порядком огорчало родительницу, но перед соседями и приятельницами она всегда хвасталась тем, какая у неё прекрасная дочь. Меня же мать не замечала почти с рождения. Какое-то время меня это обижало, но потом я привык быть невидимкой. Мне хватало общества сестры.

– Голова разболелась. Решила принять аспирин, пока не разыгралась мигрень, – А́ва в очередной раз постаралась отвести подозрения от меня. Напрасная трата сил: маман абсолютно не волновало, что меня заставило тоже бодрствовать в эту ночь.

– Отправляйся в постель, иначе утром будут круги под глазами. – И твёрдо взяв сестру под локоть, повела её наверх.

А́ва кинула на меня виноватый взгляд поверх материнского плеча и без сопротивления отправилась спать. Я пересел в любимое кресло возле окна и погрузился в воспоминания о тех днях, когда мы с сестрой были ещё зародышами и составляли единое целое.

***

Когда я осознал, что вместо того, чтобы отправиться в свет, очутился незнамо где и практически ничего не помню, страшно испугался. Как я мог догадаться, что был всего лишь эмбрионом; что мозг ещё не сформировался, и поэтому всем моим знаниям и воспоминаниям было попросту негде храниться? Инстинктивно я решил впасть в спячку до лучших времен. Сколько я провел в отключке, не помню, но, очнувшись, обнаружил, что теперь у меня есть тело и всё, что к нему должно прилагаться. И память моя хоть и не полностью, но восстановилась. Я вспомнил содержание всех прочитанных книг и кучу другой не особо важной информации, понял, что переродился, но по-прежнему не знал своего имени.

Моя «камера» оказалась гораздо теснее, чем хотелось. Как выяснилось, будущий человек должен по чьей-то злой задумке эволюционировать в отвратительно организованной среде. Неудивительно, что при рождении стоит адский ор. Считается, что ребёнок кричит, чтобы прочистить дыхательные пути и показать всем присутствующим, что он жив, и с ним всё в порядке.

У меня несколько иная теория. Мне кажется, в первые мгновения вне утробы матери новорождённый сначала яростно протестует против бесчеловечных условий развития эмбрионов. Он высказывает всё, что накопилось за прошедшие девять месяцев. Затем же, выплеснув негодование, с чувством выполненного долга радуется обретённому пространству и возможности наконец размять скрюченные конечности. По крайней мере, я

Я сидел в кромешной темноте и никак не мог разглядеть обстановку вокруг, хотя сомневаюсь, что там было хоть что-то стоящее внимания. А вот слух пришелся как нельзя кстати, и я стал развлекать себя тем, что прислушивался к голосам родителей.

Из их разговоров я понял, что сейчас 1990 год, мой будущий папаша – дантист, а его супруга, то бишь моя маман – одновременно его ассистентка и секретарша в целях экономии средств. Однако дело было не только в бережном отношении к семейному бюджету – родительница оказалась страшной ревнивицей, да такой, что Отелло – младенец по сравнению с ней в этом вопросе.

В молодости мать можно было бы назвать обладательницей приятного уху сопрано, если бы не обилие фальшивых нот в её попытках подпевать радио. Со временем я научился распознавать оттенки голоса матери в зависимости от настроения. Когда она обращалась к мужу, тональность понижалась, и тембр становился мягким и бархатистым. Она, без сомнений, любила супруга. Но стоило матери завести беседу с мало-мальски красивой женщиной или неприятным ей человеком, как её голос становился строгим с угрожающе нарастающими визгливыми нотками. Это знание мне ой как пригодилось в детстве. Благодаря ему я умело избегал патовых ситуаций, лишь услышав ту или иную интонацию матери.

Отец, равно как и сейчас, разговаривал абсолютно со всеми спокойным баритоном. Он на удивление неконфликтный и невозмутимый человек, учитывая истеричность и стервозность жены. Меня всегда мучал один вопрос: «Что он нашёл в моей маман?» Они разные, как вода и масло. Отец большую часть времени предпочитает молчать, разговоров ему хватает на работе. Но когда обращается к супруге, в его голосе автоматически появляется успокаивающая интонация. Тогда я не знал имён родителей: между собой они называли друг друга «дорогой» и «дорогая», а посторонние к ним обращались как к «миссис и мистер Твинн».

Спустя некоторое время я обнаружил, что моя камера в утробе матушки не одноместная. Однажды, размышляя о внешности родителей, я услышал приглушённое хихиканье. Даже неспособность вспомнить, кем я был, не взволновала меня больше, чем этот звук.

– Ты кто? – зачем-то шёпотом спросил я.

– Естественно, я твоя сестра, кто ж ещё? Возможно, даже близнец. Родимся – увидим. – Уже тогда А́ва отличалась рассудительностью, а я тугодумием в её присутствии.

– Сестра? Так ты женского пола?

– А что тебя так сильно удивляет? По-твоему, мир состоит преимущественно из мужчин? – В голосе появились прохладные нотки.

– Нет, что ты. – В тот момент я испугался, что обидел её, и она исчезнет. – Это я ляпнул, не подумавши. А где ты?

– Там же, где и ты. В утробе нашей общей матери, как ты её зовёшь, истерички.

– Но я тебя не вижу. Ты реальна? Может, ты голос в моей голове, рождённый одиночеством?

– Дурачок, ты меня не видишь, потому что между нами стенки пузырей. У нас у каждого своя отдельная «комната».

– А почему я тебя раньше не слышал? – резонно, как мне казалось, спросил я.

– Не видела причин подавать голос. Ты так занимательно размышлял о смысле бытия, так беспокоился о своём развитии, что не хотела тебе мешать. К тому же в отличие от тебя, я люблю не думать, а спать, как и положено эмбриону.

– Ты что, можешь читать мои мысли? Откуда так много знаешь обо мне и о развитии плода?

– Слушай, у тебя точно мозг до конца сформировался? Ты же, получается, как минимум вторую жизнь начал, а элементарных вещей не догоняешь. Мы с тобой из одной яйцеклетки, то есть генетические копии. И хотя мозг, слава богу, у каждого свой, но я знаю всё, что знаешь ты, и чувствую всё то же самое, что и ты. И да, если захочу, то могу прочитать твои мысли.

И тут же я услышал внутри головы её голос: «Привет, можно и так общаться, но предпочитаю более цивилизованный способ». Именно в этот момент, я понял, что буду её любить вечно и охранять от любых бед, даже ценой собственной жизни.

– Круто, – поражённо прошептал я. – А ты тоже родишься не впервые?

– Думаю, в первый раз.

– А откуда ты тогда знаешь столько слов и их значений?

– Вот болван! – Внезапно рассердилась сестрёнка. – Из твоей башки, откуда же ещё?

– А, точно. Всё никак не могу привыкнуть к нашей связи. Но согласись, это странно, что я совсем недавно был другим человеком, жил, имел семью, умер в конце концов, а ты чиста, как лист бумаги.

– Не вижу ничего странного, – самоуверенно произнесла «возможно близняшка», – ты, насколько я поняла из обрывков твоих воспоминаний, вероятно, чего-то натворил или, напротив, не доделал. Вот и пришлось тебя срочно реинкарнировать. А я новая незапятнанная душа, может даже, приставленная вернуть тебя на путь истинный. Ладно, давай заканчивать на сегодня знакомство, я что-то спать снова захотела.

– Я ещё услышу тебя?

– Конечно, глупый. Не волнуйся. – Мне показалось, что она усмехнулась. – И совет: сильно не дёргайся и не волнуйся. Иначе ты снизишь уровень прогестерона нашей, ещё раз напоминаю, общей матери, из-за чего мы рискуем покинуть её уютное лоно раньше срока без шансов на рождение.

– Хорошо, – пробурчал я, немного уязвлённый неожиданной отповедью.

Ведь она не сама по себе такая умная, а благодаря именно моим воспоминаниям. Но через мгновенье радость от общения победила краткое недовольство, и я с любопытством спросил:

– Можно последний вопрос? У тебя есть имя? Ты как-нибудь себя называешь? Я своё, как ты знаешь, не помню.

– Если бы ты не был таким сексистом и внимательно слушал разглагольствования нашей маменьки, то знал бы, что она хочет назвать меня А́вой в честь любимой актрисы. А зачем тебе всенепременно вспоминать своё старое имя? Ты можешь придумать новое.

Поразмыслив, я ответил:

– Тогда зови меня А́дам.

С этих пор А́ва всегда была права, а я молча её обожал и мечтал поскорее появиться на свет.

Теперь меня ещё больше интересовало, как выглядят наши родители, поскольку от этого зависел будущий облик А́вы. По голосу мать мне представлялась высокой худощавой блондинкой в цветастом платье и почему-то с соломенной шляпкой на голове. Отец – чуть ниже её, полноватым усатым шатеном в сером костюме-тройке, у которого вечно отсутствует пиджак и галстук. Сестра не соглашалась, утверждая, что «они не могут выглядеть как парочка сельских жителей». Мы даже поспорили, и А́ва, конечно же, выиграла. После нашего рождения выяснилось, что Мэри Твинн – миниатюрная шатенка с безупречным вкусом в выборе одежды, а Чарльз Твинн – высокий атлетического телосложения

А́ва

«О божечки-божечки-божечки, – взвизгнула я и, бросив трубку, стремглав помчалась к А́даму рассказать ошеломительные новости. – Питер А́ндерсон пригласил меня на выпускной бал! С ума сойти! Меня!»

От неожиданно свалившегося счастья мысли хаотично плясали канкан, наступая друг другу «на ноги»: «Что надеть: платье или элегантный брючный костюм? Какого цвета? Что сделать с волосами: подстричься по-модному или попробовать отрастить? Хм, хотя за три месяца это вряд ли удастся. Может, тогда сделать наращивание?»

Мне так не терпелось поделиться с братом радостью, что я не сразу вспомнила, что А́дам недолюбливает школьную футбольную команду в целом, и Питера в частности. Да и вообще считает всех спортсменов выскочками и недоумками. Я замерла на середине лестницы.

«В принципе, я согласна с братом, большинство из членов команды реально недалеко ушли от дегенератов. Но Питер совсем другое дело: высокий красивый, с потрясающим телом. Он, словно голливудская звезда с фото Энни Лейбовиц. Одна его улыбка сводит с ума. А как на нём сидит форма «Падших ангелов!» В общем, мечта, а не парень. И ему вовсе не нужно быть умным, я же не замуж за него собралась.

Но А́даму бесполезно всё это объяснять. Он никогда не поймет, что значит для меня – школьной невидимки – приглашение на выпускной от самого популярного старшеклассника. Лучший квотербек в истории школы – это круче, чем особа королевских кровей. Любая девушка душу продаст за возможность быть его партнёршей на балу. Сам А́дам ни с кем не общается и не разделяет моей тяги находиться в социуме. Ему достаточно меня.

Как же быть? Мне и с братом ссориться не хочется, но и об отказе Питеру не может быть и речи. Придумала! Нужно преподнести ему эту новость как можно более будничным тоном. Сделать вид, будто я ещё раздумываю: принять предложение или нет. Точно, так и поступлю. Сегодня только одиннадцатое марта, к маю, глядишь, и привыкнет».

Я стала медленно подниматься. Ещё раз обдумала версию и, на всякий случай, вполголоса проговорила свою часть диалога.

«На первый взгляд изъянов нет».

Я почувствовала себя готовой к сражению и уверенно постучала в дверь, но А́дам не отреагировал.

«Может, спит?»

По-хорошему, это был шанс отложить разговор до лучших времён. Но, во-первых, я не хотела, чтобы брат узнал такие новости от родителей, которые сегодня, как всегда, по вторникам и четвергам, обедали дома и стали невольными свидетелями моего разговора с Питером по телефону. Во-вторых, не ручаюсь, что позже не растеряю бойцовский запал. Поэтому я решила поговорить с А́дамом сию минуту и зашла. Однако обнаружила, что каморка пуста.

«Хм, интересно, куда он подевался?»

Идти в свою комнату, хотя она в двух шагах, было лень, и я решила дождаться брата. Я завалилась на узкую старую тахту, накрытую идеально чистым, хоть и видавшим виды покрывалом. «Проклятье, и как А́даму удаётся поддерживать здесь безупречный порядок? Это ведь чулан с грудой ненужных вещей!»

Мысли вернулись к родителям и утренним событиям.

Сегодня я не пошла в школу из-за жуткой головной боли. Повалявшись немного в постели, я решила прогуляться. Погода оставляла, мягко говоря, желать лучшего, поэтому я предпочла моцион мотоциклу. Всё-таки на дворе начало марта, и снег кое-где всё ещё лежал серыми пятнами. Ездить, разбрызгивая грязь, так себе удовольствие. Натянув любимую толстовку поверх водолазки, я направилась на берег реки. Дойдя до дуба, около которого мы в детстве любили играть, я невольно улыбнулась.

«Здравствуй, старый великан, – сказала я, нежно касаясь мшистой коры. – Давненько не виделись. Ты скучал по мне?» В ответ дерево покачало голыми ветвями. «И я по тебе скучала. Прости, что не приходила навестить тебя». Я опустилась на корточки и прислонилась спиной к стволу. Стало уютно, словно я сижу в пледе в кресле на террасе, а не на продуваемом ветрами берегу. Все тревоги и печали унеслись куда-то, даже головная боль прошла.

Вдруг мне показалось, что у кромки воды мелькнуло нечто огненно-красное. Я вскочила, чтобы посмотреть на предмет, привлёкший моё внимание. Пусто. Лишь река, равнодушно несущая обломки льда.

Только сейчас я поняла, как замёрзла, и отправилась в кафе. Взяв большую кружку шоколада и кусок вишнёвого пирога, я села за самый дальний столик у окна. Посетителей в этот час было немного: я и странного вида мужчина, читающий «Сиэтл Таймс». Вскоре тишину нарушил громкий визгливый голос местной сплетницы – нашей соседки миссис Го́ссипс. Я не хотела с ней здороваться и накинула капюшон, чтобы она меня не узнала. Немного погодя я поняла, что миссис Го́ссипс пришла не одна, потому что услышала, как она обсуждает мою мать с кем-то. К сожалению, её собеседница (вряд ли она перемывала косточки в обществе мужчины) говорила очень тихо, поэтому их диалог звучал для меня, как разговор по рации.

– Это возмутительно, как Мэри Твинн с вами обошлась! – Гремела на весь зал старая сплетница. – Её ревность переходит всякие мыслимые границы!

«О, маменька опять заподозрила какую-то папину клиентку в чрезмерном внимании к лечащему дантисту, – ухмыльнулась я мысленно. – Наверное, кто-то не из нашего городка. Местные все в курсе маменького характера».

– …

И тут же услышала подтверждение:

– Не берите в голову. Она в сущности добрый человек, хорошая соседка, но стоит возле супруга появиться красивой женщине, прямо теряет разум. Вы просто недавно в Даун Крике, и она к вам ещё не привыкла.

– …?

– Да, дети у неё есть. Они выросли, считайте, у меня на глазах. Близнецы – А́дам и А́ва. Хотя, если хотите знать моё мнение, не так уж они и похожи друг на друга, как должны бы.

Я вздохнула. «Почему люди думают, что близнецам следует обязательно быть одинаковыми? Причём во всём: идентично вести себя, одеваться и даже продолжать друг за другом фразы. Странное, если честно, заблуждение. Никто не похож на другого на сто процентов в этом мире, даже однояйцевые близнецы. Да, у нас с А́дамом много общего, но это скорее привычки, чем врождённые сходства. Например, оба засыпаем строго на левом боку, совершенно не представляя почему. Когда мы обнаружили эту общую особенность, то долго смеялись и до сих пор при случае подкалываем друг друга. У нас схожие вкусы в одежде, и мы оба любим подолгу принимать душ (за что постоянно

Тем временем миссис Го́ссипс продолжила свой спич:

– А́ва – довольно милое дитя. – От неожиданного почти что комплимента «милое дитя» подавилось шоколадом. – Она немного застенчива, и у неё странная манера одеваться. А ещё мотоцикл… Считаю, этот вид транспорта опасным и неподходящим для девушки.

«Ну вот опять, прям как маменька. Сколько ни повторяй, что мотоцикл абсолютно безопасен, если им правильно управлять, всё равно не верят. Да, я с детства обожаю скорость и в младших классах не расставалась с велосипедом. Мы с братом исколесили весь город и его окрестности на великах, обшарили каждый уголок. Что до общения со сверстниками, так это они считают меня чокнутой и всячески сторонятся. Думаю, из-за поведения брата: раз мы близнецы, то и я неадекватная. На самом деле, я люблю общаться с людьми и хотела бы иметь много друзей».

– …?

– А вот А́дам стал очень и очень чудны́м юношей. В детстве они с А́вой были не разлей вода, и я постоянно видела, как они играют у реки. Сейчас А́дам вечно сидит дома и даже в школу ходит редко. Директор – мой кузен – говорит, он умный мальчик, но уж больно неприветлив и молчалив, в отличие от сестры. Откровенно говоря, – понизила голос соседка, и мне пришлось напрячь слух. – Не удивлюсь, если на самом деле, он психически нездоров, и Мэри скрывает его бо́льшую часть времени, позволяя выходить лишь иногда. Бедный ребёнок!

«Вот что за чушь! Брат просто интроверт, и для счастья ему нужны только я, любимые книги и компьютер. Даже иногда завидно, если честно. А́дам может часами изучать анатомию человека, чтобы правильно его изобразить. Или лежать на берегу реки под ветвями старого дуба и читать, например, Достоевского. Он даже выучил русский язык, чтобы наслаждаться творчеством гениального автора в оригинале. Любимый роман брата – «Преступление и наказание». Как я ни пытала А́дама, так и не смогла понять, что он нашёл в этой мрачной истории про убийство старушки. И хотя брат объяснял мне что-то про неотвратимость наказания и муки совести, его любовь к этому произведению так и осталась для меня загадкой. Но считать его из-за этого психом – полный бред!»

Я не утерпела и фыркнула. Видимо, слишком громко, потому что старая сплетница резко вспомнила, что у неё дела. Стукнула дверь, и я не удержалась от того, чтобы не посмотреть в соседнее окно на собеседницу миссис Го́ссипс. К сожалению, я успела увидеть незнакомку только со спины: высокая стройная женщина в красном пальто с огненными волосами.

«Неудивительно, что маменька зашлась от ревности, особенно если она ещё и красива. Не её ли я заметила у реки? Да нет, она не смогла бы так быстро скрыться из виду».

Я посмотрела на часы и поняла, что родители скорей всего уже пришли на обед. «Пора домой, может, я успею их застать».

По пути к дому мысли о различиях между мной и братом не давали мне покоя.

«Да, мы оба среднего роста платиновые блондины щуплого телосложения с одинаковыми голубыми «ледяными» глазами и коротко стриженными волосами. Издалека нас вполне можно перепутать, особенно, если я в любимых джинсах и худи, но при встрече лицом к лицу, уверена, есть отличия. И по характеру разные.

Я считаю себя весёлой и неконфликтной. Часто, если что-либо не задевает напрямую мои принципы, мне проще уступить внешне, но потом сделать по-своему. Как правило, я так поступаю в отношении родителей: бесполезно собачиться с мамой, например, из-за необходимости всегда надевать лифчик. На кой он мне, скажите, если у меня первый, с натяжкой второй размер груди? Маменька думает иначе, считая неподобающим отсутствие данного предмета нижнего белья. Как и другие дурацкие правила внешнего приличия, эта отжившая традиция крайне важна для неё. Как следствие, во время лекций о первостепенном значении бюстгальтера в жизни юной леди я на словах соглашаюсь, но на практике снимаю его в школьном туалете перед занятиями.

А́дам же – вспыльчивый и нелюдимый. Он легко впадает в ярость, особенно, если речь идёт обо мне. Брат старается держать людей на расстоянии вытянутой руки и контактирует лишь в случае крайней необходимости. И только я знаю, что он добрейшая душа и быстро забывает обиды. Абсолютно честный и искренний человек. Правда, иногда мне кажется, что у него есть какая-то тайна, которой он не хочет делиться даже со мной.

Увлечения у нас также отличаются. Я обожаю фотографировать и мечтаю стать великой, как Анри Картье-Брессон или Энсел Адамс. Возможность запечатлеть на плёнке неожиданные моменты жизни или уголки природы, нетронутые человеком, завораживает меня. А брат предпочитает часами засиживаться за мольбертом. Я поражаюсь, с каким терпением он может раз за разом рисовать какую-нибудь неприметную птичку. Мне всегда становится стыдно, когда авторство пейзажей или натюрмортов брата приписывают мне. Как любой художник, А́дам подписывает работы. В правом нижнем углу он ставит свои инициалы, но окружающие считают, что «АТ» обозначает «А́ва Твинн». Брат никак не реагирует на этот вопиющий факт, только пожимает плечами и говорит, что ему всё равно. Чтобы каждый раз не раздувать скандал, я никак не комментирую похвалы за «мой талант в рисовании».

Размышляя в подобном ключе, я дошла до дома. Едва переступив порог, я услышала звонок телефона и взяла трубку.

Сейчас я валялась на диване брата и думала: «Слава богу, родители присутствовали лишь в течение первых минут разговора. Услышав предмет нашей беседы, они тут же расплылись в дурацких улыбках и, даже не закончив обед, спешно ретировались на работу. Проклятье, как неловко. Только родители умеют так глупо улыбаться при словах «выпускной бал» и «приглашение», хотя есть у меня подозрение, что сама я выглядела со стороны не меньшей глупышкой.

И всё же рассказать А́даму о приглашении Питера или, раз так сложилось, оттянуть неприятную дискуссию… Нет, всё-таки поговорю с ним сегодня. Я же твёрдо решила. Тем более брат всегда каким-то мистическим образом узнаёт про важные для меня новости или ситуации. И страшно злится, если я не успела первой его оповестить о том, что произошло. Последствия иногда непредсказуемы».

***

Я очень сильно люблю брата, это правда. Ближе, чем он, у меня нет и никогда не будет человека. Мы реально две половинки одного целого. А́дам сделает для меня что угодно, как и я для него. Однако его желание защитить меня от всего и всех иногда переходит все мыслимые границы. Брат придумал себе мой образ,

Я люблю брата, но иногда боюсь его. И хотя знаю, А́дам ни при каких обстоятельствах и пальцем меня не тронет, испытываю всякий раз страх, когда ему чудится, что кто-то желает мне зла или грозит опасность.

В такие моменты он действует быстро и безжалостно, как, например, в случае с сыном кондитера в день нашего шестилетия. Я и глазом не успела моргнуть, как А́дам избил парнишку до полусмерти. Удивительно, но я не могу вспомнить причин, по которым произошёл инцидент. В моих воспоминаниях будто монтаж.

Первый кадр. Я качаюсь на качелях во дворе и предвкушаю грандиозный праздник: огромный торт, множество гостей, подарки.

Чик, плёнка обрывается, и вот уже соседский мальчик лежит на траве, а брат остервенело бьёт его ногами и что-то в ярости кричит. Я беспомощно смотрю на это жуткое зрелище и ничего не делаю: не пытаюсь остановить А́дама и защитить парнишку. Будто я во сне и наблюдаю как бы со стороны. Но главное, во мне нет жалости к жертве, я полностью заодно с братом. Чувствую металлический привкус крови на губах, и он будит во мне странное звериное начало, неподобающее десятилетней девочке.

Чик, с кухни бежит мама и останавливает побоище. Она в ужасе смотрит на меня, не в силах вымолвить ни слова. Соседский паренёк без сознания валяется у моих ног. Наконец, мама бросает: «Чудовище!» – и пытается привести в чувство пострадавшего.

Чик, я крупным планом вижу лицо А́дама. Он сильно раскаивается в том, что сделал, на глазах слёзы, но прощения просит не у своей жертвы, а у меня. И я понимаю: ему лишь жаль, что он испортил праздник и напугал меня.

Проблема в том, что в момент избиения я не боялась брата. Страх пришёл позже, после разговора с мамой. Она настойчиво убеждала меня, что А́дам – монстр, и я должна перестать с ним общаться и защищать. Но как можно прекратить отношения с собственным братом, своей половинкой? С тех пор родители делают вид, что А́дама не существует, и теперь я его единственная родная душа и поддержка. К сожалению, самого главного мама добилась – я стала бояться злить брата. Чтобы уберечь его от необдуманных поступков, начала скрывать свои неурядицы с окружающими людьми. Напрасный труд – А́дам всё равно как-то узнавал о моих обидчиках.

Воспоминания немного утомили меня, и я задремала. Правда, вместо радужного сна о выпускном бале, сотканного из надежды на любовь Питера к моей персоне, я продолжила прогулку по уголкам памяти.

Нам с А́дамом по одиннадцать лет, и мы перешли в среднюю школу. После одиноких лет в начальных классах я надеюсь на новые знакомства и думаю, что наконец обрету друзей. Брат не слишком доволен моей идеей фикс иметь подружек, которые по его мнению «будут учить меня плохому». А́дам иногда похож на родителей, хотя сам этого не осознаёт. Даже если указать брату на его поведение в конкретных ситуациях, он всё равно не признается в том, что сильно похож на мать: те же интонации, те же жесты и практически идентичные доводы о том, как мне следует жить. Причём родителей переубедить гораздо легче, чем А́дама.

Я вижу, как в трепетном ожидании чуда с надеждой разглядываю новых одноклассниц, пытаясь по лицам определить, кто она – моя избавительница от жестокой социальной изоляции. И о, диво дивное, на английском языке я оказываюсь за одной партой с миловидной рыжеволосой девочкой по имени Тесса. А произошло это так.

Я, как всегда, заняла нам с А́дамом места в классе, хотя прилежным, в отличие от меня, учеником он не был и часто пропускал занятия. Мама сходила к директору до начала семестра и уведомила, что брат – чрезвычайно болезненный ребёнок, который большей частью обучается дома, но родителям хотелось бы, чтобы он числился в школе. Директор не возражал, но поставил условие: раз в семестр А́дам должен приходить и сдавать переводной экзамен. На том и договорились. Поэтому я сидела одна, ведь стул рядом со мной предназначался брату. Однако в тот год в средней школе учащихся оказалось больше, чем мест. Поэтому мисс Голдстоун – учительница английского языка – посадила новую ученицу на единственное свободное место – рядом со мной, чему я не противилась.

Я и Тесса понравились друг другу, как мне показалось, с первого взгляда. Мы так активно стали знакомиться и радоваться схожести в увлечениях и чертах характера, что мисс Голдстоун была вынуждена сделать нам замечание и пригрозить рассадить по разным концам класса. Мы вняли предупреждению и вели себя подобающе до окончания урока. На большой перемене сбылась моя вторая мечта – в столовой я сидела рядом с новоиспечённой подругой, а не в одиночестве в углу, где обедают, как известно, только фрики и отверженные школьным сообществом индивиды.

После уроков, несмотря на то что Тессу звали другие девочки, она пошла домой со мной. Оказалось, мы жили всего в паре кварталов друг от друга, что, впрочем, неудивительно для такого крошечного городка, как Даун Крик. Проводив Тессу, я направилась к своему дому, купаясь в розовых лучах надежды. «Теперь всё будет иначе, – радостно думала я. – Прощайте насмешки и одиночество! Здравствуй прекрасная жизнь, в которой есть друзья! Тесса собирается на смотр в группу чирлидинга, может, мне тоже попробоваться? Тогда мы ещё больше времени будем проводить вместе!»

Дома меня встретил брат и, увидев моё счастливое лицо, каким-то шестым чувством понял, в чём дело. Но не обрадовался за сестрёнку, нет, он разозлился. Впервые я поняла, что А́дам хочет не просто защитить меня от потенциальной угрозы, а изолировать от всего мира, и всем сердцем желает, чтобы моё внимание принадлежало только ему. Я осознала, что брат ревнует меня. Видя, что назревает ссора, я не стала с ним разговаривать. Просто ушла в свою комнату и трусливо игнорировала А́дама до конца дня. Так я пыталась не дать ему испортить такой замечательный день.

Утром, даже не позавтракав, я выскользнула через заднюю дверь, чтобы не встречаться лицом к лицу с братом, и пошла к дому Тессы. Но вместо радостного приветствия меня ожидало:

– Больше никогда не подходи ко мне, А́ва Твинн! Слышишь, никогда! Ты и вся твоя семейка – просто чокнутые!

Я опешила от такой отповеди. Щёки начало заливать предательским румянцем, на глазах выступили слёзы обиды.

– Тесса, что

– Я больше не хочу с тобой даже разговаривать, – процедила Тесса и отвернулась.

По её искаженному презрением и, как мне показалось, страхом лицу, я поняла, что допытываться о причине подобного поведения сейчас совершенно бесполезно. Произошло что-то поистине ужасное, раз я не заслужила даже шанса на разговор. И объяснение этому существовало лишь одно: Тесса каким-то образом познакомилась с А́дамом. Возможно, он сам к ней пришёл и сотворил нечто такое, что отвратило Тессу от желания общаться со мной навсегда. Вне себя от злости я побежала домой и, ворвавшись в комнату брата, собралась высказать ему всё, что о нём думаю. Но А́дама в каморке не оказалось, на диване лежал листок бумаги с краткой надписью «АВЕ».

Дрожащими от напряжения пальцами я развернула записку и прочла: «Выбирай: либо она, либо я». От несправедливости ситуации я расплакалась. «Это нечестно! – закричала я. – Нельзя заставлять выбирать между семьёй и дружбой! Ты поступаешь так же отвратительно, как и мама, когда пыталась заставить меня отказаться от тебя!» Ответа не последовало, только тишина, настолько мёртвая, что меня обуял страх. Страх абсолютного одиночества. Представить себе жизнь, в которой нет брата, я не могла, даже мысль об этом сводила меня с ума. Вот тогда-то я и поняла, что и люблю, и ненавижу А́дама с одинаковой силой.

***

Почему-то я никогда не вспоминала о том случае. Странно было воскресить вот так вот, во сне, историю нашей несостоявшейся дружбы с Тессой.

Я проснулась от ощущения тяжёлого, сверлящего меня взгляда. Нехотя открыла глаза, но никого не увидела. «Почудилось, – подумала я, – надо же, какой странный сон мне привиделся. И как я могла забыть об этом? Наверное, из-за того, что Тесса – бывшая девушка Питера, в мозгу что-то замкнуло, и воспоминания вернулись». Я медленно потянулась, всё тело будто одеревенело от сна на неудобной тахте. «И как А́дам на ней не только спит, но и высыпается?» Всё же ощущение тревоги от чьего-то присутствия меня не покидало. Ещё раз оглядевшись, я убедилась, что никого нет.

– Интересно, сколько сейчас времени? – спросила я пустоту.

– Время объяснить мне, почему ты собралась на выпускной бал с Питером А́ндерсоном? – Раздался тихий и явно раздражённый голос брата.

Я дёрнулась, как от удара, и одним резким движением села. В воздухе отчётливо запахло озоном, как перед грозой в летний день.

– Откуда ты взялся, А́дам? Напугал меня до икоты! – И в подтверждение слов икнула. – Тебя только что здесь не было!

Брат поднялся с колченогого стула, стоявшего в глубине каморки в тени коробок со старыми журналами, которые у мамы никак не поднималась рука выкинуть, и пересел на другой конец тахты. Его ледяные глаза сверлили меня из-под хмурых бровей, между которыми залегла глубокая складка. Губы плотно сжаты, на челюсти заиграли желваки. Ноги скрещены, левая рука судорожно сжимает край покрывала, а спина неестественно выпрямлена и напряжена.

– Не пудри мне мозги и отвечай! – проскрежетал он сквозь зубы. Я видела, что А́дам вне себя от ярости, но пытается удержать контроль.

Я решила не испытывать судьбу и удовлетворить его просьбу. «Главное, не показывать своего страха. Ты ни в чём не виновата», – напомнила я себе. Сделала резкий вдох и ответила ему в тон, глядя прямо в глаза.

– Ты что-то имеешь против выпускного бала?

– Я против, чтобы ты туда шла с А́ндерсоном! – прогремел А́дам.

– И почему же? – округлив глаза, удивилась я. – Чем он плох? – И, не давая брату вставить и слово, продолжила:

– Самый крутой парень в старшей школе, однозначно король выпускного бала, лидер нашей футбольной команды, в конце концов. Не спутник, а мечта!

– У него есть девушка! Тесса!

– Уже нет. Они расстались, и он пригласил меня. Разве ты не рад? Или считаешь, я ему не ровня? – Я пыталась перевести разговор в другую плоскость, то, что А́дам не рад, было видно невооружённым взглядом.

– В том-то и дело, что ты слишком хороша для такого, как он. Питер недостоин даже чистить твои кроссовки после пробежки. Я… я… запрещаю тебе идти с ним на бал! – выпалил брат, уже не фигурально сжимая кулаки.

– Ну а кто тогда достоин, А́дам, если не самый звёздный парень школы? Кто заслуживает такой чести, как повести меня на выпускной? Что-то я не заметила толпы страждущих? – Я не на шутку разозлилась и пошла ва-банк, потому что меня действительно никто, кроме Питера, не пригласил. В то время как все в школе знали свои пары ещё осенью.

– Это большая удача для меня, что Питер и Тесса поругались. Ты правда хотел бы видеть меня подпирающей стену на выпускном? Одинокой и никому не нужной? Такого «веселья» ты мне желаешь, брат? – Сарказм всё же пробрался в мою речь.

– Но… он же…

– Что я, по-твоему, должна была сделать? Отказать? Ты же не захотел идти, цитирую: «на сборище придурков, празднующих не пойми что». – Нанесла я последний решающий удар. Теперь брату придётся уступить, потому что он ни за что не пойдёт на выпускной.

В воздухе повисло молчание. Я, затаив дыхание, ждала, какое решение примет А́дам.

– Давай найдём компромисс, – медленно, словно пробуя на вкус новое для себя слово, сказал брат. – Я не буду препятствовать твоим, хм, отношениям с Питером. – На этом месте своей речи он остановился и тяжело вздохнул. Потом, подумав, продолжил:

– Ты пойдёшь с ним на выпускной бал, но…– Моё сердце сделало сальто. – …но я тоже там буду и прослежу, чтобы он тебя не ла… не обидел как-нибудь.

Не такие слова я ожидала услышать. Разочарование было настолько сильным, что, вероятно, отразилось на лице.

– Таково моё условие и последнее предложение, – твёрдо произнёс А́дам, снова сжал кулаки и отвернулся, словно не хотел видеть моего лица во время принятия решения.

Я задумалась.

«Присутствие брата на выпускном – большая проблема. Ведь я не просто влюблена в Питера со средней школы и хочу пойти с ним на бал. Я решила подарить ему самое дорогое, что есть у девушки – невинность. Питер – лучшая кандидатура для первого раза».

Тут я быстро посмотрела в сторону А́дама, будто он мог подслушать мои мысли, как это не раз бывало ранее, но брат, как и прежде, сверлил взглядом стенку.

«Все знают, что выпускной – место и время становиться женщиной. Никто в наше время не едет в колледж, не познав секса. Но брат мало общается, у него нет друзей, которые могли бы просветить его в

– Хорошо, я согласна, – стараясь не выдать истинных чувств, сказала я.

Теперь настала очередь брата удивляться. Он пристально посмотрел мне в глаза, желая увидеть в них правду. Я состроила невинное лицо и выдержала его взгляд. «Главное сейчас выиграть эту битву. Когда дело будет сделано, и я перестану быть девственницей, А́даму придётся смириться. Питер – не просто какой-то там парень, я люблю его. Да и, в конце концов, когда-нибудь я выйду замуж. Не думает же А́дам, что мы всю жизнь будем вместе».

Когда я увидела, что брат расслабился и разжал кулаки, а лицо озарила обычная добрая улыбка, я поняла, что выиграла. Глядя ему в глаза, которые вновь залучились любовью ко мне, я почувствовала себя предательницей.

Поздно вечером я услышала, как тихо скрипнула задняя дверь на кухне. Мне было жаль, что А́даму пришлось смириться с моим выбором, жаль, что причинила ему боль. Однако моё сердце трепетало от радости: «Я иду на бал с Питером, и никто теперь не встанет у меня на пути к его любви. Я стану его королевой!»

А́ва

Майское солнце щекотало моё лицо, мягко намекая, что пора вставать. Я приоткрыла один глаз, кинула взгляд на часы и застонала: «Ещё слишком рано. К тому же я поздно уснула. Ещё хотя бы полчасика…» Игнорируя моё нытьё, тело решило, что я уже довольно поспала, и глаза упорно отказывались снова закрываться, чтобы досмотреть чудесный сон. Тогда я устроила небольшую забастовку и осталась нежиться в постели.

«А́дам всё же решил притвориться больным и не пойти на выпускной». – С удовлетворением вспомнила я события ночи. Его спектакль не обманул меня, и теперь термит беспокойства точил дерево моего прекрасного настроения. Мне чудилось, что слишком уж легко А́дам сдался, хотя с самого начала упорствовал.

«Может, это какая-то проверка? Я поверю, расслаблюсь, а он свалится, как снег на голову, например, во время медленного танца. Я хорошо его знаю: когда брат что-то пообещал, он никогда не нарушает данное слово. – Мысли метались, как светляки, пойманные в банку. – Надо что-то такое придумать, чтобы фраза «пойти вечером на танцы» вызывала у него исключительно тошноту. Как же мне его подтолкнуть к окончательному, но самостоятельному решению отказаться сопровождать меня? Желательно, чтобы при этом он чувствовал себя виноватым. Тогда я включу режим «лучшая в мире сестра» и прощу его».

Идея настолько захватила меня, что я окончательно проснулась. Села на постели, взбила удобно подушки и стала напряжённо размышлять. Как назло, ничего путного не приходило в голову, а времени было в обрез. Неизвестно, как долго нелюбовь А́дама к общению и школьным мероприятиям сможет противостоять желанию уберечь меня от Питера. Брат искренне считает, что люди, окружающие меня, злые и только и думают, как меня обидеть.

«Ага, вот делать нечего тому же Питеру, как замышлять нечто дурное в отношении меня, – прошептала я, будто меня кто-то мог услышать, и усмехнулась. – Скорее это я хочу им воспользоваться в личных интимных целях». Как обычно, при упоминании секса я покраснела, а при мысли о предстоящем соблазнении Питера по телу пробежали мурашки. Ладони покрылись липким потом страха: «А что если он отвергнет меня?» Мне даже думать не хотелось о таком развитии событий, поскольку тогда мне ничего не останется, как сгореть со стыда. Ведь это ужасно унизительно, когда тебя в такой момент отвергает парень. «Уж лучше тогда умереть!» – воскликнула я, и червячок сомнений вновь начал терзать моё сердце.

Без сомнений, Питер А́ндерсон – лучшая кандидатура для потери невинности, но его отношение ко мне немного беспокоило. За минувшие три месяца со дня приглашения на бал мы встречались вне школы всего несколько раз. Отчасти из-за истерик А́дама, отчасти из-за неимоверной занятости Питера. Несомненно, тренировки – важная часть его жизни, но ревность мне подсказывала, что с Тессой он проводил гораздо больше времени. Со мной же Питер вёл себя немного отстранённо, но я списывала такое поведение на недавний разрыв. Всё-таки они с Тессой встречались со средней школы, и нельзя просто взять и вычеркнуть из памяти совместное прошлое. Поэтому я старалась не подавать вида, как мне обидно.

Тем не менее в последние две недели что-то изменилось, и Питер стал больше уделять мне внимания. На прогулке взял меня за руку, а однажды мы даже целовались. Мой первый поцелуй… Всё произошло не так романтично, как я мечтала, и не так восхитительно, как представляла. Слишком быстро и слюняво, будто мопс облизал. В фильмах и книгах всё по-другому, но там же выдумка, а здесь реальность, и она вполне может отличаться не в лучшую сторону. Правда, меня удивило, что он не стал настаивать на большем, как обычно поступают парни. Кто бы мог подумать, что Питер настоящий джентльмен?

Мой взгляд упал на платье для выпускного, и на сердце сразу потеплело. Обычно я не жалую атрибуты женского гардероба, предпочитая удобство красоте. Но сегодня это не наряд для последнего вечера в качестве школьницы, это моя снайперская винтовка. И у меня лишь один шанс на удачный выстрел в сердце Питера.

С фасоном для платья я определилась быстро. В феврале мы с родителями смотрели церемонию «Оскар», на котором Тильде Суинтон вручили заветную статуэтку за лучшую роль второго плана в фильме «Майкл Клейтон». Актриса надела на премию изумительное чёрное платье в пол с одним рукавом «а-ля летучая мышь». Мама мой выбор одобрила, но настаивала на другом цвете. После нескольких дней препираний мы нашли компромисс: бледный серо-голубой шёлк.

Ненавижу ходить по магазинам, но в этот раз сама настояла на поездке в Сиэтл за тканью. Как выяснилось, найти подходящий цвет не так уж легко: он оказался достаточно редким. Мы с мамой обошли с дюжину бутиков, побывали практически во всех торговых центрах. И когда уже отчаялись найти то, что нам нужно, заметили небольшой магазинчик, странный и довольно грязный. Мама засомневалась, что в подобном месте продаётся что-то приличное. Каким-то шестым чувством я поняла, что именно здесь мы найдём искомое, и убедила её зайти.

Старик-продавец выглядел не

Когда я впервые надела платье, то ощутила себя настоящей королевой. Шёлк приятно холодил кожу и струился по фигуре, бережно обнимая каждый изгиб. Неожиданно небольшая грудь превратилась в достоинство: она не отвлекала взгляды от моей, как оказалось, не андрогинной, а хрупкой, как у китайской статуэтки, красоты. С удивлением я поняла, что привлекательна и сексуальна. Напрасно я всегда отмахивалась от мнения брата и родителей, считая, что они льстят из любви ко мне. Мама сшила платье не точь-в-точь как у Тильды Суинтон. Мы сохранили длину наряда и оригинальные рукава: один отсутствует, другой – «летучая мышь», но добавили глубокий вырез на спине. Модельная стрижка и модная тонировка на немного отросших волосах, туфли на высоком каблуке и серебряный клатч завершали образ, делая его ошеломительным. А́дам просто остолбенел, когда увидел меня при полном параде.

– А́ва, ты потрясающе выглядишь! – Восхищение в голосе брата было, как всегда, неподдельным, но в этот раз я ему поверила.

– Спасибо, мне тоже нравится моё отражение. – И как доказательство покрутилась перед зеркалом, широко улыбаясь.

– Теперь ты понимаешь, почему я непременно должен сопровождать тебя на бал? – Улыбка медленно сползла с моего лица.

Такого побочного эффекта я не предусмотрела. Однако желание понравиться Питеру оказалось сильнее, чем страх перед недовольством брата.

Я с трудом оторвалась от созерцания вечернего наряда: нужно немедленно придумать, как отвадить А́дама от выпускного бала.

«Что же может его остановить или отвлечь? Ночью он вроде не особо горел желанием идти. Расхотел? Не думаю, что мне грозит подобное счастье. Зато я уверена, как только брат снова увидит меня при всём параде, его мнимое недомогание как рукой снимет. Может, ему слабительное или снотворное в сок подсыпать?» – подумала я и тут же устыдилась.

Это уже явный перебор, даже для такой важной цели, как у меня. Понятно, что какая-нибудь неожиданная травма, например, ноги могла бы мне помочь, но это ещё более отвратительный способ. «Какая же я гадкая, раз мне в голову приходят столь чудовищные мысли о брате!» – произнесла я и заплакала, чувствуя себя абсолютно несчастной.

И тут меня осенило: «Плач! А́дам не выносит вида моих слёз! А ещё он ненавидит школу!» Я стала лихорадочно думать: «А́дам собирается вечером на бал и категорически не хочет идти на вручение аттестатов. Говорит, что дважды в один день не вынесет посещения «заведения для оболваненной молодёжи». Если я найду, на что обидеться, но не просто, а прям до горючих слёз, тогда брату придётся сопровождать меня в школу днём. Может, мне даже повезёт, и А́дам, утомлённый общением с многочисленными одноклассниками и их родственниками, уснёт и пропустит выпускной. Мне же достаточно не попадаться ему на глаза в новом наряде. Звучит наивно, но может сработать. Должно сработать! Какая же я умница!» – восхитилась я собой и захлопала от радости в ладоши. Хорошее настроение вернулось, и я была готова прожить этот самый важный для меня день.

***

В голове созрел макиавеллиевский план, и теперь осталось с хирургической точностью воплотить его в жизнь.

А́дам, кроме моих слёз, совершенно не выносит ещё одну вещь – бардак. Любовь к порядку и педантичность являются теми чертами его характера, которые напрочь отсутствуют у меня. Это, кстати, ещё одно различие между нами.

Если заглянуть в чулан, который служит брату комнатой, то можно отметить, что несмотря на пыль, возникающую, как по волшебству, практически сразу после уборки, там царит идеальный порядок. Старая тахта аккуратно застелена покрывалом, коробки выстроены по размерам чёткими, как под линейку, рядами, и даже старые журналы разложены по годам и номерам в порядке их выпуска.

Моя же комната похожа на помещение после локального торнадо: вещи, которые я надевала или собираюсь надеть, обычно валяются на кровати; стол завален книгами, тетрадями, блокнотами, ручками и другими нужными мне предметами. Обычно визит А́дама ко мне начинается с разговора о важности порядка для формирования сильной личности, во время которого брат методично раскладывает вещи по местам. А́дам на полном серьёзе считает, что экологическая катастрофа, надвигающаяся на планету, ничто иное, как недостаток порядка в умах и жилищах людей. Стоит ему увидеть незакрытый колпачком тюбик зубной пасты или фломастер, как можно тут же нарваться на лекцию о беспорядочной вырубке лесов или вымирании редких видов животных. Как эти разрозненные, на мой взгляд, факты связаны, я никогда не спрашивала, опасаясь новых нравоучений. Учитывая эту особенность брата, мне ничего не будет стоить вызвать у него недовольство подготовленным маленьким беспорядком.

Я так увлеклась построением плана, что забыла про время. Посмотрев на часы, я обнаружила, что уже полдень. «Проклятье! У меня на всё про всё всего час! А я до сих пор в пижаме!» – Быстро выпрыгнула из постели и заметалась по комнате, подготавливая авансцену для будущего спектакля. Сначала я убрала с глаз долой вечернее платье, чтобы А́дам не смог отвлечься на воспоминания о том, как я в нём выгляжу. Потом быстро достала первую попавшуюся под руку белую блузку и запихнула под одеяло так, чтобы был виден небольшой кусочек ткани. Я даже не успела толком навести ещё дополнительного бардака, как в дверь постучал брат. «Ну и слух у него, – подумала я. – Хотя ничего удивительного, между нашими комнатами довольно тонкая стена». Я метнулась за ширму и крикнула: «Входи!»

Я сделала вид, что собираюсь в большой спешке и не могу что-то отыскать в шкафу (хотя там висел на плечиках ещё с вечера подготовленный костюм, но откуда брату об этом знать). В процессе я принялась с максимальной настойчивостью звать его на вручение аттестатов, мотивируя тем, что это важный момент в жизни каждого школьника. Даже не видя из-за ширмы лица А́дама, я знала, что он скривился, будто съел лимон целиком. Решив, что не помешает усилить отвращение брата к встрече с одноклассниками, я ещё раз призвала его сопровождать меня. А́дам что-то пробурчал под нос, но я не стала уточнять, что именно, поскольку приближался кульминационный момент.

Я сделала глубокий

Брат ушёл одеваться согласно дресс-коду, а я присела на край кровати, продолжая сжимать в руках блузку-спасительницу. Мне не верилось, что план сработал так быстро и чётко. «Теперь А́дам ни за какие коврижки не придёт на выпускной бал», – удовлетворённо подумала я и пошла переодеваться в подготовленные вещи.

Сев в машину, я отметила, что мы с А́дамом, не сговариваясь, оделись максимально похоже. Моё настроение поднялось до предельно возможной высокой точки.

В школе царила атмосфера праздника и предстоящей свободы. Радостные выпускники и их родители сбивались в группы, делились планами, обсуждали, кто куда подал или собирается подавать документы. Не менее воодушевлённо между учениками велись дискуссии о том, кто же в итоге будет королём и королевой бала. Все единодушно предсказывали победу Питеру, а вот когда речь заходила о королеве, то мнения разделились. Кто-то считал, что вопреки тому, что пара Тесса-Питер распалась, они всё равно возглавят бал. Некоторые, завидев меня, понижали голос и утверждали, что Тесса ни за что не захочет находиться рядом с бывшим парнем. Однако, к моему огорчению, практически все дружно соглашались с тем, что я не пара Питеру.

– Никогда этой серой мышке не сравниться с Тессой, – зло шипели мне вслед поклонники самой красивой пары в старшей школе.

– Без сомнений, она его приворожила, – вставляли свои пять центов верящие в мистику особи.

– Она явно что-то сделала, чтобы рассорить Питера и Тессу. Может, чем-то шантажирует? – рассуждали сторонники заговоров.

За последние месяцы я привыкла к подобным разговорам и шушуканьям за спиной. Но А́дам, редко посещавший школу, был обескуражен таким общественным мнением. Я видела, как сжимаются кулаки и играют желваки на скулах брата при каждой брошенной в мой адрес фразе. Чтобы не допустить скандала, мне пришлось отвести А́дама в сторонку от галдящей толпы и успокоить его.

– Как они смеют такое говорить! – Злился, надо сказать, небеспочвенно брат. – Чтоб они знали, это Питер не заслуживает даже числиться твоим парнем! А Тесса Вальддштейн недостойна целовать тебе ноги!

– А́дам, успокойся, пожалуйста. Люди всегда болтают чепуху. Раньше, когда Питер и Тесса встречались, школа также разделилась на два лагеря. Одни говорили, что Тесса недостаточно хороша для Питера и, вообще, еврейка. Другие – что А́ндерсон – тупой качок, и для него любая девушка с минимальным количеством мозгов слишком хороша.

– Полностью согласен с последним утверждением! – запальчиво заявил А́дам. – Хотя, может, про девицу Вальддштейн я немного и перегнул: она красоткой выросла, – и, заметив мой недовольный взгляд, поспешно добавил: – Но ты в тыщу раз лучше, тут даже не о чем спорить.

Чтобы не портить настроение, я повторила попытку убедить А́дама, что всё хорошо:

– Пойми, хоть тебе и не нравится, что я встречаюсь с Питером. – В подтверждение моих слов брат снова насупился. – Главное, не то, что думают люди, а то, что он выбрал меня, и мы счастливы вместе.

Тут я немного покривила душой. Прибыв в школу, я сразу увидела своего бойфренда в окружении толпы соратников по футболу, поклонников и просто подпевал. Я помахала ему рукой и радостно улыбнулась, ожидая, что он подойдёт или, на худой конец, помашет в ответ. Тогда А́дам поймёт, что всё хорошо, и ему не о чем беспокоиться. Вот только Питер притворился, что не видит меня, хотя, может, и вправду не заметил среди толпы. «Вечером всё изменится. Я буду в центре внимания!» – подумала я и, гордо задрав подбородок, прошла мимо десятков глаз, наблюдавших эту сцену, затаив дыхание, вслед за родителями к своим местам.

***

Я сидела чернее тучи на заднем сидении машины родителей. Из-за дурацкой болтовни одноклассников все мои успехи пошли прахом. «Проклятье! Кто их просил так громко чесать языками?» Вероятность, что брат пойдёт на выпускной бал, снова повисла дамокловым мечом. Совершенно некстати меня вновь стало мучить чувство вины за то, что я так упорно пыталась воспрепятствовать желанию А́дама сопровождать меня. Я уже не так уверена, что смогу беззаботно веселиться на танцах вне зависимости от того, будет там брат или нет.

Мама что-то щебетала, но у меня не было настроения поддерживать беседу. Папа ничего не говорил, только изредка беспокойно поглядывал на меня в зеркало заднего вида. В отличие от меня брат довольно улыбался: его явно позабавила ситуация, в которой Питер выглядел, как идиот.

Когда мы поднялись в мою комнату, А́дам вдруг заявил, что принял важное решение.

– И что ты надумал? – уныло спросила я, ни на что не надеясь.

– Я не пойду с тобой вечером на выпускной. Даже не уговаривай! – И весело подмигнул мне.

– О-о-о, – я округлила глаза, как герои аниме, и добавила, немного заикаясь от неожиданности: – Спа-спа-сибо.

Как только я осознала, насколько сильна любовь А́дама, новая волна чувства вины накрыла меня с головой. Я видела, как нелегко далось ему решение не контролировать меня, и попыталась улыбнуться. Брат посоветовал мне начать собираться и ушёл.

После контрастного душа мне стало легче. Уже через полчаса я, напевая модный мотивчик, наносила лёгкий макияж. Обычно я не крашусь, но выпускной бал – особый случай, ради которого можно и нарушить даже собственные правила. Сверяясь с журналом, я, как могла, воспроизвела укладку на недавно подстриженных волосах. Стоя перед зеркалом в новом сексуальном нижнем белье, со стайлингом и макияжем, я довольно хихикнула: «Надеюсь, Питер оценит всё это великолепие». Затаив дыхание, осторожно облачилась в платье. «Боже, какая же я красивая!» – снова я восхитилась своим отражением.

В этот момент внизу зазвонил телефон. «Наверное, это Питер хочет уточнить, во сколько заехать за мной. Ведь днём нам так и не удалось обговорить все детали». Крикнула родителям: «Я возьму трубку, это, скорей всего, Питер!» – побежала вниз. Я боялась, что не успею, поэтому когда подняла трубку, то немного запыхалась.

– Алло, дом Твиннов.

– А́ва, привет! Это Питер, – голос А́ндерсона звучал

– Привет, Питер. Рада тебя слышать. Ты насчёт вечера звонишь?

– Типа того.

– Отлично, во сколько ты за мной заедешь? Где-то через полчаса? Я уже почти готова!

– Слушай, Твинн. Ты чё, реально думала, что я пойду с тобой на бал? – На заднем фоне я услышала сдавленные смешки.

– Да. А почему нет? – растерянно произнесла я.

– Ты реально полоумная! Где ты, а где я?! Ты в зеркало-то себя видела, уродина белобрысая? – Питер и его дружки уже ржали, не сдерживаясь. – Все в школе, кроме тебя, давно поняли, что это розыгрыш, дура!

Перед глазами всё поплыло. Голова закружилась. Казалось, в уши набился плотный слой ваты. Я выронила трубку, которая повисла на проводе и продолжила вещать издевательским голосом Питера. Унижение давило настолько невыносимым грузом, что мне хотелось спрятаться куда-нибудь под плинтус, но я продолжала стоять, застыв, как жена Лота. Слёзы, почуяв свободу, стекали по лицу, смывая ненужную теперь раскраску. Смысл слов Питера доходил до сознания с задержкой, причиняя боль, словно мне в мозг втыкали раскалённые иглы. Наконец, А́ндерсон кинул последнюю тираду: «Даже если бы ты была единственной девушкой в Даун Крике, я бы предпочёл пойти на выпускной один!», и в трубке раздались короткие гудки. На мгновенье ярость захлестнула меня, опалив языками пламени, и я закричала: «Ублюдок!» Схватив керамическую вазочку для мелочей, я швырнула её в стену. Силы сразу же оставили меня, и я медленно опустилась на пол.

В мгновение ока рядом оказалась мама и сразу кинулась меня обнимать. По её сочувствующему взгляду я поняла, что она слышала либо часть разговора, либо весь. Я почувствовала, что готова провалиться под землю из-за того, что мама стала невольным свидетелем моего позора, и разрыдалась у неё на плече. Боль обиды разрывала сердце, сквозь слёзы я бесконечно повторяла одно и то же: «За что? Что я ему сделала?» В ответ мама лишь крепче сжимала меня в объятиях. На пороге появился растерянный отец, услышавший звук разбившейся посуды. Он явно хотел спросить, что случилось, но, видимо, мама сделала предупреждающий жест за моей спиной, и он ретировался обратно. И тут я заметила А́дама, стоящего на верхней ступеньке лестницы. В его глазах уже сверкали молнии, а губы превратились в тонкую полоску. Брат, как всегда, понял всё без слов. И хотя он не произнёс так подходящую к ситуации фразу: «Я же говорил», я вдруг разозлилась на его правоту.

Я вырвалась из кольца рук матери, вскочила и побежала наверх мимо А́дама, словно не видя его. Повернув ключ в двери, я заметалась по комнате и стала крушить всё на своём пути: рвать рисунки и фотографии, посвящённые Питеру; дневник, которому доверяла мысли и чувства. Увидев так и не надетые туфли, я завизжала, как безумная, и вышвырнула их в открытое окно. Но этого было недостаточно, чтобы утолить моё бешенство. Я стояла посреди комнаты, усеянной обрывками, и искала, что бы ещё уничтожить. Зеркало услужливо отразило мою фигуру в вечернем платье, растрёпанные волосы и лицо с потёками косметики. Задыхаясь от злости, я стала раздирать на куски праздничный наряд. Нитки натужно рвались под напором моих рук, прекрасная ткань жалобно трещала. Вскоре я осталась, подобно Золушке, в лохмотьях. Силы покинули меня, я повалилась на кровать и снова разрыдалась. Я слышала, как в комнату стучатся родители и просят открыть дверь, но не хотела никого видеть. Чем они могли мне помочь? Присказками, что «время лечит» и «это не смертельно»?

Вдруг я почувствовала нечто твёрдое, уткнувшееся в бок. Пошарила по постели и вытащила из-под смятого одеяла книгу – мою любимую «Керри» Стивена Кинга. Я недавно перечитывала её и, как всегда, страшно сочувствовала девушке-изгою, вынужденной терпеть безумную мать. Я никогда и представить не могла, что окажусь на месте обожаемого персонажа. Вот только Керри владела телекинезом и отомстила в полной мере своим обидчикам. А что могу сделать я? Как мне наказать Питера за его издевательства?

В ответ на мой немой вопрос возле двери раздался тихий голос А́дама, который просил впустить его. Я немного подождала: «Вдруг уйдёт?», но брат настойчиво оставался возле комнаты. Зная, каким он может быть упрямым, я вздохнула, впустила его и вернулась в спасительные объятия постели. А́дам присел на краешек кровати, его лицо было полно сочувствия. Постепенно его черты стали искажаться от гнева, в глазах заполыхал огонь. Сквозь сжатые зубы он процедил, что отомстит за меня во что бы то ни стало. Я ничего не ответила. Но когда за А́дамом тихо закрылась дверь, я скрестила пальцы и наконец заснула.

А́дам

Ночное притворство не позволило мне избежать посещения пышного, но ничего не значащего для меня мероприятия под громким названием «вручение аттестатов». Меньше всего на свете мне хотелось идти в переполненный выпускниками и их родственниками зал, чтобы в дурацкой мантии и уродской шапке слушать напыщенные напутствия от «лучших учеников» и директора. Собственно, так я и сказал А́ве, когда она начала меня уговаривать пойти на этот парад пингвинов. Не в обиду пингвинам будет сказано, потому что они милые и классные птицы, в отличие от моих одноклассников. Сама сестра из-за наших ночных «посиделок» проснулась лишь в полдень и сейчас металась по своей комнате в угаре сборов, по пути пытаясь меня уговорить поехать с ней и родителями.

– А́дам, ты обязательно должен присутствовать на вручении аттестатов, – почти кричала она мне из-за ширмы, пытаясь найти блузку в шкафу.

– Зачем? – страдальческим голосом поинтересовался я, но А́ва уже меня не слушала и бормотала себе под нос:

– Да где же эта чёртова блузка? Я точно помню, что подготовила её заранее и повесила на вешалку. Не сбежала же она!

Я внимательно осмотрел комнату и увидел торчащий рукав из-под одеяла.

– Ты эту рубашку искала? – спросил я, указывая на беспорядок, царящий на кровати. В отличие от меня, по-военному аккуратного во всём, А́ва жила в бардаке, который она гордо именовала «творческим хаосом».

– Где?

– Да вот же, под одеялом, похожим на ком старьёвщика, – широко улыбаясь, сказал я и, дотянувшись до кровати пальцами ноги, указал на потерянный предмет гардероба. А́ва прищурила глаза, слово на неё напала внезапная близорукость, и повторила:

– Где? Ничего не вижу. – Но я уже понял, что пропажа обнаружилась, по её покрасневшим щекам.

Сидя на стуле, я насмешливо наблюдал, как сестра подошла к кровати, осторожно откинула одеяло, будто там притаилась ядовитая

– Оп-ля! Какая неожиданность, вот же она! Ты точно её собиралась надеть? На мой взгляд, эту рубаху кто-то жевал, наверное, скунс, судя по запаху.

И тут же понял, что перегнул палку. А́ва так и осталась стоять, глядя на комок злосчастной блузы, а её глаза уже налились слезами.

– Я была уверена, что подготовила и кофточку, и юбку для вручения! Как она попала на кровать? Что же мне теперь делать?

Сестра не относилась к числу людей, впадающих в истерику по подобным пустякам. Поэтому я перестал иронизировать над ситуацией и начал быстро успокаивать А́ву. Она явно нервничала, но вряд ли из-за треклятой рубашки, скорей всего, по поводу предстоящего бала. В последние дни она только о выпускном и говорила. А́ндерсон выдвинут на звание короля бала вместе со своей бывшей девушкой, и если они оба победят, то сестра окажется в дурацком положении. Мне такой расклад совершенно не нравился, но я предпочёл оставить размышления на этот счёт при себе. А́ва и так хорошо знала моё мнение о Питере. Сначала она пыталась меня переубедить, но потом оставила это занятие. Поэтому мы старались не говорить об А́ндерсоне, соблюдая нейтралитет.

– А́ва, посмотри, ничего страшного не случилось. Давай сейчас быстро погладим рубашку, и всё будет просто отлично. К тому же под мантией её совсем не будет видно, максимум манжеты.

– А как же запах, как от скунса? – недоверчиво спросила сестра. – Ты же сказал от неё воняет! Как я её надену?

– Да я неудачно пошутил! Всё с рубашкой нормально. Прости, я просто придурок! Возьми и сама убедись.

Вытирая слёзы тыльной стороной руки, А́ва двумя пальцами подняла кофту, осторожно понюхала и с облегчением выдохнула:

– А́дам Твинн! Разве можно так шутить в такой ответственный день! Я и вправду поверила, что блуза воняет. Как тебе не стыдно?! Теперь ты просто обязан поехать со мной на вручение аттестатов, чтобы загладить свою вину.

– Конечно-конечно, – поспешил согласиться я, – пойду оденусь в соответствии с тюремным дресс-кодом. Только больше не плачь, пожалуйста. Ещё раз прости меня.

– Ты будешь прощён, когда я увижу тебя среди радостной толпы выпускников, – проговорила А́ва, быстро отворачиваясь от меня. – И кстати, это не рубашка, а блуза, – добавила она, и в её голосе проскочили победные нотки. И я понял, что меня обвели вокруг пальца, как пятилетнего пацана.

Делать нечего, слово – не воробей, пришлось мне идти и облачаться в парадные чёрные штаны и белую рубашку. Садясь в машину, я отметил, что в итоге она надела брюки, а не юбку, как планировала ранее, и погрозил А́ве в притворном гневе кулаком. На самом деле, я обрадовался, что сестра улыбается, и угроза ливневого дождя из её глаз миновала.

Прибыв в школу, украшенную воздушными шарами и надписью «Выпуск – 2008», я снова ощутил свою ненужность. Все друг друга поздравляли, обнимались и заверяли в вечной дружбе. Тут и там раздавался весёлый смех. Я был явно лишним на этом празднике жизни.

На моё счастье, церемонию перенесли из душного спортзала на школьный двор. Несмотря на уговоры А́вы, я не стал садиться с ней и родителями в первых рядах, а устроился позади галдящей толпы на одиноком стуле. На помост к трибуне вышел директор, и скопище слабоумных (кроме А́вы, конечно же) начало ему громко хлопать и скандировать что-то нечленораздельное. Директор тупо заулыбался и пригласил выступить первой «лучшую выпускницу 2008 года муниципальной школы Даун Крика» Тессу Вальддштейн – бывшую подружку А́ндерсона и по совместительству главную чирлидершу. Даже я не мог отрицать, что Тесса хороша собой: точёная фигура, длинные тёмно-рыжие волосы до талии, огромные зелёные глаза – не зря её прочили в королевы выпускного бала. Они с Питером, без сомнений, составляли отличную пару, и за это я их обоих ненавидел ещё сильнее. Я злился, понимая, что Тесса подходила А́ндерсону больше, чем А́ва. Сестра была ангелом, кротким агнцем, тогда как Тесса представлялась мне Лилит, порождённой пламенем ада.

Я очнулся от размышлений, когда вокруг все захлопали. Тесса закончила напутствие выпускникам, и на помост снова взобрался директор. Началась торжественная церемония вручения аттестатов. Первым в списке стояло имя Питера. И тут произошло чудо: поднимаясь на подмостки, А́ндерсон споткнулся и растянулся во весь рост на ступеньках. Он не просто упал, а приложился своим надменным лицом прямо к доскам затоптанного помоста. Вокруг воцарилась тишина: никто не посмел смеяться над любимым квотербеком. Один я хохотал так, что чуть не надорвал живот, и, даже увидев укоризненный взгляд сестры, не смог остановиться. И тут я признал, что А́ва не зря меня притащила на это торжество безвкусицы и мещанства.

Питер поднялся из пыли у ног директора. Красный как рак, он вырвал из рук остолбеневшего главы школы свой аттестат и, чертыхаясь, ушёл.

Как только А́ндерсон скрылся из виду, представление продолжилось. По очереди вчерашние школьники поднимались на «эшафот» и, глупо улыбаясь, уносили с собой в награду за участие в шоу заветную бумажку, заверенную большой круглой печатью. Когда вызвали А́ву, я взорвался аплодисментами. Она единственная, кто их по-настоящему заслуживала. Сестра с лёгким румянцем на фарфоровом личике легко взлетела на помост, поблагодарила директора и также изящно вернулась на своё место. Я видел, как её обнимали родители. Отец лучился гордостью, а мать прижимала кружевной платок к глазам.

– Хочу напомнить, что вечером нам предстоит выбрать короля и королеву бала. В этом году самые большие шансы, по мнению многих учителей и учеников, у Питера А́ндерсона и Тессы Вальддштейн. Но всё станет известно после оглашения результатов голосования.

Я увидел, как сразу сникла А́ва из-за объявления, ей было неприятно упоминание имени Питера в паре с его бывшей.

Несмотря на впервые весело проведённое время в стенах школы, на выпускной бал вечером я категорически идти не хотел. О чём незамедлительно заявил сестре, надеясь порадовать её. Сначала А́ва мне не поверила, но кончики её губ дрогнули. Хотя скорченная сестрой гримаска лишь отдалённо напоминала её прекрасную улыбку, для меня она означала маленькую победу над унынием А́вы.

– Давай, иди и собирайся на выпускной. Тебе наверняка ещё нужно управиться с тысячей дел: накраситься, причесаться и даже, о ужас, помыть уши перед таким важным событием, – со смехом добавил я и ловко увернулся от летящей в меня подушки.

Однако, выходя из комнаты и услышав вздох облегчения сестры, подумал: «Я принял правильное решение», – и отправился к себе каморку. Там завалился на продавленную тахту и задремал.

***

Не знаю

Настолько удушающей волны животной ярости я никогда не испытывал. Нечто слабо отдалённое по силе я ощутил только раз – осенью 2002 года, в день празднования нашего с А́вой двенадцатилетия. Тогда соседский мальчишка Берни Джекинс испортил велосипед А́вы, из-за чего она упала на глазах практически всей школы и порвала новое платье. Но та злость не шла ни в какое сравнение со всепоглощающим желанием превратить обидчика сестры в окровавленный мешок с переломанными костями. Я так сильно сжал кулаки, что ногти оставили багровые полумесяцы на ладонях. Мне хотелось тут же сорваться с места, найти будущую гордость команды Вашингтонского университета и превратить его в овощ, пускающий слюни и неспособный даже подтереть собственный зад.

«Спокойно, спокойно, тут надо подойти с умом, – сказал я сам себе, – не забывай, что А́ндерсон – квотербек. Он выше тебя почти на голову и в два раза мощнее. Даже ярость тебе не даст преимущества при лобовом столкновении. Следует действовать тоньше, умнее и хитрее. Питер – идиот, но сильный идиот, нужно застать его, во-первых, врасплох, во-вторых, вне компании его дружков-футболистов».

Прежде чем обдумывать план мести, я хотел убедиться, что с А́вой всё более-менее в порядке, если такое вообще возможно при столь удручающих обстоятельствах. Я слышал, как в дверь А́вы стучались родители. Они пытались утешить дочь и уговорить выйти из комнаты, которую она не покидала с момента телефонного разговора, разрушившего все её надежды. Подождав, когда предки ушли так ничего и не добившись, я ужом выскользнул из своей каморки:

– А́ва, – прошептал я, – это я, А́дам. Открой мне, пожалуйста.

Дверь мучительно долго оставалась запертой, но потом всё же медленно отворилась. Я юркнул в темноту ещё с утра уютной комнаты. Лишь ночник на прикроватной тумбочке слабо освещал положенный кусочек тьмы. А́ва сидела на кровати. Из-за разноцветных потёков её распухшее от слёз лицо казалось ещё бледнее, чем обычно. Волосы, ранее уложенные красивыми волнами, растрепались. Она выглядела такой несчастной, такой одинокой, что я снова почувствовал прилив ярости, ещё более сильный, чем прежде. Мы сидели в тишине, пока я наконец не выдавил:

– Я этого так не оставлю. – Сестра не произнесла ни звука, только повернулась ко мне, словно лишь сейчас обнаружила чьё-то присутствие. – Клянусь тебе!

В ответ А́ва долго вглядывалась в моё лицо, будто хотела удостовериться, что я говорю серьёзно. Всё это время мне казалось, что я смотрю в зеркало. Потом отражение молча кивнуло, и А́ва легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Тихо, как тень, я вышел из комнаты. За эти несколько минут, проведённых глаза в глаза, я понял, как отомщу ублюдку А́ндерсону.

Я убедился, что родители смотрят телевизор, и вышел через дверь на кухне на задний двор. Оттуда спустился в подвал, в котором хранилось всякое барахло, и стал искать балахон и маску Призрачного лица. Они валялись здесь с прошлого Хэллоуина. Я не беспокоился, что кто-то узнает костюм, ведь мы с А́вой их так и не надели. Наконец я выудил одеяние из кучи тряпья и с удовлетворением понял, что не ошибся в выборе: достаточно свободный балахон не стеснит движений. Маску я засунул за пазуху и вдобавок вооружился бейсбольной битой (в детстве мы с сестрой любили покидать мяч). Теперь я был готов к встрече с Питером.

Чтобы никто меня не заметил и не запомнил, я пошёл к школе вдоль реки. Благо, что наш дом стоит на самой окраине Даун Крика. Путь неблизкий, но я не особо торопился – подонок должен успеть накачаться спиртным к моему приходу. В том, что Питер с дружками пронесёт на выпускной бал выпивку, я не сомневался. И сто процентов пить они будут за школой, на небольшой площадке. К ней ведёт запасный выход, который вообще-то должен быть заперт, но я ни разу не видел его закрытым. Им пользовались учителя и ученики старшей школы, когда хотели покурить. Там даже есть специальная пепельница. Самое удачное для меня обстоятельство – сразу за площадкой стоит большой мусорный бак и начинается изгородь из высоких кустов, за которой нет ни забора, ни работающих видеокамер. Про камеры оно и понятно, кому из учителей охота, чтобы их делишки увековечили в плёнке. Даже директор иногда выходил посмолить с подчинёнными. За этими кустами я и планировал дождаться удобного случая расквитаться с А́ндерсоном. Конечно, существовала вероятность, что Питер не останется один, но я надеялся на свою удачу, и она меня не подвела.

Пока шёл к школе, не встретил ни единой души. Всего пара машин проехала мимо по шоссе, но я уже спустился по тропинке к реке, которая не просматривалась с дороги. Самое сложное – обойти школу так, чтобы не нарваться ни на кого из учителей или учеников. Несколько раз я был на грани провала, но, в конечном счёте, мне удалось занять позицию за кустом около мусорного бака. Воняло нещадно, но выбранное местоположение позволяло наблюдать за площадкой, при этом оставаясь невидимкой.

Пока сидел в засаде, кого я там только не увидел: и абсолютно пьяную отличницу – лучшую ученицу выпуска, которая без зазрения совести блевала около мусорки; и королеву бала, Тессу (она, как и следовало ожидать, победила в гонке за корону), раскуривающую сигарету, по запаху похожую на марихуану; и страстно целующихся училку по английской литературе с физруком, пока выпускники топтались в медленном танце. Лишь тот, кого я ждал, не торопился с визитом.

Выпускной подходил к концу. Я уже решил, что сегодня не судьба отомстить, как на площадку вывалилась футбольная

«Гнусный ублюдок, – прошептал я, сжимая биту, – недолго тебе осталось ухмыляться. Это последнее унижение, которое ты смог нанести кому-либо».

Наконец бутылка опустела, и футбольные царьки засобирались обратно в танцевальный зал. Я ощутил холодок и покалывания в области сердца: мне так и не представилась возможность свести счёты. Шансы выстоять против восьмерых горилл равны нулю. Тогда я взмолился: «Если кто-нибудь меня слышит, бог, чёрт, ангелы или сам дьявол, помогите мне совершить возмездие!» Видимо, мои слова дошли до высших сил. Когда уже почти все ушли с площадки, Питер крикнул им вслед:

– Я пойду отолью в кусты, неохота тащиться в сортир через зал на глазах у всех!

– Окей, – ответил ему, по-моему, Джонсон, – догонишь тогда, а то всех хорошеньких тёлочек разберут. Останутся такие уродины, что даже эта Твинн покажется тебе королевой красоты.

– Да пошёл ты! У меня есть уже королева!

– Которая тебя знать не хочет, – заржал другой придурок.

– Она просто для вида ломается, понял меня, мудак! – зло проорал А́ндерсон.

– Поцелуй меня в зад, – сказал напоследок один из дегенератов и скрылся за дверью.

Я замер и вскоре услышал, как Питер продирается через кусты, матерясь сквозь зубы, совсем рядом, буквально в пяти метрах. От предвкушения близости расплаты кровь бросилась мне в лицо, вена на шее запульсировала в бешеном танце. Я не чувствовал страха, а лишь радостное возбуждение. До меня донёсся звук расстёгивающейся ширинки, и я понял: «Сейчас или никогда». Я надел маску и, сжав обеими руками биту, начал подкрадываться к жертве. Мне оставалась всего пара шагов, когда я случайно наступил на сухую ветку. В тишине, которую разбавляло только характерное журчание, хруст прозвучал, как выстрел. А́ндерсон повернулся и увидел меня в маскарадном костюме с битой в руках.

– Какого чёр…

Он не успел договорить: ему на голову обрушилась бита со всей силы, на которую я был способен. От неожиданного удара Питер свалился, как мешок с картошкой. Кровь тонкой струйкой стекала по его лицу, и её вид породил во мне чудовище. Ноздри затрепетали, и я, как зверь, учуял мускусный запах насилия. Он воодушевил и ожесточил меня. В ярости я снова атаковал лежащего у моих ног соперника: метил по коленям, чтобы он больше не смог бегать; по рукам, чтобы он больше не смог держать мяч. Удар за ударом я уничтожал его надежды на будущее в команде университета, а в дальнейшем и штата. Одежда на изувеченном теле пропиталась кровью. В пылу свирепого неистовства я даже не заметил, что А́ндерсон давно лишился сознания и, возможно, мёртв. В помутневшем разуме пульсировало исключительно: «Я должен его уничтожить!»

И вот, когда я занёс окровавленную биту для завершающего удара по лицу, которое так привлекало А́ву, мою голову пронзила невыносимая боль. Вены на лбу и шее вздулись и точно наполнились жидким огнём. Волосы встали дыбом, словно в меня ударила шаровая молния. Меня трясло, корёжило и выворачивало наизнанку. Клянусь, я чувствовал, как мои внутренности соприкасались с воздухом.

Я выронил орудие мести и упал на колени рядом с похожим на кусок разделанной туши квотербека. Я почувствовал под ладонями влажную от его крови землю и какой-то комок из ткани. До воспалённого мозга дошло понимание, что это маска, упавшая с моего лица, но мне было наплевать. Перед глазами замелькали картинки: сначала слишком быстро, будто кто-то перематывал фильм, затем всё остановилось, и я увидел последний кадр своего сна.

«Я умирающий старик в окружении родственников. Кто-то входит в палату, несмотря на протесты врача». Обычно в этом месте я просыпаюсь, но сегодня высшие силы даровали мне шанс узреть продолжение. «Родные, столпившиеся возле моей больничной койки расступаются, и я вижу пожилого полицейского детектива. Его лицо мне смутно знакомо, но никак не вспомнить, при каких обстоятельствах могла произойти наша встреча.

– Детектив Джордж Смит, отдел убийств Питтсбурга. – Представляется вошедший. Позади него неловко мнётся молодой человек, по всей видимости, напарник не разделяющий действий Смита, но и не препятствующий.

– Том… – Наткнувшись на ледяной взгляд моего младшего сына, Смит поправляется:

– Мистер Томас Сла́ер, сэр, у нас…

– Что всё это значит, детектив? – Перебивает его голос старшего сына Роя. – Мой отец умирает, мы пришли проститься с ним, и, вероятно, это наша последняя с ним семейная встреча, а вы берёте и врываетесь к нему в палату! Кто вам позволил?

– Приношу извинения за вторжение в столь скорбный час для вашей семьи, но у нас, – он оборачивается на коллегу, который качает печально головой, и поправляется, – у меня есть несколько вопросов касаемо…

И в этот момент события происходят молниеносно. Старик выхватывает из рук ангела смерти ножницы, беззвучно говорит: «Я согласен» и перерезает нить, связывающую его тело с душой. Со стороны это выглядит иначе: я резко приподнимаюсь над кроватью, хватаюсь за сердце, и непрерывный пронзительно-тонкий писк аппарата подтверждает мою смерть».

Вдруг Питер застонал и приоткрыл глаза. Видение стремительно померкло, а потом оборвалось так же внезапно, как и началось. «Нет! Нет!! Нет!!!» – заорал я вне себя от ярости, забыв об осторожности. Снова от меня ускользнула история прежней жизни.

«Это ты виноват! – Я принялся в исступлении пинать замолкшего А́ндерсона. – Почему?! Почему ты не сдох?!» – ревел я, как безумный, чем привлёк ненужное внимание.

Со стороны школы послышались голоса, зовущие Питера. «Надо немедленно уносить ноги! Жаль, конечно, что я и не добил ублюдка и лишился возможности узнать своё прошлое. Надеюсь, он никогда не оправится от сегодняшней взбучки», – размышлял я, ища пути к отступлению.

Как бы то ни было, мысль о том, что А́ндерсон проведёт остаток жизни в инвалидном кресле, устраивала меня в качестве сатисфакции. Я подобрал биту с маской и, максимально пригибаясь к земле, добежал кое-как до мусорного бака. Едва я спрятался за ним, как раздался оглушительный вопль: какая-то девка нашла квотербека. На её крик сбежался народ. Я быстро пересёк школьный двор и побежал, пока все отвлеклись на состояние моей жертвы, и не начался поиск виновника.

Я мчался на всех парах к реке и спасительному дубу, и в

***

Утром, двадцать пятого мая, я проснулся бодрым и весёлым, меня грели воспоминания о вчерашнем вечере, несмотря на возникшие затруднения и некоторую незавершённость мести.

До дома я добрался без приключений. Удача сопутствовала мне, и я никого не встретил, как и по дороге в школу. Даже машины службы 911, обязанные лететь на всех парах к месту избиения гордости футбольной команды, не застали меня ни на шоссе, ни возле дома. Окровавленные балахон и биту я спрятал в тайнике, который ещё в детстве мы с А́вой устроили в корнях дуба-исполина. Никто, кроме нас двоих, не смог бы найти этот хитрый схрон. Мне захотелось очиститься от крови поверженного врага немедленно, вопреки здравому смыслу. Ведь меня могли застукать не так недалеко от школы и заподозрить в преступлении. Однако я решил, что принимать душ дома среди ночи – ещё более опасное занятие, с точки зрения расспросов, чем купание в реке. С огромным удовольствием я окунулся с головой в прохладную воду, которая постепенно смывала следы преступления с моего тела. Чем дольше я плавал, тем больше успокаивался. К моменту выхода на берег я снова мог трезво мыслить. В дом я попал также, как и вышел, через заднюю дверь на кухне.

Бесшумно поднявшись наверх, я помялся возле комнаты сестры, размышляя, надо ли тревожить А́ву. Беспокойство победило, и я решил всего лишь одним глазком заглянуть и убедиться, что с сестрой всё в порядке. Вопреки моим ожиданиям она не спала. В отражении зеркала, висящего напротив двери, я увидел её сидящей возле окна. Взгляд А́вы был устремлён в одну точку. Её неподвижная фигура мне напомнила статую горгульи, держащей свой вечный пост на стенах Нотр-Дама. «Интересно, видела ли она меня крадущего через задний двор нашего дома или настолько погрузилась в себя, что даже не заметила, что на улице глубокая ночь?»

Я опустился перед ней на колени, сестра даже не шелохнулась. Тогда я прошептал: «Всё хорошо, родная. Ложись спать и забудь об этом кошмаре. Больше тебя никто не обидит. Я всегда рядом». А́ва посмотрела на меня огромными полными боли глазами и, словно сомнамбула, пошла к кровати. Откинув одеяло, она также молча и безучастно легла и закрыла глаза. Через несколько минут я услышал ровное дыхание и понял, что А́ва заснула. Я подошёл к спящей сестре, провёл рукой над её головой, тихо произнёс: «Завтра всё будет иначе: от боли не останется и следа», – и ушёл.

Утром мне показалось, что сестре стало легче. И хотя А́ва не мурлыкала, как обычно, одну из популярных песенок, накрывая стол к завтраку, выглядела она намного лучше, чем накануне. Только круги под глазами и печальный взгляд выдавали вчерашнее потрясение.

– Как ты себя чувствуешь, милая? – заботливо спросила маман сестру, намазывая джем на тост.

– Неплохо.

А́ва явно не желала поддерживать разговор об инциденте с Питером, но мать не заметила этого или сделала вид, что не заметила. Она болтала о чудесной погоде, о том, какие нынче пошли безответственные пациенты, словно вчера не успокаивала рыдавшую от унижения дочь. Наконец маман добралась до соседей.

– Как хорошо, что у нас такая замечательная доченька, не правда ли, дорогой? Мне бы не хотелось ссориться с миссис А́ндерсон из-за вчерашнего казуса и терять партнёршу по игре в покер. Жаль, А́вочка, что у вас ничего не срослось. Мы с Оливией так надеялись стать родственницами – уж больно ей не по нраву эта выскочка Тесса. Вальддштейны, без сомнений, достойные люди, но… – Маман понизила голос, будто её кто-то мог услышать, – …но они же евреи.

– Мэри, ну что ты такое говоришь, – раздался раздражённый голос отца, – какая разница, евреи они или нет. А́враам Вальддштейн – великолепный врач, а его жена – прелестная женщина, которая, кстати, каждый год голосует именно за твои розы на городском конкурсе садоводов-любителей. И Тесса, по моему мнению, милая девушка. В который раз я поразился бездушию матери.

Спокойно завтракавшая до этого момента А́ва резко поднялась из-за стола и со словами: «Я наелась, спасибо», ушла в свою комнату. Я тоже не стал дальше слушать продолжающуюся шёпотом перебранку родителей и отправился вслед за сестрой. Теперь я понял, что ошибался: ей не стало легче, она целиком и полностью погрузилась в свою боль. Спокойствие А́вы и настораживало, и радовало меня. Радовало, потому что я физически не выношу слёз сестры; настораживало, потому что, судя по книгам, она должна была плакать или как-то по-другому бурно переживать предательство любимого. Я поднимался по лестнице и совершенно не представлял, какие слова я должен произнести сверх тех, что сказал вчера, чтобы помочь сестре. В итоге решил просто оставить её в покое, трусливо подумав, что А́ва сильнее, чем кажется, и через пару-тройку дней всё станет как прежде.

Стыдно признаться, но сейчас меня больше занимало откровение, снизошедшее на меня во время избиения Питера. Я был возбуждён новой информацией о своём предыдущем воплощении и рад, что неизвестность, сводившая меня с ума, немного прояснилась. Имя! Теперь я знал имя! Два коротких, но таких важных для меня слова – Том Сла́ер.

Мой щенячий восторг прервал звонок телефона, раздавшийся внизу. Я бы не обратил на него внимания, если бы маман, поднявшая трубку не стала громко ахать и причитать: «Да что же это такое творится! Прямо в стенах школы избили! Какое счастье, что А́вочка решила остаться дома, а ведь пойди она с Питером, и её могли обидеть, или того хуже…» Дальше я не стал слушать её кудахтанье. И так понятно, что новость о вынужденной дисквалификации А́ндерсона уже разлетелась по всему городу, и полицейские, несомненно, будут опрашивать всех – и присутствовавших на выпускном, и отсутствующих.

Почти сразу я услышал, как дверь А́вы открылась, и сестра стремительно спустилась к матери.

– Кто звонил? Что-то случилось с Питером, мама? Речь же о нём?

«Да какие могут быть варианты? – с неожиданным раздражением подумал я. – Маман так орала в трубку, что слышал весь квартал!»

Я почувствовал разочарование от того, что после такого некрасивого поступка по отношению к ней, сестра беспокоилась об этом ублюдке. «Жаль, не убил!» Гнев поднял приплюснутую, как у змеи, голову и зашипел: «Никто бы жалеть не стал». Однако в глубине души я понимал, что многие в этом городишке очень даже стали сожалеть о скоропостижной кончине лучшего в истории школьной команды квотербека. Этот факт злил ещё сильнее.

(«Со мной она никогда не говорила таким голосом»)

– Кто-то напал на Питера возле школы и сильно избил его.

(«Почему никто не говорит, что подонок был безобразно пьян?!»)

– Он сейчас без сознания в городской больнице.

– Я поеду к нему! – голос сестры стал вдруг визгливым и неприятным. – И вы не сможете меня остановить! Никто!

Я понял, что последняя фраза предназначена мне. «Что ж, – подумал я, поудобнее устраиваясь на тахте, – никто, так никто».

– Милая, тебе не кажется, что это не слишком хорошая идея? Питер пока не пришёл в сознание. – Папенька подключился к разговору, забыв, что сестра может стать ужасно упрямой, когда что-то вобьёт себе в голову. В такие моменты А́ве лучше не мешать.

– Нет, я поеду! Хочу увидеть всё своими глазами!

«А-а-а, вот это совсем другое дело, – улыбаясь, промурлыкал я. – Убедиться лично, что твой обидчик получил по заслугам, и не когда-то там в будущем, а здесь и сейчас – это я понимаю».

Следующая мысль окончательно вернула мне отличное расположение духа: «Так вот почему вчера А́ва сидела такая печальная – её тяготили мысли о том, что А́ндерсон не будет наказан за её унижение. Она плакала из-за невозможности мести. Как хорошо, что я сразу решил этот вопрос, и моя любимая сестрёнка снова будет мне улыбаться». Полностью успокоившись, я зевнул и заснул сном невинного младенца.

Часть II. Колледж. Любовь и смерть

А́ва

Утром после выпускного я проснулась с ужасной головной болью. С трудом разлепила глаза и приподняла раскалывающуюся черепушку. Взору предстала картина маслом – разгромленная варварами комната. «Проклятье, что тут стряслось?» Попытка воссоздать вчерашние события отозвалась приступом мигрени. Воспоминания, будто подёрнутые дымкой, походили на старые чёрно-белые фотографии, более не вызывающие никаких эмоций. Я помассировала виски и, морщась, откинулась обратно на подушку. Наблюдая за передвижением солнечного зайчика по потолку, я ещё раз рискнула восстановить в памяти вчерашний день.

«Так, с утра я думала, как заставить А́дама не ходить на выпускной. Потом мы всей семьёй поехали на вручение аттестатов. Питер упал, когда шёл… Питер! Как я могла забыть о мерзком звонке этого подонка!»

Я резко села, не обращая внимания на острую пульсирующую боль, растекающуюся от левого виска к затылку. Обида и гнев, стёртые каким-то чудесным образом из действительности, нахлынули с новой силой. Непрошенные слёзы покатились по щекам. Я припомнила каждую мелочь, приключившуюся с момента звонка до погрома комнаты и уговоров родителей покинуть её. «А что случилось потом? – Дальше провал, пустота. Сколько ни силилась, не могла извлечь из памяти хоть какие-нибудь подробности. – Наверное, я заснула от пережитого потрясения».

Ещё одна странность заключалась в том, что среди логичных и понятных эмоций, вызванных поступком Питера, мной постепенно овладевало незнакомое чувство торжествующей ярости. Оно было настолько сильным и приятным, что я перестала реветь. Одновременно у меня возникло ощущение, будто кто-то ласково гладит меня по голове. Боль потихоньку разжала стальные объятия, и даже дышать стало легче.

Я снова легла и заметила, что зайчик перепрыгнул с потолка на стену. Приглядевшись, я поняла: солнечное пятнышко похоже на морду кота. «Хм, солнечный котик», – улыбнулась я, и мысли о произошедшем стали не до такой степени горькими.

Впервые со мной поступили столь мерзко: играть чувствами живого человека, вселять в него надежды, а потом растоптать прилюдно – поступок низкий и недостойный.

«Всё-таки А́дам оказался прав: Питер – дегенерат, а не принц на белом коне. А я ведь хотела, чтобы он стал моим первым мужчиной, дурочка! Вроде гнусность совершил А́ндерсон, а стыдно почему-то мне… А́дам! Страшно подумать, как он отреагировал, когда узнал о моём унижении!» – Я закрыла лицо руками, боясь представить, что мог задумать брат в качестве мести Питеру. Он даже грубо сказанное слово в мой адрес плохо переносит, а тут такое…

«Надеюсь, ему не пришла в голову какая-нибудь радикальная затея. Мальчишки – всегда мальчишки: в первую очередь думают о физической расправе. Но Питер – здоровый парень, который тренировался с младших классов, а А́дам – щуплый ботаник. Брат хоть и обладает взрывным характером, но по натуре, скорее, созидатель, чем воин. Ему ни за что не победить А́ндерсона в драке.

Проклятье! Не хватало ещё, чтобы брата покалечили из-за моей наивности! Хорошо, что скоро мы уезжаем в Сиэтл!»

Сейчас, оглядываясь на свои поступки в последние месяцы, мне стало стыдно за пренебрежительное отношение к А́даму, за возникшее желание быть единственным ребёнком в семье, за грубое поведение и крайний эгоизм.

Несмотря на опасения за брата, настроение у меня немного улучшилось. Сожаления потихоньку теряли краски, пока вовсе не растворились. Странное спокойствие заполнило меня от макушки до пят, будто кто-то забрал все мои печали. Хотелось остаться в объятиях постели навсегда: так хорошо и уютно мне было.

Вставать всё же пришлось. Не снимая пижамы («А зачем?»), я поплелась умываться, перешагивая через обломки надежд и чаяний. В зеркале отразилась красная и опухшая физиономия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что это я. «Да-а-а, А́ва, ты и раньше не могла считаться красавицей, а сейчас и вовсе, мягко говоря, страшилище. Неудивительно, что Питер посмеялся над тобой».

Желудок недовольно заурчал, и я вспомнила, что последний раз ела за завтраком вчера. «Девиз брюха: мне всё равно, что ты чувствуешь, я хочу жрать!» – усмехнулась я. Мою рефлексию прервал еле слышный из ванной комнаты трезвон стационарного телефона. Я вернулась в спальню и прислушалась. Звонили из клиники отца, кто-то из пациентов отменил приём. Вероятно, мама услышала мои передвижения по комнате и поняла, что я наконец проснулась.

– А́ва, спускайся и помоги мне накрыть стол к завтраку! – Кое-что никогда не меняется: мама считает, что ничто так не отвлекает от дурных мыслей, как домашние дела и вкусная еда.

Я быстро переоделась в любимую растянутую футболку со Спанч Бобом и шорты и спустилась на первый этаж. Мама намазывала малиновый джем, который я обожала с детства, на тонкие тосты. Кинув на меня взгляд, она на секунду скривилась от моего внешнего вида (мама ненавидит эту футболку), но решила сегодня не поднимать вопрос старой одежды и осведомилась о моём самочувствии.

– Неплохо, – уклонилась я от прямого ответа и взялась расставлять на столе кружки и тарелки ради того, чтобы быть хоть чем-то занятой и не отвечать на неприятные вопросы. Я люблю родителей, знаю, что они желают мне только добра, но сейчас не в силах выносить жалость с их

Пока мы завтракали, мама старалась развлечь нас с папой болтовнёй. Я не слишком прислушивалась к тому, что она говорила, пока речь не зашла о разбитых надеждах матери Питера и моей на наши отношения. Мне совершенно расхотелось есть, и я ушла к себе в комнату. Забравшись с ногами на широкий подоконник – любимое место для чтения и размышлений – я посмотрела в окно. День обещал быть ясным, а у меня в горле снова появился ком.

«Ну зачем сыпать соль на раны? Неужели мама думает, что раз я не плачу беспрерывно и не закатываю истерики с битьём посуды, значит, мне уже не больно? Как можно так сильно держаться за репутацию и не понимать, что меня унизили, считай, на весь город! Местным сплетницам теперь долго будет, что обсуждать. – Слёзы вновь навернулись на глаза, но уже не столько от обиды, сколько от возмущения:

– Люди так часто рассуждают об эффекте бумеранга: что, мол, за любое причинённое зло обязательно придёт расплата. И где этот ваш хвалённый бумеранг? Если бы справедливость существовала, то Питер бы уже горько сожалел о содеянном!» – Непроизвольно руки сжались в кулаки, и захотелось ими разбить окно, а лучше, вдарить по смазливому лицу А́ндерсона.

Внизу опять раздалась требовательная трель телефона. «Наверное, снова из клиники». Однако вместо спокойного голоса отца я услышала, как мама громко причитает об отсутствии безопасности в современных школах и необходимости позвонить миссис А́ндерсон, чтобы выразить ей соболезнования. Я вихрем спустилась на кухню, чтобы узнать, что произошло.

– Мама, кто звонил? Что-то с Питером? – Я постаралась, чтобы в голосе не прозвучали нотки надежды.

– Соседка А́ндерсонов звонила: кто-то избил Питера в конце выпускного, да так, что до утра он находился в коме. Сейчас врачи заверяют, что самое худшее уже позади. Его жизни ничего не угрожает, хоть он пока и не пришёл в сознание. Бедный мальчик! Больше никогда не сможет играть в футбол, а ведь считался таким перспективным квотербеком! – Мама так сокрушалась, словно это её сын находится при почти смерти.

– Полиция уже начала расследование, – презрительно фыркнув, добавила она.

Судя по всему, маму и её подруг возмутил тот факт, что полицейские подозревают кого-то из местных в этом вопиющем происшествии.

– Всё, что ни случается – к лучшему. Хорошо, что ты осталась дома, в безопасности, – продолжила мама, игнорируя причину, по которой я отсутствовала на выпускном.

– Я поеду к нему! – Мне нужно было убедиться своими глазами, что бумеранг справедливости всё-таки существует.

Родители отговаривали меня от визита, мотивируя тем, что Питер всё равно без сознания, и только А́дам молчал, никак не комментируя произошедшее, даже не вышел из комнаты.

Я быстро переоделась в первые попавшиеся под руку джинсы и более приличную футболку, прыгнула на любимый байк и помчалась в больницу. На входе я столкнулась с Тессой. Окинув друг дружку недружелюбными взглядами, мы тем не менее поздоровались, больница – не место для выяснения отношений. Практически одновременно мы подошли к дежурной сестре, чтобы осведомиться о состоянии Питера.

– Добрый день, юные леди, – пропела нам лучезарно улыбающаяся медсестра, что выглядело довольно странно, учитывая, что мы пришли в отделение для тяжелобольных пациентов.

– Я бы хотела навестить Питера А́ндерсона, если он пришёл в сознание, – быстро сказала Тесса.

Сестра посмотрела в компьютер и ответила:

– Да, мистер А́ндерсон пришёл в себя час назад, и его перевели в палату интенсивной терапии. Кем вы приходитесь мистеру А́ндерсону?

– Невестой, – хором отозвались мы с Тессой.

Лучезарная улыбка чуть омрачилась непониманием, но вскоре облегчённый мозг медсестры решил не заморачиваться представшей перед ним дилеммой, и она произнесла:

– Третий этаж, палата номер 303. Можете воспользоваться лифтом. Не забудьте о безопасности пациента. Хорошего вам дня. – И переключила внимание на следующего посетителя.

Мы молча зашли в лифт. Тесса, до сих пор не проронившая ни слова, кроме «привет», вдруг выпалила:

– Мне очень жаль, что Питер так гнусно поступил с тобой, А́ва. Клянусь, я ничего не знала о его планах!

– А тебя не смутило, что он пригласил меня на выпускной бал? – съязвила я.

– Мы тогда крупно с ним поссорились, а я подумала, что таким образом он решил мне отомстить.

– Таким это каким? Пойти на бал с жуткой уродиной и ботанкой А́вой Твинн? – Я стала злиться, потому что мне было проще думать о Тессе как о враге, а не просто, как о такой же, как и я, девчонке.

– Я не считаю тебя уродиной, – мягко сказала Тесса, – да, ты немного странная и отстранённая. У тебя необычные волосы и кожа, но это делает тебя загадочной, а не страшилищем. И ещё…

– Что ещё?

– Да так, ничего. В общем, мне жаль, что мы так и не подружились в средних классах.

Звякнул колокольчик, и дверь лифта открылась. Моя спутница поневоле первой вышла из кабины, а я осталась стоять с открытым ртом, не веря ушам: «Тесса Вальддштейн сказала, что хотела тогда со мной дружить! Она что, забыла, как потребовала больше никогда не подходить к ней?»

– Ты идешь? – спросила Тесса

– Д-да-да, сейчас, – кивая, как болванчик, ответила я и поспешила за ней к палате Питера.

На пороге мы столкнулись с медсестрой. Её огненные волосы всколыхнули воспоминания: «Похоже, это же та самая женщина, что сидела в кафе с миссис Го́ссипс!» Словно подслушав мои мысли, медсестра обернулась, и мне почудилось, что она мне подмигнула. Я потрясла головой, отгоняя странные причуды воображения, и сосредоточилась на причине, которая привела меня в больницу.

А́ндерсоны расстарались для любимого сыночка и организовали небольшую, но зато отдельную палату. Практически всё тело Питера покрывал гипс, лицо представляло собой сплошной синяк, голова плотно забинтована. Кровать стояла так, чтобы больной сразу видел, кто входит в палату. Заметив нас, Питер начал жутко мычать и биться в конвульсиях. Глаза чуть ли не вывалились из орбит и выражали крайний ужас. Приборы, обвивающие тело бывшего квотербека, словно клубок змей, тут же запищали. Через минуту в палату ворвались доктор и уже другая медсестра. Врач попытался успокоить больного, но тот стал издавать ещё более громкие гортанные звуки и порывался то ли встать с кровати, то ли что-то показать. Тогда медсестра молниеносно ввела пациенту успокоительное, а нас попросили удалиться.

Мы с Тессой удивлённо переглянулись, но спорить не стали и вышли из палаты.

– Как ты думаешь, что с ним? – шёпотом спросила меня Тесса. Я пожала плечами и сказала:

– Наверное, последствия травм, – но про себя подумала: «Он разнервничался, когда увидел меня. Нет, это не просто волнение, а страх.

***

Больше я не стала навещать А́ндерсона ни в больнице, ни после выписки. Весть о том, что с ним чуть не случился сердечный приступ во время посещения двух бывших девушек, быстро разнеслась по Даун Крику. Сначала я грешила на Тессу, но где-то через пару недель, она мне позвонила и пригласила в кофейню поговорить. А́дам возражал против нашего перемирия, но мне стало любопытно, и я пошла на встречу вопреки его желанию.

Тесса ждала меня за крайним столиком возле окна. Когда-то за ним всегда сидел мистер Оак, считавшийся местным сумасшедшим. По профессии он был дендролог, а также преподавал историю штата в нашей школе. Говорят, мистер Оак тронулся умом, изучая легенды коренных американцев из племени суквомиши. Он утверждал, что наш древний дуб, растущий недалеко от городской черты – священное дерево, под которым приносились кровавые жертвы злому духу. В детстве мы с А́дамом любили подсаживаться за столик в мистеру Оаку и слушать его рассказы. Даже пытались найти обитель духа под корнями дуба, но, естественно, ничего не нашли, кроме старой норы какого-то животного.

– Привет, Тесса! Чем обязана приглашению? – С небольшим вызовом в голосе поприветствовала я одноклассницу.

– Привет, А́ва! Просто решила наверстать упущенное: скоро все разъедутся в разные стороны. Ты же в Сиэтле будешь учиться?

– Да, в Колледже искусств и наук, а ты куда поступать планируешь? Наверное, в один из университетов Лиги плюща?

– Нет, – рассмеялась Тесса, – родители не потянут моё обучение там, слишком дорого, да и отец не хочет отпускать меня куда-то без присмотра. Я еду в Мичиган, там у нас родственники.

Мы заказали по чашке капучино. Подумав, я взяла ещё и кусок любимого вишнёвого пирога и решила проявить вежливость:

– Как Питер?

На самом деле, после того как я увидела заключённого в гипс несостоявшегося бойфренда, то почувствовала себя отомщённой, и влечение к нему пропало. Чудеса, да и только! Я думала, что мне нанесли рану, которая никогда не затянется, а на деле уже через пару дней я плевать хотела на всю эту историю. Единственное, что мне причиняло боль и раздражало, так это пересуды городских сплетниц, утверждавших, что неспроста я не пошла на выпускной, и что избиение Питера моих рук дело. Некоторые даже умудрились приплести А́дама. Слава богу, у полицейских было мозгов побольше, и они понимали, что такие тщедушные особи, как мы с братом, вряд ли смогли бы нанести подобные увечья здоровенному парню. К тому же родители подтвердили, что вечером их дети не покидали отчий дом.

– Уже немного лучше, но ему предстоит провести в больнице как минимум пару месяцев. И… – Тесса запнулась, – маловероятно, что теперь он куда-то поступит. Оценки у него оставляют желать лучшего, а спортивной стипендии он лишился. Хорошо, если Питер сможет хотя бы ходить со временем, но играть точно нет.

– Мне жаль, – выдавила я из себя и так сильно сжала стакан с кофе, что он немного выплеснулся.

– А ты-то тут причём? – Удивилась моя собеседница. – Или думаешь, кто-то верит этим сплетницам? Им лишь бы языками молоть. Расслабься, шеф полиции Стоун – наш сосед, и он буквально вчера говорил моему отцу, что смехотворно считать, будто такая кроха, как ты, смогла бы так отделать квотербека. Забей, поговорят немного и отвлекутся на кого-то нового.

Пророчество Тессы не сбылось. Люди продолжили шушукаться за моей спиной. Как только я входила в магазин или кафе, все сразу замолкали и отводили глаза. Несмотря на официальную версию полиции – избиение с целью ограбления (с руки Питера пропали дорогие часы) – горожане были уверены в моей причастности.

«Не обязательно делать всё самой, – рассуждали они, – у неё мог быть сообщник. Ведь не даром бедный мальчик испугался, когда она пришла его навестить».

Мысль о том, что «бедному мальчику» могло быть просто стыдно за своё поведение, в результате которого он получил по заслугам, не приходила им в голову. Хотя и это меня делало преступницей.

«Подумаешь, бросил накануне выпускного бала. Да, некрасивый поступок, но мальчишки есть мальчишки, что с них взять. Разве можно ломать ноги по такой пустяковой причине, в сущности, невинной шалости».

Родители сильно переживали по поводу слухов. Особенно мама, которая вынужденно перестала играть в покер по пятницам, после того как миссис А́ндерсон бросила ей при всех обвинения в мой адрес. В клинике отца начался массовый отток пациентов, многие жители Даун Крика боялись лечиться у Чарльза Твинна из-за возможного осуждения общественности.

В этот воистину сложный период для мамы, когда я стала объектом досужих сплетен, папа решил, что мне всенепременно нужна собственная машина. Когда я начала убеждать его, что байка вполне достаточно, мама вскипела и тоном, не допускающим возражений, сказала:

– Совершенно недопустимо, чтобы юная леди гоняла, как какой-то парень, на мотоцикле. Я и раньше этого не одобряла, но теперь ты выросла, и нужно забыть о ночных поездках. К тому же зимой тебе будет крайне неудобно приезжать домой. Мы с отцом не сможем тебя часто навещать, у нас слишком много работы в клинике.

Было бесполезно спорить с родительницей в таких вопросах. Она не раз повторяла, что совершила ужасную ошибку, позволив отцу пойти у меня на поводу́ и приобрести «эту треклятую железяку, позорящую её репутацию». В конце концов, я сдалась и согласилась, что машина – лучший вариант для колледжа, чем мотоцикл. В середине июля я стала обладательницей Шевроле Импала 2006 года выпуска. «Машина не новая, но вполне надёжная», – сказал отец, вручая мне ключи.

А́даму никаких подарков не полагалось, и я предложила ему скрепя сердце любимый байк, чтобы хоть как-то смягчить безразличие родителей. В глазах брата расплескался бесконечный ужас:

– Спасибо… наверное, но я не питаю, в отличие от тебя, пристрастия к скорости и плохо управляемым средствам транспорта. – Я с облегчением выдохнула. А́дам заметил мою реакцию, улыбнулся и добавил:

– При крайней необходимости одолжу у тебя машину. Я, конечно, умею водить мотоцикл, но не могу представить себе ситуацию, в которой мне захотелось бы оседлать твоего железного коня. Мне кажется, такое может произойти только если встанет вопрос жизни и смерти. – Мы посмотрели друг на друга и прыснули со смеху: что может случиться в Сиэтле?

Я беззаботно смеялась, но в то же время внимательно смотрела на брата. В последнее время он вёл себя непривычно: стал каким-то отстранённым, почти не доставал меня контролем и комментариями насчёт участившихся встреч с Тессой. А́дам либо пропадал

«Одно дело, когда Я не хочу его опеки, но большое свинство со стороны брата игнорировать моё существование». – Подобные мысли мне часто приходили в голову, пока я не убедила себя, что так будет даже лучше для нас обоих.

«Скоро мы разъедемся в разные колледжи. И хотя они находятся в одном городе, у нас не будет времени часто общаться: учёба, новые знакомства. К тому же А́дам подумывает о подработке в дневное время, чтобы не обращаться за финансовой помощью к родителям. Брату пойдёт на пользу общение с кем-то, кроме меня, а я получу больше свободы». – На этом я успокоилась и сосредоточилась на сборах. Будущее рисовалось мне радужными красками, и я с нетерпением ждала начала новой жизни в большом городе.

***

Колледж не обманул моих надежд. Мы с мамой не раз ездили в Сиэтл, но в большей степени это были шоп-туры. Дальше нужных магазинов или кафешек, куда мы заходили перекусить, я не бывала. Сиэтл всегда поражал меня разнообразием и даже некоторым величием по сравнению с Даун Криком. В отличие от А́дама я пребывала в восторге от переезда в крупнейший мегаполис в штате Вашингтон. Я находила прекрасным всё: оживлённые набережные, башня Спейс-Нидл, величественная гора-вулкан Рейнир, манящие гладью водоёмы, чудесные парки и, конечно же, музеи. Здесь открывались невиданные перспективы, от которых у меня захватывало дух. Одни фестивали чего только стоили! И люди, много разных, а главное, не знакомых с детства, людей! Ощущение свободы пьянило и манило, и я точно знала, что здесь найду друзей и обязательно буду счастлива!

Меня определили в прелестную комнату в кампусе с ещё двумя студентками. Я немного нервничала перед встречей с ними – мне никогда не приходилось делить пространство с посторонними людьми. Соседки заселились до того, как мы с родителями приехали в колледж. Поэтому, на моё счастье, когда пришло время знакомиться, я была не одна.

Я украдкой вытерла потные ладошки о задние карманы джинсов и робко постучала. Дверь открыла высокая чернокожая девушка в спортивных шортах и коротком топе.

– Привет! Ты, наверное, А́ва? – Я молча кивнула. – Я Эмма, а это, – она мотнула головой вглубь комнаты. – Аннабель. Проходи, не стесняйся.

Я шагнула за порог и застыла, не сводя глаз с девушек. Эмма напомнила мне Наоми Кэмпбелл и Лизу Лесли одновременно. В ней чувствовалось сочетание пластики и грации пантеры с мощью и неистовством ягуара.

– Привет. – Чуть хрипловатым голосом лениво поздоровалась Аннабель – миниатюрная латиноамериканка. – Добро пожаловать.

Манера речи выдавала в ней истинную дочь Техаса. Она полулежала на кровати возле окна в джинсах и футболке с надписью «Женщины могут».

В комнате царил живописный бардак: везде навалены одежда, книги, личные вещи. Глядя на столь милый сердцу беспорядок, я чуть расслабилась и поняла, что здесь мне будет хорошо. Мама же возмущённо цокнула, но ничего не сказала. Мне досталось место возле ванной, что вполне меня устроило. Вскоре, после непродолжительной беседы, в ходе которой выяснилось, что Эмма из Майами, штат Флорида, а Аннабель, как я предполагала, из Эль-Пасо, штат Техас, родители уехали в Даун Крик.

Едва за ними захлопнулась дверь, как Эмма поинтересовалась:

– У тебя есть парень или девушка? – И не успела я ответить, как добавила, хитро улыбаясь:

– Ты хоть и белая, а так ничего. Если свободна, то я не прочь за тобой приударить.

Слова застряли в горле от неожиданности. Я не представляла, как ответить, чтобы не обидеть новую знакомую. Видя растерянность на моём лице, Эмма прыснула со смеху, а Аннабель сказала:

– Не обращай на неё внимания, А́ва. Она ко всем пристаёт без разбора. Думает, что люди забудут, как она сюда поступила, если будет шокировать их своей откровенностью. – В голосе Аннабель не было издёвки, но Эмма тут же вспылила:

– А что, спортивная стипендия теперь считается чем-то позорным? Раз я чёрная и играю в баскетбол, то недостойна получить степень бакалавра изящных искусств? Таким малышкам, как некоторые, невдомёк, что учиться в колледже – это не драть глотку на сборищах фригидных баб!

– У меня рост, как у Венеры Милосской! – заорала в ответ вторая спорщица. – Это ты каланча! И у нас не сборища, а митинги в поддержку прав женщин!

– Не вижу разницы!

Я молча открывала рот, как рыба, выбросившаяся на берег, не понимая, как их разнять. Лишь спустя несколько минут догадалась, что такие пикировки – это норма, и девушки отнюдь не ссорятся. Спор завершился так же внезапно, как и начался.

– Так что насчёт встречаться, А́ва? – Я отрицательно покачала головой. – Что ж, я попыталась, – продемонстрировав голливудскую улыбку, сказала Эмма и плюхнулась рядом со мной на кровать. – А может, ты из этих параноидальных истеричек? – И показала ногой на соседку.

– Простите, но тоже нет.

– У тебя есть братья или сёстры? – спросила меня Аннабель, игнорируя подкол. – У меня вот четыре старших брата.

Я понимала, что рано или поздно такой вопрос мне зададут, но не ожидала, что так быстро. Я уже хотела рассказать им об А́даме, как резко передумала. Ведь не только брату могли не понравиться мои новые подруги, но и они, как когда-то Тесса, могли отказаться со мной дружить после знакомства с А́дамом. Я почувствовала горечь страха в горле, поэтому, помедлив, ответила:

– Нет, я единственный ребёнок в семье. – И чтобы отвлечь девушек от щекотливой темы, полюбопытствовала:

– Почему же ты присоединилась к феминисткам, если выросла среди мужчин?

– Ага, мне тоже интересно. Скажи, Анн, как девочка, которую всю жизнь носили на руках отец и братья, стала ярой мужененавистницей?

– Вот поэтому и стала, – процедила Аннабель, и её глаза угрожающе сощурились. – Ты хоть знаешь, как это расти под постоянным контролем? Когда тебе постоянно диктуют, как ты должна выглядеть, с кем дружить, как себя вести. – «Ох, как я тебя понимаю», – подумала я. – Я с трудом отвоевала право поступить именно в Сиэтл, подальше от многочисленных родственников. И, кстати, феминистки не ненавидят мужчин.

Я испугалась, что снова начнётся перепалка, поэтому решила увести разговор в другое русло:

– У вас есть хобби? Я вот обожаю гонять на мотоцикле и увлекаюсь фотографией.

– Я люблю стрелять из ружья, но у нас в Техасе это не хобби, а часть жизни. – Пожала плечами Аннабель. – Ещё верхом ездить люблю.

– Я с детства только и делала, что отрабатывала броски на заднем

Аннабель промолчала, а я коснулась запястья Эммы и сказала:

– Думаю, это потрясающий результат. Уверена, семья очень гордится тобой.

На этом разговор исчерпал сам себя, и мы начали разбирать вещи, пытаясь хоть немного привести комнату в приличный вид.

А́дам пришёл в бешенство, когда узнал, что одна моя соседка бисексуалка, а вторая – яростная феминистка. Я сразу же пожалела, что рассказала ему об Эмм и Анн. Брат попытался убедить меня держаться от них подальше, а лучше попросить другую комнату. Я искренне не понимала, почему А́дам против первых в моей жизни настоящих подруг. Они ведь такие классные: весёлые, щедрые и отзывчивые. Раньше я могла максимум мечтать о друзьях. Да, я никогда не знала одиночества, с первых дней обо мне заботился брат. Но сейчас я выросла, и мне нужно больше общения за пределами семьи.

Из-за девочек мы крупно поссорились. Сначала я сильно переживала, что сделала больно любимому брату. Затем, обдумав ситуацию, я решила дать ему время смириться с тем, что наша жизнь изменилась и, скорей всего, навсегда. А́даму тоже необходимо социализироваться: познакомиться с новыми людьми, завести приятелей и, может, даже влюбиться в кого-то. Поэтому всё реже ему звонила и писала, пытаясь дать ему понять, что не одна я вольна распоряжаться жизнью, как хочу, но и он.

Проходили дни, недели. Я с удивлением обнаружила, что втянулась в учёбу, прогулки с друзьями по Сиэтлу и перестала скучать по брату и провинциальной жизни Даун Крика. Школьные перипетии стали казаться мне далёкими и туманными. Лишь редкие поездки домой напоминали о том, что всё это когда-то имело значение для меня.

В начале февраля подруги решили затащить меня на вечеринку в честь Дня всех влюблённых, на которую должны будут пожаловать старшекурсники с юридического факультета Сиэтлского университета. Я вяло отбивалась от их приставаний. С одной стороны, давно пора развеяться и перестать корить себя за разрыв отношений с братом. С другой – на вечеринке, кроме Эммы, Аннабель и пары девочек из кампуса, не будет знакомых. По привычке я боялась неодобрения А́дама, а потом подумала: «Проклятье! А́дам сам решил уйти из моей жизни, он больше не вправе контролировать меня. Я взрослая и могу сама принимать решения!»

Я пошла на вечеринку, где и познакомилась с Доном Три́кстером. Эта встреча перевернула всю мою жизнь. В буквальном смысле.

А́дам

Лето 2008 года пролетело незаметно. Бо́льшую часть времени я был предоставлен сам себе – А́ва и родители занимались подготовкой к предстоящему обучению сестры в Колледже искусств и наук Сиэтлского университета. Сам я собирался учиться на вечернем отделении Школы визуальных концепций на веб-дизайнера. Оплата там предстояла в разы ниже, чем в колледже А́вы, на который отец с матерью копили с момента нашего рождения. Маман любила повторять: «Мы можем позволить себе оплачивать учёбу лишь одного ребёнка», но это враньё, просто о моём будущем предки не беспокоились. Меня не ранило подобное отношение, напротив, я также считал, что сестре хорошее образование гораздо нужнее, чем мне.

Чёрт, я даже не понимал, хочу ли я в колледж ради себя или только из-за потребности быть рядом с А́вой. Однажды в книге я наткнулся на цитату: «Любить кого-то по-настоящему – это давать этому человеку жизненное пространство без своего присутствия». Возможно, так оно и есть, но я пока не готов к такому подвигу. Балансируя между потребностью контролировать каждый шаг сестры и желанием видеть её счастливой, всё, что я мог сделать – это принять решение поехать учиться в другой колледж Сиэтла. Учёба на вечернем отделении позволит мне подрабатывать в дневное время и иногда навещать А́ву.

Пока сестра притворялась, что её не волнует шушуканье горожан, считающих, что она виновата в избиении Питера, и позволяла матери развивать бешеную активность по сборам дочери в колледж, я занимался расследованием новых фактов о моём предыдущем воплощении.

Первым делом я попытался найти в интернете сведения о себе, хотя и не питал лишний иллюзий: кроме имени, я не знал ничего. Вбив в поисковик «Том Сла́ер», я получил сотни ссылок. Оказалось, такие имя и фамилия на территории Америки вовсе не редкость. Отличными параметрами сужения круга данных могли бы послужить год рождения или город проживания, но подобной информацией я, увы, не владел. Я не мастак определять возраст на глаз, но, тщательно припомнив сны, рассудил, что на момент смерти в прошлой жизни мне на вид где-то шестьдесят-семьдесят лет. На вечный покой я отправился приблизительно в феврале-марте 1990 года, то есть в то время, когда маман забеременела нами. Иначе, как я понимаю, не случился бы переход. Значит, мой предыдущий год рождения должен находиться в промежутке с 1920 года по 1930 год. К сожалению, данное уточнение мне не помогло. Томасов Сла́еров, рождённых в этом периоде также оказалось немало, а данных о составе их семей (я же знал, что у меня четыре сына) не было. Тогда я решил попробовать найти что-нибудь о детективе: ведь зачем-то он пришёл в больницу к умирающему старику, несмотря на протесты врача и напарника. В руках Джордж Смит держал какую-то папку, скорей всего, с важными документами или фотографиями. И тут меня осенило.

После расправы над Питером А́ндерсоном мне больше не снилась сцена моей смерти. Будто память восстановила первую ячейку и перешла к следующей области воспоминаний. Теперь сны стали похожи на триллер, центральная роль в котором отводилась красивым молодым девушкам. На первый взгляд могло показаться, что они спят, скрестив руки на груди, если бы не аккуратно перерезанное горло и буква «В», нацарапанная на их животах. Это зрелище сводило меня с ума, и я не хотел просыпаться в такие ночи. Утренние лучи солнца, вырывавшие меня из сладостного плена, оставляли на моём теле такие же глубокие, хоть и невидимые глазу, порезы, как и у застывших в вечной красоте ангелов. Образ прекрасных тщательно вымытых от следов крови тел, резко контрастирующих с грязью помойки, возбуждал, я никогда не видел ничего более завораживающего.

Быть может, детектив приходил из-за этих прелестниц? Я быстро вбил в строку поиска слова нового запроса: «Джордж Смит; детектив полиции; убитые девушки». На этот раз мне улыбнулась удача. Уже на второй странице со ссылками мне попалась короткая оцифрованная заметка из Питтсбургской газеты.

«Сегодня 22 марта 1964

Напомним, что первую жертву – Кэрол Сандарс нашли в нашем городе – Питтсбурге, штат Пенсильвания – в апреле 1960 года. С тех пор в Ричмонде (Вирджиния), Гринвилле (Южная Каролина), Уилмингтоне (Северная Каролина), а теперь и в Саванне (Джорджия) находили по одному трупу проститутки в год. Из-за того, что преступления были совершены в разных штатах, дела не сразу объединили в серию.

Предположение, что ко всем убийствам причастен один и тот же человек, первым высказал детектив Джордж Смит из отдела убийств Питтсбурга. Именно он расследовал обстоятельства смерти первой жертвы.

Будем надеяться, что полиции Саванны повезёт больше, и убийца, наводящий ужас на «ночных бабочек» Восточного побережья, будет пойман».

Прочитав заметку, я прислушался к внутренним ощущениям. Нет, ничего. Мне никак не откликались ни имя жертвы, ни кличка убийцы. Фотографии к статье не прилагались, но, уверен, девушки из снов – это жертвы Чистильщика

«Возможно, я знал кого-то из них? Был отцом, дружком или даже клиентом? – По телу прошла дрожь отвращения от последнего предположения. – Нет, тогда бы я не видел все трупы. Может, журналистом крупного издания, освещающим преступления? Тоже не сходится. Тогда я бы не знал про букву «В», вырезанную на животах жертв. В газете обязательно бы упомянули о такой немаловажной подробности. Так каково же моё участие во всём этом?»

Подобные мысли ещё долго одолевали меня. Почему-то разобраться в старой истории о неуловимом серийном убийце имело жизненно важное значение для меня. Почти на месяц я лишился сна и покоя. Даже А́ва отошла на второй план, чего не случалось с…, да никогда такого не было.

Так продолжалось до тех пор, пока мне в голову не пришла самая простая догадка – я служил полицейским и расследовал одно из дел! Сколько не искал, не нашёл информации о поимке Чистильщика, а значит, ни моё прошлое воплощение, ни другие коллеги не достигли успеха. Вероятно, данное обстоятельство мучило меня. Возможно, я даже уволился из полиции после такого оглушительного провала. Это объясняет, почему, когда в палату пришёл детектив Смит, все были против нашего общения: не хотели, чтобы он бередил старые раны.

«Не исключено, что мы с ним были когда-то напарниками. Нет, тогда бы в газете написали про двух полицейских из Питтсбурга. Следовательно, я служил в одном из четырёх городов и по ходу расследования пересекался со Смитом. Скорей всего, он нарыл какие-то новые улики и хотел поделиться умозаключениями со мной, своим стародавним коллегой».

Как только я пришёл к таким выводам, то обрёл спокойствие. Сны о девушках стали менее яркими и приходили всё реже. Я наконец-то вернулся к прежней жизни и обязанностям по защите А́вы, которыми большую часть лета пренебрегал.

***

У А́вы занятия начались в середине августа, на три недели раньше, чем у меня. Естественно, я не остался дома, а тайно поехал вслед за ней. Я искренне не собирался вторгаться в её жизнь, лишь наблюдать со стороны. Если вдруг сестре понадобится помощь, то я тут же выскочу, как джинн из бутылки.

Сиэтл мне не понравился с первых же дней жизни в нём. Конечно, я раньше бывал в этом городе, но как-то не придавал значения многим вещам или попросту не замечал. Наш Даун Крик – карлик по сравнению с мегаполисом – но его горожане ещё сохранили добропорядочность, честь и достоинство. Такого количества фриков, гомосексуалистов, феминисток и прочей гадости, сосредоточенных в одном месте, я не встречал. Нет, я знал об их существовании, однако, и представить себе не мог, что они расплодились в таком количестве. Буквально на каждом шагу в Сиэтле встречались разного возраста мужчины, размалёванные так, что даже проститутки постыдились бы стоять рядом. Эти существа рядились в платья, раздельные купальники, а иногда, кроме памперса для взрослых на них ничего не было надето. Девушки в ещё более откровенных нарядах, чем немногочисленные шлюхи Даун Крика, беззастенчиво демонстрировали свои прелести всем, кто хотел и кто не желал на них смотреть. Но самое возмутительное, что никто, ровным счётом никто не обращал на них внимания, будто такие люди – это норма современного общества.

Но даже эти отбросы не возмутили меня так, как новые друзья А́вы. Я пришёл в ужас, а после в ярость, когда узнал, кем являлись её соседки по комнате. Первую – чернокожую огромного роста баскетболистку звали Эмма. Глядя на её угрожающий свирепый вид, я сильно сомневался, что данной представительнице би-сообщества интересны полотна художников XVIII века или шедевры Ричарда Аведона. Думаю, она бы прекрасно вписалась в коллекцию Дианы Арбус, если бы та была ещё жива. Вторая соседка сестры – менее пугающая, но такая же неприятная особа. Крохотная латиноамериканка с дьявольским именем Аннабель – сумасшедшая феминистка, из тех, кто ненавидит всех мужчин до единого. Даже мельком увидев их, я испытал такое отвращение, что не захотел с ними знакомиться лично.

К моему великому сожалению, А́ва наотрез отказалась переселиться в другую комнату или поменяться с кем-нибудь местами, когда я впервые пришёл навестить её в кампус. В тот день мы сильно поссорились. Соседки, слава богу, отсутствовали. Я не столько помогал сестре с передвижением немногочисленной мебели, сколько пытался настоять на своём.

– Разве ты не видишь, кто они?! – Кричал я в отчаяньи. – Тебе не место среди им подобных!

– Говори тише! А что с ними не так? – А́ва стояла напротив меня и казалась совершенно спокойной. Лишь румянец на щеках и комкающие футболку руки выдавали её злость. – Что у тебя вызывает до такой степени сильный негатив? То, что Аннабель – феминистка или что Эмма – бисексуалка?

– И то, и другое! Тебе нельзя с ними не то что жить, а даже рядом находиться. Я… я… – От возмущения я стал заикаться и, разозлившись уже на собственную беспомощность, выпалил коронную фразу. – Я запрещаю тебе дружить с ними!

Правая бровь сестры взлетела, глаза сузились, а губы превратились в тонкую бледную полоску. Румянец из нежно-розового стремительно становился багровым и уже начал покрывать не только её алебастровые щёки, но и шею.

– А́дам, ты не можешь указывать мне, с кем дружить, а с кем нет. Сколько можно! Ты мне не отец и не мать! Хотя даже им я бы не позволила диктовать мне

– Я твой брат! И ты должна меня слушаться! – Мне хотелось плакать от бессилия. Я понимал, что снова проигрываю битву, как в случае с А́ндерсоном, но не оставлял надежду победить в войне.

– Ха! – сказала А́ва и отвернулась к шкафу, давая понять, что разговор окончен.

Я судорожно пытался подобрать «правильные» слова. Мне казалось, если я их найду, то сестра обязательно прислушается ко мне. Но как назло всё, что мне приходило на ум, носило повелительный характер. Также я был обескуражен упорством А́вы. Я знал, что она невероятно упряма, но обычно проявление твердолобости относилось к родителям, а не ко мне. Сестра неизменно соглашалась со мной и в мелочах, и в сложных патовых ситуациях. Мы всегда действовали как одно целое. Кроме истории с Питером, конечно. А сейчас всё шло к тому, что лучшая половина меня решила жить своей жизнью. Это пугало и злило, точнее, злило, потому что пугало. Я не знал, как помешать А́ве и хватит ли мне сил вернуть наши отношения в прежнее русло. Язык чесался напомнить сестре, кто из нас оказался прав по поводу А́ндерсона. К своему стыду, я был в полушаге от того, чтобы заставить силой А́ву уступить моим доводам. Но в голове непрошенно всплыли те самые слова про любовь и жизненное пространство, и я отступил. В тот день я ушёл молча, оставив изображающую страшную занятость А́ву в одиночестве. Я ещё тогда не знал, что эта ссора положит начало целой цепочке событий.

Также незаметно, как и лето, прошли сентябрь и октябрь. Мы с сестрой потихоньку отдалялись друг от друга отчасти из-за несовпадения графиков жизни – А́ва с головой погрузилась в учёбу и общение с однокурсниками – отчасти из-за нашей ссоры. Несмотря на последующее примирение, всё изменилось. Я чувствовал ледяное дыхание одиночества, но всё ещё упорно ему сопротивлялся. Иногда я вместе сестрой ездил в Даун Крик на выходные, в основном, по её просьбе, чем по собственному желанию. Я не считал небольшой двухэтажный коттедж родителей домом. Просто строением, где я вырос, и где, в принципе, меня особо не ждали, а, скорее, терпели из-за А́вы. Единственным местом, где я по-прежнему ощущал себя хорошо, оставался берег реки с возвышающимся над ним старым дубом. Только там я воспринимал себя целым, даже когда А́вы со мной рядом не было.

***

Близился наш день рождения. Я не знал, что подарить сестре и решил просто побродить по Сиэтлу: вдруг что-нибудь натолкнёт меня на хорошую идею. Я медленно шёл по Восьмой Авеню, погружённый в раздумья. Лёгкий бриз дул со стороны озера Юнион и мягко ворошил слегка отросшие волосы.

«Надо подстричься, – рассеянно подумал я, – иначе скоро нас с А́вой будет не отличить».

Очнулся от громкого звука клаксона – оказалось, я не заметил, как очутился на Шестой Авеню, и чуть не угодил под колёса шестьдесят второго автобуса. Я отскочил с проезжей части под вопли разъярённого водителя, показал ему средний палец и огляделся. Моё внимание привлёк небольшой грязный магазин под названием «Коммивояжёр». Не знаю, по какой причине меня вдруг потянуло зайти в него.

Я толкнул засаленную дверь и попал в настолько тесное помещение, что испытал приступ клаустрофобии, которой никогда не страдал. Комната была сверху до низу забита разным товаром, по большей части хламом. Свет солнца почти не пробивался сквозь грязь крохотных окошек. В царящем полумраке я напрасно силился хоть что-то разглядеть. Я уже собирался покинуть эту обитель всевозможного старья, как одно из нагромождений рухляди зашевелилось. От неожиданности я подпрыгнул и чуть не заорал. Куча оказалась владельцем магазина – стариком индейского происхождения, чьё лицо несло на себе печать хронического алкоголизма. Я почему-то сразу вспомнил одну статью из журнала, который как-то взял в нашей библиотеке. Забыл, чему конкретно была посвящена колонка, но строка: «Коренному населению Соединённых Штатов Америки стоит воздержаться от систематического употребления крепкого алкоголя по причине быстро развивающихся психологической и физиологической зависимостей от приёма напитков, содержащих этанол» крепко засела в моей памяти. Я ещё тогда подумал, что «систематически употреблять, например, виски» не следует никому, но, видимо, учёные, которым больше нечем заняться, выяснили, что алкоголизм у индейцев развивается быстрее, чем у белых американцев.

С минуту старик пристально глядел на меня, словно удивляясь, что кто-то живой помимо него находится в лавке, щёлкнул выключателем, а потом грубым прокуренным голосом спросил:

– Чего надо?

Я опешил от подобного рода любезности и хотел было уже развернуться и уйти, тем более что воздух наполнился жуткой вонью. Подозреваю, амбре появилось после того как продавец пошевелился. Но тут взгляд упал на старую потёртую коробку, в которой на выцветшей, похожей на атлас, ткани лежала вычищенная до блеска опасная бритва. При взгляде на неё руки стали мелко подрагивать, а в паху появилось привычное томление. Старик заметил, куда я смотрю и спросил, усмехнувшись:

– Что, гринго, нравится тебе моя красавица?

Презрительное прозвище белых американцев из уст индейца звучало так чудно́, что я не удержался и прыснул со смеху, но быстро взял себя в руки.

– Да, сэр. – Я всё-таки решил быть вежливым, хотя бы из уважения к возрасту собеседника. – Сколько стоит эта бритва?

– Не продаётся. У этой вещицы прелюбопытная история, как, впрочем, у всех моих питомцев.

– Зачем тогда выставили на витрину?

– Проклятые деньги, всё из-за них. Иначе бы в жисть не расстался со своими сокровищами!

– Значит, всё же можно купить бритву?

– Одну не продам, и не проси, – вдруг кардинально поменял мнение старик.

– Хорошо, – согласился я, несмотря на то что ничего, кроме бритвы, брать не собирался.

– Давайте так, я возьму эту крошку и… – Я огляделся и вытащил из кучи рядом довольно красивый охотничий нож в индейском стиле, – вот этот нож за двести баксов наличными. По рукам?

Хозяин магазина посмотрел на меня в упор, не мигая выцветшими, почти белёсыми глазами, и ничего не сказал. Я тоже хранил молчание, потому что каким-то животным чутьём понял, что индейца нельзя ни в коем случае уговаривать. Иначе не продаст, как бы сильно ни нуждался в деньгах. Старик перестал играть в гляделки. Он бережно, как ребёнка, взял в ладони бритву, нежно провёл большим пальцем тёмной со вспученными венами руки по её лезвию, от чего оно тут же окрасилось в кровавый цвет.

– Её нужно кормить. Уяснил, гринго? – вдруг резко сказал он, не глядя на меня. Я ничего, конечно, не понял, но поспешил согласиться:

– Как скажете, сэр. Я буду её кормить ежедневно.

– Каждый день не

– Нет, какой-то знаменитости?

– Можно сказать и так. Тебе что-нибудь известно о Чистильщике?

Сердце бешено заколотилось от этих слов, и могу поклясться, что услышал какие-то приглушённые крики. Я помотал головой, чтобы избавиться от наваждения, и сказал:

– Нет. А кто это?

– Эх, молодёжь, вы, кроме своих певцов-дегенератов, ничего ни о ком не знаете. Чистильщик – это величайший серийный убийца двадцатого века. Убил как минимум пятерых проституток на Восточном побережье, и так и остался непойманным.

– Были и покруче серийники, – подумал я, но вслух озвучил, как мне показалось, резонный вопрос:

– С чего вы взяли, что это его вещь, если никто не знает, кто он?

– Говорю тебе, это его бритва. – Рассердился индеец. – Давай триста баксов и убирайся из моего магазина!

Я молча вытащил из кармана все деньги, которые заработал за прошлую неделю, вкалывая по ночам, как раб на галерах, и отдал старику. Он демонстративно пересчитал купюры и мелочь, подвинул мне коробку с бритвой и нож и резко произнёс:

– Проваливай, и чтобы я больше тебя здесь не видел. И помни, что я говорил тебе о бритве.

Я поспешно спрятал покупки во внутренний карман куртки и пошёл к выходу. На пороге обернулся. Старик так и стоял, не двигаясь с места, словно изваяние. Однако, клянусь, мне почудилось, что он плачет. Я хотел поблагодарить бывшего владельца бритвы, но передумал и вышел на улицу.

После полумрака магазина солнце ослепило меня. Пройдя несколько кварталов, я уже не мог понять, почему приобрёл эти два предмета за столь непомерную цену. Там, в магазине, мне казалось, что они мне жизненно необходимы. Но сейчас при взгляде на переливающееся золотом зеркало поверхности озера Юнион чары старого индейца рассеялись, и я не знал, куда деть свои нелепые покупки.

«Надо хоть получше рассмотреть, за что я отвалил все наличные».

Нож не представлял собой ничего интересного – обычная стилизация под оружие аборигенов, рассчитанная на туристов – лезвие около двадцати сантиметров, деревянная ручка. Но ножны из толстой кожи, расшитые разноцветными бусинами, выглядели эффектно. А вот бритва оказалась реально произведением искусства: изящная конструкция с несъёмным прямоугольным лезвием, которое при складывании пряталось в роскошную ручку, на ощупь из рога какого-то животного. На широком явно из высококачественной стали полотне красовалась чуть стёртая витиеватая гравировка «Soligen», а на на ручке я обнаружил едва заметную выдавленную цифру «13». На крышке когда-то чёрной глянцевой коробки дублировалась надпись «Soligen. Made in Germany». Я бережно взял в руку бритву, и мне послышался тихий шёпот, от которого я покрылся гусиной кожей. Я поспешил вернуть орудие Чистильщика обратно в коробку.

«Надо их где-то спрятать, – подумал я, – нельзя же всё время расхаживать по Сиэтлу с ножом и бритвой в кармане, а в общежитии хранить рискованно». Всплеск воды мне напомнил о любимом дубе, и, отправляя сообщение: «Привет, сестрёнка! Как насчёт поездки к родителям на выходных после дня рождения?», – я уже знал, где спрячу сегодняшние трофеи. Лишь придя в свою комнату вечером, я понял, что так и не купил А́ве подарок на день рождения.

***

Сестра крайне удивилась моему желанию посетить родные пенаты, но, тем не менее, не стала расспрашивать о причинах. В этом году А́ва справляла день рождения с друзьями. Впервые без меня. Этот праздник перестал быть нашим, теперь у каждого он был свой.

В ночь на четвёртое ноября я лежал без сна, вспоминая счастливое лицо сестры, когда она веселилась со своей новой «семьёй». Вчера я не удержался и решил пропустить занятия в колледже, чтобы поздравить А́ву с нашим общим праздником, надеясь застать её в одиночестве, но ошибся. Сестра, окружённая друзьями, больше не нуждалась во мне. Я смотрел, как А́ва смеётся над, несомненно, тупыми шутками соседки-феминистки. Глядя, как грубые ручищи другой подружки-афроамериканки блуждают по телу моей прекрасной сестры: сначала на уровне талии, потом опускаясь всё ниже, я почувствовал, что меня сейчас стошнит. Вопреки моему ожиданию, сестра не отпрянула с отвращением, а лишь чуть покраснела. Алкоголь, вкус которого до переезда не привлекал моего ангела, сделал своё грязное дело – А́ва ступила на путь разврата и похоти, она захотела стать частью мира Сиэтла.

Я вернулся к себе больной от обиды и разочарования. Больше никогда А́ва не принесёт мне втайне от родителей кусок праздничного пирога. Это был наш секретный ритуал. Начался он давно, с тех пор как родители перестали писать моё имя на торте рядом с именем сестры. «Изгнание» из семьи случилось аккурат в канун нашего шестилетия. Родители загодя готовились к этому знаменательному событию: закупили десятки воздушных шаров, которые обожала А́ва, пригласили соседских детей практически со всей округи, заказали шикарный торт с надписью «С днём рождения, А́ва и А́дам». Кулинарный шедевр доверили лучшему в городе кондитеру – матери одного из приглашённых детей. Увидев надпись на торте, он не поленился прийти к нашему дому и, обнаружив А́ву, невинно качающуюся на качелях, начал обзывать её сумасшедшей. Я тогда ещё не мог контролировать приступы ярости и избил мальчишку до полусмерти. Возможно, убил бы, если бы маман, увидевшая драку из окна кухни, не прибежала и не спасла гадёныша. Вот тогда впервые она процедила с перекошенным от ненависти лицом «чудовище» и вычеркнула меня из жизни семьи. Любые попытки сестры защитить меня пресекались. С тех пор после окончания вечеринки в день нашего рождения А́ва всегда приносила мне кусочек праздничного торта со свечкой, чтобы я тоже мог загадать желание. И вот, спустя двенадцать лет, я стал абсолютно одиноким.

Я не знал, что мне делать. Нечто тёмное во мне, обычно сдерживаемое любовью к сестре, нашёптывало мне, что я должен наконец повести себя как альфа и показать А́ве, где её место. К моменту нашей поездки в Даун Крик я почти решился поддаться внутренней тьме и уничтожить сестру. Покончить с её существованием раз и навсегда. Меня пугала такая быстрая перемена чувств к А́ве – ведь совсем недавно я боготворил её, не задумываясь, расстался бы с жизнью, защищая от любого, кто захочет причинить ей боль. А сейчас сам готовился совершить ужасный поступок.

Когда мы приехали к родителям, я позвал её на наше любимое место у реки под кроной дуба-исполина. Ничего не подозревающая А́ва легко согласилась. Когда мы пришли, и сестра повернулась ко мне спиной, чтобы полюбоваться на реку, я тихо достал из кармана бритву с целью покончить с

Мы созданы друг для друга,

Так или иначе, но мы всегда будем вместе…

Частичка меня всегда с тобой,

И, если честно,

Жизнь без тебя была бы невыносимой…

В этот миг я понял, что не смогу, точнее, не хочу, жить в мире, где не будет А́вы. Быстрым движением я спрятал коробку с бритвой и нож в тайник под корнями дуба и предложил сестре вернуться домой. Погода стала портиться, и мы могли легко попасть под холодный осенний дождь. Думаю, именно тогда я принял решение бросить колледж и навсегда уйти из жизни А́вы, но пока ещё не осознал его.

После поездки в Даун Крик мы с А́вой практически не виделись, может, всего пять-шесть раз за всю зиму, которую провёл в борьбе с самим собой. Я старался научиться существовать без сестры. Я больше не приходил незваным гостем, не писал ей сообщения, не вмешивался в её отношения с окружающим миром. Но всегда радовался, как ребёнок, если вдруг получал весточку от А́вы. Я, словно смертельно больной, цеплялся за любое проявление жизни. Я старался погрузиться с головой в учёбу, отвлечься новыми знаниями, но, как назло, всё, что нам преподавали на первом курсе колледжа, уже давно знал. Попыток завести новые знакомства я даже не предпринимал, потому что не особо любил людей и не видел смысла становиться частью чуждого для меня мира. На удивление, я частенько вспоминал продавца-индейца, о его любви к куче хлама, о его одиночестве и отчаянно ему завидовал. Несмотря на всю внешнюю неказистость бытия старика, он был по-своему счастлив.

Я не поехал домой на Рождество. Словно во сне, я провёл и последующие два месяца. Если бы моя жизнь была дневником, то им бы соответствовали пустые страницы.

В марте природа потихоньку начала пробуждаться, и у меня затеплилась надежда на перемены.

«Может, стоит дать шанс миру людей? Возможно, несмотря на наши отличия, мы сможем сосуществовать? И, вероятно, тогда я пойму, почему А́ва предпочла этих глупых неразвитых человечков мне? Почему без раздумий поменяла пьедестал в моём мире на долю посредственности в людском?» Такие мысли посещали меня всё чаще и чаще.

И я почти решился на столь страшный для меня шаг, как вдруг сестра предложила встретиться в ближайший выходной. Я, не раздумывая, согласился.

С этого мига я считал не дни, не часы, а минуты. Не желая давить на А́ву, я ни о чём её не расспрашивал. Главное, что она захотела вновь стать частью меня. Не зря все эти долгие четыре месяца с момента, когда чуть не убил её, я ждал, я надеялся, что всё станет как прежде. Я предоставил ей максимум свободы, и это дало свои плоды.

В день нашей встречи я не мог найти себе места: прокручивал в голове разные варианты диалога; представлял, как прощу ей все слова и упрёки в мой адрес, глупые надежды интегрироваться в общество людей и с радостью приму обратно. А́ва преобразилась и выглядела даже прекрасней, чем я помнил. Её взгляд и контур губ стали твёрже, чуть детская припухлость щёк спала, явив красиво очерченные скулы, модная стрижка делала сестру взрослее и желаннее. Буквально на первой минуте общения, прервав мою приветственную тираду, А́ва сухо сообщила:

– Летом я не планирую возвращаться домой, уезжаю с подругами.

Если бы в этот момент мне кто-то вдруг стал делать лоботомию, я бы никак на это не отреагировал, слишком велико было разочарование. Нет, не так. Осознание смысла её слов уничтожило, растоптало все мечты и планы. Я ощущал лишь пустоту внутри себя. Увидев моё состояние, сестра немного смягчила тон и сказала:

– Прости меня, А́дам. Так будет лучше для нас обоих. Не хотела писать, это так пошло и несправедливо по отношению к тебе. Поэтому пришла рассказать тебе новости лично. Поверь, мне очень жаль, но по-другому нельзя. – И покинула меня.

Моя тёмная сторона снова призвала меня действовать. Её голос вопил внутри головы: «Неужели ты ничего не сделаешь? Сейчас! Прямо сейчас уничтожь её, пока она не стала, как они!»

Я сложился пополам, словно меня ударили под дых, схватился руками за голову и с силой сжал ладонями виски́. Слова, как разрывы снарядов, бомбардировали пульсирующий мозг:

– Давай, слабак! Сделай это! Сделай! Сделай!

– Замолчи! – заорал я. – Немедленно замолчи!

– Иначе что? Что ты сделаешь, слабак?! Снова простишь её и будешь ждать подачек в виде сообщений раз в полгода? Или будешь держать свечку, пока она занимается сексом со своей подружкой – чернокожей гигантшей? ЧТО? ТЫ! СДЕЛАЕШЬ?!

– Я уйду! – Из последних сил прокричал я Тьме.

– Я уйду, исчезну! – На горле сомкнулись чьи-то раскалённые когти.

У меня не осталось сил. Я упал и заплакал.

– Я уйду, исчезну, – хрипел я еле слышно, обхватив себя руками, раскачиваясь вперёд-назад. – Я уйду, исчезну…

А́ва

После знакомства с Дональдом дни полетели, словно пейзажи за окном гоночного автомобиля. Я растворилась в любви к нему без остатка и сожалений. В первые месяцы для меня всё перестало иметь значение: разрыв отношений с братом, учёба, даже общение с подругами ушло на второй план. Каждое утро я просыпалась и жаждала увидеть его лицо или хотя бы услышать его голос. Теперь я не выпускала телефон из рук, опасаясь пропустить сообщение или звонок. Я жила буквально от встречи до встречи с любимым, а они, к моему величайшему сожалению, случались не так часто, как хотелось бы. Дон заканчивал обучение и не мог проводить со мной много времени. Иногда мерзкий тоненький голосок мне нашёптывал: «Помнишь, такое уже бывало с тобой в прошлом, и чем всё закончилось?» Я отвергала домыслы подсознания: как можно сравнивать детское увлечение громилой-квотербеком с любовью к такому умному образованному и утончённому юноше, как Дональд Три́кстер?

Мы познакомились случайно и при максимально глупых обстоятельствах. Хоть я и согласилась идти на вечеринку в честь дня святого Валентина, но радости от пребывания в душном прокуренном помещении, где грохотала музыка, вызывающая боль в ушах, не ощущала. После неудачи с Питером, да и собственно до него, я не особо жаловала День всех влюблённых и считала его переоценённым праздником. Не отрицаю, что легенда о жертве простого полевого врача

В знак никому не ведомого протеста я не стала разряжаться в пух и прах, как другие девушки. Ансамбль из чёрной водолазки и классических со стрелкой брюк мне показался самым уместным нарядом на этом празднике несуществующего чувства. Завершали унылый образ тёмно-синие балетки и в тон им шифоновый шарф, повязанный на голову. Я была больше похожа на посетителя похорон, чем участницу весёлой вечеринки. Впрочем, одежда служила лишь отражением моего внутреннего состояния. С бокалом красного вина я бродила мимо танцующих парней и девушек, мимо парочек, целующихся в укромных местах, и санузлов, из которых доносились характерные звуки.

Спустя всего час мне всё надоело, и я решила найти Эмму или Аннабель, чтобы сказать о своём уходе. Вдруг в отражении одного из окон мне почудилась фигура А́дама. Я ломанулась туда, где, мне показалось, я его видела, и не заметила на пути красивого шатена в обществе двух вертлявых брюнеток. Правда, то что он привлекательный я рассмотрела уже после случившейся трагедии. Естественно, при столкновении вино выплеснулось на белоснежный джемпер незнакомца. Какой конфуз! Но я, гонимая образом брата, не собиралась терять время на долгие извинения перед пострадавшим. Храбрость, берущая исток в выпитом алкоголе, и спешка подавили привитое воспитание. Поэтому я буркнула «извините» и собралась продолжить движение, как почувствовала, что кто-то удержал меня за локоть. Я развернулась, чтобы дать отпор наглецу.

– Мне кажется простого «извините» в данной ситуации недостаточно. А вы как считаете? – спросил меня потерпевший ущерб юноша с полуулыбкой на губах, совсем не обращая внимания на залитый свитер и не делая попыток очистить его.

– По мне так более чем. Но если вы настаиваете на бо́льшем, дайте ваш номер, я позвоню на днях и оплачу химчистку, – процедила я и попыталась вырваться из железной хватки. – Такого извинения, надеюсь, вам будет достаточно?

– Вполне, – произнёс незнакомец, отпустил меня и поднял руки, видимо, в знак примирения. После достал из заднего кармана визитницу.

– Вот мои контакты, которых нет в сети. – И подмигнул мне.

– Дональд Три́кстер, – прочитала я на картонке, дизайн которой сотворил явно мастер своего дела. – Вы везде носите с собой визитницу?

– Стараюсь, именно для таких вот случайных интригующих знакомств.

– Окей, Дональд. Я позвоню. – И побежала дальше.

– Я буду ждать и верить! – Услышала я сквозь грохот музыки насмешливый голос.

Естественно, А́дама я нигде не обнаружила. Скорей всего, чувство вины и тоска по брату вызвали столь яркие, похожие на явь галлюцинации. Я вернулась в комнату, где столкнулась с Доном, нашла укромный уголок и стала наблюдать за парнем. Тут-то я и разглядела, как он хорош собой. Не обладая высоким ростом, Дональд обращал на себя внимание королевской осанкой и манерой держать лицо в обществе. У него была спортивная подтянутая фигура, явно дорогой прикид и копна чуть вьющихся каштановых волос, смягчающих впечатление от жёсткого выражения лица человека, привыкшего отдавать приказы. Видя, как вьются вокруг него девицы, преданно заглядывая в глаза и ежеминутно облизывая пухлые губы, я достала телефон и набрала номер, указанный на визитке. Дон взял трубку после третьего гудка:

– Это я, – проорала я, – девушка, испортившая вам свитер. Вот звоню узнать, можно ли его забрать прямо сейчас, чтобы отнести в химчистку?

Мой собеседник начал крутить головой в поисках меня. Я вышла из своего укрытия и помахала рукой. Наконец, его взгляд нашёл меня в толпе. Он широко улыбнулся, стряхнул с себя очередную поклонницу и направился в мою сторону.

– Как насчёт уйти отсюда и где-нибудь перекусить? – Предложил Дон.

– Прямо в таком виде? – спросила я и указала на большое красное пятно на его джемпере.

– А я надену куртку, и никто не заметит, – подмигнул мне новый знакомый. – Так как насчёт моего предложения э-э-э…

– А́ва. Меня зовут А́ва, в честь А́вы Гарднер, – зачем-то добавила я, хотя никогда так не делала. – Я совсем не против чашки кофе и сэндвича.

– Прелестное имя для прелестной блондинки, – отвесил комплимент Дон, и мы стали пробираться к выходу. В ту ночь мы просидели в кафе до утра и больше не расставались.

Дональд был похож на принца из современной сказки: единственный сын высокопоставленных родителей, будущий юрист с хорошими манерами и отличным вкусом. Правда, очаровательным и галантным Дон оставался ровно до того момента, как понял, что я по уши влюбилась в него.

Сначала я не придавала значения тому, что он всегда приглашал меня в уютные небольшие кафе в отдалённых районах Сиэтла. Списывала на желание побыть со мной наедине, и чтобы нашим встречам не помешали его многочисленные знакомые.

Прошёл месяц, другой, а любимый так и не представил меня ни друзьям, ни родителям. Я наслаждалась нашими встречами и не хотела давить на него, опасаясь разрушить хрупкое счастье. Тогда-то и появился тоненький мерзкий голосок, вопрошающий: «А действительно ли ты его девушка? Или это снова тебе только так кажется?» Тогда я подождала ещё немного и подняла волнующую меня тему в один из вечеров.

– Дон, милый, мы встречаемся уже больше двух месяцев. Почему ты до сих пор не познакомил меня хотя бы с друзьями?

В свете ламп, висящих над столиком, мне почудился стальной блеск в глазах возлюбленного. Он помолчал немного и сказал:

– А́ва, любимая. Я не хотел тебе говорить, боялся обидеть. Но ты не выглядишь, как пара, достойная меня.

– Что ты имеешь в виду? – Огорчилась я. – Тебе что-то во мне не нравится?

– Мне в тебе нравится всё, поверь. – Дон нежно взял меня за руку и поцеловал ладошку. – Но в моём кругу не принято, чтобы девушка так одевалась, понимаешь? Поэтому, чтобы ты не чувствовала себя в обществе моих друзей не в своей тарелке, я не стал тебя с ними знакомить. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива.

Естественно, я растаяла от таких слов. Чтобы соответствовать уровню возлюбленного, я отказалась от джинсов, растянутых футболок и толстовок. Теперь гардероб состоял из классических клетчатых или сдержанных цветов платьев, длиной чуть ниже колена юбок

Через пару недель на свидании, на котором я в красках расписывала Дону, какой крутой снимок нищего и собаки мне удалось сделать, обронил:

– Ни одна девушка из высшего общества не отправилась бы в подобный район ради каких-то фоток. – Я молча проглотила пренебрежение в его голосе.

– И эта твоя странная любовь к байкам: ты же вся пропахла машинным маслом. Кстати, разве, чтобы удерживать равновесие, не нужно быть гораздо худее? Лишние фунты не мешают тебе?

На следующий день я записалась на фитнес, чтобы Дон не стыдился моей расплывшейся фигуры, и забросила фотоаппарат. Перестала посещать клуб байкеров в Сиэтле и даже, приезжая в Даун Крик на выходные, не прикасалась к любимому мотоциклу.

Иногда, глядя в зеркало, я спрашивала себя, что бы сказал брат, увидев меня сейчас. И сама же отвечала: «Я люблю тебя любой, просто за то, что ты есть». В такие дни я злилась на А́дама, ведь он бросил меня, совершенно забыв, что сама отдалилась от него.

После упоминания низкого уровня моих образования и воспитания пришлось подтянуть знания в этикете, классической литературе и музыке. Листая наискучнейшие тома толщиной в руку с произведениями Толстого, Драйзера или Хемингуэя, я ловила себя на мысли, что А́дам сейчас бы мне в два счёта объяснил, в чём их великолепие. У брата дар превращать унылое изучение чего-либо в интереснейшее приключение. Хотя надо признать, что даже он не смог мне привить своего обожания к Достоевскому. Но ради Дона я была готова полюбить книги мрачного русского писателя и не только его.

«И что они такого все в нём нашли?» – ворчала я себе под нос, пытаясь осилить очередную пару страниц романа под красноречивым названием «Идиот» под какую-то скучнейшую увертюру, лёжа на кровати тёплым майским вечером.

Пока мои усилия не дали ожидаемых плодов – я так и не познакомилась с друзьями Дона. Он всё ещё считал, что я не готова предстать перед ними или его родителями. Планы на лето разрушились, и я не знала, куда мне податься. Я думала, что на каникулах мы с Доном отправимся сначала в какое-нибудь тёплое местечко типа Гаваев, а потом попутешествуем по Европе. Всегда мечтала увидеть Париж.

Но буквально на днях Дональд сообщил мне, что после окончания университета приступает к стажировке в офисе окружного прокурора в качестве секретаря, и всё лето будет занят в суде. Я заверила любимого, что понимаю, насколько важна для его будущей карьеры подобная практика, но теперь не знала: то ли мне остаться в Сиэтле в надежде на редкие встречи с Доном, то ли уехать в Даун Крик, хотя месяц назад сообщила родителям, что не приеду. Спасли ситуацию подруги, пригласив погостить у них. Я, недолго думая, согласилась. «Поживу месяц в Техасе и столько же во Флориде. А в августе, если Дон не освободится, поеду в Даун Крик. Возможно, и А́дам там будет…»

Конец лета я провела дома, в Сиэтле меня особо никто не ждал: однокурсники ещё не вернулись, а Дон каждый день пропадал на стажировке. Мама с папой обрадовались моему приезду, а я целыми днями проводила на реке под дубом и ждала, что брат вот-вот появится. Не раз я порывалась позвонить ему, но так и не решилась нажать кнопку вызова знакомого номера. Самым ужасным было осознание, что я не столько хочу видеть снова А́дама и терпеть его контроль, сколько получить прощение. Чувство вины пожирало меня изнутри и не давало чувствовать себя абсолютно счастливой подле Дональда. Каждой клеточкой своего тела я хотела быть рядом с любимым, а не здесь.

***

Единственное, в чём у нас никак не складывалось на протяжении полугода – секс. Дело было не в том, что я не хотела Дона. Наоборот, каждый раз, когда он меня обнимал или целовал, мне приходилось изо всех сил сдерживать дрожь вожделения. Я просто умирала от желания пойти дальше, но не могла из-за панического всепоглощающего страха. Я уговаривала себя, что Дон не такой подонок, как Питер, что он не обидит меня. Убеждала, что физическая близость лишь укрепит наши отношения, а, может, даже выведет на новый уровень, но травма, нанесенная два года назад, оказалась глубже, чем я думала. И я никак не могла себя заставить лечь в постель с Доном. Спасало, что любимый вёл себя, как джентльмен: несколько раз тема секса всплывала в наших разговорах, и, видя мою нерешительность, Дон не стал настаивать на интиме. Я была благодарна ему за чуткость, но в душе понимала, что терпение любимого небесконечно.

Осенью, перед моим днём рождения я наконец удостоилась чести познакомиться с друзьями Дона. Теперь уже я сожалела, что так стремилась в их общество. Стоило любимому оказаться среди приятелей, как его словно подменили. Полностью поменялась его манера говорить со мной. В глазах появился стальной блеск, а в каждом жесте сквозило более неприкрытое высокомерие. Он стал прилюдно критиковать мой внешний вид и презрительно отзываться о провинциалах, заполонивших крупные города. Я старалась не слишком остро реагировать, потому что знала – это маска, которую он привык, по всей видимости, надевать при общении с людьми своего круга. Наедине он был совсем другим, и это знание позволяло мне держать себя в руках и не устраивать скандалы любимому. Особенно мне не понравился его лучший друг Свен, который смотрел на меня масляными поросячьими глазёнками и при каждой встрече раздевал взглядом, облизывая тонкие губы. Из-за постоянно влажных ладоней мне казалось, что я трогаю жабу, здороваясь с ним за руку. Естественно, я сразу же рассказала о своих наблюдениях Дону, но он отмахнулся и сослался на моё богатое воображение: «Не преувеличивай. Он просто проявляет вежливость». Мне было неприятно, что Дональд не верит мне, но я так сильно его любила, что предпочла отныне избегать оставаться со Свеном наедине.

Впервые мы ужасно поссорились, когда я уговорила Дона поехать в Даун Крик на Новый год. Худшая из моих идей! Практически сразу всё пошло не так.

Едва мы отъехали от Сиэтла, как Дон задумчиво произнёс:

– И почему вообще люди селятся в маленьких городах? Разве не лучше жить в мегаполисе и наслаждаться в полной мере благами цивилизации?

– В пригородах тоже есть определённое очарование. – Улыбнулась я его словам. – Ты поймёшь, когда мы приедем в Даун Крик.

– Это вряд ли, – скривился

– У нас чистый воздух и красивая река. После ужина я покажу тебе своё любимое место и…

– Теперь мне ясно, почему у тебя настолько дурной вкус, – перебил меня Дон, – кроме грязной реки и людишек с низким уровнем интеллекта, ты в своей жизни ничего не видела. – Я задохнулась от таких уничижительных слов, но промолчала.

До Даун крика мы ехали в гробовой тишине. Продолжение последовало после того, как он увидел наш всегда мне казавшийся милым и уютным дом.

– Надеюсь, это домик для гостей, а не ВСЁ ваше жилище? – высокомерно поинтересовался Дон. И тут он увидел родителей, вышедших на крыльцо встречать нас.

– Прошу, не говори, что эта жуткая тётка в старомодных шмотках и есть твоя мать, – простонал он. – Это так пошло и безвкусно носить укороченный силуэт.

Я не знала, что сказать, поэтому снова проглотила обиду. Когда машина остановилась, я выбежала, желая не только поскорей обнять маму с папой, но и не ляпнуть что-нибудь в ответ. Язвительностью Дон напомнил мне А́дама, но у брата хотя бы существовала причина так не уважать родителей. Я не понимала, как мне себя вести и что делать. С одной стороны, я люблю своего парня и всем сердцем желаю быть с ним до гробовой доски, но с другой, – это же мои родители! Как можно смириться с подобным отношением к самым близким для меня людям? Я начала жалеть, что затеяла это знакомство.

Следующим потрясением стало поведение родителей. Я, естественно, упоминала в разговорах с ними, что Дон – сын людей, занимающих высокие посты, но не ожидала, что мама с папой станут пресмыкаться перед ним. Ладно, маменька, которая перебарщивала со значением общественного мнения, но что бы отец так себя вёл? С первой минуты они стелились перед отпрыском Три́кстеров, будто он особа королевской крови. Когда Дон откровенно грубо сказал: «Вы выглядите намного старше и хуже, чем я себе представлял», мама всего-навсего громко и неестественно рассмеялась в ответ, будто он удачно пошутил. А папа лишь поддакнул: «Вы совершенно правы» после того, как Дон отметил убогость обстановки, и как ужасно, что в доме нет отдельной столовой.

Во время праздничного ужина отвратительное поведение любимого достигло апогея. Отрезая кусок лучшего маминого кулинарного шедевра – запечённой индейки – для пробы, он демонстративно закатил глаза и произнёс:

– Что ж, надеюсь, готовите вы лучше, чем выбираете напитки к столу. Ту низкопробную кислятину, которую я, к сожалению, успел пригубить, даже вином трудно назвать.

Вместо того, чтобы возмутиться хамством гостя, папа снова залебезил:

– Вы совершенно правы, мистер Три́кстер. Приношу вам искренние извинения. В следующий раз такое не повторится.

– В следующий раз? – Дон манерно поднял бровь

Я ошеломлённо посмотрела на отца и открыла рот, чтобы выразить протест, но в этот момент мама пнула меня ногой. Тогда я извинилась и вышла из-за стола. Я больше не могла смотреть на этот театр абсурда, где Дон играет роль господина, а родители его преданных вассалов. Укрывшись в ванной комнате, я лихорадочно соображала, как исправить набирающую обороты катастрофу. Так ничего и не придумав, я умылась холодной водой и уже собиралась вернуться на кухню, как услышала разговор Дона по телефону.

– Свен, ты не представляешь, какие тут все деревенщины, сплошные красные шеи. Даже вина приличного не подали к столу, не говоря уже об изысканных блюдах. Фу, индейка с картофельным пюре, как вульгарно. А дом! Ты бы видел их дом! Наверное, мне придётся ночевать в гараже…

В этот момент попранное чувство собственного достоинства и обида за семью довели меня до наивысшей точки кипения, и я заорала:

– Пошёл вон из моего дома, скотина! Твоё место не в гараже, он слишком хорош для тебя, а в свинарнике, если бы он у нас был!

Дон застыл с трубкой в руке. Впервые я общалась с ним в подобном тоне. Тут вклинилась мама.

– А́ва, что ты говоришь? Как так можно с гостем-то?

Её слова разозлили меня ещё больше:

– А вы! Как ВЫ можете терпеть такое отношение к себе в собственном доме?!

Я почувствовала, как волна удушающего гнева разливается багровым румянцем по лицу и шее. Воздух стал тяжёлым и каким-то… пряным. Руки чесались дать оплеуху якобы не отошедшему от «унижения» Дону, но в глубине души понимала, что такой поступок поставит крест на нашем романе. Несмотря на обуявшую меня ярость, я любила этого засранца, но спускать ситуацию на тормозах не намеревалась. Родители растерянно молчали и переводили взгляд с меня на Дональда и обратно. Казалось, их больше беспокоила его реакция на мой демарш, чем уничижительное поведение в их сторону.

Дон медленно нажал кнопку отбоя, и я поняла, что Свен стал свидетелем скандала.

«Это плохо, очень плохо, просто катастрофа! Одно дело, когда мы между собой поругались, и совсем другое – потеря лица перед лучшим другом», – мысленно ужаснулась я.

Гнев утих так же быстро, как гаснет небольшой костёр, если в него плеснуть водой. Не говоря ни слова, Дональд оделся и вышел из дома. Только услышав, как взревел мотор машины, я очнулась от оцепенения и побежала остановить его, извиниться за своё поведение. Но опоздала. Автомобиль любимого вылетел с площадки перед домом, взвизгнув тормозами, и обдал меня фонтанчиками попавшего под колёса снега. «Это конец. Я больше никогда его не увижу, – пульсировало у меня в голове. – Что же я наделала!»

***

Всю ночь я не спала, оплакивая свою любовь и казня себя за несдержанность. Утром папа отвёз меня в Сиэтл. Пока мы ехали, я названивала Дону и писала ему сообщения. Он, естественно, не ответил. Снова всё перестало иметь значение, но уже из-за потери любимого. Почти весь январь я пыталась поговорить с Доном: подкарауливала его возле работы, бродила по местам наших встреч в надежде там его встретить. Я даже попыталась найти номера его друзей, но потерпела неудачу. Перестала ходить на тренировки и следить за собой. Какой в этом толк, если я потеряла свою единственную любовь! Я была готова на любые унижения, лишь бы вымолить прощение. Иногда мне становилось тошно от самой себя, особенно, когда я вспоминала инцидент, из-за которого всё произошло. Но со временем я убедила себя в том, что сама спровоцировала любимого, и он ни в чём не виноват.

Наступил февраль. Приближался день всех влюблённых – годовщина нашей первой встречи. Думать о том, как бы мы её отмечали стало совсем невыносимо. Вдруг однажды днём ожил телефон. Посмотрев на

– Алло. – В горле мгновенно пересохло, и извинения, которые я так хотела все эти недели произнести, повисли в воздухе.

– Привет, любимая. – Голос Дона звучал так мягко и нежно, будто мы не расставались на дурной ноте. – Прости меня, я сожалею.

– Я… я тоже прошу прощения. Извини меня, умоляю, Дон. – Сама того не желая, я начала в голос рыдать и больше не смогла произнести ни слова.

– Не плачь, милая, всё хорошо. Извини, что не отвечал на звонки и сообщения, мне нужно было побыть одному.

– Я думала, что потеряла тебя навсегда, – прорыдала я в трубку.

– Прости… Я много размышлял и понял, что вёл себя, как последняя сволочь. Ты и твои родители не заслужили такого хамского обращения. Хочешь, я принесу им личные извинения? – И продолжил, не дожидаясь моего ответа:

– Я знаю, как мне загладить свою вину. Ты же не забыла, любимая, что у нас скоро годовщина?

– Конечно, помню…

– Поэтому я подумал, что романтический ужин в честь нашего маленького праздника и дня святого Валентина – отличное решение для примирения. Как тебе идея, любимая? Ты придёшь ко мне домой, чтобы я мог извиниться перед тобой за своё поведение и вернуть нашу любовь?

– Конечно, я с радостью приду, любимый!

– Отлично. Жду тебя в воскресенье в шесть часов вечера. Не опаздывай, у меня для тебя сюрприз. – И прервал разговор.

Несколько мгновений я сидела в шоке, сжимая в руках замолкшую трубку, а потом начала радостно вопить. Вечером я поделилась радостью с подругами, и Эмма высказала мысль, которая не пришла мне в голову:

– Ставлю двадцатку, что он собирается сделать тебе предложение!

– Ты думаешь? – выразила я сомнение. – Мне кажется, Дон просто хочет помириться.

– Помириться он мог и по телефону. Зачем устраивать ужин для простого примирения? Вы и раньше ссорились, но не припомню, чтобы Дон приглашал тебя к себе.

– Мы по мелочи ругались и практически сразу мирились, – протянула я. – Но, согласна, раньше он никогда меня к себе не приглашал.

– То-то и оно! – Торжествующе воскликнула Эмма. – А сюрприз – это, как пить дать, помолвочное кольцо. Скажи, что я права, Аннабель!

Подруга, хранившая до этого молчание, ответила не сразу.

– М-м-м, хотелось бы верить в такое развитие событий. Но, Эмма, тебе не кажется, что всё как-то чересчур быстро?

– Почему? Они встречались целый год, и когда он повёл себя, как последний засранец, понял, что может потерять А́ву навсегда. Это его подтолкнуло к решительным действиям! Всё сходится!

– На первый взгляд, всё, действительно, сходится, но что-то меня тревожит, никак не пойму, что конкретно.

– Это тебя ненависть к мужикам беспокоит, – усмехнулась Эмма. – Я вот, хоть и предпочитаю девушек, но и к противоположному полу периодически присматриваюсь. – И, беспечно отмахнувшись от подозрений Аннабель, задала «главный» вопрос:

– Что наденешь?

Четырнадцатого февраля ровно в шесть часов вечера я стояла возле подъезда Дональда и страшно нервничала. Ноготь на большом пальце снова был «съеден» до мяса. Раздражающе чистое стекло двери отразило моё бледное лицо. Нервным движением я пригладила волосы. Несмотря на то что мне сильно хотелось стать невестой, а впоследствии женой Дона, в данную секунду я боролась с желанием бежать от его дома со всех ног. «Чего ты боишься, трусишка? – Пыталась я подбодрить себя и проклинала Аннабель за посеянные в моей голове сомнения. – Это же не замок Синей Бороды, а всего лишь квартира. В любой момент ты сможешь встать и уйти. Если сейчас сбежишь, то рискуешь навсегда потерять Дона, и никогда не узнаешь, собирался ли он сделать тебе предложение». Такие мысли придали мне смелости, и я решительно нажала на звонок.

Пока я поднималась в лифте на десятый этаж, сердце так сильно билось в груди, что я испугалась инфаркта. Пот предательской струйкой начал стекать от виска к шее. Около широко распахнутой двери меня встретил улыбающийся Дон. Увидев его неподдельную радость, я тут же расслабилась: «Всё будет хорошо, я уверена». Галантно взяв у меня пальто, хозяин пригласил меня войти. Я перешагнула порог и ахнула: передо мной предстало огромное белое помещение, разбавленное чёрной мебелью. Казалось, что смотришь на монохромную старую фотографию. Я с сомнением взглянула на светлый ковёр, свою не слишком чистую обувь и решила разуться.

На низком столике уже стояла бутылка красного вина, тарелка с сыром и нечто весьма вкусно пахнущее. Оказалась паста с морепродуктами.

– Неужели сам приготовил? – изумилась я.

– Конечно… Шучу, заказал в итальянском ресторане. Ты слишком высокого мнения о моих кулинарных способностях. Однако сыр я сам нарезал, – гордо добавил он.

«Заметно», – хотела сказать я, глядя на коряво наструганный сыр, но не стала. Зачем портить сарказмом такой прекрасный вечер? Дон протянул руку и помог сесть на подушку в углу комнаты. Из открытого окна напротив виднелись огни Сиэтла. Картина завораживала урбанистической красотой, и я невольно пожалела, что нет фотоаппарата запечатлеть такой вид.

Мы не спеша ели пасту и слушали чудесный голос Луи Армстронга. Незаметно для себя я выпила вина больше, чем собиралась, и теперь у меня слегка кружилась голова. Я ощущала абсолютное счастье и хотела, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Дон приглушил немного свет и полез в карман. «Неужели и вправду кольцо?» – радостно подумала я, и сердце забилось от предвкушения, но он достал небольшой пакет с белым порошком:

– Не хочешь расслабиться, милая?

Я разочарованно помотала головой.

– А зря. Это значительно помогло бы тебе пережить мой сюрприз.

Глаза Дональда сузились, улыбка превратилась в оскал. Он резко дёрнул меня под себя и прижал руки к полу:

– Ты сильно пожалеешь, милая, что оскорбила меня. Запомни, Дональд Три́кстер обид не прощает. Входите, уже можно!

Я повернула голову и, к своему ужасу, увидела, как один за другим из соседней комнаты появляются четверо друзей Дона. Все они были явно под кайфом.

– Ну что, развлечёмся, принцесса? – процедил Свен, закуривая сигару. – Держите её покрепче и кляпом рот заткните.

– Зачем же лишать себя удовольствия слушать её крики, – почти промурлыкал «возлюбленный», сменил нежные мелодии саксофона на рок и выкрутил звук на полную мощность.

Двое из его друзей крепко держали меня за руки, а ещё двое раздвинули мне ноги. Я пыталась освободиться из железной хватки, но тщетно. Кричала в полный голос, но рёв электрогитары заглушал его. Дон взял в руки нож и, ухмыляясь, разрезал платье.

– Смотри-ка, – раздался язвительный голос Свена. – А девочка-то готовилась к вечеру. Давайте не разочаруем её, да, парни? – В ответ я услышала жуткое

Нижнее бельё, которое я так тщательно выбирала с помощью подруг, было безжалостно разодрано. Я извивалась в руках насильников, пытаясь вырваться, понимая, что меня ожидает. Дон встал между моих ног, спустил штаны и трусы, демонстрируя возбуждение.

– Видишь, как ты меня заводишь? – спросил он, нависая надо мной. – Разве ты не этого сегодня хотела, глядя на меня щенячьими глазами?

Его пальцы грубо исследовали моё тело.

– Смотрю, ты не готова, ну ничего. Я не привередливый, и так справлюсь. – С этим словами он резко вошёл в меня.

Я задохнулась от обжигающей и раздирающей, будто на куски, боли. Очередной крик застрял в горле. Дыхание перехватило, и мне стало не доставать воздуха. Перед глазами всё поплыло, издевательский смех насильников теперь доносился, словно издалека. В этот момент я вспомнила об А́даме, который всегда защищал меня. «Где же ты, А́дам? Ты мне так нужен!»

Подонку оказалось мало причинять мне физическую боль. Упиваясь видом моих слёз и не прерываясь ни на секунду, он зло прошептал мне на ухо:

– Как ты вообще могла подумать, что такой, как я, может полюбить такую, как ты. Если бы ты продолжила вести себя, как покорная сучка: знала своё место, заглядывала мне в рот и молча сносила подобающее к себе отношение, всё бы осталось, как есть. Но нет, тебе нужно было открыть свой поганый рот и опозорить меня. Так что ты сама во всём виновата. Получай теперь заслуженную за дерзость награду, детка!

Эти слова ранили душу сильнее, чем насилие тело. Я не хотела снова плакать, чтобы не доставлять ублюдкам ещё больше удовольствия, но слёзы потекли сами собой, не давая мне ни шанса сохранить лицо.

Вскоре Дон под подбадривающие крики друзей закончил меня насиловать, и я услышала его удивлённое:

– А девка-то реально девственница! Не соврала. – Испачкав в крови пальцы, он провёл ими по моему лицу, грубо поцеловал в губы и сказал:

– С годовщиной, любимая!

– Хватит любезничать с ней, – прервал его Свен. – Теперь моя очередь. – Мерзко ухмыляясь, он добавил:

– Только я так просто не возбуждаюсь, ты должна хорошо постараться. – Свен закурил новую сигару, склонился надо мной и прижал раскаленный огонёк к внутренней части бедра. От невыносимой боли, куда более сильной, чем прежде, я заорала так, что даже музыка не смогла заглушить мой крик о помощи. Тут же мне рот закрыла противная жабья ладонь, и я изо всех сил постаралась её укусить. Почувствовав металлический вкус крови на губах и злобный вскрик Свена, я поняла, что моя попытка удалась:

– Ах ты, тварь! – заорал он, ударил меня наотмашь по лицу и затушил об мою грудь сигару.

Наступило спасительное забвение.

Вакуум.

Несколько раз я приходила в себя, видела новое лицо и снова падала в бездну.

Абсолютная тишина.

Я парю.

Когда я окончательно очнулась, вокруг меня уже никого не было. Только играла музыка. Словно насмехаясь, Леди Гага пела «Неудачный роман2». Я лежала, измазанная в собственной крови и семенной жидкости, ровным счётом ничего не чувствуя. Будто меня заморозили в криокамере. Я не взывала к Богу, не вопрошала Вселенную: «За что?» и даже не реагировала на холодный воздух из раскрытого окна. Сознание продолжало цепляться за спасительную мысль о брате: «А́дам защитит меня, как всегда». Но он не пришёл.

Наконец, я решилась подняться. Первое же движение вызвало шок. Болело везде и одновременно. На груди и бёдрах горели многочисленные ожоги. Собрав всю волю в кулак, я с трудом встала сначала на четвереньки, а потом медленно, закусив губу, чтобы не застонать, в полный рост. Ублюдки сладко спали в пьяном и, ещё бог знает в каком, угаре. Осторожно, на трясущихся от напряжения ногах, я доковыляла до входной двери. Кое-как натянула на голое, всё в пятнах крови тело пальто, взяла в руки сапоги и выскользнула из квартиры. Обернувшись напоследок убедиться, что никто из подонков не проснулся, я увидела, что стрелки часов показывают десять вечера.

«Этот кошмар длился не меньше трёх часов! – Меня затошнило. – Надо срочно убираться отсюда!»

Лифт вызывать не стала, опасаясь привлекать к себе излишнее внимание. Даже сейчас, изнемогая от боли, я понимала, что никто из соседей мне не поможет.

«Надо ехать домой. Там безопасно. Там меня любят».

Как добралась до своей машины, а после – до Даун Крика, я практически не помнила. Всё было, как в тумане. Но дома вместо безопасной гавани меня ждал ещё один удар. Выслушав мой рассказ, постоянно прерываемый рыданиями, мама произнесла охрипшим голосом:

– Ты сама во всём виновата. Кто тебя просил дерзить ему? Забыла, какому унижению мы подверглись после случая с Питером? Теперь хочешь уничтожить репутацию отца? Ведь от неё ничего не останется, если за нас возьмутся Три́кстеры. Как считаешь, сколько у нас шансов потом отмыться от всей этой истории?

Я уставилась на неё, не веря услышанному. Отец хотел что-то сказать, но промолчал и смущённо отвёл взгляд.

– Но как же так, мама… Надо же заявить в полицию…

– Никакой полиции, – произнесла она жёстко, – отныне ты не будешь позорить доброе имя Твиннов.

В ответ я не проронила даже слезинки. Я больше не могла плакать. Всё, что мне оставалось, это повторять бесконечное число раз несколько слов: «Где же ты, А́дам? Ты мне нужен», – и ждать, что он на них откликнется.

А́дам

В окружающей меня пустоте раздался звук аудиосообщения от А́вы. Я настолько отвык от её голоса, что даже не сразу узнал его. А когда понял, чей призыв нарушил мой покой, не захотел откликаться. Изо всех сил я сопротивлялся требовательному и одновременно жалобному зову второй половинки, но проиграл. Возвращение напоминало тяжёлое похмелье: хотелось пить, опустить жалюзи, чтобы лучи солнца не слепили с трудом раздираемые глаза, и спать, спать, спать.

Честно говоря, меня не слишком интересовало, что стряслось у сестры. Я бы проигнорировал её мольбы, если бы наша связь не оставалась такой сильной. Я был вынужден вернуться к А́ве. Слушая её сбивчивый рассказ о произошедших событиях, я старался держаться максимально холодно и отстранённо. Как вела себя она во время нашей последней встречи. Я страстно желал, чтобы она ощутила ту же боль, что и я. Даже когда до меня дошло, ЧТО эти ублюдки сделали с А́вой, я сначала хотел оставить всё как есть и считать неприятности сестры закономерным итогом её выбора. У любого решения есть последствия, и надо идти до конца, честно принимая ответственность за свои деяния, слова и даже мысли. Особенно

В отличие от эпизода с А́ндерсоном почти двухлетней давности меня не захлёстывали эмоции: я не скрипел зубами от ярости, и кровь не закипала в венах. В этот раз я неторопливо обдумал дальнейшие действия с холодным сердцем и головой. Сомнений в том, что Дональд Три́кстер должен быть ликвидирован, у меня даже не возникло. У подобных ему ублюдков не было права на существование. Однако абсолютно точно стоило обмозговать, как всё провернуть, чтобы подозрения не пали на А́ву. План должен быть безупречным.

Первый пункт – выбор орудия убийства. Однозначно, не пистолет. Слишком громко, трудно быстро достать, да и к тому же я не умею стрелять. Бита, как в предыдущий раз, тоже не подойдёт. Опасно применять дважды один и тот же приём возмездия. Хоть в прошлом полицейские не рассматривали А́ву всерьёз, как преступницу, сейчас могли что-то заподозрить. Слухи и так только недавно улеглись, после отъезда А́ндерсонов из Даун Крика. Нож… И тут я вспомнил:

«У меня же есть бритва! Та самая, которая, по версии её последнего хозяина, ранее принадлежала неуловимому серийному убийце. Весьма подходящее средство для уничтожения отбросов общества. Чистильщик убивал ей проституток – наиболее низкопробную часть человечества, а я с её помощью начну очищать Сиэтл от гнили, которая грозит разрастись и заразить своими спорами остатки порядочных людей».

Второй пункт – средство передвижения. Нечто достаточно быстрое, чтобы, не теряя времени, попасть в город и застать мерзавца врасплох. Того, что меня могут узнать, я не боялся: во-первых, я почти год не появлялся в Сиэтле, а во-вторых, и раньше меня мало кто там знал. Машина А́вы не подойдёт, её могли видеть около дома Дона, а у родителей старая развалюха, которую знает каждая собака в Даун Крике.

Выбор пал на байк А́вы, который ей подарили на шестнадцатилетие. В отличие от меня сестра любила скорость и мощные машины. В юности А́ва просто бредила гонками на мотоциклах и постоянно клянчила у родителей купить ей вожделенный агрегат. Маман долго сопротивлялась, но, когда сестра сдала экзамен на специализированные права и показала, как управляется с железным конём, то сменила гнев на милость. Выбор пал на великолепный образчик, лучший в своей линейке – BMW R1200S. Правда, отец скрыл от дражайшей половины, что это был спортивный мотоцикл мощностью более ста двадцати лошадиных сил, способный развивать скорость до двухсот сорока километров в час. А́ва пришла в дикий восторг и гоняла на нём день и ночь. Из-за поступления в колледж и переезда в Сиэтл ей пришлось оставить байк у родителей. Думаю, соседи уже подзабыли, как он выглядит, но осторожность проявить не помешает.

Третий важнейший пункт – алиби. Решение пришло само собой, и с этой секунды я не дал бы за жизнь Дона и ломаного цента.

К тайнику я сходил пешком. Постоял на берегу, вглядываясь в тёмную воду, покрытую февральским льдом. Я кожей ощущал желание реки вырваться из оков и прошептал ей: «Скоро, совсем скоро ты будешь свободна. Как и я». Потом обнял, насколько хватило охвата рук, старого друга, погладил его по морщинистой коре и, уткнувшись лбом в мшистый ствол, мысленно пообещал: «Я вернусь, клянусь тебе, целым и невредимым. А́ва будет отомщена». Нож брать не стал, только бритву, которая блеснула лезвием в лунном свете, когда я открыл коробку, словно подмигивая мне и говоря: «Я ждала тебя».

Удачно, что родительский дом стоит на окраине Даун Крика. С полмили я просто катил байк, выбирая наиболее тёмные улочки родного города, мимо сонных домов, где за каждым окном спали знакомые с детства люди, так и не ставшие мне близкими. Первые несколько километров я не гнал, вспоминал, каково это управлять таким могучим устройством. Вспомнились запрятанные в самый дальний уголок памяти моменты, когда А́ва меня учила ездить на мотоцикле, как подбадривала и хлопала в ладоши, заливаясь радостным смехом, если у меня получалось. Отогнав непрошенные картины прошлого, я нажал на газ.

Минут через сорок показались огни Сиэтла, я специально не стал выжимать из байка максимум, чтобы не привлекать к себе излишнее внимание дорожных камер, а, значит, и полиции. Я подробно расспросил сестру, в каком районе жил Дон, сверился с картой и, в итоге, без труда нашёл логово ублюдка. Повинуясь голосу разума, я оставил мотоцикл в паре кварталов от места назначения в тёмном переулке за мусорными баками. Убедился, что его чрезвычайно сложно случайно заметить, и, натянув на голову капюшон, пошёл вершить возмездие, стараясь не попасть в зону теперь уже камер наблюдения магазинов и парковок.

В полночь я был на месте.

***

Подонок жил на десятом этаже. Из раскрытых, несмотря на холод февральской ночи, окон гремела музыка, всюду горел свет. Не сомневаюсь, это здорово не нравилось соседям Дона, но что они могли предпринять против единственного наследника помощника окружного прокурора и судьи? Всё правосудие Сиэтла сосредоточено в руках родителей выродка и насильника, и этот факт придавал пикантную остроту будущей мести.

Я осторожно поднялся на нужный этаж. На мою удачу входная дверь оказалась незапертой. Я был готов к тому, что Дон сейчас не один, а с друзьями-подельниками. Сегодня мне явно везло – моя первая в жизни потенциальная жертва в данный момент в абсолютном одиночестве храпела на полу шикарной кухни-гостиной прямо напротив двери. Намётанный глаз художника отметил задумку дизайнера: сочетание беспорядочных мазков античного белого, кремового, жемчужного и цвета слоновой кости создавали удивительно насыщенный и гармоничный интерьер. Большие, на полстены стеклянные часы без цифр показывали четверть первого ночи. Пол покрывал огромный дымчато-белый ковёр – большая редкость в современных квартирах. Немногочисленная мебель также была не просто скучно-чёрной. Глянцевая поверхность смоляного столика в минималистичном японском стиле отлично гармонировала с матовыми графитовыми шкафами и льняными подушками, разбросанными по полу вместо привычных диванов или кресел. Под кухню отвели небольшой кусок комнаты, отгороженный от основного пространства барной стойкой из искусственного мрамора.

Сперва я решил оглядеться и удостовериться, что он действительно один. Не хватало, что бы во время расправы кто-нибудь из его дружков проснулся и пришёл на подмогу. Я перешагнул через тело спящего Дона и методично обошёл все спальни, подсобные помещения, ванные комнаты и даже заглянул в чулан.

«Хм, интересное жилище, надо будет более внимательно присмотреться к обстановке, когда закончу с ублюдком».

Кое-что в одном из туалетов привлекло моё внимание, но я не стал на

«Позже, все дела, не связанные с мщением, позже».

Сначала я хотел закрыть окна, чтобы с улицы никто случайно не услышал, как я убиваю подонка. Подумав, ограничился входной дверью и сделал музыку ещё громче. Уверен, читать мораль отпрыску высокопоставленных лиц не наберётся смелости ни один из соседей. Если они не пришли на помощь, когда кричала А́ва, то сейчас и вовсе не высунут носа. Удивительно, но Дон отреагировал на возросшую громкость лишь более мощным храпом.

Повернув ключ в замке, я направился обратно в гостиную и застыл, как вкопанный, увидев то, что должно было мне броситься в глаза сразу, как только я вошёл в квартиру. Недалеко от распластанного, мертвецки пьяного и, не исключено, что накаченного наркотой Дона, я увидел уже успевшие подсохнуть пятна брусничного цвета среди валяющихся на полу стаканов и бутылок из-под виски. Кровь моей сестры. Именно в этот момент я до конца осознал, что на этом самом месте пятеро ублюдков насиловали А́ву, издевались над ней и ржали над её бесполезными криками о помощи. Тело дёрнулось, как от разряда электричества, я вскинул голову и завыл, как раненый зверь. Муки совести смертельным ядом разлились по венам, разъедая меня изнутри.

«Если бы я её не оставил, если бы, как последний слабак, не ушёл, ничего бы не случилось!»

Я упал на колени под гнётом стыда: «А́ва, прости меня!»

Дон громко всхрапнул, привлекая к себе внимание. Этот звук отрезвил меня, и на смену сожалению пришло иное чувство. Я поднялся, позволяя тёмной сущности овладеть мной, и ощутил, как мышцы наливаются силой. Я почувствовал, как ноздри раздулись, а опустившиеся брови сомкнулись, образовав глубокую болезненную складку на лбу. В стекле часов отразились губы, сжатые в тонкую линию, и глаза, покрытые ярко-красной сеткой капилляров. Казалось, даже волосы на затылке встали дыбом, как у ощетинившейся бешеной собаки.

Я начал пинать инициатора преступной вакханалии, потому что жаждал, чтобы он находился в сознании, когда бритва Чистильщика наконец вдоволь напьётся жертвенной крови. Выродок должен видеть, кто его убил, и даже, возможно, успеть раскаяться. Я ещё не решил, дам ли я ублюдку такую альтернативу. Через некоторое время мне удалось растолкать Дона. Он стал подавать признаки жизни и приходить в себя. Я схватил первый попавшийся под руку стакан, налил в него воды из графина, стоявшего на барной стойке, и выплеснул в лицо туго соображающего, где он, а, может, даже и кто он, парня. Дон с трудом разлепил глаза, закрылся рукой от яркого света ламп и опять отключился, за что получил новый удар в бок. Тогда он наконец сел, помотал головой и, заметив меня, прохрипел:

– Ты кто?

Я сделал вид, что не слышу его.

– Ты кто такой, мать твою? – Повторил вопрос Дон с угрозой в голосе.

– Твоя смерть.

«Тело» пафоса не оценило и, пытаясь сфокусироваться на моём лице, переспросило:

– Кто?

Тогда я откинул капюшон, наклонился к нему и процедил:

– Я последний человек, которого ты видишь в своей поганой жизни, ублюдок.

– Ты… Ты… Как ты..? – Пока Дон пытался осознать увиденное затуманенным рассудком, я сделал шаг назад и достал бритву из кармана.

Лезвие радостно отразило свет ламп. Я сомкнул вздрагивающие от возбуждения пальцы вокруг рукояти и приготовился одним росчерком перерезать жертвенному барану горло, когда он будет вставать. Однако я недооценил силу страха и инстинкта самосохранения. Неожиданно резво Дон перекатился в сторону, вскочил на ноги и занял оборонительную позицию, которая выдала в нём профессионального спортсмена. Такого я не предвидел, но это ничего не меняло. Посмотрев на плохо держащегося на ногах, но решительно настроенного защищаться противника, я заметил, что он стоит прямо на кровавом пятне.

«Что ж, вполне символично, – лениво подумал я. – За время отсутствия я набрался сил так, что могу запросто справиться даже с трезвым мастером спорта, а уж с этим и подавно».

Мне захотелось поиграть с ним в поддавки, как кот, который даёт намеченной жертве иллюзию возможности спастись. Он должен был прочувствовать тот же страх и ужас, что и сестра. Дон настороженно следил за мной, пытаясь предугадать мои действия. Я нарочито спокойно стоял на одном месте и улыбался, поигрывая бритвой. На лбу подонка появилась мелкая испарина, его побелевшие губы подрагивали в такт музыке. От этого зрелища мой оскал стал ещё шире.

Гнев снова испарился. Я чувствовал только пленительный запах мести, слышал ровное биение сердца и ощущал ледяное спокойствие. Не выдержав неизвестности, Дон ринулся на меня с яростью быка, но я легко ушёл от атаки и полоснул его лезвием по спине. Он взвыл от боли, но развернулся и снова кинулся на меня. Раз за разом его движения становились всё увереннее и быстрее, и мне стало труднее пускать ему кровь. Я видел, как адреналин стремительно отрезвляет насильника, несмотря на раны, и обрадовался, что он встретит свою смерть в ясном сознании. Это отвлекло меня, и я совершил промах. Дон сделал ложный выпад, и один из панчей достиг цели. Ощутив боль в ребре, я понял, что нужно с ним заканчивать. «Хватит игр, пора умирать», – сказал я, скаля зубы. Уклонившись от кросса, я оказался за его спиной, прижал к себе мёртвой хваткой его плечи и с большим наслаждением провёл лезвием бритвы по шее. В этот момент я расплылся в, пожалуй, самой счастливой улыбке. Предсмертные хрипы ублюдка растворились в звуках великолепной музыки Нирваны. Подпевая Курту Кобейну, я отпустил жертву, слегка подтолкнув его ногой в спину.

***

Стоило Дону упасть, и его кровь, растекаясь по полу, стала медленно поглощать следы насилия над А́вой, мне почудилось, что кто-то поёт. Сначала звук песни был едва уловимым, но с каждым мгновением нарастал. Я услышал в ней радость викинга, когда его боевой топор с громким хрустом врезается в череп врага; исступлённый смех матери, отомстившей за смерть своего ребёнка; звон мечей крестоносцев, поражающих в самое сердце безбожников. Всё слилось в величавую песнь убийц. Я понял, что это поёт бритва – орудие, очищающее мир от людской плесени. Она снова почувствовала вкус крови и ликовала, выполнив своё предназначение.

Воздух вокруг меня заискрился. Чем громче звучала ария бритвы, тем сильнее становилась головная боль. Достигнув апогея, она стала запредельной. Мне казалось, что некто выдавливает мне изнутри глаза. Из носа потекла тонкая струйка крови. Кости затрещали, причиняя невыносимые страдания. Я закричал не в силах больше терпеть.

«А-а-а! Наплевать, что меня кто-то услышит, пусть это прекратится!»

Реальность исчезла. Вместо роскошной квартиры сына прокурора я очутился

Я чувствовал, что обнажён под халатом, залитым кровью, а волосы всё ещё влажные. Видимо, жертва пришла, когда он совершал утренние процедуры. Мужчина встал, вытер бритву о кухонное полотенце, которое после небрежно кинул на лицо девушки. И тут я понял, что убийца испытывает вовсе не сожаление, а досаду. И ещё брезгливость.

Вдруг он произнёс: «Что же ты наделал, Том. Как теперь убрать всю эту грязь? Сару совсем не обрадуют пятна крови на её идеально чистом полу. – И запустил пальцы себе в волосы, что-то обдумывая. – М-да, придётся потрудиться, чтобы вернуть кухне её прежний блеск».– С этими словами он отложил бритву, открыл ящик и достал топор для разделки мяса. Покрутив в руке секач, он снова отрешённо посмотрел на тело, как на кучу мусора, потом на свои руки и, захватив бритву, пошёл в ванную комнату. Посмотрев на себя в небольшое зеркало, он увидел, что одна щека чисто выбрита, а другая покрыта мыльным раствором. Тихо насвистывая, он тщательно вымыл руки и продолжил бриться, будто не существовало никакого трупа на его кухне. Меня же поразило вовсе не это. В зеркале отразился мужчина лет сорока, и его лицо я знал, как собственное. Да, он был лет на двадцать моложе, чем во сне, но я не мог его не узнать: Том Сла́ер собственной персоной, моё предыдущее воплощение.

Едва пришло это осознание, меня силой вышвырнуло из его тела, и я вернулся в своё время. Блоки, удерживающие воспоминания, рассыпались, и информация хлынула в мозг, как вода в открытый шлюз. Флешбеки сменялись со скоростью звука, мелькали картины из прошлого, не только из предыдущего воплощения, а изо всех разом. Я увидел ещё молодой дуб; индейцев, поющих ритуальные песни вокруг костра; демона, заключающего договор с мужчиной, в глазах которого пустота; вереницу трупов, как дань за вечную жизнь; свои детские годы вместе с А́вой.

Но главное, я понял, что был вовсе не благородным полицейским, страдающим от вины, а серийным убийцей, тем самым, которым так восхищался старик-индеец. Я… нет, он – Чистильщик – законный владелец бритвы, а девушка-мулатка не просто первая случайная жертва Тома, а его незаконнорождённая дочь.

«Как! Как я мог не видеть того, что лежало на поверхности! Как мог настолько сильно себя обманывать!» – в отчаяньи подумал я и от переизбытка эмоций и новой информации я потерял сознание.

***

В отключке, как оказалось, я провёл недолго. Часы показывали половину четвёртого ночи. Близился рассвет.

«Хорошо, что сейчас зима и светает позже. Надо срочно уходить, но вначале решить, что делать с трупом Дона. Оставить как есть? Сымитировать ограбление? Хм, тут наверняка есть, чем поживиться. Или воспользоваться только что обретённым опытом предыдущей жизни: разрубить тело на части и выкинуть на свалку, где ему самое место? Не исключено, что последний вариант наиболее удачный, но у меня мало времени, скоро настанет утро. Будет самоубийством шнырять по улицам Сиэтла с мешком, внутри которого разделанный труп. Что же делать?»

Больше всего мне сейчас хотелось забиться к подножию старого дуба и хорошенько обдумать полученные сведения о своих воплощениях. Мне было жизненно необходимо всё переварить и разложить по полочкам, желательно в хронологическом порядке, а не оставлять в хаосе. Голова до сих пор болела:

«Нужно срочно принять аспирин. Заодно поищу что-нибудь ценное и устрою бардак. Раз избавиться от трупа сейчас не успею, значит, остаётся вариант с ограблением».

Таблетки я нашёл в шкафчике над раковиной, и стал методично обыскивать квартиру. Сначала, кроме денег, распиханных везде, где можно, я ничего интересного не обнаружил. Баксы я присвоил, рассудив, что мёртвому они больше не нужны. И тут я вспомнил, что, когда искал собутыльников Дона, в хозяйской ванной комнате наткнулся на кое-что интересное: туго набитые небольшие пакеты с белым порошком. Не надо быть умником, чтобы понять, что это. Наркотики навели меня на отличную мысль.

«Не буду имитировать ограбление. Оставлю отраву возле трупа, посмотрим, как родители Дона будут ужом извиваться, лишь бы эти маленькие пикантные подробности жизни сына не попали в прессу».

Довольный придумкой я продолжил изыскания. В спальне, в одном из ящиков комода под стопкой одинаковых хлопковых носков я наткнулся на маленькую бархатную коробочку от известного ювелирного бренда. Тут же лежала фотография Дона, обнимающего холёную брюнетку. В ней я узнал дочь помощника мэра Сиэтла. Я предвидел, что там, ещё даже не открыв коробку. Кольцо. Не исключено, что помолвочное. Не выпуская из рук доказательство подлой натуры бывшего парня А́вы, я вернулся в комнату с трупом.

«Ах ты, чёртов ублюдок! – заорал я и снова начал что есть сил пинать теперь уже мёртвого Дона. – Тебе показалось мало обманывать сестру и заставлять верить в то, что ты её любишь. Ты к тому же захотел растоптать её репутацию, унизить самым мерзким из возможных способов. Она же обожала тебя, а ты её подложил под своих дружков!»

До этого момента я считал, что больше не испытываю сильных чувств к А́ве. Что убийство её обидчика – просто мой долг брата, раз отец побоялся отомстить за дочь. Но в свете последних событий и новой информации я понял, что инстинктивно руководствовался совершенно иными мотивами. А́ва – часть меня, часть моей души, этого не сможет изменить ничто и никто, даже она сама. Да, я не в первый раз жил на свете, но стал первым, кто осознал истинную причину и цель своего существования.

С омерзением откинув коробку, словно это ядовитая змея, я пошёл на кухню за топором, который попался мне под руку недавно во время обыска квартиры. За окном уже почти рассвело, но мне было всё равно. Я чётко понимал, что должен сделать. Мне хотелось бы сохранить хладнокровие во время предстоящего процесса, но я не смог. В исступлении я начал кромсать тело Дона на куски. Сначала отрубил ему кисти и ступни. Потом полностью руки и ноги. С непривычки получалось плохо: виртуальный опыт прошлого не слишком помог в физическом

«Надо было порубить его на куски спящего и ещё живого, чтобы он проснулся от адской боли, чувствуя, как топор вонзается в его тело, как ломаются кости, раздирая плоть. Как бы я хотел в этот момент смотреть в его лживые глаза и видеть, как утекает с каждой каплей крови из его поганого тела жизнь. А я, идиот, даровал ему быструю смерть, которую он не заслужил».

Несмотря на обширные познания об устройстве человеческого тела, с отделением головы от туловища пришлось возиться дольше всего. Завершающей серией ударов я хотел разрубить тело пополам, но из-за пережитых эмоций и усталости силы стали покидать меня. Первый же удар вышел недостаточно сильным, и топор застрял лезвием в ребрах. Я попытался его вынуть, но не смог. Плюнул и оставил как есть: торчащим из груди. Взамен топора я взял острый, как скальпель, поварской нож и срезал, сколько смог, кожи с останков. Это оказалось ещё более сложным искусством, чем расчленение трупа. Ведь я раньше такого не делал, однако решил проявить инициативу и креативность. Получилось не особо аккуратно: кое-где вместе с кожей срезался слишком толстый слой плоти, а где-то, напротив, такой тонкий, что проявлялись дыры.

«Блин, и как мясники это так быстро и красиво делают? Видимо, дело в опыте».

Почти довольный результатом труда я создал финальные штрихи: посыпал ошмётки Дона толстым слоем кокаина и написал его кровью на стене огромными буквами «Beast».

Я испачкался и не мог идти в таком виде по городу к мотоциклу. Поэтому снял с себя одежду, положил в мешок, чтобы позже либо сжечь, либо утопить в каком-нибудь водоёме. Быстро отмыл лицо и руки – на полноценный душ не хватало времени. Среди вещей Дона подобрал новые штаны и толстовку, что оказалось не так просто, покойник был крупнее меня и предпочитал другой стиль одежды. А вот укороченные сапоги пришлись впору: «Хм, надо же. Дон оказался Золушкой», – усмехнулся я. Перед тем как покинуть квартиру, я окинул взглядом место преступления и решил, что для первого раза в этой жизни получилась довольно неплохая инсталляция. Я бы даже сказал – с изяществом и вкусом. Заметив на полу бархатную коробочку с кольцом, я забрал и её.

Я осторожно выглянул из окна на парковку перед зданием. Вроде никого. Сегодня уже понедельник, надеюсь, люди, живущие в этом элитном доме, не спешат начать будни рабочей недели в такую рань. Накинув на голову капюшон, я порадовался, что толстовка мне великовата, и моё лицо сложно разглядеть, несмотря на наступившее утро. Секунду поколебался: оставить дверь открытой, чтобы люди как можно быстрее смогли насладиться видом моего первого шедевра, или всё же закрыть и отсрочить начало расследования. Холодный разум взял верх над чувствами художника, и дверь я закрыл. Словно невидимка, я спокойно дошёл до оставленного мотоцикла, завёл его и отправился домой, в Даун Крик.

Часть III. Сиэтл. Кровь за кровь

А́дам

Хоть я и придумал алиби ещё до того, как отправиться на ликвидацию Дона, всё равно не стоило расслабляться. Также пришлось внести кое-какие коррективы.

Сначала я не хотел впутывать А́ву, но, поразмыслив, решил, что нет варианта, при котором не упала бы хотя бы тень сомнений в её сторону. В сущности, даже неплохо, что сестру какое-то время будут подозревать в причастности к такому, я уверен, громкому делу об убийстве с особой жестокостью. Ведь, когда алиби А́вы подтвердится, полиция вычеркнет её из списка возможных преступников, и если нам повезёт, и расследование поручат не шибко умному детективу, то больше о сестре и не вспомнят.

Я не сомневался, что родители прикроют дочь и подтвердят: она приехала домой около часа ночи, потому что хотела поделиться с ними самой большой радостью в жизни практически каждой девушки – новостью о помолвке. Идея об этом мне пришла в голову, когда я забирал кольцо из квартиры Дона.

Ядовитые слова матери, выплюнутые после рассказа А́вы об изнасиловании, для меня стали бесспорным доказательством того, что родители никому ни при каких обстоятельствах не признаются, что знают, что на самом деле произошло. Во-первых, мать была не так уж далека от истины: репутация в маленьких провинциальных городках, типа Даун Крика, превыше всего. Стоит лишь раз попасть в двусмысленную ситуацию, и потом сплочённая диаспора местных жителей будет напоминать об этом даже твоим правнукам. Во-вторых, заявлять на Дона Три́кстера – единственного наследника мамы-судьи и папы-помощника окружного прокурора могут только самоубийцы. А уж после того как родители узнают об убийстве, они и вовсе будут держать рот на замке.

Остальные стороны «конфликта» также не станут настаивать на детальном расследовании. Высокопоставленные родители Дона не позволят, чтобы общественность узнала о том, что их сын был не просто моральным уродом, но и наркоманом. Дружки-подельники и подавно будут держать язык за зубами, ибо за групповое изнасилование, особенно после смерти лидера, их никто по голове не погладит, кем бы ни были их родственники. Одним словом, всё должно получиться, как нельзя лучше.

Осталось придумать убедительное объяснение отсутствию мотоцикла, ведь никто не знал, что я вернулся. Для всех, в том числе и для родителей, я путешествую по стране. Согласно плану, я «вернусь» через несколько дней, узнав о трагической гибели жениха сестры.

Как и на пути в Сиэтл, я строго соблюдал все правила дорожного движения, не привлекал к себе внимания и старался держаться безлюдных дорог. Сообщив А́ве, что буду ждать её у тайника на берегу реки для обсуждения алиби, я свернул на объездную дорогу к Даун Крику. Придётся сделать приличный крюк, но зато ни одна душа не заметит моего возвращения.

Я прибыл на место встречи раньше сестры, несмотря на то что мне пришлось катить байк пару миль вдоль реки. Это было непросто: ноги скользили на кусках льда, утопая почти

Утро было холодным и промозглым, на кроне старого исполина образовалась наледь, около корней уже валялось множество обломанных веток. Их вид причинял боль, будто это мои изломанные кости проглядывали сквозь остатки чахлой травы. С тяжёлых туч начал срываться мелкий снежок.

Когда я прятал в тайник вещи и бритву, то почувствовал чьё-то присутствие, словно кто-то пристально наблюдал за мной. Я хотел бы надеяться, что это А́ва или, на худой конец, какой-нибудь случайный прохожий. Однако, судя по тому, как встал дыбом каждый волосок на теле, задрожали руки и ноги, а из горла начал вырываться звериный рык, я понял, что снова встречусь с великим рыжим духом – Зверем, только в этот раз во плоти. Я не хотел поворачиваться, не желал с ним общаться, жалел, что стремился любой ценой узнать своё прошлое. Как оказалось, вечная жизнь даётся не просто так. Я пытался бороться с воздействием на меня силы Зверя, но, как и восемь лет назад, проиграл3.

Великий дух вновь выглядел как рыже-красный мейн-кун огромного размера. Всё в облике этого сверхъестественного существа вызывало неконтролируемый ужас: светящаяся шерсть, жуткие багряные глаза, когти, как ножи мясника. Воздух пах смертью. Но сегодня он показался мне… довольным?

«Может, мне повезёт, и от меня больше ничего не потребуется? Ведь, в конце концов, я же убил Дона, Зверь обрёл плоть, и у сказки добрый счастливый конец. Чёрт! Я забыл, что он умеет читать мои мысли».

– Здравствуй, А́дам. Ответ на оба твоих вопроса – да. «Да» – я доволен тем, что ты выполнил первую часть сделки, и теперь могу выйти за пределы Даун Крика. И «да» – ты верно вспомнил: я способен читать мысли тех, с кем заключил договор, находясь рядом.

Я не знал, как лучше поступить, чтобы он не разозлился, как в прошлый раз. Поэтому решил встать, поклониться и вежливо поздороваться в ответ.

– О великий рыжий дух, приветствую тебя на земле и во плоти! – торжественно без капли иронии проговорил я, сопровождая слова поклоном.

Видимо, я сделал всё правильно, потому что Зверь добродушно и вместе с тем жизнерадостно рассмеялся. Задорные нотки в его смехе озадачили меня. Когда я распрямился, то увидел перед собой не гигантского кота, а красивую женщину лет тридцати с огненными волосами в неизменном красном пальто. Она хохотала так, что в уголках её разноцветных глаз собрались слёзы. Я обомлел.

– Так это был, была ты, – вырвалось у меня, – но как… зачем?

Зверь вытер изящной рукой с кровавым маникюром глаза и ответил:

– Спасибо, А́дам, давно меня никто так не веселил. Я иногда подглядывал за тобой, а сейчас подумал, нам будет проще общаться, если принять человеческий облик. Этот мой любимый. Присаживайся, не стой столбом.

Я послушно опустился на землю и осторожно поинтересовался:

– А как мне к тебе обращаться?

– Можешь звать меня Бекка4. – И я сразу решил, что осмелюсь настолько фривольно к нему обращаться только в самом крайнем случае. – Вижу, у тебя есть вопросы.

– Я один такой?

– Какой такой? – прикинулся ничего не понимающим Зверь.

– Ну-у-у, Избранный, – почему-то краснея, выпалил я.

– Может, нет, а может, да. Кто знает? – «Бекка» пожала плечами и кокетливо заправила локон за ухо. – В сущности, какая разница?

– Значит, не единственный, – выдохнул я, и почему-то мне стало легче.

– Один, не один, мы здесь не для обсуждения моих подопечных и сделок с ними. – Тон духа стал подчёркнуто официальным и суровым. – Считаешь, я не в курсе, что ты задумал?

Душевное равновесие, которое я обрёл буквально несколько минут назад, снова покинуло меня. Сердце пропустило удар. Несмотря на холод, на лбу выступили капли пота. Я не мог оторвать взгляда от глаз человеческой формы Зверя: голубой, как ясное небо, пронзал меня ледяными иглами, а зелёный, словно драгоценный изумруд, казалось, видел меня насквозь. Настроение собеседника менялось так же быстро, как цвета в северном сиянии.

– Что я задумал, Бе-к-ка? – пытаясь вернуть утраченную непринуждённую обстановку, проблеял я.

– Не пудри мне мозги, – сухо ответил дух. – К тебе вернулась память, и ты решил сделать то, что не удалось твоему прошлому воплощению.

Мысли запрыгали, как блохи во время дезинсекции. Мне стало трудно дышать, по венам разлилась паника.

– Успокойся. – Вдруг проявила сочувствие «Бекка», и только я решил, что меня пронесло, нанесла новый удар:

– А то я не могу прочитать, о чём ты думаешь.

«Нужно срочно перевести разговор в другое русло: Том Сла́ер явно не является любимым персонажем Зверя. Напрасно я надеялся, что он спустит мне с рук его попытку разорвать договор».

Усилием воли я подавил бессмысленное желание дать дёру и стал мысленно представлять сестру. Её образ подействовал на меня, как седативное средство: дыхание выровнялось, боль в груди притупилась.

– Почему ты заблокировал мою силу, когда мне исполнилось двенадцать? Из-за того случая?

– Да, ты был эмоционально нестабилен, не мог контролировать себя, и поэтому я посчитал, что ты пока не готов. Не заговаривай мне зубы, это не поможет.

Я и сам понимал, что обвести вокруг пальца короля лжи мне не под силу. По крайней мере, сейчас в его присутствии.

– Я не посмею, – побелевшими губами еле-еле прошептал я, но дух услышал и удовлетворенно кивнул.

– Согласно уговору с первым тобой, – как ни в чём не бывало продолжил он, – ты должен принести мне не менее шести жертв в обмен на вечную жизнь. Я получил пока только две.

– Я помню. – И склонив покорно голову, тихо, но твёрдо сказал: – Я не нарушу договор и выполню все пункты.

– Ты правда считаешь, что меня можно обмануть притворным смирением? – Саркастически рассмеялась «Бекка», и её глаза стали красными, а сквозь лицо проступил хищный оскал Зверя. – Мы знакомы полтора века, и мне известно, насколько ты упрям. – Я склонил голову ещё ниже.

– Я далёк от мысли, что ты откажешься от попыток разорвать договор, не пойму только одного: что такого произошло? Раньше тебя интересовало лишь то, как можно получить желаемое. Идеальный партнёр. Если честно,

Голос Зверя становился всё громче. В ответ я молчал и, сцепив зубы, продолжал удерживать образ А́вы, в надежде не думать о том, о чём хотелось.

– Ладно, – вдруг совершенно успокоившись, произнёс он, – дам тебе шанс попытаться разорвать договор, но у меня есть условие.

– Какое? – И выдал себя с головой своим любопытством.

– Ты должен посвятить в наши дела А́ву и получить её согласие.

– Зачем впутывать А́ву?

– Она твоя вторая половина души, ваше решение должно быть единым.

Мысль о том, чтобы рассказать всё без утайки сестре, страшила меня больше, чем предстоящие четыре убийства. Тем более, я уже наметил достойные жертвы. Они заслуживали смерти, так что это будет не преступление, а возмездие, как и в случае с Доном.

– Узнаю Чистильщика, – поморщилась «Бекка» и снова стала похожа на очаровательную женщину. – Никогда не понимал твоей склонности в прошлой жизни считать своё стремление убивать благородным. Что столь страшного в принесении кровавых жертв? Люди испокон веков так делали во имя моё. С другой стороны, у меня нет человеческих чувств.

– А как же смех сегодня? – удивился я. – Или ярость? – Вспомнив наш прошлый разговор, я невольно поёжился.

– Смех – не более, чем искусная имитация, – признался Зверь. – Я слишком долго живу среди людей. А вот ярость настоящая, помни об этом.

– Не забуду, – искренне пообещал я и, вознамерившись идти до конца, добавил:

– Можно мне подумать? Ещё же есть время? Не обязательно принимать настолько важное решение прямо сейчас?

Я, затаив дыхание, ждал ответа и неожиданно поймал на себе пристальный и недоумённый взгляд собеседника, будто он пытался понять, говорю ли я серьёзно.

– Так ты ничего не знаешь. – Дух склонил голову набок и прищурил глаза. – Любопытно.

– Не знаю чего?

– Потерпи, недолго осталось, – он усмехнулся и неожиданно засобирался. – Что-то подзадержался я тут с тобой. Теперь я свободен от пространственных оков, и у меня есть дела. Встретимся в момент перехода или в преисподней. Выбор за тобой…

С этими словами он пошёл к реке и в процессе начал распадаться на сотни маленьких огоньков, пока не исчез совсем.

***

Мне показалось, что мы беседовали, по крайней мере, пару часов. Однако, взглянув на экран смартфона, я обнаружил, что прошло всего несколько минут. Будто, ожидая А́ву, я задремал и видел странный сон.

«И так каждый раз, – проворчал я, – время останавливается, и ты, как дурак, щиплешь себя за руку, гадая, наяву это всё происходило или нет. Чёрт, можно было бы уже и привыкнуть за столько лет!»

В этот раз мне не пришлось наносить себе травмы. На припорошенной снегом земле виднелись следы кошачьих лап, ведущих к дубу, и отпечатки сапог, резко обрывающиеся у кромки воды. «Канул в Лету», – подходящее выражение к ситуации, но, увы, я знал, что Зверь ушёл не навсегда из моей жизни. Хотя нужно признать, что сегодня мне крупно повезло, и дух действительно благоволил мне. Можно сказать, что я отделался просто испугом. Мысль о том, что и он обязан исполнять договор и не в силах что-либо изменить, тогда просто не пришла мне в голову.

Я настолько погрузился в мысли о недавнем разговоре, что пропустил приход А́вы.

– Ты чего так байк бросил? – услышал я голос сестры. – Больше не дам тебе его ни за что! Разве можно так поступать с теперь уже легендарным представителем BMW.

А́ва стояла в метре от меня и читала мне нотацию о правилах обращения с мотоциклами, в общем, и чужой собственностью, в частности. Выглядела она ужасно. Потухшие красные от слёз глаза, тонкая, как пергамент, кожа, на шее виднелись следы от укусов и засосов, на правой щеке темнел синяк, на запястьях вздувшиеся отметины от чужих пальцев. Волосы торчали во все стороны, делая её облик ещё более беззащитным. Глядя на неё, я не мог больше злиться, хотя хотел и имел на это право.

Я вздохнул и поискал взглядом коробку с кольцом. Обнаружив её около корней дуба, уже слегка припорошенную снегом, я указал на неё:

– У меня для тебя подарок от Дона. Кольцо.

А́ва замотала головой и отшатнулась. В её глазах снова появились слёзы:

– Я не хочу, выкинь его. Оно не мне предназначено.

– Теперь твоё, – сказал я чуть более жёстко, чем собирался, и, видя, что у сестры вот-вот начнётся новый приступ истерики, поспешил объяснить:

– Это часть твоего алиби. Кольцо вполне сойдёт за помолвочное и докажет, что ты была счастлива с Доном. Раз вы собирались пожениться, то причины желать ему смерти у тебя отсутствовали.

– А как же родители? Они же знают правду. Вдруг мама с папой захотят…

– Уверяю тебя, не захотят. Когда вернёшься домой, покажешь кольцо и расскажешь, какой версии им нужно придерживаться. – И зло добавил: – Они согласятся, вот увидишь.

– Не знаю. Я не уверена, – растерянно проговорила сестра. – Думаешь, я смогу обмануть полицейских?

– Почему ты не спрашиваешь, что с Доном? Тебе не интересно, что с ним стало?

– Нет, – резко ответила А́ва и отвернулась, – но, надеюсь, он мёртв.

– Посмотри на меня! – заорал я. – И назови вещи своими именами! Ты рассчитывала, что я убью его, так?

Сестра вытерла слёзы, взглянула на меня исподлобья и тихо произнесла:

– Я не знала, справишься ли ты, но верила, что сможешь. Ведь всю жизнь ты защищал меня. И я надеюсь, что этот ублюдок мучался.

Мне хотелось сказать, что она предала меня, променяла на фальшивых друзей, из которых никто не сделал бы для неё то, что сделал я. Что из-за убийства Дона вспомнил, кто я, и теперь должен выполнить условия договора. Что я её люблю так, как никто не любил и не полюбит, и боюсь, что, узнав о возможности жить вечно, она не поддержит меня. Но вместо этого сказал:

– Не так сильно, как я хотел.

– Спасибо, – и, помолчав, добавила, – я скучала по тебе, А́дам. Больше не покидай меня, ладно?

– Хорошо, – выдавил я, потому что не ожидал от неё подобных слов. Казалось, уже целую вечность она не признавалась в том, что я ей нужен.

«Так, – подумал я, – сейчас не время для сантиментов, важнее закончить подготовку алиби».

– Послушай, А́ва, тебе ещё вот что предстоит сделать… – и кратко изложил ей свой план.

Сестра внимательно выслушала меня и признала, что в целом всё выглядит логично и может сработать. Мы вытащили мотоцикл на дорогу, и я на прощанье ей напомнил:

– Носи длинную одежду до тех пор, пока не

Сестра послушно повторила за мной легенду, завела мотоцикл и с рёвом унеслась домой. А мне ещё предстояло обдумать дальнейший план действий.

***

После того как А́ва уехала рассказывать родителям «правильную версию» произошедшего, я остался возле дуба. Мне было необходимо побыть в одиночестве и сосредоточиться на мыслях о договоре и последствиях его разрыва. Когда Зверь упомянул, что я ему должен ещё четыре жертвы, у меня мелькнула мысль: «Как удачно, что живых дружков-насильников осталось ровно столько, сколько мне нужно для выполнения условий договора», но потом отвлёкся на возможность разрыва сделки и угрозу беседы с А́вой. И вот сейчас я снова вернулся к обдумыванию сего счастливого стечения обстоятельств и, как заметил дух, «благородному оправданию своих поступков». Чем обусловлена минимальная схема убийств «1+5», я не смог понять из бардака воспоминаний. Однако в каждой жизни так выходило, что первая жертва была непреднамеренной, а оставшиеся пять и более – осознанными. Свою случайную жертву я принёс ещё в детстве. Дон – второй в списке.

Единственным прирождённым преступником являлся тот, кто заключил сделку. Иронично, что его тоже звали А́дам. Точнее, при рождении его нарекли Томасом (ещё одно возможное совпадение), но когда он стал жить среди индейцев, взял себе имя первого человека на Земле. Хотя следовало назваться Каином. Я всегда считал его чистым злом, безжалостным убийцей и удивлялся, что подобное ему исчадие ада способно на такую сильную любовь и верность.

Я никак не мог сосредоточиться и разобраться в коктейле из воспоминаний, ощущений, чувств. Они были моими и одновременно чуждыми мне. Я то ассоциировал себя со всеми воплощениями, то дистанцировался от них, пытаясь выделить себя в отдельную личность. Я не хотел погружаться слишком глубоко в омуты памяти, но должен был «пройти по лезвию бритвы», чтобы в этот раз всё сделать правильно. Я обязан разорвать договор даже ценой отказа от вечной жизни и потери своей души. Она и так уже навеки проклята.

Хаос усугублялся тем, что базовой моделью, незыблемым постулатом всех воплощений до текущего служила убеждённость в превосходстве мужчины над женщиной. В лучшем случае прекрасной половине отводилась роль безмолвного украшения, иногда верной помощницы, но никогда самостоятельной личности. Добродетельность мужей являлась аксиомой, поэтому мы (буду звать так все свои перерождения) в выборе жертв руководствовались принципом: «Все женщины – источник греха, начиная с Евы». За редким исключением, все убитые были либо шлюхами (ибо нет профессии древнее, чем эта, кроме политиков), либо выступали за права женщин, что считалось ещё бо́льшим прегрешением. В обоих случаях истребление нечестивых дев мы, подобно инквизиторам, рассматривали, как великое благо для них и спасение их душ от пламени ада.

Собственно, поэтому газетчики и дали Тому Сла́еру прозвище «Чистильщик», не только за тщательно вымытые тела жертв, но и за очищение общества. Несмотря на подобное отношение к дочерям Евы, некоторые из нас имели семью. В супруги, естественно, выбирались самые покорные и чистоплотные экземпляры. Красота не являлась обязательным атрибутом второй половины, а вот набожность крайне приветствовалась. Возможно, так мы пытались очистить свою душу, запятнанную скверной от заключения сделки, по сути, с аналогом христианского дьявола. А может, это и был один из его ликов, кто знает.

Однако в этот раз всё сложилось по-другому. А́ва – не шлюха. Сомневаюсь, что до колледжа она вообще знала о существовании подобных особей. Наша разведённая соседка, которую невзлюбила маман за яркую внешность и нежелание выходить замуж, не в счёт. И хотя одна из подруг сестры являлась ярой феминисткой, сама А́ва никогда не участвовала ни в каких демонстрациях или митингах. Да и я за двадцать лет существования так и не встретил девушки, которая могла бы сравниться с сестрой в чистоте помыслов и красоте души. Вплоть до мерзкого поступка Дона и его дружков, являвшихся представителями лучших семей Сиэтла, А́ва сохраняла невинность. И за год она ни разу не уступила плотским намерениям парня, даже несмотря на то, что искренне любила его.

С моей точки зрения, Три́кстер-младший, повстречавший такого ангела на своём безрадостном жизненном пути, должен был немедленно ухватиться за шанс очистить запятнанную грешными удовольствиями душу и желать сделать А́ву супругой. Подобное устремление естественно для любого настоящего мужчины – высшего существа, лучшего творения Бога.

Выбор Дона ломал безукоризненно выстроенную логику наших жизненных принципов, кроме одного…

«Нет, в этом нет никакого смысла, – сказал я вслух. – У Дональда Три́кстера просто не существовало мотивов, как у нас, применять насилие. Он совершил недопустимый проступок в отношении сестры, поэтому я абсолютно правильно принял решение убить его самого и четверых подельников. Да будет так! Они все должны отправиться в ад, где их душам самое место!»

После столь нелёгкого для меня разрешения дилеммы в отношении первого в нашей истории сознательного убийства мужчины алгоритм дальнейших действий сложился сам собой.

***

В начале марта мы с А́вой вернулись в Сиэтл. За три недели, проведённые дома, синяки и ссадины исчезли, а ожоги от сигар начали затягиваться новой кожей. Всё это время сестра при помощи матери прилагала максимум усилий для выздоровления, чтобы как можно быстрее вернуться в колледж и приступить ко второй части моего плана.

После того как газеты раструбили об убийстве наследника семьи Три́кстеров во время ограбления квартиры неизвестными, никому из знакомых сестры и в голову не пришло спрашивать А́ву о причинах, по которым она пропустила учёбу. Все в колледже были в курсе, что они с Доном встречались уже год, и многие считали их идеальной парой. Друзья сестры, позже допрошенные полицией, в один голос утверждали, что «никогда не встречали более влюблённой друг в друга пары» и «без сомнений, А́ва и Дон собирались в скором времени обручиться». Так что захваченное мной с места преступления кольцо как нельзя лучше вписалось в общую картину взаимоотношений потерпевшего и сестры.

Сильно помогли показания Эммы, безапелляционно заявившей под протокол: «Не буду скрывать, что влюбилась в А́ву с первого взгляда и надеялась на взаимность. Даже тату сделала – переплетённые буквы «E» и «А». Но когда А́ва познакомилась с Дональдом, и я увидела, как

На похороны А́ва не поехала, объяснив это тем, что не желает смотреть на мёртвое тело жениха и хочет помнить его таким, каким видела в последний раз – красивого влюблённого в неё парня, сделавшего ей предложение руки и сердца. На самом деле, ей бы и не пришлось лицезреть тело Дона – его похоронили в закрытом гробу, ссылаясь на глубокие раны, полученные от убийцы. Семейство Три́кстеров, как я и думал, не допустило, чтобы широкая общественность узнала, при каких именно обстоятельствах погиб их наследник, и что его тело превратили практически в фарш. Не сомневаюсь, что это они настояли на глупой версии с ограблением, ведь, по сути, я взял только деньги, кольцо и пару тряпок.

Единственное скупое заявление, которого дождались акулы пера от Три́кстеров, гласило:

«Мы сожалеем, что сын не познакомил нас со своей избранницей и до последнего скрывал намерение жениться. Возможно, если бы помолвка происходила в нашем доме, то подобного ужаса не произошло, и у нас появилась бы дочь».

Оставалось лишь невольно восхищаться их выдержке и способности беззастенчиво врать. Думаю, они знали о той, другой девушке, но предпочли не впутывать дочь помощника мэра в скандал и сделали вид, что не осведомлены об амурных делах сына.

Три́кстеры невольно сыграли мне на руку подобной реакцией. Вероятно, поэтому полицейские проявили невиданную тактичность и вызвали А́ву на допрос, лишь когда она вернулась в Сиэтл. Да и то, ограничились тем, что сняли отпечатки пальцев и взяли кровь на анализ.

Однако родителей полиция пригласила на предварительную беседу практически сразу, как началось расследование. В полицейском участке отец с матерью подтвердили, что их дочь в течение года встречалась с Дональдом Три́кстером. Совсем недавно, на Новый год, они приезжали в Даун Крик и выглядели влюблёнными друг в друга и очень счастливыми. В ту роковую ночь дочь действительно неожиданно приехала поделиться с ними радостью. На этом месте маман, как заправская актриса, всплеснула руками и произнесла:

«Какое счастье, что А́вочка не смогла дотерпеть до утра после того, как Дональд сделал ей предложение, и приехала в отчий дом! Страшно подумать, что и её могли тоже убить во время ограбления! Я бы не пережила, если б с моей единственной дочерью что-нибудь случилось!»

После она так натурально разрыдалась, что дальше допрашивали только отца. Он завершил показания рассказом о том, что утром А́ва отправилась на прогулку на мотоцикле, но не справилась с управлением и попала в небольшую аварию. Ничего страшного, в основном ушибы и ссадины. Если бы копы осмотрели байк, то нашли бы доказательства правдивости слов родителей, но пока имя А́вы не стояло в списке подозреваемых, экспертизу проводить не стали. Получилось, что зря же я волочил мотоцикл по берегу, а сестра впоследствии прекрасно сымитировала падение. С другой стороны, всегда лучше перестраховаться.

Уверен, родители догадались, кто отомстил за их дитя, но с их губ не сорвалось ни единого слова обо мне. Думаю, они решили: пока никто в лоб не спрашивает их о сыне, делать вид, что его не существует. Впрочем, им не привыкать.

Старый лейтенант из полиции Сиэтла, допрашивавший А́ву, сразу проникся к ней симпатией. Вопросами сильно не докучал и, в целом, выполнил свою работу до смешного формально. Правда, был один неприятный момент, связанный с тем, что эксперты всё-таки нашли множество отпечатков пальцев А́вы и её кровь на ковре в квартире потерпевшего. Но в итоге всё разрешилось благополучно: полицейские пришли к выводу, что такая хрупкая девушка никак не сумела бы убить парня, весившего в почти полтора раза больше, чем она. И уж, конечно, этот кроткий ангел не смог бы расчленить тело жениха, который только что стал её первым мужчиной.

План сработал практически идеально, и можно было переходить к следующему этапу: наблюдению за дружками Дональда Три́кстера, причастными к изнасилованию. Я собирался подробнейшим образом изучить их маршруты, знакомства и любимые места, дабы, когда уляжется шум от убийства их главаря, приступить к завершающей фазе. Я не хотел придавать жертвоприношению широкую огласку и не желал себе славы серийного убийцы. Всё, к чему я стремился – это выполнить условия сделки со Зверем и одновременно наказать обидчиков А́вы. После оказания сестре подобной «услуги» она не сможет мне отказать в маленькой просьбе, и мы станем свободными.

Однако вскоре я понял, о чём говорил дух. Случилось событие, вынудившее меня приблизить час возмездия. Остался неотвеченным только один вопрос: «Как Зверь об этом узнал?»

Джек

Я нёс обжигающий пальцы стаканчик с кофе, изо всех сил стараясь не пролить. Ещё немного и драгоценный эликсир бодрости окажется на полу или ещё хуже – на мне. Курить хотелось нещадно. При мысли о сигарете левое плечо с наклеенным никотиновым пластырем стало зудеть. От невыносимого желания там почесать вероятность разлива кофе возросла. Наконец я донёс свой бесценный трофей и издал победный клич. Марта, сидящая за соседним столом, подняла глаза от отчёта и посмотрела на меня с таким сожалением, с каким может только счастливая мать семейства:

– Жениться тебе надо, Джек. Вон уже седина начала пробиваться, тридцать шестой год пошёл, а ты всё в холостяках бегаешь.

– Что ж поделаешь, Марта, если ты уже замужем? Буду ждать, как верный пёс, твоего развода.

– Паяц, – улыбнулась Марта, и её щеки окрасились лёгким румянцем.

Подобный разговор неизменно возникал у нас где-то раз в месяц, и я неизменно отшучивался. Не мог же я рассказать ей правду.

«Мне шёл двенадцатый год. День Благодарения. Мама испекла тыквенный пирог и зажарила индейку. Я зашёл в кабинет отца, чтобы позвать его ужинать. Папа, как это часто бывало, заснул за столом прямо на разложенных бумагах. Пахло виски и дешёвыми сигаретами. Я застыл в дверях, не зная, как мне поступить: оставить всё как есть, и провести нормальный вечер без ругани родителей, или разбудить. После долгих колебаний, я решил посмотреть, что за документы на столе. Если это «дело Чистильщика», то лучше предоставить отцу проспаться до утра. Иначе он встанет дьявольски злым, и праздник будет безнадёжно испорчен. Если просто по работе, то велика вероятность,

Это был фоторобот. Точнее, копия искусно нарисованного портрета женщины. В то время ещё не существовало специализированных программ, и рисунок был выполнен карандашом. Не знаю, насколько фоторобот был близок к оригиналу, но художник изобразил лицо с таким количеством деталей, что казалось, она сейчас улыбнётся. Женщина с портрета просто поразила меня своей удивительной красотой. В ней было прекрасным всё: глаза с чуть вздёрнутыми уголками, пухлые губы, высокие скулы. Несмотря на то что, вероятнее всего, эта женщина являлась преступницей, и на вид она была старше меня лет на тридцать, её образ навсегда отпечатался в моей памяти.

Я осторожно спрятал листок за пазуху и покинул кабинет, молясь, чтобы отец утром не стал искать пропажу. Добычу я спрятал в своей комнате, и часто перед сном вглядывался в лицо незнакомки, пытаясь понять, кто же она. Мне повезло, позже я узнал, что фоторобот не являлся важной уликой из дела Чистильщика, и поэтому его не хватились.

Повзрослев, я периодически задумывался, была ли моя одержимость женщиной с рисунка дьявольским наваждением или просто влюблённостью мальчишки, вступившего в пубертатный возраст. Так или иначе, с тех пор я всегда бессознательно пытаюсь найти в толпе её черты».

– И где ты увидела седину? Я ещё мужчина хоть куда, в самом расцвете сил.

– Да уж, мужчина в расцвете сил, – фыркнула Марта.– Тебе что, заняться нечем? Могу подкинуть работёнку. Когда в отпуск уходишь?

– Сегодня какое? Двадцать четвёртое мая? Ещё две недели смотреть на ваши унылые физиономии.

– Везунчик, – вздохнула коллега и указала на заваленный документами стол, – а меня скоро похоронят в этих бумажках. Я ещё не успела обработать прошлые запросы, а сегодня пришла новая порция. Воистину, понедельник – мой самый нелюбимый день недели

– Я тебе помогу, – пообещал я, устраиваясь на рабочем месте, – всё равно до отпуска вроде никаких дел не намечается. Сейчас напишу пару последних рапортов и присоединюсь к тебе после ланча. Я возьму запросы с первого мая до середины месяца, а ты – остальные.

– Тогда с меня ланч!—воскликнула Марта.—Спасибо тебе, Джек, лейтенант хочет видеть отчёт об обработанных запросах к завтрашнему полудню. А к нам, как на грех, сегодня свекровь приезжает, не хотелось бы допоздна задерживаться на работе и потом выслушивать, какая я плохая жена и мать.

– Ты отличная жена и мать!

– Да, ведь я кормлю семью китайской едой всего лишь дважды в неделю! – рассмеялась она и вернулась к работе. Я последовал её примеру.

После ланча я забрал со стола Марты стопку факсов и распечаток. Надо же, на дворе XXI век, а полицейские так и шлют по-старинке факсы. Есть же электронная почта, в конце концов

Работа с запросами весьма нудная и кропотливая: в базе преступлений нужно по ключевым словам найти схожие случаи, собрать информацию в отдельный файл и отправить ответ. Если совпадений нет или данные засекречены, то всё равно необходимо выслать пояснения или отказ. В том случае, когда запрос поступает по поводу конкретных серии убийств или преступников, приходится идти в архив и рыться там. А ведь в день могут прислать до десятка запросов из разных штатов. Многие ушлые детективы только и занимаются подобным бумагомарательством вместо расследований по горячим следам, чтобы снять с себя ответственность за «холодные» дела5. Потому что если обнаруживается несколько похожих убийств, их можно объединить в федеральную серию, и тогда расследование передаётся в ФБР. Главное условие: преступления должны быть совершены в разных штатах. Правда, так случается нечасто, но детективы раз за разом не теряют надежды и упорно шлют запросы, отнимая время у коллег.

Я работал, не поднимая головы, почти до трёх часов дня. Вдруг один из запросов мне показался задвоенным. Я вернулся к проделанной работе, и действительно: из Сиэтла поступило две практически одинаковых заявки от четвёртого и от пятнадцатого мая.

На всякий случай, я ещё раз перечитал сообщения: в обоих случаях жертвы – молодые мужчины из благополучных семей (личности установлены), найдены в разных районах города, горло перерезано, половые органы отделены, на животе вырезан знак, похожий на перечёркнутый логотип Макдональдса.

Я положил оба документа перед собой, что-то смущало меня в этих убийствах, и вовсе не отрезанные гениталии и не выбор жертв. Что-то знакомое, но вот что?

– Ставлю двадцатку, что убийца – женщина! – Раздался из-за плеча голос Марты. – Так и напиши им.

– С чего ты взяла?

– Почти уверена, что мотив – месть. Убийцы мужского пола редко отрезают гениталии у собратьев, сказывается цеховая солидарность. Они, скорее, просто застрелят, в крайнем случае, задушат или забьют до смерти. Женщины – дело другое, ими движут эмоции. Оттяпать причиндалы бывшему дружку или, например, насильнику, самое оно. И хотя, по статистике, дамы предпочитают менее кровавые способы расправы, всегда есть исключения. Да и чтобы перерезать горло, особой силы не нужно. Достаточно взять острый инструмент и подобраться поближе к жертве. Так что «Cherchez la femme («Ищите женщину», пер. с французского)».

– Может, ты и права, – протянул я. – Довольно убедительно звучит, но меня беспокоит сейчас не пол убийцы.

– А что же тогда?

– Не знаю, но что-то в этих убийствах мне кажется знакомым.

Я продолжил обрабатывать запросы, но мысли упорно возвращались к убийствам в Сиэтле. Мне повезло: среди заявок не было ни одного по застарелым преступлениям, и мне не пришлось идти в архив. Терпеть не могу это сонное царство, к тому же там редко делают уборку, а у меня аллергия на пыль. Причём не на уличную, иначе я бы спускал все деньги на лекарства, а на бумажную или книжную. Поэтому дома пришлось все книги и старые отцовские дела отнести на чердак. На все запросы, кроме тех, что из Сиэтла, я составил отказы и переслал Марте на проверку. Всё же это не мой участок работы, и я мог недоглядеть какие-нибудь нюансы.

В четверть седьмого я всё ещё пялился в сводки о жертвах из Сиэтла и знал все детали уже наизусть. Автоматически я рисовал ручкой описанный в них знак, который оставил убийца. Именно он вызывал у меня чувство тревоги и заставлял предположить, что это не просто схожие убийства, а начало серии. Непонятно,

«Интересно, в прессу уже что-нибудь просочилось? – подумал я и открыл интернет. – Ага, вот оно в чём дело, – пробормотал я, увидев заметку об убийстве Фрэнка Пи́терса, второй жертвы. – Любопытно, каким образом коллегам удалось избежать огласки о первом трупе, Свене Ми́колсоне? Учитывая, кто его мать, выглядит по меньшей мере странно. Неужели придерживают инфу, уповая на быстрое расследование?»

Я взял изрисованный листок, чтобы выбросить, и вдруг, при взгляде на каракули, сердце пропустило удар. На висках выступил пот, и похолодели руки. Я медленно повернул рисунок на девяносто градусов

– Департамент полиции Сиэтла, серж…

– Это детектив Смит из полиции Питтсбурга, мне нужно срочно поговорить с детективом Бе́ркли. У меня важные сведения для него насчёт убийств Ми́колсона и Пи́терса, – выпалил я, невежливо перебив сержанта, как бы его не звали.

– Понял. – Голос стал серьёзным, будто офицер вытянулся по струнке. – Подождите, я вас переключу.

Дурацкая мелодия играла целую вечность, и наконец в трубке раздался голос:

– Детектив Бе́ркли слушает. Какие у вас сведения по убийствам?

– Я детектив Смит из полиции Питтсбурга, – повторил я, – к нам поступили ваши запросы.

– У вас есть совпадения? – Мне даже стало неудобно: столько надежды прозвучало в голосе детектива. Что ж, нельзя его в этом винить.

– Нет, но я, кажется, знаю, что за знак вырезан на животах жертв. Я уже видел похожий раньше.

– И как это поможет в поимке убийцы?

– Дело в том, что в начале…

Тут кто-то громко позвал Бе́ркли, и он сказал:

– Подождите минутку.

– Да, конечно, – ответил я, тщетно пытаясь понять, что же говорят детективу, но он, как назло, прикрыл микрофон рукой.

– Извините, детектив Смит, но я вынужден прервать наш разговор, мне нужно идти.

Внутреннее чутьё мне подсказало, что произошло нечто важное.

– Третье убийство, детектив? Вы нашли третий труп?

– Откуда вы узнали? Слышали, как мне докладывал офицер?

– Нет, просто я практически на сто процентов уверен, что уже встречался с подобной серией. Могу я попросить фото жертв, чтобы полностью убедиться в своих выводах?

– Пришлите официальный запрос, я посодействую. А сейчас извините, мне пора на место преступления. – И положил трубку.

Я тут же устремился к столу Марты за бланком запроса, заполнил его и хотел уже было отправить. Но тут вспомнил, что на нём нужна подпись лейтенанта, и поэтому придётся отложить заявку до завтра. Выходя с работы, я содрал никотиновый пластырь с руки и отправился в ближайший магазин за сигаретами. Мне предстояла непростая ночь.

Я приехал домой и сразу полез на чердак. Безостановочно чихая и игнорируя жутко чешущиеся глаза от пыли, я стал перебирать кучу старого хлама, который давно следовало выкинуть. Спустя полчаса я, наконец, нашёл, что искал – коробку с материалами по Чистильщику. После ужина разложил на столе многочисленные копии рапортов, вырезки из газет и записную книжку, исписанную размашистым отцовским почерком.

***

Мой отец, Джордж Смит, стал самым молодым детективом в отделе убийств Питтсбурга в 1960 году. Ему исполнилось всего двадцать шесть, он жаждал стоять на страже закона и отчаянно романтизировал работу полицейских. Убийство проститутки было его самым первым делом в карьере. И как вышло потом – оно его и погубило.

04 апреля 1960 года

Это был совершенно будничный вызов – патрульными в Триптауне6обнаружен труп ночной бабочки позади мусорных баков. На первый взгляд, ничего интересного. Проститутки – частые жертвы как уличных потасовок, так и разборок с сутенёрами. И наши ребята чуть ли не ежедневно выезжали на вызовы в этот криминальный район.

Моему напарнику, старику Хэндерсу, оставалось до пенсии всего полгода, и он страшно не хотел выходить из уютного кабинета и рыться на помойке. Но ему полагалось передавать мне опыт, поэтому ворча и изрыгая ругательства, он всё же соизволил поехать на место преступления.

Прибыв в Триптаун, мы осмотрели труп. Кое-какие детали привлекли моё внимание. Во-первых, убитая была обнажена, тщательно расчёсана и вымыта с явно хлорсодержащим средством. И только след от пореза выглядел, словно на горло жертвы повязали красную нить.Во-вторых, поза. Руки девушки были скрещены на груди, как у египетских фараонов, а на каждом глазу – по центовой монете. Тем не менее, потратив время на весь этот спектакль, убийца положил труп прямо в мусор, будто давая понять, что там ей самое место. В-третьих, на животе была вырезана буква «В».

С моей точки зрения, перед нами лежала жертва психа или маньяка. Ведь никто из обитателей трущоб или членов преступных группировок не стал бы так заморачиваться.

Далее отец подробно описал, как поделился с напарником выводами, но Хэндерс отмахнулся от него. Старик хотел спокойно доработать остаток срока без неприятностей, которые сулили «выдумки» молодого детектива, и желательно в тёплом кабинете, перебирая бумажки

Следующая запись была сделана отцом седьмого апреля.

«Личность убитой удалось установить на редкость быстро. Кэрол Сандарс, семнадцать лет, сбежала из приёмной семьи три месяца назад. Приехала в Питтсбург из родного города на автобусе. Сначала бомжевала, потом приглянулась местному сутенёру, и он взял девушку под крыло. За день до убийства состоялся её дебют в качестве ночной бабочки.

К сожалению, товарки Кэрол не видели ни клиента, с которым она ушла, и не заметили, во сколько это случилось. Других подробностей выяснить не удалось».

Я перелистнул несколько записей вперёд, но там больше ничего не было об убийстве Кэрол, только одна странная строчка, подчёркнутая дважды: «Довольно редкий способ убийства». Тогда я взял папку и начал искать, к чему могла относиться подобная фраза. Среди документов лишь два представляли интерес: отчёт коронера и короткая записка от некоего мистера Дж. Найфа.

Протокол о вскрытии был абсолютно стандартным. Я быстро пробежал глазами по знакомым формулировкам, пока не наткнулся на любопытную подробность: горло девушки перерезано одним чётким с сильным нажимом движением. Но орудием послужил не нож, как предполагалось, а опасная бритва с интересным нюансом: более широкое лезвие, чем у стандартных экземпляров, и оно имело квадратную форму.

Записка содержала следующую информацию:

«Ваше орудие убийства может быть немецкой опасной бритвой Solingen. Изделия этой

Я полез в интернет и вскоре нашёл буквально пару строк о Дж. Найфе: «Джеффри Найф – известный коллекционер холодного оружия. Его собрание ножей и опасных бритв со всех уголков мира является лучшим в США. Признанный эксперт. Неоднократно сотрудничал с полицией и ФБР в качестве консультанта».

Другие улики, увы, не дали никаких ниточек детективам. Тело было вымыто с отбеливателем «Клорокс», который стоял в ванне чуть ли не каждой американской семьи. Поза фараона, как прочитал отец в энциклопедии, придавалась телу в древнем Египте, чтобы после смерти Ка (духовный двойник человека) и Ба (душа) нашли друг друга в загробном мире. Монеты в верованиях многих народов служили платой за переправку души через подземную реку. Это могло означать только то, что либо убийца увлекался мифологией, либо учился в колледже. Ни отпечатков пальцев, ни волос не удалось найти. Что касается буквы «В», то по её поводу у отца пока не было никаких версий, кроме того, что с неё начинается имя убийцы. Следствие зашло в тупик.

Я чихнул и отодвинул бумаги. Пепельница заполнилась окурками, а кофе давно остыл. Я потянулся, чтобы размять задеревеневшую поясницу, и решил, что нет ничего хуже, чем холодный кофе, и надо бы приготовить новый. До утра оставалось несколько часов, а я так и не нашёл ничего убедительного. Я вытряхнул остатки растворимого кофе в кружку и залил кипятком. Воздух тут же наполнился кислым запахом дешёвого сублимата.

«Гадость какая, – поморщился я, – но выбора нет – нужно продолжать поиски, иначе не видать мне подписи на запросе, как своих ушей».

Я вернулся к столу, зажёг новую сигарету и стал копаться дальше. Три года отец жил нормальной жизнью, изредка вспоминая первое дело.

22 мая 1963 года

Я поехал в Уилмингтон навестить в доме престарелых тётушку Джоан. Милое создание, но страшно любопытная и болтливая. Вывалив на меня гору старушечьей чепухи, она вдруг сказала: «У нас всегда был милый город, эдакая тихая гавань. Но в прошлом месяце на городской свалке нашли труп девушки. – Тут тётя понизила голос. – Говорят, она занималась древней профессией».

Я насторожился.

«Но это не всё, – с горящими глазами вещала тётушка, – по слухам, тело девушки кто-то тщательно вымыл, а руки сложил на груди, как у ангела. Кому понадобилось сначала тратить время на очищение тела, а потом бросать его в нечистоты, ума не приложу? Да ещё эти намёки, что продажная девка такая же светлая душа, как и ангелы Божьи. Чистое святотатство! Вот попомни мои слова – это сделал Антихрист!»

Дальше я перестал слушать разглагольствования Джоаны. Мой мозг напряжённо работал.

«Таких совпадений не бывает! Неужели убийца снова вылез из своей норы?»

Прервав рассказ о богохульстве, я извинился перед тётей и поехал в местный полицейский участок. Там меня направили к детективу Чамису, который занимался делом уилмингтонской проститутки.

Отец рассказал Чамису о собственном расследовании три года назад. Детали совпали вплоть до буквы на животе, и детективы пришли к однозначному выводу, что убийца один и тот же. Чамис оказался таким же дотошным полицейским и на предложение коллеги держать связь на случай обнаружения кем-то из них новых улик или соображений ответил согласием.

По дороге домой отцу пришла в голову идея обзвонить полицейские управления от Питтсбурга до Уилмингтона: вдруг там тоже происходили подобные убийства. Задача оказалась не из лёгких: не во всех городах, особенно крупных, обрадовались тому, что чужаки суют нос в местные дела. Но упрямства отцу было не занимать, и как только у него образовывалось свободное время, он продолжал искать доказательства своей теории: на Восточном побережье появился серийный убийца.

Наконец ему повезло. Полиция Ричмонда подтвердила, что в марте 1961 года у них произошло схожее убийство. Ещё одна жертва обнаружилась в Гринвилле. Преступление было совершено в апреле 1962 года. Всё встало на свои места. В середине сентября 1963 года отец записал следующее:

«Наконец я собрал убедительные доказательства того, что Кэрол Сандарс – первая жертва в серии. Воодушевлённый результатами я подал капитану рапорт, где подробно изложил свою теорию о серийном убийце-маньяке, который раз в год весной совершает акт очищения общества от грешниц. За эту особенность я дал ему прозвище «Чистильщик». Капитан моего пыла не оценил и два часа кряду орал на меня в кабинете. Как следствие, дело не только не открыли заново, но и пригрозили увольнением, если я буду копаться в этой истории. Но я всё же попробую убедить коллег…»

Полиция других штатов тоже отвергла теорию. Никому не нужна была серия. Тогда в отчаянии отец обратился к знакомому репортёру, опубликовавшему материалы расследования. Шум поднялся неимоверный, и отца уволили с работы.

Так бы всё и закончилось, если бы в марте 1964 года в Саванне не нашли новую жертву Чистильщика. На этот раз газетчики не растерялись, и уже в вечернем выпуске на первой полосе опубликовали статью об убийстве. Телефоны всех полицейских управлений стали разрываться от звонков граждан, возмущённых бездействием правоохранительных органов. На следующий день отца восстановили в должности.

Листая чуть пожелтевшие страницы записной книжки, я видел первые признаки его одержимости этим делом. Весь год, даже будучи гражданским лицом, отец не прекращал думать о Чистильщике.

Больше всего его мучили два вопроса: «Как тела доставлялись с места убийства до мусорок, где их обнаруживали?» и «Что означает вырезанная буква «В»?»

По поводу второго вопроса отец практически не сомневался, что это своеобразное клеймо Чистильщика, первая буква слова «Bitch». В итоге он пришёл к выводу, что убийца заворачивал трупы после обработки во что-то типа плёнки или большого мусорного пакета. Если бы он перевозил их как есть, то криминалисты обнаружили бы на телах как минимум ворсинки от обивки багажника или сидений машины. Убийства были совершены весной, в марте-апреле, и раз нет ни единого отпечатка пальцев, значит «Чистильщик» надевал перчатки, в том числе и как средство защиты от грязи мусорок.

Несмотря на десятки построенных теорий, отец так и не приблизился к пониманию личности убийцы. Хотя география преступлений указывала на то, что он либо часто переезжает с места на место, либо у него разъездная работа.

Как только отца

Несмотря на то, что версия о серийном убийце подтвердилась, все пять дел вскоре закрыли, так как следующей весной ни в одном городе на Восточном побережье подобных убийств не произошло. Вскоре все забыли о Чистильщике, но только не мой отец.

***

После бессонной ночи я был почти уверен, что на жертвах Сиэтла вырезан знак Чистильщика. Само по себе это, конечно, ничего не значило, тем более, что почерк имел существенные отличия. Но внутреннее чутьё мне подсказывало, что неспроста такие совпадения. Несомненно, сиэтловский убийца не являлся Чистильщиком – прошло полвека с момента первого случая. Даже если он был в то время юнцом, то сейчас уже глубокий старик, и ему вряд ли под силу одолеть двадцатидвухлетних парней. Да и отец не сомневался, что Чистильщик умер у него на глазах в феврале 1990 года.

По дороге на работу я завернул в «Старбакс» и, наконец, выпил хороший кофе. Лейтенанта ещё не было на месте. До его появления я раз пять выходил покурить и выпил ещё две кружки кофе, чем вызвал озабоченность Марты. Видя моё жуткое состояние, красные глаза и крайнюю нервозность, она ничего не спрашивала, только изредка кидала вопросительные взгляды в мою сторону. Едва лейтенант переступил порог своего кабинета, как я кинулся к нему с запросами в руках.

– Я думаю, Чистильщик вернулся! – выпалил я вместо приветствия. Я знал, что он поймёт, о ком я говорю, ведь когда-то Стивен Райт был напарником и другом отца.

– И тебе доброе утро, Джек, – спокойно произнёс лейтенант. – Странные мысли в такой прекрасный день. С чего это ты решил стряхнуть пыль с этого старого, как мои кости, дела?

– Дьявол! Прошу прощения, лейтенант Райт. Доброе утро, сэр. – Вспомнил я и о вежливости, и о субординации одновременно. – Докладываю: к нам в отдел поступили запросы от полиции Сиэтла. Совершено два убийства, возможно, уже три. Почерк похож на Чистильщика. Хотя признаю, есть много отличий: пол жертв, частота преступлений, география.

– Тогда с чего ты взял, что это его рук дело. – Помрачнел друг отца. – Если случаи так не похожи. Да и не может твой маньяк быть Чистильщиком, уже лет сорок прошло с последнего случая.

– Точнее, сорок шесть, сэр!

– Вот-вот.

– Похоже, на телах вырезан знак в виде буквы «В». Точнее буду знать, когда вы подпишете мой запрос в Сиэтл, и они мне пришлют фотографии с мест преступления.

– Ясно, давай свои бумажки и садись. Чувствую, разговор будет долгим и неприятным.

Лейтенант внимательно изучил сведения коллег из Сиэтла и тяжело вздохнул:

– Понимаю, почему ты подумал об этом деле, но одного знака недостаточно для подобных скоропалительных выводов.

– Я знаю, – устало выдохнул я, – и всё-таки интуиция мне подсказывает, что убийства как-то связаны с Чистильщиком.

– Считаешь, подражатель?

– Это первое, о чём я подумал. Но не сходится, в газетах про знак ничего не писали. Отец и другие детективы держали эту подробность в секрете. Да и подражатель воспроизвёл бы всё максимально точно.

– Тогда кто?

– Есть одна идея – родственник.

– Чистильщика? Думаешь, у него была семья?

– Почему бы и нет. Многие серийные убийцы считались добропорядочными и уважаемыми людьми. Ходили в церковь, вносили вклад в благотворительность, имели семьи, а некоторые даже участвовали в собственной поимке.

– Намекаешь, что это, вероятно, внук…

– Или сын.

– Сын одного из детективов, участвовавших в расследовании?

– Не хотелось бы расширять список до коронеров и прочих участников, но, думаю, наследник либо Чистильщика, либо полицейских.

– Так, давай не пороть горячку. Сначала убедимся, что знак действительно тот.

Я будто перенёсся на двадцать лет назад.

«В тот поздний вечер я проснулся по нужде и случайно услышал, как отец спорит со Стивеном на кухне.

– Стив, это точно он! Я почти уверен!

– Да с чего ты это взял, Джордж? Столько лет прошло, а ты всё успокоиться не можешь?

– Я должен взять его, Стив, как ты не понимаешь! Это мой долг!

– Твой долг заботиться о семье. Когда ты последний раз водил жену в ресторан или сына на бейсбол? Джеку уже пятнадцать, он нуждается в отце. Разве ты не видишь, как он любит тебя и боится тебя разочаровать?

Я услышал, как отец начал ходить из стороны в сторону. Он всегда так делал, когда был не согласен с тем, что слышит.

– Причём тут Маргарет и Джек? С ними всё хорошо, я уверен.

– Джордж, я общаюсь с твоей семьёй чаще, чем ты. Ты вот знаешь, например, что твой сын не хочет быть полицейским?

– Глупости, конечно, хочет.

– Нет, он хочет стать адвокатом, но дрожит от страха при мысли, что ты будешь против.

– Естественно, я против! Но сейчас речь не о будущем Джека, а о Чистильщике. Я уверен, это Том Сла́ер.

– Хорошо, давай по порядку. Ты считаешь, что у Чистильщика было не пять жертв, а шесть.

– Да!

– И что первой его жертвой стала так и неопознанная мулатка в 1958 году.

– Точно!

– А убил её некий Том Сла́ер, 1920 года рождения, о котором все говорят, что он великолепный семьянин и честный трудяга? Ты ещё скажи, что фамилия у него подходящая7.

– Это маска! Он и есть убийца.

– Послушай, Джордж – В голосе Стивена послышалась усталость. – Почему ты так уверен, ведь убийства не идентичны?

– Во-первых, с вероятностью в девяносто процентов девушка убита той же бритвой, точнее скажу, когда придёт копия заключения от эксперта; во-вторых, её тело было вымыто Клорексом; в-третьих, труп найден в мешке; в-четвёртых, есть свидетельские показания, что рано утром в день обнаружения тела Сла́ер выкидывал ковёр на свалку, от которого за версту воняло хлоркой; наконец, в-пятых, он бо́льшую часть жизни проработал коммивояжёром и объездил всё Восточное побережье.

– Но у этой жертвы отрублены руки и нет вырезанного знака, а Сла́ера допросили и отпустили. Ты же сам читал протокол: он просто делал уборку перед возвращением супруги

– Да как же! Он убил бедную девочку и вынес её труп в ковре, на который, видимо, попала кровь. Он пытался замыть пятно отбеливателем, но неудачно, и поэтому избавился от него. Какая жалость, что эти недотёпы не проверили чёртов ковёр!

– Джордж, ты же опытный детектив, служишь в полиции уже тридцать лет и не можешь не понимать, что это косвенные улики, а, если честно, то и вовсе твои домыслы.

– Вот поэтому я и прошу тебя мне помочь! Ты же мой напарник, в конце-концов, уже семь лет. Я не собираюсь предъявлять Сла́еру обвинения. Просто хочу показать ему фото жертв и посмотреть на его реакцию. Ты со мной?

Стивен тяжело вздохнул и сказал:

– Хорошо, Джордж. Давай сначала дождёмся заключения эксперта. И если, я подчёркиваю, если окажется, что раны нанесены одной и той же бритвой, то я поеду с тобой.

В феврале 1990 года отец и Стивен поехали допросить Томаса Сла́ера в Милл-Крик. Оказалось, что подозреваемый практически при смерти и находится в больнице. Это не смутило отца, и он прорвался к Сла́еру в палату, полную родственников. По досадному совпадению при виде детективов у подозреваемого случился сердечный приступ, и он скончался. Семья Сла́ера подала в суд на полицию Питтсбурга. Шумиха закончилась увольнением отца со службы, точнее, его принудительно проводили на пенсию. Через три года папа спился и умер. После его смерти я забрал документы из юридического колледжа и поступил школу полицейских».

Я отогнал морок воспоминаний и продолжил разговор.

– И способ убийства в Сиэтле тот же. Эх, если бы можно было сравнить раны новых жертв с… – И тут мне в голову пришла отличная мысль:

– А что если мне присоединиться к расследованию? Конечно, в случае совпадения знаков на телах, – поспешил я добавить.

Лейтенант печально посмотрел на меня, немного помолчал, что-то обдумывая, и сказал:

– Джек, я не смог остановить Джорджа и вижу, что и тебя не удастся отговорить. Сын стоит отца. Капитан полицейского департамента Сиэтла – мой однокашник по академии, я договорюсь с ним от твоём временном переводе.

– Спасибо, Стив, то есть сэр! – Я вскочил со стула, намереваясь бежать к Марте, чтобы отправить запрос, но Райт остановил меня:

– Погоди благодарить. У меня есть два условия. Первое – ты отправишь детективу Бе́ркли запрос не только на фото жертв, но и на отчёт коронера. И если улики совпадут, тогда отправишься в Сиэтл. Второе – у тебя всего шесть месяцев, Джек. Пообещай мне, что если за полгода ты не выйдешь на след убийцы, то навсегда забудешь о Чистильщике

– Я согласен, сэр. Разрешите идти?

А́ва

«Проклятье! Как же, оказывается, сложно делать вид, что убита горем и принимать соболезнования по поводу «безвременной кончины возлюбленного», – думала я, в очередной раз натягивая на лицо скорбную личину и выдавливая подобающе грустную улыбку. – Наверное, жёны, отравившие мужей за их «преданность семье», чувствуют себя также: стараются не выдать истинных чувств, владеющих ими, – радости и облегчения».

Толпы сочувствующих не оскудевали: подруги, знакомые и даже преподаватели из колледжа, а до этого – соседи и, что удивительно, оставшаяся в Даун Крике кучка одноклассников, – все они доставали меня своим участием. Даже родители, знавшие правду, порой забывали о событиях, предшествовавших смерти Дона, и искренне принимали соболезнования. Иногда казалось, что мама наслаждается ситуацией: наконец она в центре внимания, и её имя упоминается рядом с сильными мира сего. А́даму такое поведение не нравилось, он считал, что нашей семье лучше не высовываться и не мелькать на публике.

Периодически я не могла себя заставить участвовать в этом спектакле. Вместо надлежащих «спасибо, я тронута» или «благодарю за участие» мне хотелось визжать, топать ногами, как капризный ребёнок, и на весь мир проорать: «Дональд Три́кстер был мерзким ублюдком и сукиным сыном! Он заслужил свою участь: собаке – собачья смерть!» Но, конечно же, я не могла так поступить и скрепя сердце продолжала играть роль безутешной невесты.

На похороны я не поехала, ещё были слишком видны синяки и ушибы на лице. Естественно, в качестве объяснения пришлось сочинить тошнотворно сладкую сказку о великой любви и нежелании видеть труп жениха. На самом деле, я боялась, что не удержалась бы, и мои последние слова о покойнике звучали бы, как: «Гори в аду, ублюдок!» или «Надеюсь ты мучался, когда подыхал».

А́дам изо всех сил берёг мою психику и отказался рассказывать подробности расправы над Доном. Только упомянул, что выродок получил по заслугам и, к сожалению, умер слишком быстро.

Честно говоря, я не узнавала себя в последнее время. Я всегда была мягкосердечной и, чего греха таить, наивной. Последние же события превратили меня в жаждущую мести фурию. Душевные раны продолжали кровоточить. Они не могли, увы, так быстро затянуться новой кожей, как физические. Из-за моих рыданий при виде кольца А́дам подумал, что в глубине души я всё ещё люблю Дона и тихо страдаю. Как будто такое вообще возможно!

На самом же деле, мои мысли выглядели так:

«Какая жалость, что я не знаю всех подробностей о том, как подыхала эта тварь!»

И плакала я от стыда и злости на себя. Ведь я действительно совсем недавно мечтала о кольце на безымянном пальце. Идиотка!

В итоге всё сложилось как нельзя лучше – церемония погребения Дональда прошла в узком кругу во избежание огласки. Парочка журналистов смогла пробраться в церковь, но их ждало разочарование – закрытый гроб и никаких скандальных смачных подробностей, связанных с покойным. А мне не пришлось плевать на его могилу публично. Кроме кучки причастных: А́дама, судмедэксперта, следователей из полиции и родителей Дона – никто так и не узнал, при каких обстоятельствах умер единственный сын Три́кстеров. И кстати, несмотря на сделанное заявление, судья и окружной прокурор так и не предприняли ни единой попытки познакомиться со мной. Думаю, сейчас они прилагали массу усилий, чтобы расследование закончилось как можно быстрее, и опасная для их карьеры история поскорее сошла на нет.

Труднее всего было обманывать Эмму и Аннабель. Когда я вернулась в Сиэтл, они окружили меня такой душевной теплотой и заботой, что на глаза наворачивались настоящие слёзы. Подруги ходили вокруг меня на цыпочках и обращались, как с драгоценной китайской вазой эпохи Мин. А всё потому, что пока я оставалась в Даун Крике, ожидая исчезновения синяков и ссадин, на плаву меня удерживали злость и

Стоило мне оказаться в кампусе колледжа в обществе любимых подруг, как гнев ушёл на второй план, и на авансцену вступила боль. Воспоминания о счастливых днях обрушились на меня яростным водопадом, переплетаясь причудливым узором с эпизодами иснасилования. Иногда во сне я весело хохотала над шутками Дона или видела, как мы гуляем под звёздным небом. Но чаще я просыпалась с криками, мокрая от пота, не понимая, где нахожусь. Реалистичные кошмары, в которых я чувствовала запах собственной горелой плоти и слышала издевательский смех, сводили с ума. Уже зажившие ссадины и синяки от лапавших меня рук начинали мучительно пульсировать, заставляя корчиться от боли. Я стала бояться ночи. Аннабель и Эмма поддерживали меня, как могли, списывая моё состояние на шок от гибели Дона. Я разрывалась между желанием рассказать им правду и страхом от того, что правда выйдет наружу. Вскоре я стала похожа на убитую горем невесту без каких-либо уловок.

***

На допрос меня всё же пригласили, но я знала, что этого не избежать. Мы с А́дамом тщательно подготовились и обговорили все мелочи вплоть до внешнего вида. Для посещения участка я выбрала, как и положено скорбящей невесте, траурный чёрный наряд: элегантное кашемировое пальто, ботинки на низком удобном каблуке, кожаные перчатки. Слегка отросшие волосы зачесала и забрала в пучок – просто и изящно, а поверх повязала платок в стиле героини Сьюзан Сарандон из фильма «Тельма и Луиза». Приталенный силуэт платья-футляра делал мою фигуру хрупкой, а длинные рукава удачно скрыли начавшие затягиваться ожоги. Завершали скорбный образ небольшая сумка-клатч и огромные солнцезащитные очки.

Окинув себя взглядом в зеркало перед выходом, я осталась довольна: невинный нежный ангел с бледным осунувшимся лицом и печальными, полными боли глазами.

– Примите мои соболезнования в связи с утратой жениха, мисс Твинн, – начал «беседу» полицейский, отчего-то пристально разглядывая мои руки, после того, как я сняла перчатки. – Меня зовут лейтенант Купер, я вынужден задать вам несколько вопросов, хотя и понимаю, как вам сейчас тяжело.

– Благодарю, лейтенант Купер, – едва слышным голосом ответила я и сняла очки, чтобы продемонстрировать своё бледное лицо. – Я понимаю, что это ваша работа – задавать вопросы. Постараюсь вам помочь, но боюсь, я мало чем буду вам полезна.

– Любая информация окажет содействие в расследовании. Почему вы не носите кольцо? У вас же есть кольцо? – неожиданно резко спросил Купер.

«Теперь понятно, чего ты так пялился на руки, старый хрыч. Хочешь подловить меня на таком пустяке? Не тут-то было!» – с раздражением подумала я, но вслух печально произнесла:

– Мне слишком тяжело смотреть на него. Каждый раз при взгляде на символ нашей с Доном любви сердце разрывается от боли и осознания, что мы больше никогда не будем вместе. – В подтверждение своих слов я пустила слезу и вытащила кольцо на цепочке из-за скромного декольте платья. – Я предпочитаю скрывать его от людских глаз, как и моё горе.

Похоже, лейтенант, несмотря на долгие годы службы в полиции, как и большинство мужчин, не выносил женских слёз. Он сразу сконфузился, засуетился и предложил мне воды.

– Это было бы так любезно с вашей стороны, лейтенант. Я действительно не откажусь от стакана воды, – пролепетала я, не забывая всхлипывать. Я достала из сумочки бумажный платок и принялась театрально прикладывать его к глазам.

– У меня дочь почти одного с вами возраста, – признался Купер, наливая воду из графина и подавая мне стакан. – Не представляю, что бы я чувствовал, если бы с её женихом произошла такая трагедия. Ваши родители наверняка тоже сильно переживают за вас?

«А то ты не знаешь, – мысленно прошипела я, – будто не допрашивал их через пару дней после убийства. Как же, как же, дочь у него моего возраста. Думаешь, я сразу проникнусь к тебе доверием?»

– О да, мама с папой – моя главная поддержка. Если бы не они, я, скорей всего, наложила бы на себя руки. – Решила я подлить масла в огонь. – Не знаю, как я теперь буду жить без Дональда.

– Вы ещё молодая, найдёте себе другого жениха. – Фраза прозвучала грубо даже для полицейского.

«Хм, что это значит – провокация или неумелая поддержка? Он, возможно, и выглядит пожилым тюфяком, но всё же следователю много лет. Надо придерживаться разработанной с А́дамом версии и не выдать случайно истинных чувств».

– Как вы можете такое говорить? – в притворном ужасе спросила я и добавила истеричные нотки в голос. – Тело Дона ещё не успело остыть, а вы мне уже предлагаете забыть о нём?!

«Наверное, про не остывшее тело я зря сказала, всё-таки уже почти месяц прошёл». Но вроде бы детектив не счёл мои слова неуместными и удовлетворённо кивнул.

– Мы нашли множество отпечатков ваших пальцев в квартире мистера Три́кстера-младшего.

– Это не удивительно, ведь в канун его… его уб-б-бийства, – сделала вид, что выдавливаю из себя слова, – я находилась у него дома.

– По какой причине вы оказались в квартире убитого вечером четырнадцатого февраля этого года?

– Дон пригласил меня на романтический ужин в честь годовщины нашей первой встречи. Я, честно говоря, даже не предполагала, что он сделает мне предложение.

– Который был час?

– Где-то около четверти седьмого вечера, может, чуть раньше.

– Хорошо, что произошло дальше?

– Ах, всё было волшебно: прекрасный ужин, чудесная музыка, вино, и только мы вдвоём на всём белом свете, – вдохновенно врала я, с трудом сдерживая тошноту от того, что перед моими глазами стояли совсем другие картины.

– А после ужина?

– Дональд сделала мне предложение. Он встал на одно колено и, очень мило смущаясь, попросил выйти за него замуж. – Это было самой гнусной ложью, на которой настаивал А́дам. Дон никогда не смущался и всегда брал, что хотел, считая это своим правом. – Через несколько часов я поехала домой, но по дороге решила не возвращаться в кампус, а отправиться в Даун Крик и обрадовать родителей новостями. Знаю, что неправильно садиться за руль слегка нетрезвой, но, честное слово, я выпила всего пару бокалов вина и вела машину предельно аккуратно.

– Во сколько вы покинули квартиру мистера Три́кстера-младшего и приехали к родителям?

– М-м-м, – я притворилась, что вспоминаю, – дайте подумать. К сожалению, я не смотрела на часы. Наверное, я не сильно ошибусь, если предположу, что было около полуночи, когда ушла от Дона. А в Даун Крик, соответственно, приехала около часа ночи. Я разбудила маму с папой, но, возможно, они скажут точнее.

Разумеется, я знала, от А́дама, что Дона убили между полуночью и первым часом ночи, а лейтенанту об этом было известно от коронера. Родители дали показания, что мой приезд разбудил их без четверти час.

«Если ты будешь убедительна, то полиции придётся сделать вывод, что у тебя просто не хватило времени убить превосходящего по силе жениха и успеть приехать домой, – говорил мне брат перед моим визитом в полицию. – Постарайся, чтобы они поверили тебе».

– Вы настаиваете, что всё обстояло именно так?

– Да, безусловно. А почему вы об этом спрашиваете?

– Дело в том, кхм, – Купер откашлялся, – дело в том, что на ковре помимо следов крови жертвы мы обнаружили также засохшую кровь, принадлежащую женщине. Эксперты установили, что это ваша ДНК.

Наступил кульминационный момент. А́дам не сомневался, что полиция задаст мне этот вопрос. Брат беспокоился, что кровь Дона покрыла не все следы потери невинности, поэтому существовала вероятность нахождения моей ДНК. Теперь самым сложным было покраснеть. Я принудила себя вспомнить наиболее отвратительный эпизод того вечера, и мне удалось вызвать румянец на лице. Только не от смущения, а от гнева.

– В этом нет ничего удивительного, лейтенант, – медленно произнесла я. – После того как я стала официально невестой, мы с Доном решили, как бы это правильно сказать, скрепить наш союз.

– Не могли бы вы поточнее описать ваши дальнейшие действия с убитым?

– Мы занялись любовью! Впервые! Отсюда и кровь! – Я повысила голос и в этот момент не притворялась. – До этого я была девственницей. Теперь вы довольны?!

– Да, мисс Твинн. Примите мои извинения. Конечно, это всё объясняет предельно ясно. Ещё один вопрос: после опроса ваших соседей из Даун Крика, они засвидетельствовали, что утром заметили на вашем лице кровоподтёки и ссадины. Как вы это прокомментируете?

– Всё очень просто, офицер, – сухо ответила я, давая понять, что всё ещё оскорблена его предыдущим вопросом. – Я с детства обожаю быструю езду, и все соседи в курсе моего увлечения мотоциклами. На шестнадцатилетие родители подарили мне байк, и я даже участвовала в местных гонках. Но после поступления в колледж у меня редко появлялась возможность покататься. В тот день мне хотелось летать от радости, но не учла, что давно не садилась за руль. Дорога на повороте была скользкой, и я не справилась с управлением. Пришлось положить байк на бок, чтобы избежать более серьёзных травм. Отсюда синяки и царапины.

– Но и соседи, и ваши родители утверждают, что не слышали, как вы выезжали со двора.

– Естественно, не слышали. Во-первых, мама с папой спали, когда я уходила, думаю, соседи тоже. Во-вторых, я не стала заводить мотор во дворе и катила байк аж до старого дуба, именно для того, чтобы никого не потревожить. Вы же в курсе, что наш дом почти на границе города и до указанного места чуть более мили. Есть ещё вопросы, лейтенант Купер?

– Последний вопрос, мисс Твинн. Вы знали, что ваш жених также встречался с другой девушкой, которая утверждает, что покойный собирался сделать предложение ей?

Вопрос выбил меня из колеи. Я впервые слышала о другой женщине в жизни Дональда.

«Хм, не исключено, что это правда. Дон был красивым богатым и холостым мужчиной, женщины слетались на него, как мухи на… хм …мёд, и само собой, он не мог этим не воспользоваться. Но вот чтобы прям невеста? Я не заметила ни женских вещей в квартире, ни фотографий. Неужели А́дам наткнулся на следы присутствия другой девушки и ничего мне не сказал? Или того хуже: кольцо действительно помолвочное. Брат догадался о его предназначении по каким-то признакам, но сделал вид, что это просто украшение».

Вероятно, на моём лице отразилось искреннее недоумение, потому что полицейский встал, давая понять, что допрос окончен.

– То есть вы подозреваете меня во лжи и убийстве Дона? – Чуть более резко, чем хотелось, спросила я. – Вероятно, мне нужен адвокат?

– Ну что вы, мисс Твинн, не нужен вам никакой адвокат. Если бы мы вас подозревали, то у нас был бы не душевный разговор, как сейчас, а допрос со всеми вытекающими последствиями. – Он открыл дверь допросной и отрывисто произнёс. – Вы можете идти. Благодарю за беседу. Если у нас возникнут новые вопросы, мы вас ещё раз пригласим. До свидания, мисс Твинн.

– Надеюсь, прощайте, лейтенант. – Поняв, что вот сейчас переборщила с дерзостью, мягко добавила: – Мне было приятно с вами познакомиться. Вы настоящий джентльмен. – Он мне сухо кивнул в ответ и ушёл.

Пока я шла к выходу, то почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, я увидела чернокожего полицейского, внимательно разглядывающего меня. Его лицо мне показалось смутно знакомым. Заметив, что я обнаружила его интерес, мужчина быстро склонился над бумагами, делая вид, что работает.

Выйдя на улицу, где всё ещё по-зимнему было холодно, но уже ярко светило мартовское солнце, я запахнула посильнее пальто и подняла лицо к небу.

«Надеюсь, я правильно ответила на все вопросы, и теперь полиция будет искать более подходящую кандидатуру на роль убийцы Дональда. Например, эту таинственную другую девушку. Интересно, кто она? И почему Три́кстеры, давая скудное интервью, не упомянули её? Неужели они не знали о ней, так же как и обо мне?»

Вопросов стало много, а ответов не было вовсе.

***

Убийство бывшего парня и последовавшие за ним события настолько захватили меня, что я не сразу обратила внимание на отсутствие менструации в положенные дни. Когда страсти улеглись, и жизнь начала входить в привычную колею, я вдруг осознала, что приходящее, как по часам, ежемесячное кровотечение, отсутствует уже два месяца. Чувствуя надвигающуюся панику, я пыталась убедить себя, что после всего пережитого – это норма. Логично предположить, что организм, перенёсший физический и психологический шок, просто сбился с ритма. Но мысленные увещевания не помогли, голову взорвало чудовищное озарение:

«Я! Беременна!! От насильника!!!»

К горлу подкатила тошнота. В глазах потемнело, словно резко наступила ночь. Каждый вдох требовал усилий. Сердце сначала пустилось в пляс, а потом стало замедляться с каждой секундой. Не в силах принять столь жуткую новость, я потеряла сознание. К счастью, в этот момент я находилась в своей комнате в кампусе, а не на занятиях или в городе. Вот в таком полумёртвом обмороке на полу меня и обнаружил брат.

Спустя целую вечность я очнулась. Голова болела адски, во рту стоял металлический привкус, видимо, падая, я прикусила губу. С трудом подняв руку, я ощупала

– Что ты тут делаешь, А́дам? – Он никогда не приходил ко мне в общежитие, и я боялась, что кто-то из моих соседок вернётся и увидит его. Это породит множество ненужных вопросов.

– Я почувствовал, что тебе плохо. Так ясно, как раньше, в детстве. Ты помнишь, как я всегда ощущал твою боль или обиду, как свою?

Я кивнула, не понимая, зачем он вспоминает о давно минувших событиях. Феномен близнецов описан в сотнях научных статей. В них изложены результаты десятков экспериментов и приведено множество доказательств тому, что близнецы имеют особую связь и могут ощущать эмоции друг друга, при этом находясь в разных местах. Поэтому А́дам вернулся, как только понял, что я в беде.

Брат совершенно не обратил внимания на то, что мне трудно поддерживать разговор и продолжил:

– Но в этот раз всё по-другому. Я чувствую нечто новое и не могу распознать, что это. Я ощущаю одновременно и твой страх, и отвращение, и… нечто похожее на любовь. Что с тобой происходит, А́ва? – наконец удосужился осведомиться А́дам.

– Мне кажется, я беременна от одного из этих ублюдков, – зло прошипела я.

– Это точно?

– Да как я могу быть уверена! – хотела закричать я, но не смогла. Поэтому коротко ответила:

– Нет.

Брат снова уставился на меня с раздражающим любопытством, словно я неведомая зверушка. Потом его взгляд затуманился, и, продолжая смотреть сквозь меня, он рассеянно произнёс:

– Дитя насилия… Хм, так вот, о чём я не знал? Как же он так быстро определил?

«Проклятье, о ком это он? Кто обо всём знал? Кто мог предугадать всю эту мерзость, которая произошла со мной?»

Голова начала ещё больше болеть от возрастающего количества вопросов без ответов. Но прежде чем я успела что-то спросить, А́дам резко развернулся, словно его осенила какая-то гениальная идея, и направился к двери:

– Не теряй времени даром и сделай тест. К врачу не обращайся. Пока никто не должен знать, что ты беременна.

Его голос звучал так, будто он не сомневался в положительном результате. Это было настолько не похоже на поведение брата, что я даже не стала его останавливать. Я нуждалась сейчас в тишине и одиночестве, чтобы всё хорошенько обдумать.

«Если я беременна, то сразу же сделаю аборт, пока не поздно», – мелькнула у меня первая здравая мысль, и тут же я услышала жёсткий голос А́дама, чьи слова подействовали на меня как удары хлыста:

– И даже не думай избавиться от ребёнка. Он мне нужен.

К тому времени, когда вернулись Эмма и Аннабель, я уже привела себя в порядок. Об обмороке напоминала лишь слегка опухшая губа и остаточная головная боль. Проблема с горлом решилась благодаря большой чашке какао с молоком.

«Вот бы и с ребёнком можно было также поступить – «щёлк», и его больше нет».

После тихой угрозы, а я расценила запрет на аборт именно как угрозу, у меня практически не осталось сомнений, что во мне зародилась жизнь.

«И почему я раньше считала А́дама рохлей? – Этот вопрос меня занимал сейчас гораздо больше, чем перспектива стать матерью. – Когда он успел измениться? За тот год отсутствия? Или я просто не замечала в нём жестокости, уверенная, что он всегда будет меня боготворить и не просить ничего взамен?»

Спустя несколько дней купленный на всякий случай в другом районе тест превратил подозрения в факт: я беременна от одного из насильников уже почти девять недель. Вероятнее всего, отец ребёнка – ныне покойный Дон, ведь он был первым.

«Проклятье, как жаль, что А́дам уже его убил! Теперь я бы сделала всё собственноручно!»

Я не смогла связаться с братом и решила, что у меня нет другого выбора, как отправиться в Даун Крик, и рассказать «прекрасную новость» родителям. Я надеялась, что они придут в ужас и будут настаивать на аборте, однако их реакция застала меня врасплох.

Услышав о новой, как я считала, неприятности для семьи Твиннов, отец будто окаменел. Не дав жене произнести ни звука, он сказал:

– А́ва, погуляй, пожалуйста, некоторое время. Нам с мамой нужно немедленно кое-что обсудить.

Я ошалело посмотрела на родителей, выгоняющих меня на улицу в собачий холод спустя всего четверть часа после приезда. Открыв рот, чтобы запротестовать, я впилась взглядом в мать, уповая на её поддержку, но она лишь лишь попросила:

– Пожалуйста, А́ва.

Я пожала плечами, надела снова пальто и шарф и вышла из дома. На пороге я обернулась, мама с папой стояли на том же месте и смотрели мне вслед. Я вздохнула и закрыла дверь. Учитывая надвигающуюся темноту и не располагающую к прогулкам погоду, я пошла в кафе.

Почти через два часа мне позвонила мама: наконец мне позволили вернуться. Зайдя на кухню, я увидела вопиющую картину: за столом сидел отец, перед ним стояла початая бутылка виски и стакан.

«Но папа не пьёт, а мама не держит в доме крепкий алкоголь! Максимум, что мог позволить себе отец, это кружку пива в выходной или редкий бокал вина за ужином! – пронеслось у меня в голове. – Что вообще тут творится?»

Я смотрела во все глаза, отчаянно желая, чтобы всё это оказалось просто сном. Родители молчали: то ли оттягивали неприятный разговор, то ли не знали, с чего начать.

«О чём они могли спорить почти два часа?»

О том, что велась яростная дискуссия на какую-то тему, можно было легко догадаться по покрасневшим щекам матери и отсутствующему взгляду отца. Я разделась и села за стол.

Наконец мама решилась нарушить тишину:

– Если хочешь знать моё мнение, то я категорически против аборта. Это не по-христиански. Грех.

Я повернулась в её сторону так резко, что у меня закружилась голова. «Кто ты? – хотелось мне спросить. – И куда ты дела мою мать?»

– Издеваешься? Причём здесь религия? Это дитя насилия, мама! По-моему, тут не о чем даже говорить. – Я искренне не понимала, зачем обсуждать очевидные вещи, и резко поставила точку над i. – Я никогда не смогу полюбить его.

Внезапно голос подал отец:

– Ты не можешь этого знать, пока не увидишь его, не так ли? А

Мать согласно закивала. Тут я совсем растерялась: «Проклятье, да что происходит с моей семьёй? Их что, массово подменили инопланетяне?»

– Пап, мам, вы понимаете, что несёте бред? Какой внук! Какая внучка! А как же соседи? Что они скажут? Как же репутация семьи? – Я вытащила из рукава последний главный козырь.

– Ничего не скажут, – со стальным блеском в глазах отрезала совершенно чужая мне женщина, волей небес точь-в-точь похожая на мою маму. – В противном случае им будет отказано в моём обществе и расположении.

«Да уж, когда не надо, мама может прикинуться королевой в изгнании. Значит, если тебя изнасиловали, то не позорь семью, а его результат – пожалуйста, оставь. Бред какой-то! Что такого сказал ей отец, что поведение мамы изменилось на диаметрально противоположное?»

– Доченька, давай ты не будешь принимать поспешных решений, о которых впоследствии можешь пожалеть, – предложил мировую отец.

– А что по этому поводу думает А́дам? – Я с недоумением уставилась на мать.

Она почти пятнадцать лет не упоминала имя брата вслух и с блеском делала вид, что его не существует. Это был удар ниже пояса. Я настолько опешила от вопроса, что ответила правду:

– Он против аборта.

– Молодец мальчик, – произнесла мать и как ни в чём не бывало спросила, – Кто-нибудь хочет печенья? Я испекла дивное печенье с утра.

Никто не ответил. Отец молча налил полный стакан виски и залпом его осушил. Подумав, он повторил, и тут я поняла, что всё на редкость серьёзно.

– Есть разговор, – сказал он, глядя мне в глаза. – Мэри, выйди.

– Чарльз, ты уверен? Может, завтра на свежую голову… – обеспокоилась мама, не решаясь выйти из кухни. – Или вовсе не нужно ей этого знать.

– Нужно! – Отец стукнул кулаком по столу. – Давно пора, а мы всё тянули и тянули. Принеси.

Я вытаращила глаза и подобрала челюсть: тихий и спокойный папа никогда не повышал голоса на жену. Теперь уже любопытство взяло верх – что же за тайну такую скрывали почти двадцать лет родители? Мама молча ушла и вернулась с фотоальбомом и пожелтевшим от времени конвертом в руках.

– Может, я всё-таки останусь?

– Не беспокойся, мам, иди. Всё будет хорошо, – произнесла я уверенным голосом. – Клянусь, я не буду нервничать и не приму окончательного решения, пока не выслушаю всё, что хочет рассказать мне папа.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, глубоко вздохнул, словно набираясь смелости, и открыл старый альбом. С первой фотографии на меня смотрела серьёзная миловидная девушка примерно моего возраста: личико в форме сердца, тёмные волосы и глаза, так непохожие на мои или папы. Она одета в простое платье, единственным украшением которого служит брошь в виде фиалки. Это фото бабушки мне знакомо с детства – оно стоит на папином рабочем столе наряду со снимками меня и мамы.

С любовью посмотрев на фото матери, отец провёл дрожащими кончиками пальцев по её лицу и наконец заговорил.

–Всё детство я приставал к матери с расспросами об отце: «Кто он? Где он? Почему не живёт с нами?» И ещё сотни вопросов, которые могут задавать мальчишки, растущие без отца. Мать неизменно отвечала, что так уж сложились звёзды, и нет ничего дурного в том, что наша семья состоит из двух человек. Большего я не смог от неё узнать. Несмотря на то что мама растила меня в одиночку, её уважали и ценили. Редкий случай, когда женщину, родившую вне брака, не заклеймили шлюхой, а её ребёнка не травили другие дети. Нет, периодически, конечно, кто-нибудь из одноклассников да и дразнил меня безотцовщиной, а иногда и ублюдком, но такие случаи пресекались их родителями и учителями в жёсткой форме. Мама никогда не стыдилась того, что я появился на свет вне брака и учила меня гордиться своими поступками, а не происхождением.

– Ну да, – прервала я отца, – именно поэтому вы с мамой сначала стелились перед Доном, а потом сказали, что ваша репутация важнее того, что меня изнасиловали. Смотрю, после смерти бабушки ты вычеркнул из памяти её советы.

– Дочка, я знаю, тебе кажется, что мы с мамой бессердечные уроды, положившие на алтарь общественного мнения судьбу единственной дочери. Но поверь, это не так!

– А как же А́дам?

– А́ва, как раз о факте существования А́дама мы никогда не забывали и будем помнить до конца своих дней. Когда-нибудь ты поймёшь наше отношение к нему и, кхм, к последним событиям. Хотя я бы предпочёл, чтобы ты как можно дольше пребывала в неведении, даже ценой того, что ты будешь нас ненавидеть всю оставшуюся жизнь.

Последняя фраза отца озадачила меня.

«Может, из-за алкоголя он несёт бред? Зачем скрывать от меня причины своего поведения, не делая попыток оправдаться?»

Родители всегда были странноватыми, но в настоящий момент мне стало казаться, что крыша у них поехала окончательно.

– Но сейчас, дочка, речь не об А́даме, а о твоём будущем ребёнке. Давай ты дослушаешь мою историю и, возможно, изменишь отношение к нему.

– Окей, но не жди от меня многого, хорошо?

– Я буду считать, что моя миссия выполнена, даже если ты просто задумаешься о его рождении.

Он перевернул страницу альбома, и я увидела две фотографии. На первой, очень плохого качества из-за зернистости, были запечатлены сидящая на стуле девочка лет пятнадцати и стоящий рядом с ней высокий худощавый мужчина в сутане.

– Как ты знаешь, мой дедушка был священником и весьма образованным человеком. Но, как и многие служители церкви, он зарабатывал немного, поэтому не смог послать дочь учиться в колледж. Его жена умерла от воспаления лёгких, когда маме только исполнилось тринадцать. Дед, как мог, воспитывал дочь в одиночку и занимался её образованием. Мама не обладала яркой внешностью и не могла похвастаться большим приданым, поэтому молодые люди не толпились у дверей её дома с предложением руки и сердца. Когда маме исполнилось двадцать, сильно заболел отец, и она преданно ухаживала за ним в течение восьми лет.

Я недовольно заёрзала, потому что прекрасно знала историю прадеда. Чтобы скрыть раздражение, я указала на другое фото, где, лучезарно улыбаясь, бабушка стояла на пороге какого-то здания в окружении стайки детей, и спросила:

– Что за дети? Где это снимали?

– Это городская библиотека, в которой мама работала с юности и почти до самой смерти. Она обожала читать и считала, что в книгах собрана вся мудрость мира. Также

Я подвинула альбом к себе и стала его листать. Пропустив несколько однотипных студийных фотографий, я наткнулась на пару любопытных. Первое, несомненно, сделано возле больницы после рождения папы. На нём бабушка с сияющими глазами держит на руках маленький свёрток, но рядом с ней только медсестра. Я удивилась:

– Значит, ты не знаешь даже, как выглядел твой отец? Он ещё до твоего рождения смылся, что ли?

– Да, именно так.

– А, кроме матери, ни один человек не знал, кто он и куда делся?

– Жители нашего города были прекрасно осведомлены об обстоятельствах моего появления на свет, но никто не торопился посвящать меня в них.

– Это, конечно, странно. У нас в Даун Крике все бы уже тебе всё рассказали, даже то, чего не было. – Отец улыбнулся.

– О, ты ходил на теннис, – удивилась я, разглядывая следующее фото, на котором серьёзный светловолосый мальчик сжимал в руках ракетку.

– Три года я старательно ходил на корт и даже подавал надежды, но к пятнадцати годам увлёкся медициной, и спорт потерял для меня привлекательность.

– Круто, понятно откуда у тебя спортивная выправка. Но бабушка работала библиотекарем, откуда средства на такие недешёвые занятия?

– Знаешь, в детстве я никогда не задумывался о том, где мама берёт деньги на нашу в общем-то хорошую жизнь. Она никогда ни в чём мне не отказывала. Я ходил на разные кружки и даже, как видишь, занимался большим теннисом.

– Так откуда баксы брались?

– Терпение, А́ва, скоро ты обо всём узнаешь.

– Размышлять о семейном бюджете я стал, только когда загорелся поступать в медицинский колледж. Стипендии мне не светило, и я решил посоветоваться с мамой, какой студенческий кредит мне лучше взять. О том, чтобы учиться на другую профессию, я даже слышать не хотел. Когда мама убедилась, что я твёрд в своём намерении стать дантистом, она велела мне не переживать о деньгах, а усиленно готовиться к экзаменам. Вот тогда-то впервые я и задумался: «Откуда у нас столько денег?»

– То есть ты так и не решился задать этот вопрос напрямую?

– Да, я знал, что она мне не ответит. Я уехал учиться и забыл о мучивших меня вопросах. Дома бывал редко, лишь на Рождество и день Благодарения. Летом предпочитал путешествовать с друзьями по стране. В одной из поездок я и встретил твою маму. Мы влюбились, поженились и, когда я закончил обучение в стоматологической школе, решили обосноваться в моём родном городе. Тем более что дедушкин давний друг предложил мне неплохую стажировку в своей клинике.

– О как, а я даже не знала, что вы с мамой жили у бабушки? Почему вы переехали?

– Не успели мы обустроиться на новом месте, как маме диагностировали рак. Она сгорела слишком быстро: через полгода её не стало. Накануне смерти она позвала меня и сказала, что пришла пора раскрыть тайну моего рождения. Ей было трудно говорить, и я запротестовал против того, чтобы она тратила последние силы на рассказ, который теперь мало что изменит в моей жизни. Меня уже не заботила личность биологического отца – я вырос и не нуждался в нём. Но мама погладила меня по щеке, сняла с шеи ключ от, сколько я помню, запертого ящика стола и вложила мне в руку со словами: «Принеси большой конверт. В нём письмо. Это важно, поверь. Я люблю тебя, сынок». Я не стал спорить с умирающей и отправился в небольшую комнатку, служившую маме подобием кабинета. В общем-то, кроме большого старого письменного стола, доставшегося от деда, и полки с любимыми книгами там ничего не поместилось. Когда я вернулся с конвертом в спальню, мама уже не дышала. Я бросился к ней, откинув злополучное письмо, из-за которого лишился возможности попрощаться с единственным родным человеком. И только на похоронах, на которые пришёл, казалось, весь город, я понял, что мама специально отослала меня, дабы мне не пришлось видеть её смертельную агонию. Она хотела остаться в моей памяти живой.

И тут я увидела слёзы на глазах отца. Он больше не смотрел на меня, а нежно водил пальцами по пожелтевшей бумаге и что-то беззвучно шептал. Я замерла, не в силах понять и прервать этот момент скорби. Наконец отец поднял на меня заплаканные глаза, взял мою руку в свою и тихо сказал:

– Я хочу, чтобы ты тоже прочитала это письмо. Вдруг история мамы поможет тебе принять правильное решение.

Я лежала на кровати и смотрела на конверт с историей бабушки, как на ядовитую змею. Мне не хотелось читать письмо. Я боялась, что оно заставит меня передумать насчёт ребёнка, хотя понимала, что именно этого и добивались все члены семьи Твинн по непонятным мне причинам. В итоге любопытство победило. Я устроилась поудобнее и достала несколько страниц, исписанных с двух сторон округлым почерком отличницы.

Письмо Софии Твинн

Дорогой, Чарльз, если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет. Как только я узнала, что у меня рак в последней стадии, и мне осталось жить всего несколько месяцев, решилась рассказать историю твоего появления на свет.

В конце июля 1965 года к нам в библиотеку заглянул мужчина лет сорока с весьма необычной внешностью: его волосы и брови были практически белыми, а кожа настолько светлой, словно он всю жизнь принимал ванны из молока диких ослиц8. Но больше всего взгляд притягивали его глаза: бледно-голубые в обрамлении густых светлых ресниц, что придавало ему ангельский облик, несмотря на возраст.

Ему нужен был роман «Государь» Н. Макиавелли. Довольно редкий выбор для современного человека, поэтому я выразила удивление вслух. Мужчина застенчиво улыбнулся и сказал, что в силу обстоятельств сейчас работает коммивояжёром, но желал бы достичь большего. Несмотря на то что ему уже стукнуло сорок пять, он поступил на вечернее отделение в колледж, где им задали сделать доклад по этой книге. Из-за постоянных разъездов львиную долю домашних заданий приходится выполнять в мотелях.

Теперь я уже была покорена не только его внешностью, но и стремлением учиться. Поэтому без лишних слов я выдала ему нужный фолиант.

– Меня зовут Том, – сказал он и протянул руку. – Я немного задержусь в вашем очаровательном городке, уж больно бойко идёт торговля. Редкая удача! Как только напишу доклад, сразу верну книгу в целости и сохранности.

– София, – представилась я и ответила на рукопожатие.

Том вернул книгу через несколько дней, попутно рассыпаясь

Том долго мялся, говорил о прекрасной погоде и прочитанных книгах. Он явно пытался найти предлог, чтобы задержаться, но так ничего и не придумал. Прощаясь, он сказал, что завтра уезжает в следующий город и надеется на обратном пути домой снова заехать к нам. Я пожелала ему счастливой безопасной дороги и сказала, что буду рада новой встрече. Том уже открыл дверь, когда я решилась.

– Не хотите завтра перед отъездом поужинать со мной? – выпалила я на одном дыхании. – Я освобождаюсь в восемь.

– С удовольствием, – согласился Том. – Давайте встретимся в девять вечера в том милом ресторанчике, который за парком. Я, к сожалению, не смогу за вами заехать, сами понимаете, собираться надо…

– Ничего-ничего, сама на велосипеде доеду, я в парке все тропинки знаю.

– Тогда до завтра. Буду очень ждать нашей встречи, – сказал Том и ушёл.

Потом я ещё долго сидела, прижав ладони к пылающим щекам, и удивлялась собственной смелости. Ни разу в жизни я не ужинала с мужчиной после нескольких дней знакомства. Нет, не так. Я никогда не приглашала на ужин мужчину.

Наверно, прочитав до этого места, Чарльз, ты сильно удивился. Ты знал меня совсем другой. Но тогда мне было уже двадцать восемь, надежды выйти замуж таяли с каждым годом, да и большинство мужчин моего возраста уже имели семью. Твой дедушка умер, и мне было очень одиноко. Поэтому не делай поспешных выводов о моей ветрености, ведь в тот вечер мы так и не встретились. Мы вообще больше никогда не виделись.

И прежде чем ты прочтёшь историю своего зачатия, знай, что я любила тебя каждую секунду с того момента, как узнала о беременности, и никогда ни о чём не пожалела.

В тот вечер на ужин с Томом я надела любимое белое платье. Оно когда-то принадлежала моей маме, и я доставала его из шкафа только по особым случаям. Конечно, ехать на велосипеде в платье жутко неудобно и непрактично, но я подумала, что свидание того стоит.

Как ты помнишь, наш парк раньше был частью огромного леса. То, что сейчас мы считаем городской достопримечательностью, когда-то отбили активисты-экологи у промышленников. Это сейчас в парке проложены дорожки и есть отдельные полосы для машин и велосипедов. Однако во времена моей молодости существовали лишь тропинки или укатанные колеи, и нужно было знать капризные повороты, чтобы не попасть в беду.

Я поехала по дорожке, выходившей прямо около ресторанчика, в котором мне назначил рандеву Том. Вдруг мне навстречу выбежала женщина. Выглядела она ужасно: светлые, почти седые волосы всклокочены, на лбу кровь, белый спортивный костюм в грязи. Я не могла не остановиться и не предложить помощь. Женщина была не местной, представилась Тамарой. Она ехала на машине в соседний городок. Надеясь срезать путь, она свернула на колею, гордо именуемую местными жителями дорогой. Однако, хоть скорость была невелика, колесо машины на что-то наехало. Тамара не справилась с управлением и врезалась в дерево. Как назло в этой части парка редко ходят или ездят люди, и она уже отчаялась выбраться. Я опаздывала, но всё же спросила:

– Вы помните, где оставили машину?

– Я не уверена, что запомнила место правильно, но вряд ли слишком далеко.

Я слезла с велосипеда и буквально на мгновение отвернулась от незнакомки. Краем глаза я увидела, как Тамара поднимает с земли камень, но не успела увернуться. Получив сильный удар по голове, я потеряла сознание.

Очнулась я на земле со связанными руками и ногами, кляпом во рту и повязкой на глазах. Я попыталась освободиться от верёвок, но тщетно. Мне стало страшно, я не знала, где нахожусь, и не могла позвать на помощь. Вдруг позади треснула ветка. Кто-то подошёл ко мне и проверил, хорошо ли я по-прежнему связана. Сердце забилось так быстро, что, казалось, инфаркт совсем близко. Некто ласково провёл ладонью по моему лицу, развязал мне ноги. Спустя мгновение я услышала шёпот: «Прости. Так надо», и это был не голос Тамары.

Я стала мычать и извиваться, попыталась пнуть похитителя. В ответ с меня резко свернули трусики, развели крепкими руками ноги, и я почувствовала тяжесть мужского тела. Ужас охватил меня, я была обездвижена. Жуткая боль пронзила плоть, а по щекам потекли слёзы. Никогда, даже в страшном сне я не могла себе представить, что лишусь невинности подобным образом. Кошмар продолжался несколько часов. Когда насильник заканчивал своё дело, он связывал снова мне ноги. К сожалению, я больше не теряла сознания. С каждым разом я становилась всё пассивнее и не пыталась освободиться. Я просто хотела умереть, потому что не знала, как дальше жить обесчещенной.

Но моё желание не исполнилось. Насытившись, насильник снял путы, но только с рук и ног. Я услышала стремительно удаляющиеся шаги и попыталась быстро снять повязку, чтобы увидеть, кто это был, но затёкшие руки плохо меня слушались. Освободив наконец глаза, я обнаружила, что уже глубокая ночь. Мужская фигура отдалилась на приличное расстояние, и всё что мне удалось рассмотреть при свете луны – это белый спортивный костюм. Раздался звук заведённой машины, и я увидела свет слепящих фар.

Через некоторое время я смогла встать на ноги и, спотыкаясь о корни деревьев, побрела наугад в сторону города. Не знаю, сколько я бродила, но в итоге вышла к месту, где встретила Тамару – сообщницу изверга, изнасиловавшего меня. Там же валялся мой велосипед. Я села на него и, сжав зубы от раздирающей боли, поехала домой. Благо только занимался рассвет, и никто из горожан мне не встретился. Добравшись до квартиры, я первым делом пошла в душ и долго стояла под ледяными струями воды, пытаясь смыть с себя всю эту грязь. Как следствие, я заболела, и это даже обрадовало меня – не придётся смотреть людям в глаза. Мне казалось, что каждый теперь поймёт, что я блудница.

Началось воспаление лёгких, и я снова понадеялась на скорую кончину, но врачи вытащили меня. Вскоре я обнаружила, что беременна, но мысль об аборте даже не возникла. Вера в Бога и собственные принципы не давали мне права на убийство своего ребёнка. Я уже любила ещё нерождённое чадо, несмотря на то, что его отцом было чудовище.

Долго я не смогла бы скрывать своё положение, поэтому

Как только живот стал виден, в городе случился скандал: «Дочь священника беременна незнамо от кого!» Мне стали приписывать романы чуть ли не с половиной женатых мужчин, несмотря на то, что мои обстоятельства уже не были тайной для большинства горожан. Я не захотела оправдываться, убеждать всех и каждого в своей невиновности и ходила с гордо поднятой головой. К рождению ребёнка страсти улеглись, кумушкам надоело сплетничать обо мне, и в городе снова воцарился провинциальный мир.

Наверное, ты не раз задавался вопросом: «Откуда у нас столько денег сначала на хорошую безбедную жизнь, а потом на колледж?» Ведь я с молодости работала в библиотеке, а мой отец был нищим священником.

Когда я вернулась домой с тобой на руках, то обнаружила под дверью конверт с наклеенными буквами, явно вырезанными из газетных заголовков – СОФИИ ДЛЯ СЫНА. Открыв его, я увидела там деньги. Пять тысяч долларов. Первым желанием было выкинуть подношение насильника. Однако, подумав, я решила, что они пригодятся, чтобы обеспечить твоё будущее, Чарльз. С тех пор каждый месяц вплоть до окончания тобой колледжа я получала конверт с деньгами.

Я давно простила твоего отца. Да, он поступил отвратительно и чудовищно, и ему нет оправдания. Но он мне подарил тебя, моего любимого сыночка, и я была счастлива целых двадцать три года.

Прости, что не рассказала всё тебе раньше, но я боялась, что ты возненавидишь меня, и не хотела, чтобы ты почувствовал себя ущербным из-за своего происхождения.

Люблю тебя больше всего на свете.

Твоя мама.

***

Бабушкина исповедь потрясла меня, но не переубедила в необходимости сделать аборт.

«Возможно ли полюбить ребёнка лишь потому, что он часть меня? Так ли силён материнский инстинкт, как считают? Можно ли, глядя на своё чадо забыть, как он зачат?»

Вопросы к самой себе накапливались, а ответы так и не приходили в голову. Раздражительность от непонимания, какое решение будет истинно правильным, росла день ото дня. Я замкнулась в себе и практически перестала общаться с подругами. Они не понимали, чем могли так меня обидеть, а я была не готова рассказать им, как обстоят дела. Я опять стала носить бесформенную одежду: так я могла отсрочить распространение новости о беременности. Я не хотела, чтобы меня начали поздравлять с рождением отпрыска Дона раньше, чем буду к готова к новой порции лжи. Также меня пугала вероятность того, что когда Три́кстеры узнают о ребёнке, они могут захотеть проверить отцовство Дона, и неизвестно, какие результаты покажет тест.

До предельного срока аборта по законам штата оставалось несколько недель. Мысль о том, что у меня есть ещё время для принятия, вероятно, самого важного решения в жизни, успокаивала. Зато активизировались родственники.

Мама не единожды заводила разговор о том, какие меня ждут последствия после первого аборта. Призывала меня подумать о будущем, ведь я могу лишиться возможности иметь детей. Это меня страшно бесило, потому что я сомневалась: а хочу ли я вообще детей?

Папа, после того как я ему вернула письмо бабушки, просил простить этих выродков ради моего спокойствия и будущего ребёнка.

А́дам не предлагал никому отпускать грехи. Он просто заявил, что я должна произвести на свет здоровое чадо, а дальше могу делать с ним, что захочу. Даже предлагал тут же отдать его на усыновление. Почему-то после таких слов у меня всё внутри воспротивилось подобному ходу событий. Я терялась в догадках, почему брату так важно появление на свет племянника.

Чем больше на меня давили со всех сторон, тем яростнее я сопротивлялась.

Всё изменилось после первого визита к врачу, разумеется, в Сиэтле и под вымышленным именем. Я не хотела, но родители настояли на полном обследовании. Когда я услышала, как бьётся сердце моего малыша, то вдруг приняла реальность: он уже живой человечек, и аборт – осознанное убийство. Глядя на экран монитора, я почувствовала прилив странной нежности, и у меня защипало в глазах. Выйдя из кабинета врача, я поняла, что хочу этого ребёнка несмотря ни на что. Однако сообщать семье о принятом решении не торопилась. Особенно А́даму. Меня пугала его настойчивость.

Выждав пару недель, я всё же отправилась в Даун Крик. Родители засветились от счастья, узнав, что я собираюсь рожать:

– Ты не пожалеешь, доченька, о своём решении, я тебе обещаю. Мы с папой сделаем всё, чтобы помочь тебе с малышом, – смахивая слёзы радости, сказала мама.

Каждый раз, когда она вела себя таким образом, то есть не как обычно, это повергало меня в шок и кратковременный ступор.

«Наверное, я никогда к этому не привыкну», – снова подумала я, глядя на мамино лицо.

– Да-да, – вторил ей отец. – Ты сможешь вернуться к занятиям после родов. Ни о чём не беспокойся. А́даму уже сказала?

– Пока нет. Позже сообщу.

– Уверена, он будет рад, – удивила меня своей репликой мама.

– Не исключено, – протянула я.

Часов в шесть вечера меня страшно потянуло в сон и, даже не поужинав, я отправилась спать.

На следующий день третьего мая я встала поздно, уже давно миновал полдень. Мама хлопотала у плиты и собиралась готовить панкейки. В окно кухни я увидела свой мотоцикл, который должен стоять в гараже.

– Мам, а что делает байк во дворе? Папа затеял уборку в гараже?

– Доброе утро, соня. Нет, вчера поздно вечером, ты уже спать легла, заглянул А́дам и попросил взять мотоцикл. – спокойно сказала мама, не переставая взбивать тесто. – Я разрешила. Ты ведь не против, правда? Утром он его вернул.

– А́дам приходил, и вы разговаривали? – Я вытаращила глаза. – Кто ты, и куда дела мою мать?

Мама улыбнулась левым уголком рта, давая понять, что оценила шутку:

– Он вырос хорошим мальчиком. Так тебя любит и готов защищать до последнего вздоха. Я была несправедлива к нему. И, как человек, всегда признающий свои ошибки, я извинилась перед ним. Он простил меня, представляешь? Милый мальчик.

От изумления у меня отвисла челюсть, и я села прямо на

– У нас с А́дамом, дочка, к тебе небольшая просьба. Не могла бы ты до конца семестра по уик-эндам приезжать домой? Наверное, тебе будет трудновато каждую неделю садиться за руль. Хочешь, папа тебя будет забирать из Сиэтла и отвозить обратно?

– У нас с А́дамом?! Ну офигеть! Всего день, как помирились и уже плетёте заговоры против меня!

– Какие заговоры, А́ва? Мы просто все беспокоимся о тебе и малыше.

– Я уже сказала, что оставлю ребёнка, что вам от меня ещё надо? – рассвирепела я.

– Не волнуйся, милая, – безмятежно выпекая панкейки, «пропела» мама. – Тебе вредно. Лучше садись и поешь, пока выпечка не остыла. И возьми свой любимый кленовый сироп, ты же наверняка голодная?

Я хотела ответить, что ничуть, но в животе громко заурчало.

– А́дам присоединится к нам? – ехидно спросила я, усаживаясь за стол.

– Нет, у него какие-то дела. Но он обещал заскочить на следующей неделе, как управится.

На кухню заглянул отец:

– Доброе утро, милая.

– Доброе утро. Папа, ты тоже вдруг стал общаться с А́дамом? – Я не хотела, чтобы это прозвучало так агрессивно, но неожиданное изменение поведения родителей раздражало.

– Да, перекинулись парой слов с утра, когда он возвращал байк. Выглядел, надо сказать, уставшим. Я предложил ему остаться, но он вежливо отказался, сослался на неоконченные дела.

– Да что с вами такое! – взорвалась я. – Больше десяти лет вы делали вид, что его не существует, а теперь мы дружная семья?

– Разве не этого ты всегда хотела, А́ва? – мягко спросил меня отец. – Почему же ты сейчас на нас сердишься?

Его вопрос поставил меня в тупик. Действительно, почему я так зла на родителей?

«Может, ты ревнуешь, – мелькнула гаденькая мысль. – Раньше любили только тебя, а теперь придётся делиться вниманием с братом».

Я затрясла головой, пытаясь отогнать непрошенные выводы.

– Я не сержусь, пап, – слукавила я. – Просто столько событий за последнее время, наверное, нервы шалят.

– Так, хватит разговоров, – вклинилась мама. – Давайте ешьте, пока панкейки не остыли окончательно. А вечером папа отвезёт тебя в Сиэтл, если хочешь.

– Не, не надо, – сказала я с набитым ртом. – Я беременна, а не инвалид. Справлюсь. В конце-концов у меня срок всего лишь одиннадцать недель.

После завтрака я отправилась гулять. Теперь для здоровья малыша мне нужно было чаще двигаться и дышать свежим воздухом. Не торопясь, я дошла до дуба и решила немного отдохнуть. Вокруг уже полным ходом дело шло к лету. Солнце пригревало весенними, ещё не обжигающими лучами. Речка манила прозрачными водами. Земля вокруг старого исполина покрылась мягкой зелёной травой. Ветер доносил чудесный запах магнолий, которыми так славится наш город. Я не заметила, как появился А́дам и сел рядом.

– Привет, А́ва. Как твоё самочувствие?

– В последнее время все только и справляются о моём здоровье, – съязвила я в ответ. – Зачем брал байк?

– Ты против? Мне было нужно уладить одно дело, а машины у меня нет. Я бы спросил разрешения у тебя, но ты уже спала, не хотел тебя будить. Вот и пришлось заручиться согласием мамы.

– Смотрю, ты больше не называешь её «маман»?

В ответ А́дам пожал плечами.

– Тебя это тревожит?

– Немного, пожалуй, – призналась я.

– Не беспокойся, А́ва. – А́дам поднялся с земли, посмотрел на меня сверху вниз. – Ничего не изменилось. Ты по-прежнему для меня важнее всех на свете. И для родителей тоже.

– Даже важнее моего ребёнка? – не удержалась я.

– Когда-нибудь ты поймёшь, зачем я настаивал на его появлении.

«Вот снова это: когда-нибудь ты узнаешь, когда-нибудь ты поймёшь!»

– Ты по-прежнему ничего к нему не чувствуешь? – спросил брат и пристально посмотрел на меня.

– Да, ничего не изменилось, – солгала я.

–Ладно. Тогда увидимся на следующей неделе, – и ушёл.

Я осталась на берегу реки, пытаясь понять, зачем скрываю от А́дама, что хочу этого ребёнка и даже, наверное, уже люблю. Каждый раз, когда брат спрашивал о моих чувствах, я ощущала потребность защитить своё чадо от него. Это было странно, ведь я знала, что А́дам никогда не причинит вреда ни мне, ни своему будущему племяннику. Поэтому для отвода глаз я согласилась каждые выходные проводить в Даун Крике.

Всё стало хорошо и гладко, жизнь потекла своим чередом, пока я не познакомилась с детективом по имени Джек. Судьба снова совершила кульбит и в который раз поставила меня перед выбором: брат или любовь?

Джек

Совпадение способа убийства (перерезанное горло опасной бритвой) и оставленной метки указывало на то, что связь между делом Чистильщика и убийствами в Сиэтле всё-таки прослеживается, и что я не заражён безумием отца.

Нового маньяка я стал мысленно называть «Последователь», потому что он не мог быть оригинальным Чистильщиком в силу разрыва времени и различиях в преступлениях. Забавно, но как раз эти расхождения в итоге и послужили причиной согласия старины Стивена помочь мне присоединиться к расследованию.

После того как из Сиэтла пришёл ответ на запрос, я сильно воодушевился, но лейтенант Райт охладил мой пыл. Он пригласил меня в бар, куда часто заглядывали полицейские, выпить пива и обсудить ситуацию.

– Джек, я правда понимаю, почему ты так настойчиво пытаешься увязать эти два, на мой взгляд, непохожих дела. Но согласись, отличий в них немало.

– Да, но…

– Задай себе вопросы, как я. Почему в этот раз жертвы – мужчины, и все, как один, дети высокопоставленных чиновников? Ведь это большой риск. Если бы не Джордж, то в прошлый раз серия прошла незамеченной. В конце концов, убитая раз в год проститутка, пусть и необычным способом, не такая уж редкость. А тут убийство каждые две недели.

Я задумался и сделал большой глоток пива.

– Как вариант, у Последователя на исходе время. Может, он смертельно болен и боится не успеть довести свою дьявольскую миссию до конца?

– Предположим. Но в чём заключается миссия? В истреблении «золотой» молодёжи? Протест против коррупции людей во власти? – В словах Стивена был резон, но я не хотел отказываться от своей версии. Я развёл руками и сказал:

– Приходит на ум вендетта. Возможно, у Последователя личная обида или зависть к детям чиновников, вот он и «чистит» ряды власть имущих.

– Ладно. А почему в этот раз трупы не

Последний вопрос был ударом ниже пояса, и лейтенант это прекрасно знал. Я понимал, что сейчас «В» не означало «Bitch», но всё равно не сдавался.

– Может, «Bad» или «Beginning», – предположил я наугад, – или просто «Blade9»? Нет-нет-нет, тут что-то должно быть со смыслом, но я пока никак не могу его уловить. – Райт удовлетворённо улыбнулся и допил пиво.

– Стивен, послушай, я понимаю твой скептицизм, особенно, учитывая одержимость отца. Но, дьявол меня побери, ставлю сто баксов, что будет ещё две жертвы, и что в этот раз помимо миссии у психопата есть мотив и весьма весомый. Как только пойму первопричину, я его поймаю! Но что важнее, я уверен, что Последователь – ключ к личности Чистильщика.

Лейтенант Райт посмотрел на меня тяжёлым взглядом и устало сказал:

– Чёрт с тобой! Вот разрешение от капитана отдела убийств Сиэтла. – Он достал из внутреннего кармана документ и протянул мне. – Но помни, Джек, полгода.

Я прибыл в Сиэтл вечером седьмого июня в понедельник.

Мне не терпелось приступить к детальному рассмотрению материалов дела и улик, отчего-то я был убеждён, что найду среди них то, что упустили другие. Но сначала необходимо соблюсти протокол. Прямо из аэропорта я направился в отдел убийств Сиэтла. Там я и узнал, что утром в Ярроу Поинте обнаружен четвёртый труп. Личность уже установили – Марк Пейдж, сын государственного нотариуса. Детективы выехали на место преступления, пытаясь понять, что жертва делала вчера вечером в туристическом районе, в то время как проживала в Кэпитол Хилл.

Я понял, что сегодня мне не удастся присоединиться к расследованию, и решил немного прогуляться по вечернему Сиэтлу.

Я направился в парк Кола А́ндерсона рядом с департаментом и с наслаждением стал бродить по аллеям и газонам, вдыхая свежий воздух. Недаром этот парк признали лучшим, здесь было невероятно красиво и спокойно. Однако я не переставал думать о деле, перебирал в уме известные мне факты об убийствах.

Первая жертва: Свен Ми́колсон, 10.03.1986 года рождения, закончил юридический факультет Сиэтлского университета, сын помощника мэра Сиэтла Гве́ндолин Ми́колсон. Убит предположительно между восемью и девятью часами вечера второго мая этого года. Найден в переулке недалеко от 66 Пирса. Горло перерезано острым предметом, по всему телу нанесены хаотичные неглубокие ножевые ранения, гениталии отделены при жизни. Смерть наступила от потери крови и болевого шока. На животе вырезан неопознанный знак.

Вторая жертва: Фрэнк Пи́терс, 27.08.1986 года рождения, закончил Школу бизнеса и экономики Альберса Сиэтлского университета, сын начальника пожарной охраны Дэвида Пи́терса. Убит предположительно между шестью и семью часами утра во время пробежки по парку Уэсткрест девятого мая этого года. Горло перерезано острым предметом, в районе печени ножевая рана, гениталии отделены посмертно. Смерть наступила от потери крови. На животе вырезан тот же знак, как и у первого убитого.

Третья жертва: Брайан Хьюз, 12.05.1986 года рождения, также закончил Школу бизнеса и экономики Альберса Сиэтлского университета, сын члена Совета Сиэтла Патрика Хьюза. Убит двадцать третьего мая между семью и восемью часами вечера на автомагистрали 405 в районе парка НьюКасл Бич тем же способом, что и Фрэнк Пи́терс. Предположительно, остановился оказать кому-то помощь на дороге. На обочине около машины Хьюза найден частичный отпечаток протектора мотоцикла.

Почему Последователь убил Свена Ми́колсона таким беспощадным способом, а Фрэнку Пи́терсу и Брайану Хьюзу даровал относительно лёгкую смерть? Тут явно что-то личное к первой жертве, потому что ударить ножом в живот, а потом спокойно перерезать горло гораздо проще, чем нападать на сильного юношу. Требуются хорошее знание анатомии человека, хирургическая точность и сила, чтобы вот так с одного раза перерезать горло.

«Нужно посмотреть на место первого убийства. Вдруг, когда я увижу обстановку, то пойму, если не мотивы, то логику выбора района города?»

Согласно гугл-карте 66 Пирс находился сравнительно недалеко. За час я не спеша добрался до нужного места, до сих пор зачем-то огороженного лентой. Согласно показаниям свидетелей Свен Ми́колсон ужинал в «Рыбном баре Энтони» с девушкой.

«Что ж, поесть сейчас бы мне не помешало. Заодно поболтаю с персоналом».

Я не сомневался, что полиция Сиэтла тщательно расспросила всех очевидцев, но у меня теплилась надежда узнать какие-нибудь новые детали. Я заказал рыбные тако и кружку пива на розлив, но не стал садиться за столик, а занял место у стойки. Гораздо легче разговорить бармена, если периодически просишь новую порцию выпивки.

В начале недели посетителей обычно меньше, чем в выходные, поэтому ждал я от силы минут пятнадцать. Увидев, что бармен освободился, я подозвал его, показал значок и попросил ответить на пару вопросов. Молодой человек явно не пылал желанием общаться с копом:

– Я же уже ответил на все вопросы. Чего ещё надо?

– Не сомневаюсь, что вы дали максимально честные показания коллегам. Но, видите ли, я новый человек в команде и хотел бы уточнить некоторые детали, – как можно дружелюбнее сказал я. – Это займёт всего пару минут.

– Окей, спрашивайте.

– Свен Ми́колсон – ваш завсегдатай или в тот вечер пришёл впервые?

– Пару раз в месяц точно заходил, особенно, если девка из «простолюдинок».

– Что вы имеете в виду?

– Ну так Свен же входил в свиту принца, те ещё, скажу я вам, высокомерные ублюдки. Вечно сорили деньгами и строили из себя элиту из элит. – Бармен изобразил плевок. – К девушкам из высшего общества просто так не подступишься, они знают себе цену: им рестораны и курорты подавай, какой-то богом забытый бар – не их уровень. Поэтому, если девка на пару раз, то приводили сюда. Может, и ещё куда-то, я не в курсе.

– Значит, Ми́колсон в тот вечер заходил с девушкой?

– Да, и свидание явно не задалось, – усмехнулся бармен.

– Почему вы так решили? – полюбопытствовал я.

– Сначала вроде норм всё было, сидели ворковали. Вдруг девка взбесилась, заорала «Подонок!» и отвесила ему пощёчину. Но Свен реально ублюдок, он ударил её в ответ, да так сильно, что губу ей разбил.

– А дальше?

– Да, собственно, и всё. Девка разревелась, вызвала такси и укатила. Свен допил пиво и ушёл.

– Во сколько уехала девушка?

– Я на часы не смотрел, но, думаю, где-то без четверти восемь, не раньше.

– А потерпевший?

– Свен минут через двадцать после неё, он, по виду, особо никуда

– Спасибо за уделённое время. И последний вопрос: Что за принц и кто входит в свиту?

– Принцем мы за глаза звали Дональда Три́кстера, сынка судьи. За ним вечно таскались Свен, Фрэнк, Брайан и Марк. Только грохнули его, довыпендривался наследничек. – Бармен неприятно осклабился.

– Когда? При каких обстоятельствах? – жадно спросил я.

– Да зимой ещё, вроде при ограблении. Я могу идти работать?

– Да, ещё раз спасибо.

Бармен вернулся к обязанностям, а я задумался над полученной информацией.

Погибший при ограблении Дональд Три́кстер не вписывался ни во временные рамки, ни в профиль преступлений.

«Если бы ему перерезали горло и нанесли метку, то детектив Бе́ркли уже бы включил его в серию. Значит, он не жертва Последователя.

Важнее другой вопрос: «Причастна ли к убийству Ми́колсона девушка, которая была с ним?» Не сомневаюсь, что её допросили первой, и таксист подтвердил, что во время убийства она либо находилась ещё в такси, либо он её довёз до места назначения. Следовательно, убийца выследил Свена до этого бара и ждал, пока тот пойдёт к машине. Но откуда он мог знать, что девушка психанёт, и жертва останется одна? Счастливое стечение обстоятельств или…»

– Вы явно не местный. – Раздался сбоку красивый мелодичный голос. Воздух наполнился запахом ванили с какой-то небольшой горчинкой.

Я повернулся на звук и обомлел. На соседнем стуле сидела девушка лет двадцати, похожая на ангела: светлые, почти белые волосы, убранные в хвост, бледно-голубые глаза, кожа, будто никогда не знавшая солнца. Она была одета в белое широкое платье, скрадывающее фигуру, и босоножки в тон глазам. Однако меня поразила не внешность девушки и не голос, очень ей подходивший: нежный и звонкий одновременно. В ступор я впал из-за невероятного сходства незнакомки и женщины с фоторобота из моего детства. Да, между ними была несомненная разница в возрасте, но эти черты я узнал бы среди миллионов лиц. Сердце яростно застучало: «Это она, она!» Спустя четверть века, практически отчаявшись, я встретил девушку своей мечты.

Я взял себя в руки и поддержал разговор:

– Почему вы так думаете?

– Никто из жителей Сиэтла не взял бы у Энтони рыбные тако, – сказала девушка и засмеялась. Смех был ещё прекраснее, чем голос.

«Опомнись, Джек, – одёрнул я себя. – Перестань так пялиться, иначе ты её вспугнёшь».

– Я не слишком прихотлив в еде, – признался я, – и мне не часто удаётся вот так не спеша сидеть и ужинать.

– Потому что вы коп? – Улыбнулась снова незнакомка.

– Так очевидно?

– Нет, я просто слышала ваш разговор с барменом, – созналась моя собеседница и слегка покраснела. – Знаю, нехорошо подслушивать, но я, признаться, поклонница детективных историй и любопытна, как кошка. Вы расследуете убийство, которое произошло месяц назад здесь неподалёку?

– Раз вы всё слышали, то уже знаете, что да.

– Как интересно, – произнесла она, мило растягивая гласные. – Расска́жете подробности?

– Увы, пока идёт следствие, не могу, сами понимаете.

Тут у неё зазвонил телефон. Девушка ответила и, выслушав мужчину на другом конце «провода», сказала мне:

– Было приятно поболтать, но мне пора.

– Меня зовут Джек, – быстро представился я, надеясь на взаимное знакомство.

– До свидания, Джек. И добро пожаловать в Сиэтл! – Девушка бросила несколько купюр на стойку и направилась к выходу.

– Мы ещё встретимся? – прокричал я ей вслед. – Как вас зовут?

– Вы же коп. Вот вы мне и скажите, – рассмеялась она и исчезла.

Мне захотелось бежать за ней, но я сдержался. «Она явно разговаривала со своим парнем. Такая красавица не может быть одинокой», – уныло подумал я и стал доедать тако, которое теперь потеряло всякий вкус.

***

Ещё в Питтсбурге мы с лейтенантом Райтом решили, что из-за нашей версии о происхождении современного Чистильщика, стоит ограничить число посвящённых. Также Стивен обещал разузнать по своим каналам, переезжал ли кто-либо из родственников полицейских, участвовавших в расследованиях шестидесятых годов, в Сиэтл или его окрестности.

Утром следующего дня я встретился с Бе́ркли. Он выглядел уставшим и потрёпанным. На него явно давили семьи погибших и начальство. Поэтому детектив был рад любой помощи или версии, даже самой нереалистичной. Я без утайки рассказал Бе́ркли всё, что знал из материалов отца о Чистильщике, а также свои предположения насчёт текущей серии. На удивление, он выслушал меня с большим вниманием, не перебивал и отнёсся к моим выкладкам серьёзнее, чем я рассчитывал.

– Значит, вы думаете, что к нынешним преступлениям имеет отношение серийный убийца по прозвищу «Чистильщик», а точнее, его подражатель, несмотря на разночтения в почерке и уликах? – сказал детектив, выслушав меня до конца.

– Не подражатель, а, скорее, последователь. Предположение, что это тот же преступник уже из области мистики.

– И этот последователь, по вашему мнению, либо родственник самого убийцы, либо кого-то из полицейских? И всё из-за того, что о знаке, вырезанном на телах, не было известно широкой общественности. Серьёзное заявление.

– Я никого не обвиняю, это всего лишь предположение. Стивен, точнее, мой непосредственный начальник, обещал проверить, не переезжал ли кто из ближайших родственников с Восточного побережья сюда после убийств.

– В этом я, пожалуй, могу вам помочь, – спустя короткую паузу, сказал Бе́ркли, – я сын следователя из Уилмингтона.

– Как это? – воскликнул я поражённо. – Ведь вы же…

– Чёрный? – рассмеялся мой собеседник. – Да, отцу, по рассказам мамы, нелегко пришлось. Единственный чернокожий с латиноамериканскими корнями, да ещё и детектив в Уилмингтоне, а, может, и во всей Северной Каролине.

– Но у того полицейского была другая фамилия?

– Верно, фамилия отца – Чамис. Мои родители развелись, когда мне исполнилось три. Мама забрала меня и переехала к сестре в пригород Сиэтла. Когда я вырос, то взял фамилию матери.

«Дьявол, а вот об этом мы с лейтенантом почему-то не подумали. Смена фамилии не такая уж и редкость. Что же теперь делать? Бе́ркли вполне может быть причастен к текущим убийствам, а я, как назло, ему всё выложил».

На моём лице, видимо, промелькнула досада от совершённого промаха. Детектив усмехнулся и сказал:

– Держу пари, я знаю, о чём вы сейчас думаете. Хотите верьте, хотите нет, но о Чистильщике я услышал впервые сегодня от вас. Отец никогда не рассказывал матери о делах, которые вёл, а я после переезда с ним ни разу не встречался. Хотя, именно так бы и сказал истинный убийца, дабы отвести от себя подозрения, не так ли, Смит? Однако подумайте, стал бы я вам рассказывать свою историю, если бы был Последователем?

«Как раз для того, чтобы выглядеть максимально искренним, – подумал я. – В истории расследований не редкость участие преступников

Интуиция молчала, и, честно говоря, ничего не указывало на причастность Бе́ркли: у него просто-напросто не было мотива. Поэтому я решил рискнуть, доверившись ему.

– Я верю вам, – сказал я и протянул руку, – в ответ прошу взаимности.

– Договорились, – Бе́ркли ответил на рукопожатие. – Давайте подытожим. Вы считаете, что будет ещё одна жертва, потому что Чистильщик убил аккурат пятерых проституток.

– Да, именно так, – подтвердил я, понимая, как нелепо звучит моя теория.

– А вывод этот вы сделали на основании сходства орудия убийства, знака в виде буквы «В» на трупах и некой миссии маньяка по очистке общества. – Я кивнул. – А что означает буква, вы не знаете?

– В прошлый раз отец предположил, что это начало слова «Bitch».

Тут к детективу подошёл полицейский и вручил ему документ, который оказался заключением экспертов.

– А вы знаете, я готов согласиться, что в вашей теории есть разумное зерно, – медленно произнёс Бе́ркли и протянул мне бумаги. – Хотя она и кажется сверхъестественной.

Я жадно впился взглядом в отчёт. Эксперты по холодному оружию сделали заключение, что горла всех жертв были перерезаны одной и той же опасной бритвой с нестандартной шириной лезвия 1⅛ дюйма. Судя по анализу микрочастиц высокоуглеродной стали в ранах, орудие убийства сделано в начале ХХ века, предположительно в Германии. Нож же современный с заточкой, как у разделочных ножей мясников, особенностей не имеет.

– Если я правильно понял, похожей бритвой Чистильщик убивал своих жертв? – уточнил детектив.

– Именно так, – пробормотал я.

– Нужно отправить экспертам фото убитых из архива вашего отца. Если вид ран и способ их нанесения будут похожи, то это станет ещё одним доказательством вашей теории, Джек. Считаю, не стоит её отбрасывать, но и особо распространяться о ней давайте пока не будем. Нам бы сильно пригодился мотив, почему Последователь выбрал именно стиль Чистильщика?

– Как раз работаю над этим.

– Отлично. Но всё же надеюсь, что пятого трупа не будет. Итак убиты четверо представителей золотой молодёжи. Их родители выкручивают мне яйца, требуя найти убийцу и отправить его в газовую камеру. Капитан злой, как чёрт, и грозит нас уволить по три раза на день. Репортёры уже прозвали убийцу «Мстителем» и вовсю фантазируют

– Кстати, как вам удалось избежать огласки с первым трупом?

– Чистое везение. Тело обнаружил полицейский, подрабатывающий по ночам на стоянке недалеко от места преступления. Он совершал обход и заприметил поломанные кусты. Проверил, а там труп. Вызвал бригаду, а мы, как установили личность жертвы, тихонько уведомили родственников. И дураку понятно: помощнику мэра такая огласка ни к чему, а наш капитан далеко не идиот. Я распоряжусь, чтобы вам выделили стол и выдали все материалы дел.

– Спасибо. Только если можно, то не в архиве. У меня аллергия на бумажную пыль, дьявол её побери, – почему-то краснея, попросил я. Будто иметь подобную болезнь стыдно.

– Хорошо. Добро пожаловать в Сиэтл, Джек! – сказал Бе́ркли, напомнив мне о вчерашней незнакомке.

Вечером мне позвонил лейтенант:

– Привет, Джек. Пока поиски родственников полицейских ничего не дали, но ещё проверили не всех. Я не теряю надежды, хотя это весьма слабая зацепка. А что у тебя?

– Привет, Стивен. У меня улов побольше твоего. Во-первых, Бе́ркли – сын того самого Чамиса, первого из полицейских, кто поверил отцу. Удивительное совпадение, не правда ли?

– Вот чёрт, а ты об этом узнал до или после того, как посвятил его в свои теории?

– После. Но я уверен, детектив тут ни при чём. К тому же он практически не помнит отца, так как не видел его с трёхлетнего возраста.

– Всё равно приглядывай за ним на всякий случай, окей? Что ещё разузнал?

– Все жертвы входили в так называемую свиту «золотого» мальчика – Дональда Три́кстера, сына местного судьи.

– Значит, они были не просто знакомыми, вращаясь в одних и тех же кругах, а приятелями?

– Да, и, по словам бармена, их не особо любили. «Высокомерные ублюдки» – так он назвал потерпевших. Думаю, всё-таки за этими убийствами стоит личный мотив. Чем-то они насолили нашему Последователю. Буду копать в этом направлении.

– Ты там поосторожнее, помни, из каких они семей. Там небось скелеты на каждом шагу. А что в показаниях Три́кстера?

– Ничего. Он убит при ограблении.

– Тоже наш клиент?

– Не думаю, Три́кстер погиб зимой, то есть прошло минимум три месяца, а наш Последователь убивает с периодичностью одна-две недели.

– Ясно, но за Бе́ркли присматривай, – ещё раз предостерёг Райт. – Если будут неприятности, немедленно звони, я попробую прикрыть тебя.

– Спасибо, Стивен.

– Пока не за что, – проворчал лейтенант, – я всё же за тебя в ответе. – И положил трубку.

А я стал прикидывать, с кого мне начать из уже известных жертв, и решил, что с последней – Марка Пейджа – потому что у него единственного гениталии остались на месте.

***

Прошла одна неделя, вторая, третья, а нового убийства так и не произошло. Это было неплохо, но опровергало мою теорию о последователе Чистильщика. Я и сам, всё больше закапываясь в материалы преступлений, начал думать, что сумасшествие отца передалось и мне. Нет никакого таинственного серийного убийцы с мистической миссией, всё это игры разума и оправдание собственного фиаско. Лейтенант никак не комментировал ситуацию, но я знал, что он думает именно так, однако даёт мне возможность самому убедиться в призрачности своих догадок. И хотя все мои мысли занимал Последователь, всё же не было дня, когда бы я не вспомнил незнакомку из бара, которая похитила моё сердце.

«Когда поймаю убийцу, то обязательно разыщу её. Я буду круглым идиотом, если хотя бы не попробую продолжить знакомство», – думал я, анализируя улики.

Найденный частичный отпечаток протектора шин принадлежал предположительно спортивному мотоциклу BMW R1200S. Хотя в продаже он был недолго, отследить, сколько экземпляров продали и кому в США, а в частности, в Сиэтле, не представлялось возможным.

Ещё одна странность – убийца не обезобразил труп последней жертвы. Более того, у Марка Пейджа просто перерезано горло и вырезан знак. Никакого дополнительного удара ножом. Причём эксперты утверждали, что рана нанесена под другим углом, будто жертва стояла на коленях и спокойно ждала, когда её убьют. Если так, то значит, я прав: у убийцы личные мотивы, он знал всех жертв, и его выбор не случаен.

«Что же могли сотворить эти четверо вчерашних студентов, за что их приговорили к казни?» – По-другому я не мог назвать способ их устранения.

«А может, дело действительно не в

«И всё-таки жертв должно быть пять! – упрямо думал я, в очередной, наверное, сотый раз изучая протоколы, отчёты и фотографии. – Я что-то упускаю. Что-то, лежащее на поверхности».

Я снова погрузился в записи отца. Когда я дошёл до места, где он предполагает, что за несколько лет до серии у Чистильщика была ещё одна жертва, самая первая (он назвал её «случайной»), то наткнулся на слово «воскресения» и рядом три вопросительных знака. Тут же лежал сложенный в несколько раз листок. Я не раз видел эту закладку, но никогда не обращал на неё пристального внимания. Сегодня же я решил её развернуть: вдруг там что-то важное.

Оказалось, что листок – это не закладка, а сложенная в несколько раз карта Восточного побережья. На ней отец крестами отметил города, в которых произошли преступления и даты их совершения. Сердце забилось сильнее, словно я золоискатель времён лихорадки и нашёл первый в жизни самородок. Быстро открыв в компьютере календарь, обнаружил, что все убийства действительно произошли в воскресенье.

«Интересно!» – Я посмотрел на даты текущих преступлений: так и есть, тоже воскресенья. Обрадовался и тут же потух. Данная информация ничего не прояснила. Единственная польза от открытия: ещё одно косвенное совпадение, не более.

Я до боли в глазах пялился в карту, крутил её и так и эдак: «Тут должно быть что-то важное. Не мог отец положить её в записную книжку просто так. Крестики. Зачем он отмечал на карте места преступлений? Что хотел увидеть? Какую-то закономерность? Связь?» – Я разочарованно вздохнул и решил передохнуть.

Когда я возвращался со стаканом кофе в здание полиции Сиэтла, мой взгляд упал на полустёртое граффити в виде пентаграммы. Меня как током ударило. Одним глотком я допил кофе и взлетел на второй этаж.

«Может, выбор городов не случаен?» – Я схватил карандаш и соединил все пять крестиков между собой. Получилась не пентаграмма, а стилизованная буква «В» – знак, вырезанный на жертвах.

Я загрузил в ноутбук карту Сиэтла и отметил места обнаружения тел. Мне не хватало только одной точки, но и без неё я увидел тот же знак. Руководствуясь рисунком, я провёл еще одну линию. Выходило, что пятую жертву должны убить в районе Грин-Лейк. Я обвёл полученный участок, позвонил Бе́ркли и попросил срочно подойти.

– Вы всё ещё считаете свою версию жизнеспособной? – спросил с сочувствием детектив, глядя на мой внешний вид, который и вправду оставлял желать лучшего.

– Посмотрите, что я обнаружил благодаря записям отца! – воскликнул я, лихорадочно тыча карандашом в экран компьютера.

– Что это значит? – Не понял Бе́ркли.

– Это означает, что пятое убийство будет в этом районе, я уверен, – указывая на выделенный участок, пояснил я. – Смотрите, везде фигурируют разные парки: Свен Ми́колсон – Олимпийский парк скульптур, Фрэнк Пи́терс – Уэсткрест-парк, Брайан Хьюз – Ньюкасл-Бич Парк, и наконец, Марка Пейджа нашли недалеко от Морнингсайд-парка.

– И что?

– Если соединить все точки, то пятая жертва будет найдена в районе Грин-Лейк Парк или Вудленд-парк.

– Но прошло уже три недели с последнего убийства, и дай бог, больше не будет никаких трупов.

– Его нет… пока… Или, – я хлопнул себя по лбу, – или оно уже было! Просто за пределами сложившихся временных рамок в одну-две недели! Как же я сразу об этом не подумал, как только понял, что пятого трупа нет. Потому что он не пятый, а первый! Нужно срочно посмотреть все убийства в этом районе за последние полгода. Ставлю пятьдесят баксов, что он есть!

– Выглядит притянутым за уши, но не могу спорить, что некая закономерность и логика прослеживаются, – сказал Бе́ркли, почёсывая подбородок с трёхдневной щетиной. – Пожалуй, стоит отработать эту версию. Только, скорей всего, дела в архиве. Придётся тебе проглотить немного пыли, не обессудь. Сейчас не могу выделить тебе помощника, все люди заняты. Этот город когда-нибудь сведёт меня с ума! Неужели нельзя хоть пару недель обойтись без криминала!

После ухода детектива я распечатал список из коротких справок по всем нераскрытым преступлениям в интересующих меня районах с января 2010 года. Дело шло медленно, правонарушений была масса, хотя эта часть Сиэтла считалась местом поселения для людей выше среднего класса. Не каждый там мог себе позволить иметь жильё.

Ничего.

Тогда я включил в выборку все преступления без исключений и практически сразу наткнулся на знакомое имя: «Дональд Три́кстер, 22 года, убит в своей квартире на Северной 67-й улице во время ограбления». Я сделал стойку, как гончая, почуявшая добычу на охоте.

«Дональд Три́кстер! Тот самый принц, предводитель убитых. Неужели я ошибся, когда посчитал его смерть не связанной с остальными? И почему это дело оказалось в списке раскрытых?»

Я задрожал от охватившего меня возбуждения и хотел было снова звонить Бе́ркли, но взял себя в руки.

«Сначала необходимо проверить, точно ли входит 67-ая улица в нужный район, посмотреть материалы дела, и, если звезды сойдутся, то тогда уже и отвлекать детектива».

Я открыл другую, более подробную карту:

«Так, где у нас Северная 67-ая улица? Район Финни-Ридж. Отлично, подходит. А рядом… Парк Линден Орчард! Годится!»

Окрылённый полученной информацией я помчал в архив за материалами. Как только я увидел фотографии с места преступления, то понял, что передо мной несомненно дело первой жертвы Последователя. Надпись кровью на стене объясняла новое значение «В» – «Beast10».

«Какие проступки совершили сыновья чиновников? – А я теперь не сомневался, что дело не в родителях. – Что даже серийный убийца заклеймил их чудовищами, зверьём?»

Я погрузился в чтение выписки из дела.

«Дональд Три́кстер, 1988 года рождения, убит в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое февраля 2010 года. Время смерти: с полуночи до часу ночи. Причина смерти – разрез в районе горла острым предметом. Из-за того, что с тела срезана значительная часть кожи, не удалось установить орудие убийства. Предположительно, скальпель или острый нож с тонким лезвием. У тела посмертно отделены голова, руки, ноги, гениталии. Орудие – топор, обнаруженный в грудной клетке жертвы. Также по всей поверхности трупа рассыпан белый порошок. Экспертиза установила, что это кокаин. Слово «Beast» на стене начертано кровью жертвы.

По свидетельству родителей из квартиры украдены свыше десяти тысяч долларов и некоторые драгоценности.

Следствие восстановило события вечера накануне убийства. Потерпевший Дональд Три́кстер встретился со своей невестой А́вой Твинн в районе половины седьмого вечера с целью совместного ужина. Далее, по свидетельству самой А́вы Твинн, они занялись сексом, что подтверждается

Дальше перечислялись проведённые следственные мероприятия, были приложены протоколы допроса лиц, причастных прямо и косвенно к преступлению. Я ещё раз изучил фотографии с места убийства Три́кстера. Что-то на них выглядело не так, нечто шло вразрез со свидетельскими показаниями. Так и не уловив ускользающую от сознания деталь, я решил съездить ещё раз в бар.

«Надо поподробнее расспросить того бармена о Дональде Три́кстере. Может, и «принц» туда заглядывал с какой-нибудь «простолюдинкой»».

Бросив взгляд на часы, я понял, что вполне успею до наплыва вечерних посетителей, и вызвал такси. В этот раз дело не терпело отлагательств.

– Снова вы, – бармен явно не обрадовался моему появлению. – Опять расспрашивать будете или так, поужинать зашли?

– К сожалению, мой друг, я пришёл с вопросом, но всего одним. Но если тебе неудобно, то мы можем поговорить в кабинете полицейского управления Сиэтла. Выбирай.

– Ладно, валяйте свой вопрос, – сдался парень. – У меня как раз небольшой перерыв.

– Ты в прошлый раз упоминал, что Свен и другие потерпевшие состояли в «свите» Дональда Три́кстера и частенько водили сюда девушек не из своего круга, так?

– Да, так и есть.

– А теперь хорошо подумай: «А сам Дональд не посещал ваше заведение с подобной целью?»

– Чего тут думать, конечно, приходил. Я лично его видел несколько раз с одной странной девкой. Я бы на такую и не взглянул.

– А не знаешь случайно, кто она или как её зовут?

– Да, как-то слышал, но никак не могу вспомнить. Имя тоже странное: Эмма, нет, Эва… Как у какой-то древней актрисы.

– Быть может, А́ва, – спросил я неестественным от напряжением голосом.

– Точно! А́ва! Я ж говорю, имя дурацкое.

– А больше она здесь не показывалась? Уже без Три́кстера? Скажем, после дня всех влюблённых?

– Появлялась и не раз. Вы же с этой белобрысой в прошлый раз ворковали и, как безумный, пялились на неё.

– Так девушка, с которой я месяц назад разговаривал и есть невеста Дональда Три́кстера?

– Да какая невеста! Свен как-то по пьянке хвалился, что через пару-тройку лет Дон женится на его младшей сестре, и они станут родственниками. Так что эта девка служила не более, чем развлечением, как и другие. У неё уже живот виден, хоть и пытается скрыть, неужели не заметили? Спорю на что угодно, Три́кстер её обрюхатил и бросил. Это всё? Я могу идти, а то перерыв вот-вот закончится?

– Да, благодарю за помощь.

Я пошёл к выходу, бессознательно вытряхивая из полупустой пачки сигарету.

«Если любимый человек обесчестил её и бросил, то она, скорей всего, причастна к его убийству. Сама убила или нашла сообщника? Но причём тогда остальные четверо?»

И тут я понял, что не так было на фотографиях из квартиры Дона Три́кстера, и ответ пришёл сам собой. В голове прояснилось, и совсем некстати всплыли слова Марты – «Cherchez la femme».

Часть IV. Даун Крик. Возвращение к истокам

Джек

Пазл сложился.

«Нет никакого Последователя и никогда не было! Чистильщик и расследование отца никоим образом не связаны с серией в Сиэтле».

Осознание неприятной правды обрушилось на меня, как полноводная река на старую дамбу, и мне впервые за долгое время захотелось напиться. Я не стал возвращаться в «Рыбный бар Энтони», где меня уже знали в лицо, а побрёл куда глаза глядят. Зайдя в первый попавшийся бар, я сначала хотел выпить пару порций за стойкой, но потом передумал – взял целую бутылку виски и устроился за угловым столиком подальше от людей. Чем больше в меня вливалось алкоголя, тем более разнообразную гамму чувств я испытывал.

Стыд и благодарность лейтенанту Райту.

Я поддался тому же безумию, как и отец. Придумал несуществующие нити, притянул так, как мне хотелось, факты и улики, а всё из-за страстного желания оправдать действия отца. Мне казалось, если я раскрою это дело, то пойму, почему вместо семьи он выбрал маньяка. Как, наверное, было больно Стивену сначала смотреть на саморазрушение напарника и друга, а после понимать, что и сын пошёл по стопам отца, но всё равно сделать попытку помочь мне.

Злость.

Я злился на себя за то, что проигнорировал несколько нестыковок. Даже не различия в почерках совершённых преступлений, на которые сразу указывал Райт, а конкретные улики, изученные мной уже в Сиэтле.

Во-первых, растерзанный труп Дональда Три́кстера сразу и недвусмысленно указывал на личный мотив убийцы. Воры так себя не ведут. Да и наёмник не будет утруждаться перерезанием горла ножом или бритвой, просто возьмёт пистолет с глушителем. Даже если он оригинал преступного мира, то расчленением трупа и срезанием кожи с тела, отнимающими большое количество времени, уж точно заниматься не будет. Только человек, испытывающий личную ненависть и находящийся в ярости, может совершить подобное.

Во-вторых, если смотреть на снимки с места убийства Три́кстера одновременно, а не по отдельности, то на них можно ясно увидеть пять стаканов для виски, разбросанных по комнате вокруг тела. В то время как два бокала для вина стоят на столике с остатками ужина. Нетрудно догадаться, что убитый выпивал с друзьями в тот вечер. Конечно, теоретически Дон и прочие могли распивать виски и до прихода А́вы, но сомнительно, чтобы «жених» не убрал следы посиделок – партию с ужином надлежало разыграть достоверно.

В-третьих, Чистильщик вырезал метку на трупах той же бритвой, которой и убивал, а на телах мажоров знак нанесён ножом. Кстати, тем, которым отделены гениталии трёх жертв, но отличным от того, что использовался при освежевании Три́кстера. Это должно было навести меня на мысль: убийц как минимум двое. Но я предпочёл пренебречь этим фактом в пылу увлечения своей теорией.

Недоумение.

Несмотря на самоедство, в голове зудел тоненький голосок, заставляя меня недоумевать: «Ладно ты, безумный сын своего отца, но как Бе́ркли и его команда могли проглядеть столь очевидные предположения и улики. Даже если на них оказали беспрецедентное давление, после которого они озвучили нелепое «убийство в ходе ограбления», неужели у них не возникло и тени подозрения, что имело место групповое изнасилование, послужившее мотивом для всей серии?» Судя по протоколу допроса А́вы Твинн, ей не выдвигались никакие обвинения. Это и допросом-то сложно назвать.

Вопросы множились.

«Почему дело Три́кстера помечено, как раскрытое? Почему в материалах не фигурируют отпечатки со стаканов из-под виски, а только с бокалов? Почему, зная о знакомстве, на тот момент, трёх жертв, Бе́ркли скрыл это и бомбардировал запросами другие штаты? Вдруг дело

Сожаление.

Я почти решился подойти к девушке своей мечты. Даже сейчас, узнав о её беременности, я б не отступился, если бы в реальности всё не складывалось до ужаса просто: А́ва Твинн подверглась насилию со стороны пятерых ублюдков и решила свершить возмездие своими силами, правильно предположив: сыновья настолько высокопоставленных чиновников не понесут должного наказания. Марта прямым текстом мне говорила, убийца – женщина, но я её не услышал.

Теперь даже гипотетическое совместное будущее казалось невозможным. Я коп, а девушка, которую я искал в толпе столько лет, вероятно, преступница. Этим «вероятно» я жаждал оправдать А́ву. К тому же я не считал, что такое хрупкое создание, как она, в состоянии справиться с Дональдом Три́кстером, даже если он находился под воздействием алкоголя и наркотиков. Также я никак не мог представить, как она сумела хладнокровно убить ещё четверых здоровых парней, будучи беременной. Поэтому у меня в голове крутилась лишь одна версия: убийства совершены кем-то из родственников или близких знакомых А́вы.

Все эти мысли и эмоции бурлили во мне, заставляя чувствовать себя ничтожеством.

Вчерашний «Я» непременно бы возразил: «А как же тот факт, что жертвы убиты схожим способом и орудием?» Сейчас я склонялся к тому, что в действительности это простое совпадение. Правда, оставалась метка – моё «бесспорное» доказательство связи двух серий, разделённых полувековым периодом. Однако и этому, скорее всего, вскоре найдётся разумное объяснение. В конце концов, Чистильщик – не единственный маньяк в истории, оставлявший метки на жертвах.

Когда бутылка опустела, я принял твёрдое решение разобраться в деле об убийствах в Сиэтле самостоятельно.

«А начать стоит с биографии членов семьи Твинн, – подумал я, – и кто же мне добудет нужную информацию, как не Марта? Она же лучшая в своём деле!»

Я уже потянулся к телефону, и тут мой проспиртованный мозг вспомнил о разнице во времени: в Питтсбурге сейчас глубокая ночь.

Утром следующего дня я чувствовал себя так, словно меня переехал грузовик, хотя никаких физических сверхусилий не предпринимал.

«Дьявол, странная реакция на виски. Головная боль и неприятный вкус во рту ожидаемы, но боль в мышцах – это что-то новое».

Я пошёл бриться, как вдруг при взгляде в зеркало меня пронзили флешбэки. Из бара я отправился… на озеро Юнион, и там зачем-то со скандалом и тыканьем полицейского значка потребовал лодку для проведения следственных мероприятий. Какую сумасшедшую версию я проверял, неизвестно, зато понятно, откуда столь плачевное состояние. После двух чашек кофе мне стало значительно легче, и я позвонил Марте.

– Привет, Марта! Как дела? Как муж, дети?

– Джек, говори прямо, что тебе нужно. Вряд ли ты звонишь исключительно для того, чтобы узнать, всё ли в порядке с моими близкими, но всё равно спасибо.

– Мне нужна полная информация на одну семью. Поможешь?

– Это касается дела, из-за которого ты укатил в Сиэтл?

– Да, Марта, и это очень-очень важно и секретно.

– Лучше бы ты девушку себе нашёл, а не разгребал убийства на чужой земле!

– Почти.

– Что ты сказал? Плохо слышно. Мне показалось, ты сказал, тебе наконец-то кто-то приглянулся! – Уровень децибелов в голосе Марты повысился вдвое.

– Тише, не кричи так.

– Я хочу, нет, я требую немедленного отчёта! Кто она? Откуда? Как выглядит?

– Пока не могу ничего рассказать, сначала мне нужно разобраться с этими убийствами.

– Она что, свидетель по делу?

– Можно и так сказать. – Я, как ребёнок, скрестил пальцы, будто моя ложь перестанет быть таковой.

– Немедленно высылай данные, уж я-то расстараюсь ради того, чтобы увидеть тебя в смокинге с цветком в петлице.

– Спасибо, Марта, и…

– Лейтенанту ничего не говорить, я поняла.

– Ты лучшая, – выдохнул я, но Марта уже положила трубку.

Сбросив коллеге данные о семействе Твинн, я решил разыскать Бе́ркли и попросить выделить мне доску и какой-нибудь закуток. Марте понадобится не меньше двух дней для подготовки полного досье, и я хотел чем-то себя занять.

– Собираешься поймать преступника по старинке? – Улыбнулся детектив, давая добро. – Есть какие-то новые версии, догадки?

– Пока нет, – солгал я, – планирую просмотреть ещё раз всё по порядку от Ми́колсона до Пейджа. Вдруг я что-то упускаю.

После вчерашних измышлений мне не хотелось делиться выводами с Бе́ркли, нечто настораживало меня в нём. Поэтому я так и не сказал ему, что считаю Три́кстера первой жертвой. К тому же детектив даже не спросил, нашёл ли я подтверждение этой теории. То ли забыл, то ли уже знал, что я взял дело Три́кстера в архиве.

Я развесил на доске фотографии с каждого места преступления, под ними написал имя жертвы, способ убийства, основные улики. Карту с крестиками и линиями в форме «В» решил не использовать, она относилась к старой версии, которую я теперь категорично отвергал.

«Итак, что мы имеем? У всех жертв есть порез на горле, а в остальном сплошной разнобой. Три́кстера расчленили, а Хьюзу, Пи́терсу и Ми́колсону отрезали гениталии, причём последнему при жизни. Также у всех троих есть ножевые раны, только у Хьюза и Пи́терса по одной, а у Ми́колсона – множественные. Меньше всех пострадал Марк Пейдж: у него лишь перерезано горло, и, возможно, в момент смерти он стоял на коленях. Единственная связь между всеми убитыми – личное знакомство, а также предположительное участие в изнасиловании А́вы Твинн».

Я намеренно убрал из размышлений вырезанную на трёх телах букву «В». И хотя она прекрасно «гармонировала» со словом «Beast» на стене квартиры Три́кстера, сейчас эта информация мешала здравым логическим построениям.

Сколько бы я не пялился на доску, первоначальная версия не изменилась: у А́вы, без сомнений, был сообщник мужского пола, который совершил либо все преступления, либо четыре из них. Как бы внутренне я ни сопротивлялся, по способу убийства Пейджа существовала вероятность, что смерть он принял из рук А́вы. Не исключено, её сообщник держал Марка на мушке или угрожал другим способом, чтобы девушка смогла отомстить одному из насильников лично. Полоснуть по горлу человеку, стоящему перед тобой на коленях и без оружия, по силам даже хрупкой беременной А́ве. Но кто же этот сообщник?

«Самой логичной кандидатурой на роль благородного мстителя напрашивается отец. Кто ещё, как не глава семьи имел моральное право покарать обидчиков дочери? Разве можно заподозрить в милом добродушном дантисте серийного убийцу? Но всё же

***

К полудню третьего дня пришло долгожданное письмо от Марты с двумя файлами на личную электронную почту. Биография родителей у меня никаких особых подозрений не вызвала.

Отец А́вы, Чарльз Твинн, родился 30 апреля 1966 года в маленьком городке Джефферсон, Северная Каролина, с населением чуть более чем полторы тысячи человек. В разделе «Информация об отце» прочерк.

Однако переезд Твиннов в Даун Крик за два месяца до рождения А́вы, несмотря на работу Чарльза в лучшей частной стоматологической клинике родного города, возбудил моё любопытство. Я загуглил информацию о городке и выяснил: Даун Крик находится недалеко от Сиэтла, и его население едва превышает пять тысяч человек.

«Хм, интересно, какие причины могли возникнуть для того, чтобы тащить беременную жену через полстраны из одного захолустья в такое же? Неужели настолько хотел открыть собственное дело? Сомнительно».

Тем не менее, кроме факта миграции, досье главы семейства Твиннов было скучным: никаких правонарушений, налоги уплачивает вовремя, даже штрафов за превышение скорости нет. Одним словом, добропорядочный американец.

Мать А́вы, Мэри Твинн, воспитывалась в приёмной семье Луизы и Майкла Мур в городе Кэмден, Нью-Джерси. Данных о биологических родителях нет. В сертификате рождения указано 01 августа 1967 года, так как точная дата неизвестна. И снова никаких случаев нарушения закона. Почтенная жена и мать.

А вот второй файл вызвал у меня учащённое сердцебиение, поскольку он назывался «Дети». Сначала я не обратил внимания на множественное число, но когда открыл и прочитал первую строку, то не поверил глазам: «А́ва и А́дам Твинн, родились 03.11.1990 года в Даун Крике, Вашингтон».

Информация о наличии у А́вы брата взорвала мне мозг, и первой реакцией на неё стало: «Брат-двойняшка или близнец больше подходит на роль сообщника, чем отец!»

Далее я обнаружил нечто странное: сертификат о рождении А́дама был выдан в виде дубликата на месяц позднее, чем сертификат А́вы. Сам по себе факт повторной выдачи ничего не значил – разные причины и обстоятельства бывают, но в совокупности с отсутствием даже упоминания имени А́дама Твинна в протоколах допросов по делу Три́кстера настораживал. «Почему полицейские не установили полный состав семьи Твиннов?» Вопросы к полиции Сиэтла в общем, и к Бе́ркли, в частности, плодились, как австралийские кролики. Теперь интуитивное недоверие к детективу переросло в стойкую убеждённость: он что-то усиленно скрывает.

Сертификат выдал Департамент здравоохранения округа Кинг, офис которого находился здесь, в Сиэтле. Однако без официального запроса тамошние чиновники мне не скажут даже «добрый день».

«Самый простой и правильный выход из ситуации – пойти к Бе́ркли и рассказать о всех моих измышлениях последних дней, включая мысли о нём самом и информацию о брате А́вы. Задать прямо вопросы и, возможно, получить ответы. А дальше предоставить детективу действовать по привычной схеме: подать официальные запросы, в том числе и в Департамент здравоохранения, и на основании их результатов, спустя недели, найти либо подтверждение виновности А́дама Твинна и получить ордер на его арест, либо опровержение».

Но всё внутри меня сопротивлялось подобному решению. «Если я не прав, и брат с сестрой ни при чём, тогда у меня никогда не будет шанса даже близко подойти к А́ве. Потерю репутации она мне не простит». Это звучало глупо и наивно: у копа не должно быть никаких колебаний в процессе поимки преступников, но я задолжал себе нормальную жизнь. Поэтому я решил сначала поехать в Даун Крик и разузнать побольше информации о том, каким человеком является А́дам Твинн.

Я не стал никого уведомлять об отъезде из Сиэтла на пару дней. Просто взял в аренду неприметный серый автомобиль и отправился в родной город А́вы. Доехал я быстро, буквально за час, несмотря на утренние пробки. Это навело меня на мысль, что на спортивном байке, отпечаток шин которого полицейские нашли около трупа, А́дам Твинн мог добраться из Даун Крика до Сиэтла минут за тридцать-сорок, особенно ночью, когда дороги менее загружены.

Я заселился в единственную гостиницу Даун Крика и немедля поехал в местный госпиталь с целью узнать, в чём причина выдачи дубликата сертификата и побеседовать с врачами, принимавшими роды у Мэри Твинн. Найти заведующего родильным отделением не составило труда, меня к нему в кабинет проводила очаровательная медсестра, едва я показал жетон. И тут меня настигло первое фиаско: заведующий занимал пост всего три года, а его предшественник, который, как выяснилось, и принимал роды у матери А́вы, скончался. И хотя мою просьбу посмотреть, имеются ли документы о рождении А́дама Твинна в архиве удовлетворили, её результат был бесполезен. В сущности, мне просто подтвердили, повторный бланк выдавался. Данные о первичной анкете отсутствовали, и, как объяснила мне работница архива – это нормальная практика – хранить информацию только о последней выдаче.

Вторым местом, которое я собирался посетить, стала школа. Меня интересовал психологический портрет А́дама. Какой у него был характер в школьные годы? С кем он дружил? Проявлял ли агрессию в адрес одноклассников? Здесь меня подстерегала вторая неудача. Директор сообщил: ученик А́дам Твинн большей частью находился на домашнем обучении по причине здоровья и появлялся в школе исключительно на экзамены, раз в семестр. Умный, болезненный, замкнутый, ни с кем в классе не общался – вот и вся характеристика брата А́вы из уст директора. Я заметил, что он неохотно говорил о сыне Твиннов, однако после некоторого нажима досье на ученика показал. Нехорошо с моей стороны нарушать закон, но я не видел другого выхода. В личном деле А́дама я обнаружил уже имеющиеся у меня данные, ничего нового или подозрительного.

Оставалась последняя надежда – паб или бар. Места, где в любом городе Америки есть люди, знающие всё и обо всех. В таком крошечном городке, как Даун Крик, не могло не быть паба с местными сплетниками. И в этот раз мне наконец повезло.

То ли меня напоследок Фортуна решила одарить своей благосклонностью, то ли городские кумушки соскучились по свежим ушам, но стоило мне упомянуть А́ву Твинн, как информация полилась на меня рекой. Мне даже не пришлось показывать жетон: никого не волновало, зачем я интересуюсь одним из членов их сообщества. Главное, я был не местным и явно жителем мегаполиса. Уж как они это определили, для меня осталось

– Бедный мальчик всего-то неудачно пошутил, – сокрушалась одна из собеседниц, – но это не повод так избивать его. В конце концов, А́ва Твинн действительно на редкость непривлекательна. Вы же видели её?

– Да, я имел удовольствие познакомиться с мисс Твинн, и мне она не показалась уродиной, – твёрдо сказал я, давая понять, что не разделяю мнения сплетниц.

– Вы, наверное, в больших городах привыкли видеть всяких разных фриков, – фыркнула вторая, сделав ударение на последнем слове, – но у нас здесь приличная публика. Но, признаюсь, в обществе А́вы я всегда чувствовала себя дискомфортно.

– Почему? – С любопытством спросил я, потому что сам таких эмоций не испытал.

– Я даже не знаю, как объяснить. И дело не столько в странной внешности: эта бледная тонкая кожа и практически седые волосы, в конце концов, девочка не виновата, что уродилась такой, – и отвела взгляд, будто ей стыдно произносить подобное вслух. – Но от её светло-голубых глаз меня при каждой встрече кидало в дрожь, – и добавила шёпотом. – Словно она видит тебя насквозь.

– А ещё она странная с детства и слушала болтовню Оака, раскрыв рот, – встряла первая дама, видимо, обидевшись, что у неё перехватили пальму первенства по сплетням.

– Кто такой мистер Оак и что с ним не так?

– О, это наш городской сумасшедший. Раньше работал в школе учителем истории, но потом свихнулся на преданиях индейцев, которые когда-то здесь жили. Якобы наш дуб – он растёт на окраине города – пристанище злого духа, дарившего вечную жизнь убийцам в обмен на бессмертную душу. А́ва – единственная, кто ему верил.

– А как же её брат А́дам? Он тоже интересовался легендами? – Осторожно закинул я удочку.

– А что А́дам? Я особо о нём ничего сказать не могу, – рассеянно произнесла она. Затем её взгляд прояснился, и она снова вернулась к началу разговора:

– В любом случае, со стороны Питера это был всего лишь невинный розыгрыш, понимаете?

– Я не понял одного, ка́к он пошутил?

– Ой, а я не сказала? Он пригласил её на выпускной, притворившись, якобы А́ва ему нравится. Естественно, в день бала открыл ей правду. В тот же вечер ему все кости переломали, и бедный мальчик был прикован к больничной койке почти полгода и лишён будущего. Ска́жете, А́ва здесь ни при чём?

– Почему вы считаете, что он притворился? Может, просто передумал без злого умысла.

– Это все знают! – хором сказали сплетницы.

«Странные люди здесь живут: защищают отвратительное поведение юнца, чья заслуга всего лишь – точно кидать мяч, а его жертву травят».

– Хорошо, тогда у меня возникает сразу два вопроса: «Почему вы не усматриваете ничего постыдного в поведении этого Питера?» и «Как хрупкая А́ва справилась со спортсменом, который, без сомнений, сильнее её?»

– Как же вы не понимаете! – всплеснула руками первая старушка. – Разве мог Питер – король выпускного бала, лучший квотербек в истории школы – в такой день опозориться, придя под руку с А́вой!

– И никто и не говорит, что она своими силами сие безобразие сотворила, – добавила вторая. – Тот же А́дам мог ей подсобить. Она сама-то дома отсиживалась. Как говорят в фильмах о полицейских, создавала себе алиби.

«Обстоятельства весьма схожи с инцидентом в Сиэтле. И Питер, и Дон пренебрегли А́вой. Первый ославил на весь город, но физического вреда не причинил, поэтому, скорей всего, и остался жив. А вот второму так не повезло».

– Полиция нашла виновных в этом злодеянии?

– Нет, естественно. Списали на какого-то бездомного. Будто он напал внезапно на Питера, чтобы часы отобрать. Смех один!

– Ясно, но вы в это не верите, разумеется? – Не удержался я от сарказма и тут же пожалел.

– А что это вы тут всё выспрашиваете и вынюхиваете? – Видимо, удовлетворив жажду сплетен, милые старушки вдруг стали разглядывать меня с подозрением. – Вы кто такой?

– Детектив Смит, леди, – ответил я, приподнимая воображаемую шляпу. Глаза сплетниц загорелись огнём любопытства.

– А́ва что-то и в Сиэтле натворила? Убила кого? То-то она к родителям зачастила. Каждые выходные тут ошивается, а раньше могла месяцами не появляться.

– До свидания, леди, – попрощался я, бросив пару купюр на барную стойку за выпитое пиво.

– Скажи хоть, кто её обрюхатил? – прокричала одна из них мне вслед.

– До свидания, – повторил я и ушёл.

Я возвращался в гостиницу пешком, наслаждаясь чистым провинциальным воздухом, когда случайно увидел городскую библиотеку. Она была всё ещё открыта, и я решил зайти.

– Добрый вечер, подскажите, в вашем городе есть собственная газета? – осведомился я у библиотекаря.

– Добрый вечер, конечно. Выходит два раза в неделю со дня основания Даун Крика, – гордо ответила сотрудница.

– Могу я посмотреть некоторые выпуски? – с надеждой спросил я.

– Разумеется. У нас полный архив, правда, на бумаге. Всё никак не можем оцифровать, – посетовала моя собеседница. – Какой год и месяц вас интересует?

– Давайте все номера с… – я задумался. – Пожалуй, с 1995 года. – Вряд ли А́дам мог что-то натворить в возрасте менее пяти лет.

– Тогда вам лучше пройти в читальный зал, в секцию газет и журналов.

– Спасибо.

Я искал все статьи, связанные с упоминанием семейства Твинн. С компьютером я бы управился в пару кликов, но мне пришлось листать пыльные страницы, чихать и молиться, что я страдаю от аллергии не напрасно. Начал с текущего года. Ничего. Избиению Питера А́ндерсона был посвящён целый разворот. Имя А́вы даже не упоминалось. Я уже почти отчаялся, когда наткнулся на маленькую заметку о пожаре, в котором случайно погиб хозяин дома. Скорей всего, я её бы пропустил, если бы не дата – третье ноября 2002 года. День рождения А́вы. Я посмотрел на адрес. Так и есть. Соседний дом с Твиннами.

***

С утра я отправился в полицейский участок Даун Крика. Честно говоря, я не надеялся особо, что местные коллеги будут рады копу из Сиэтла и поделятся информацией об эпизоде двухлетней давности. Однако шеф полиции Стоун – добродушный мужчина лет пятидесяти с пивным брюхом и пышными усами – неожиданно оказал мне содействие. На вопрос, подозревал ли он А́дама в причастности к избиению А́ндерсона, Стоун рассмеялся так, что на его глазах выступили слёзы.

– Кто? А́дам Твинн? Если бы вы видели, насколько это тщедушный паренёк, то не задали мне настолько смешной вопрос. Сомневаюсь, что он знает, с какого конца за биту держаться. Если он и выходил из дома, то лишь для того, чтобы картинки малевать или книжку читать. Большую часть времени на берегу

– То есть его кандидатуру даже не рассматривали?

– Нет, конечно. Ни его, ни А́вы. У нас тогда табор недалеко останавливался, уверен, это их рук дело. Такое уже бывало, лет восемь назад.

«Наверное, он имеет в виду случай с пожаром. В заметке что-то упоминалось о цыганах».

– Я слышал, на А́ндерсона напал бездомный.

– А! – махнул рукой шеф. – Больше слушайте наших сплетниц. А́ндерсоны уже год, как уехали, а они всё языками мелят, успокоиться не могут.

– Можно ещё вопрос? Вы знаете, что в этом году жениха А́вы убили?

– Да, не повезло девчонке.

– Я читал протокол беседы с мистером и миссис Твинн и заметил: они ни разу не упомянули сына. Не находите это странным?

– А что тут странного? Мальчишки не было в штате, когда это всё произошло. Он где-то путешествовал вроде. Вернулся то ли в конце февраля, то ли в начале марта.

– Понятно. Спасибо, шеф Стоун, – сказал я и протянул руку. – Вы очень помогли.

– Всегда рад выручить коллегу.

Из полицейского участка я вышел вконец озадаченным. Никто в этом городе не воспринимал всерьёз А́дама. Складывалось впечатление, что про него вспоминали только тогда, когда я спрашивал о нём напрямую, а после тут же забывали.

«Неужели из-за того, что он практически всю жизнь болел и редко выходил из дома? Поразительное равнодушие для столь маленького городка».

Меня заинтересовал рассказ о местной достопримечательности – дубе, и я решил перед визитом в дом Твиннов сначала прокатиться и посмотреть на него. Дерево действительно выглядело весьма старым. Ствол около земли и толстые скелетные ветви сплошь покрыты мхом, кора тёмно-серая, практически чёрная. Дуб рос почти у самой воды, эдакий древний исполин на страже. Но вот кого или чего? Он явно видел много событий и хранил ещё больше тайн.

Чувствовалось нечто странное в этом месте, но сначала я никак не мог понять что. Несмотря на жаркий летний день и лёгкий ветерок, в тени дуба было прохладно, даже зябко. Трава вокруг казалась обычной, но присмотревшись, я понял, она выглядела безжизненной и какой-то однообразной, что ли. Не суетились насекомые, которых, как правило, масса в таких местах, и ни одного гнезда на ветвях. Мне стало грустно, груз последних дней словно разом опустился мне на плечи. Но главная странность заключалась в том, что город будто огибал дуб. В радиусе около мили я не заметил ни одной постройки, даже дорога делала зигзаг близ дерева. Около корней что-то темнело, возможно, нора или лаз. Я решил посмотреть что там, встал на четвереньки и заглянул. Сразу же послышался тихий рык, и в темноте зажглись два жёлто-красных огонька. Мне стало не по себе, и я отпрянул: вдруг я и правда потревожил какое-нибудь древнее существо.

Смешок за спиной застал меня врасплох и заставил вздрогнуть. Я обернулся и увидел красивую женщину с огненно-рыжими волосами.

– Ищете клад? – не скрывая насмешки, спросила она.

Я поднялся с колен, отряхнул сухую траву, прилипшую к брюкам, и улыбнулся.

– Хотелось бы. А вдруг там и впрямь неземные сокровища. – Не говорить же ей, что мне почудилось незнамо что.

– И как?

– Просто нора. – Я состряпал огорчённую гримасу и развёл руками, чем вызвал ещё один приступ смеха у незнакомки. – Я Джек Смит.

– А я Бекка. Добро пожаловать в Даун Крик, Джек Смит! – И пошла к реке.

Я понял намёк, крикнул: «До свидания!» ей в спину и направился к родителям А́вы. Твинны жили неподалёку: Ривер Стрит, 6.

Первое, что я увидел, когда подъехал, спортивный байк около гаража. Когда я дошёл до крыльца, входная дверь открылась, и из дома вышла женщина лет сорока пяти, видимо, Мэри Твинн. Её лицо не выражало ни радушия, ни тревоги. Лишь серые глаза пристально изучали меня: враг или друг? Её осанка, тщательно уложенные волосы и уверенный в себе взгляд почему-то мне напомнили английскую королеву. С такой дамой лучше не играть краплёными картами, а сразу выложить на стол козыри. Поэтому я не стал изображать случайно заблудившегося приезжего и сразу показал жетон. В ответ получил полный достоинства сдержанный кивок и молчаливое позволение войти.

– Спасибо за приглашение, миссис Твинн, – я попытался быть дружелюбным и дать понять, что приехал не с обвинениями. – Меня зовут детектив Джек Смит, я расследую серию убийств вместе с полицией Сиэтла. Я хочу задать вам пару вопросов о вашей дочери А́ве.

– Я вас не звала, – резко ответила Мэри Твинн, – это простая вежливость и попытка избежать ненужных любопытных глаз. Зря проделали столь дальний путь, А́вы здесь нет.

– Я приехал поговорить с вами и мистером Твинном.

– Мы уже давали показания, когда жениха нашей дочери ограбили и убили. А́ва была здесь, когда всё произошло, и не причастна к этим печальным событиям.

Я заметил, она не назвала Дональда по имени, будто отстраняясь.

– Возникли новые обстоятельства, поэтому я приехал задать пару уточняющих вопросов. Это будет просто беседа.

– Чарльз будет с минуты на минуту. Чашку кофе, детектив? – Мать А́вы будто вспомнила манеры и правила радушной хозяйки. – Домашнего печенья?

– Не откажусь, спасибо.

В воздухе разливался приятный аромат выпечки, но к нему примешивался ещё один. Нечто знакомое, но я не мог вспомнить, где я уже встречал такой запах.

В окно я увидел, как по дорожке к дому идёт Чарльз Твинн. В жизни он выглядел точь-в-точь как на фото из досье, ничем не примечательным дантистом из провинциального городка. Мистер Твинн зашёл в дом с улыбкой, которая сползла, едва он увидел меня на собственной кухне. Тем не менее он подошёл ко мне и протянул руку для приветствия.

– Чарльз Твинн.

– Джек Смит.

– Дорогой, мистер Смит – детектив из Сиэтла. Приехал задать нам несколько дополнительных вопросов насчёт убийства во время ограбления жениха А́вы. Я решила без тебя не начинать, так как не знаю, чем ещё мы можем помочь следствию сверх того, что уже сказали.

«Ах, какая умница! – подумал я. – Не имея возможности предупредить мужа, о чём следует говорить или молчать, она одной фразой ввела его в курс дела совершенно открыто. И не придерёшься же, браво!»

– Мистер и миссис Твинн, мне нужно задать вам весьма важный вопрос. Прошу, хорошо подумайте, прежде чем ответить на него.

– А в чём всё-таки дело, детектив? – с беспокойством спросил Чарльз. – Разве расследование ограбления Дональда не завершено?

– Не совсем, – уклонился

– Но при чём тут мы…

– Спрашивайте, детектив, – прервала мужа Мэри Твинн. – Мы вам поможем, если это в наших силах.

– Вы знали, что в ночь убийства Дональда Три́кстера ваша дочь подверглась групповому насилию?

Воцарилась мёртвая тишина. Ни один мускул не двинулся на лице матери А́вы, а вот отец не смог скрыть чувств.

«Они знали, – понял я, – знали и утаили от полиции такую важную деталь. Мало того, поддержали сказку о помолвке. Интересно, почему? Не желали портить репутацию дочери и свою? Боялись власти Три́кстеров? Вероятно, и то, и другое».

– Мистер и миссис Твинн, я понимаю ваши опасения и верю: у вас имелись причины скрыть эту информацию от полиции Сиэтла. Но сейчас это не допрос, и у меня нет враждебных намерений по отношению к вашей дочери, хоть я и состою в следственной группе.

Мне было стыдно врать родителям, пытающимся защитить своё дитя, но я чувствовал, что должен докопаться до истины в этом деле. Твинны переглянулись. Мне ужасно хотелось закричать, чтобы они немедленно ответили на вопрос, но сдержался. Моё терпение вознаградилось коротким «да».

– Тогда мне нужно задать ещё один вопрос. Вы знали, что остальные участники изнасилования также убиты?

– О Боже! Когда? – Чарльз Твинн в ужасе уставился на меня и вскочил на ноги.

«Так, он явно не в курсе. Версия о его причастности несостоятельна. Хотя есть ещё небольшая вероятность, что он прекрасный актёр».

Я перевёл взгляд на его супругу и уловил, как в глазах миссис Твинн мелькнула гордость, а губы тронула быстрая еле заметная улыбка.

«Она не просто знала, она как минимум поощряла возмездие. Не могу винить её, положа руку на сердце».

– Вы же не думаете, что мы или наша дочь имеем к этому какое-либо отношение?! – Негодовал тем временем кроткий дантист, меряя шагами кухню.

– Убийства произошли второго, девятого, двадцать третьего мая и шестого июня, – отрапортовал я. – Скажите, где ваша дочь находилась в эти дни?

– Да вы с ума сошли?! Она беременна! – Чарльз стукнул по столу кулаком. – Вы правда считаете, что А́ва могла убить четверых молодых людей?

– Пятерых, – спокойно поправил я. – Всех пятерых убил один и тот же человек.

– Она была здесь каждые выходные весь май и июнь. – Это я уже знал от городских сплетниц, что косвенно подтверждало непричастность А́вы.

– На одном из мест преступлений найден отпечаток протектора спортивного мотоцикла. Как считаете, если я сравню их с шинами того, что стоит у вас во дворе, они совпадут? – спросил я, глядя на мать А́вы, которая утратила хладнокровие при упоминании байка.

На её лице отразилась гамма чувств: от растерянности до гнева. Потом она взяла себя в руки и ледяным голосом сказала:

– Сядь, Чарльз. От твоих метаний нет никакого прока.

Муж пристально посмотрел на неё и понял то, о чём догадался я пять минут назад.

– Ты знала? Мэри, ты знала обо всех этих убийствах? – снова завопил мистер Твинн.

– Это сделала не А́ва, – твёрдо заявила его супруга, глядя мне в глаза.

– Вы знаете, кто совершил убийства, миссис Твинн? – мягко спросил я.

Мать А́вы молчала, поджав губы.

– Вы знаете, кто виновен в смерти насильников вашей дочери? – снова спросил я, изменив формулировку. – Если А́ва не делала этого, может, тогда А́дам?

Имя А́дама возымело действие. Словно осознав, что её загнали в угол, Мэри Твинн кинула короткий взгляд на второй этаж, скрестила руки на груди и ответила:

– Да, это сделал А́дам. Он спросил разрешения, я его дала.

Если честно, я не ожидал, что она подтвердит роль А́дама в преступлениях. Я поразился, насколько будничным тоном миссис Твинн призналась вместо того, чтобы отрицать вину сына. И мне уже не казалось, что я загнал её в угол. Наоборот, возникло ощущение: со мной играли в какую-то игру, правил которой я не знал. С другой стороны, я добился, чего хотел – получил имя убийцы, и какая разница, как это произошло: быстро или в результате многочасовых допросов.

– Как ты могла ему позволить такое, Мэри? – Чарльз снова ужаснулся, но теперь от действий супруги, продолжившей говорить, не обращая на его вопли никакого внимания.

– В указанные вами дни дочь гостила у нас, соседи подтвердят. Допросите их, если хотите. Больше ничем вам помочь не могу.

Я понял, разговор окончен, и мне больше ничего не добиться от родителей А́вы, но всё же сделал последнюю попытку:

– Могу я встретиться с А́дамом?

– Мы не знаем, где он, – ответил за жену Чарльз и, понимая мои сомнения, добавил:

– Это правда, детектив Смит. Мы не видели А́дама с середины июня.

– Благодарю за беседу, миссис и мистер Твинн, – сказал я. – Рад был познакомиться.

– Не могу ответить тем же, – отозвалась Мэри, – но знайте, я считаю, мальчик поступил правильно.

Я вышел во двор, сфотографировал на сотовый мотоцикл и его шины. Мать А́вы наблюдала из окна, но не стала пытаться меня остановить. Мудрое решение.

***

На следующий день утром я покинул Даун Крик, посчитав, что узнал всю необходимую информацию. Теперь я не сомневался: серийный убийца, сообщник А́вы Твинн – её брат А́дам. У него имелись и мотив, и возможность. К тому же, велика вероятность, что это он поджёг дом соседа в детстве, а поджигатели часто идут дальше и становятся убийцами. Я был доволен и горд собой. Теперь осталось всего-то выйти на след А́дама и доказать его причастность ко всем пяти убийствам. С этим без помощи детектива Бе́ркли я справиться не мог.

«Придётся раскрыть все карты, по-другому никак. Хоть я ему и не до конца доверяю, выхода у меня нет».

Детектив снова внимательно выслушал меня. Я рассказал ему о результатах расследования, включая то, что считаю первой жертвой серии Дональда Три́кстера.

– То есть вы полагаете, наш убийца – А́дам Твинн, мотив которого – насилие, совершённое убитыми над его сестрой?

– Да, именно так.

– И нет никакой связи между ним и Чистильщиком или его последователем? – уточнил Бе́ркли, как мне показалось, с сожалением.

– Боюсь, я ошибся и принял желаемое за действительное.

– А как же буква, бритва и прочие ниточки?

– Совпадение, – твёрдо сказал я. – К тому же, если убрать версию о Последователе, то ранения в живот перестают не вписываться в картину преступлений, а, наоборот, делают её более реалистичной.

– Что ж, может, вы и правы…

– На месте убийства Дональда Три́кстера были найдены неопознанные мужские отпечатки пальцев, – напомнил я. – Если они совпадут с отпечатками А́дама Твинна, то как минимум одно убийство будет раскрыто.

Бе́ркли никак не отреагировал

– Скорей всего. Значит, теперь ваша версия – убийца всех пятерых – А́дам Твинн.

– Да, детектив. Отпечатки протектора шин байка и пальцев, хоть и косвенные улики, но, думаю, их будет достаточно для задержания и предъявления первичных обвинений.

– Лучше бы, конечно, иметь в распоряжении орудие убийства или, на худой конец, нож, которым вырезали метку. И, судя по результатам вашего расследования, найти нашего нового подозреваемого будет непросто. Я так понимаю, никто, включая родителей, давно его не видел.

Я не хотел впутывать А́ву, но понимал, без неё не обойтись. Во мне теплилась слабая надежда, что она всё-таки не пачкала руки кровью.

– Думаю, сестра знает, где он может скрываться. Нужно вызвать её на допрос и убедить раскрыть местоположение брата.

– Надеюсь, судья с вами согласится, – с сомнением ответил детектив. – Получить ордер на допрос беременной девушки не так уж и просто.

– Если получится, я смогу присутствовать?

– Почему бы и нет, – меланхолично отозвался Бе́ркли, явно обдумывая как убедить судью. – Ведь это вы связали убийства с А́дамом и А́вой Твинн. Я дам вам знать, когда состоится допрос.

Допрос

Я смотрел на А́ву через стекло и не мог налюбоваться. Она немного округлилась с момента нашей встречи, но это придавало ей дополнительное очарование. Сегодня девушка надела бледно-голубое платье под цвет глаз и синие босоножки без каблуков. Её белые чуть отросшие волосы рассыпались по хрупким плечам, а кожа казалась полупрозрачной. Несмотря на серьёзные обвинения в адрес брата, А́ва вела себя спокойно, её лицо не выражало никаких эмоций, кроме равнодушия. Она сидела, сложив руки на животе, и молчала. Бе́ркли устало посмотрел на неё и вышел из допросной.

– Так и не произнесла ни слова. Понятия не имею, что делать. Не могу же я силой заставить рассказать, где её брат, и какова её роль в каждом из убийств. Чёрт, да она даже никак не отреагировала на вопрос об изнасиловании!

– Может, я попробую?

Детектив задумчиво посмотрел на меня и кивнул.

– Похоже, у нас нет другого выбора, хоть это и не по правилам. К тому же я обещал, что ты сможешь поучаствовать в допросе. – И повторил, словно уговаривая себя: – Не можем же мы пытать беременную.

Я зашёл в допросную и сел напротив А́вы. Пахло ванилью. Вероятно, мне показалось, но ледяной взгляд девушки слегка потеплел при виде меня.

– Здравствуйте, А́ва. Я детектив Смит. Возможно, вы не помните, но мы с вами встречались в закусочной у Энтони.

Никакой реакции.

– А ещё я недавно навещал ваших родителей, и они во всём признались, – забросил я пробный шар.

Снова тишина.

– Я понимаю, – как можно мягче и убедительнее сказал я, – вы не хотите признаваться в том, что подверглись насилию, и что ваш брат совершил возмездие, наказав тех, кто вас обидел. И я сейчас говорю не только о вашем бывшем женихе Дональде Три́кстере и его друзьях-подонках, но и о Питере А́ндерсоне, и соседе мистере Джекинсе. Ваше нежелание делиться с полицией информацией о местонахождении брата естественно, но бесполезно. Мы всё равно найдём А́дама с вашей помощью или без. Однако, чем дольше он будет в розыске, тем сложнее ему будет доказывать свою непричастность.

– Нет.

«Она пошла на контакт!» – мысленно обрадовался я и постарался закрепить результат.

– Что вы имеете в виду под «нет»? Ему не придётся доказывать невиновность?

– Вы его не найдёте, – произнесла она меланхолично и вдруг улыбнулась. – Никогда.

От сочетания холодных глаз и растянутых в ухмылке губ у меня по спине побежали мурашки. Я почему-то сразу представил – именно с таким выражением лица она могла убить Марка Пейджа.

«Возможно, А́дам выполнил миссию, и она его ликвидировала? – подумал я и сам ужаснулся предположению. – Нет, нет, нет, я в это не верю! Она сейчас совсем не похожа на ту живую и милую девушку, которую я встретил в баре».

– Мы его никогда не найдём, поскольку он уехал из страны, – осторожно поинтересовался я, – или потому что его… больше нет

А́ва удивлённо посмотрела на меня и расхохоталась. Сначала он звучал, как колокольчик, точь-в-точь как при нашей первой встрече. Потом в нём появились грубоватые нотки и хрипотца, словно у А́вы пересохло в горле от долгого смеха. Я схватил бутылку с водой и наполнил стакан.

– Хотите воды?

– Не откажусь. – Движения девушки стали увереннее и в тоже время более расслабленными. Внутри меня затеплилась надежда, что она стала мне доверять. Однако неожиданно А́ва решила сменить тему.

– Расскажи мне о себе, детектив Смит. Кто ты? Откуда?

– Вообще-то у нас здесь допрос, – растерянно сказал я, – и вопросы должен задавать я.

– Ты же понимаешь, у нас с тобой всего два варианта: либо вы с Бе́ркли продолжаете бессмысленно пытаться узнать, где А́дам, и в ответ получаете молчание. Либо ты любезно развлекаешь меня беседой, а я, возможно, намекну, где скрывается брат.

Я не знал, как поступить, и невольно посмотрел на зеркало. А́ва перехватила мой взгляд и усмехнулась. Она всё меньше походила на девушку, которую я помнил. Манера речи стала другой. Мне даже показалось, что её лицо и руки как-то изменились. Вдруг прямо в голове раздался голос Бе́ркли: «Расскажите ей всё, что она просит». Лишь через пару секунд я вспомнил о наушнике и зачем-то кивнул.

– Хорошо, мисс Твинн. Меня зовут Джек Смит. Родом я из Питтсбурга, там же служу в отделе убийств. Сейчас по некоторым, хм, личным причинам помогаю полиции Сиэтла…

– Из Питтсбурга? – перебила меня А́ва. – Смит… Ты единственный коп в семье? – Последний вопрос мне показался странным.

– Нет, мой отец тоже был детективом.

– А как его зовут? Это из-за него ты приехал в Сиэтл?

– Отца звали Джордж. – Такой поворот беседы окончательно обескуражил меня.

– Значит, сын Джорджа Смита, – протянула девушка, внимательно разглядывая меня, и мне почудилось, она беззвучно добавила:

– Ну надо же!

А́ва снова стала холодной и отчуждённой. Она смотрела в точку прямо перед собой и казалась погружённой в раздумья.

– Ты приехал из-за Чистильщика? – Наконец нарушила тишину девушка. – Ты нашёл связь между прошлым и настоящим?

Я замер. Думаю, Бе́ркли за стеклом тоже. Я не знал, что сказать, поскольку наоборот отказался от такого рода версий. Теперь же со слов А́вы выходило: связь реально существовала: «Но откуда она́ может знать что-то о Чистильщике?!» Я молчал, окончательно запутавшись, и прежде чем придумал хоть какой-то ответ, девушка произнесла:

– Хорошо. Я расскажу тебе, где А́дам, и всё, что знаю об

Я молча вынул наушник и вышел из допросной.

«Неважно, связан ли действительно Чистильщик с убийствами в Сиэтле, – подумал я, – главное, она укажет, где скрывается А́дам».

За дверью меня уже ждал Бе́ркли. Я вопросительно посмотрел на него. Он кивнул мне и поднял большой палец вверх. Вернувшись к девушке, я увидел, как погас огонёк камеры и аудиозаписи, опустились чёрные защитные шторки на зеркало.

– Я выполнил вашу просьбу. Нас никто не видит и не слышит. Запись не ведётся. Надеюсь, вы не откажетесь от своего обещания.

– Надеюсь, ты не пожалеешь, получив то, о чём просил, – ответила А́ва чужим голосом и поднялась со стула.

Я замер в ожидании чего угодно, но к подобному зрелищу был не готов. С каждым мгновением мои глаза округлялись всё больше и больше. Челюсть отпала совсем не фигурально, а волоски по всему телу невольно встали дыбом. Я инстинктивно отшатнулся, опрокинув стул. На лбу выступили капли холодного пота, а в горле, напротив, пересохло. Когда всё закончилось, мне хватило сил лишь прохрипеть:

– Что ты такое?

***

Детектив Смит оказался догадливым малым – смог размотать настолько сложное дело и выйти на мой след. Он привлёк моё внимание практически сразу, как мы встретились. Я даже невольно восхитился его упорством, когда он посетил родителей. Уж не знаю, как ему всё это удалось: чистое везение или чудеса дедукции? Может, врождённая интуиция? С вопросом о Чистильщике я, конечно, дал маху, уж очень я удивился, что Джек – сын того самого настырного полицейского – Джорджа Смита, из-за которого я не смог расторгнуть договор в прошлый раз. Бытует мнение: каждый маньяк тайно желает быть пойманным, поэтому и оставляют безмозглым полицаям подсказки. Так вот, я не хотел. Во-первых, я не маньяк, а во-вторых, никогда не жаждал ни славы, ни внимания. И раз уж мы так давно, хоть и заочно, знакомы, я постарался, чтобы Джек Смит хорошо меня разглядел.

«Заодно и посмотрим, достоин ли этот человек интереса А́вы».

Я с ухмылкой смотрел, как расширяются глаза детектива, и на его лице читаются крайнее изумление и неверие в происходящее. Я специально перевоплощался из А́вы в себя максимально медленно. Для начала мне хотелось сбить спесь со всезнайки-детектива, думавшего, что докопался до правды, и чем наверняка чрезвычайно гордился. Вторая причина: из-за беременности А́вы трансформация в последнее время занимала больше времени, наличие ребёнка осложняло преображение женского организма в мужской и требовало осторожности.

Зверь был прав, я не отказался от мысли разорвать договор. Вот только я не собирался открывать А́ве правду, а искал другой способ. И когда я узнал о том, что А́ва в положении, то понял, как смогу провернуть аферу прямо под носом злого духа и даровать своей второй половине нормальную жизнь. Будучи не уверенным на все сто процентов в успехе, я на всякий случай решил выполнить условия сделки. Всегда нужно иметь запасный вариант. План я обдумывал долго и не спеша, пытаясь учесть все нюансы и предугадать последствия. Раскрыть свою личность входило в мой сложный замысел, и случайное знакомство с детективом Смитом помогло мне определиться с кандидатурой того, кто будет удостоен этой чести.

Сегодня, наблюдая за Смитом, я понял: не только А́ва симпатизирует детективу, но и он неравнодушен к моей женской ипостаси. Это чувствовалось по отношению к ней, по тому, как он подбирал слова, стараясь ненароком не обидеть. В глазах Джека читалась если ещё не любовь, то, несомненно, глубокая симпатия, несмотря на беременность А́вы и «родство» с убийцей. Открытие радовало, но меня пока мучили сомнения: «Как Смит отнесётся к истине? Сможет ли принять А́ву такой, какая она есть?» Мне нужно убедиться, что на него можно положиться. Ведь, когда я уйду, пусть и очистив имя А́вы от подозрений, она останется одна.

Пока длилась моя метаморфоза из бабочки в гусеницу, детектив практически не шевелился, лишь выражение лица менялось вслед за увиденным: от ужаса до осознания. Я понимал его чувства, поскольку однажды сам захотел посмотреть на переход со стороны. Потом долго не мог прийти в себя и избавиться от ощущения брезгливости и мерзости процесса. Пожалуй, это было самым отвратительным зрелищем в моей жизни, и меня потом долго тошнило. Сначала ты видишь, как по лицу и телу будто проходит электрический разряд. Черты становятся нечёткими, чуть размытыми, словно ты вылеплен из пластилина, и теперь тебя решили переделать. Потом всё стирается, твоё лицо – белый лист. Ломаются и рассасываются кости, втягиваются в череп волосы, исчезают гендерные признаки, и остаётся нечто похожее на гигантского белого червя, покрытого слизью. Затем проступает облик другой личности, скелет срастается в нужной конфигурации, а слизь превращается обратно в кожу. Обычная полная трансформация длится несколько минут, причиняя краткую мучительную боль. Иногда я менял только лицо и руки практически безболезненно, но сейчас я чувствовал бесконечную агонию.

Перевоплотившись, я приветственно склонил голову и сказал:

– Разрешите представиться, А́дам Твинн. Прошу любить и жаловать. – И протянул руку.

Всё ещё ошарашенный Смит автоматически ответил на рукопожатие. Я видел, как он судорожно пытается принять реальность и решил добить его.

– Не возражаешь, если я частично верну облик А́вы? Ребёнку вредно находиться в столь тесном месте. – И показал на свой плоский живот.

Пока Смит лихорадочно глотал воздух, я, не дожидаясь ответа, аккуратно вернул доказательство беременности «сестры» на место.

– К-к-как такое возможно? – Его голос дрогнул, и мне, если честно, стало его жаль. Не каждому под силу пережить перевоплощение женщины, к которой ты неравнодушен, в мужчину, да ещё таким способом. Но если А́ва и я в нём не ошиблись, то скоро он придёт в себя.

– Позволь рассказать тебе одну легенду. Сто пятьдесят лет назад там, где в настоящее время расположен Даун Крик, жило племя миролюбивых индейцев. Они верили в духов воды, огня, земли, ветра, деревьев и многих других. Лес и река давали им кров и пищу. В разные времена года индейцы приносили в дар духам фрукты, коренья, иногда рыбу, выловленную в реке, но никогда – убитых животных или людей. Только к одному месту они старались не приближаться – к одиноко стоящему на берегу реки дубу. По преданиям с начала времён

Однажды дочь вождя племени по имени Анум нашла раненого бледнолицего и уговорила отца его вылечить, а не убить. Белый мужчина Том был красив лицом, но чёрен душой. Он, конечно же, скрыл от добросердечных индейцев криминальное прошлое, но случилось чудо – он влюбился в спасительницу. Узнав легенду о Звере, Том отправился к дубу и пожелал заключить сделку с духом, не считаясь с ценой: пять кровавых подношений в каждой жизни в обмен на вечность.

К несчастью, его первой жертвой стала любимая. Случайность, которую не исправить. Том возвратился к Зверю и начал умолять его оживить Анум, обещая, что угодно взамен, лишь бы вернуть любимую. Внезапно он понял – ему не нужна вечность без неё. Тогда Зверь соединил души Тома и Анум в одном теле, навсегда связав их друг с другом. С тех пор все воплощения Тома, взявшего себе имя А́дам, представляли собой симбиоз мужской личности – Альфы – и его женского альтер эго. Первый убийца не использовал сущность любимой для жертвоприношений. А вот его последующие реинкарнации оценили дар духа по достоинству и стали убивать в женском облике, оставаясь неуловимыми. Так продолжалось до моего рождения.

***

Пока я наблюдал за тем, как девушка моей мечты перевоплощается в «брата», в голове взрывались фейерверками десятки вопросов. Я с трудом верил глазам и пытался понять, не вижу ли кошмар. Ведь зрелище, разворачивающееся передо мной, не могло быть явью! Тем не менее, спустя целую, как мне показалось, вечность, я увидел реального молодого человека, одетого в платье А́вы и явно тесные ему босоножки. Мозг автоматически анализировал увиденное:

«Он действительно похож на «сестру»: те же черты лица, тот же цвет кожи, глаз и волос. Однако, если А́ва – ангел, то А́дама можно с трудом причислить к небесным созданиям. Скорее, он похож на жнеца».

Когда А́дам заговорил, я понял, что смеялся он, и холодный взгляд с кривой улыбкой тоже принадлежали ему. Его рассказ о первом убийце и его возлюбленной дал мне немного времени, чтобы привыкнуть к виду беременного мужчины, но никак не объяснил ситуацию: «Это бред какой-то! Мы же в XXI веке, дьявол меня побери!»

– Ну ты же поверил в то, что в Сиэтле орудует Чистильщик, разве нет? – раздался насмешливый голос, и я понял, что последнюю фразу произнёс вслух.

– Не совсем. Я считал, это Последователь – его сын или родственник кого-то из полицейских, расследовавших дело.

– Неужели ни на одно мгновение не мелькнула мысль, что обе серии – его работа? – усмехнулся А́дам.

Я промолчал, хотя голова разрывалась от молниеносно меняющихся мыслей и чувств.

«Я, несомненно, теряю рассудок или всё же сплю, – снова подумал я и тайком ущипнул себя за руку. – Больно. Значит, сошёл с ума. Иначе как объяснить, что я тут как ни в чём не бывало болтаю с существом, которому, по его словам, полтора века».

Несмотря на сомнения в собственной разумности и реальности происходящего, я почувствовал, как во мне просыпается профессиональный интерес. Всё же я коп и сын копа – этого не изменить. На смену шоку и неверию пришло любопытство, уступившее место осознанию – я влюбился в монстра и убийцу! Эта мысль должна была меня ужаснуть и выбить почву из-под ног, но я чуял, А́дам не просто так раскрыл себя и подверг опасности А́ву.

«Нет, это А́дам – монстр и убийца, а А́ва – невинная жертва! Без сомнений, у А́дама есть очень веская причина для сегодняшнего спектакля, иначе он мог просто прятаться всю оставшуюся жизнь».

Я решил задать вопросы, имеющие первостепенное значение, прямо, а не ходить вокруг да около.

– Что тебе нужно? Какую цель преследуешь? Зачем раскрыл свою личность и почему именно мне?

А́дам пристально посмотрел на меня ледяными глазами, улыбка испарилась с его лица в мгновение ока. Он положил руки на живот, как делают беременные, и сказал таким убийственно спокойным голосом, что я снова невольно покрылся мурашками.

– Моя цель – разорвать договор со Зверем. – Я машинально кивнул. Чего-то подобного я ожидал, не зря же он рассказал легенду.

– Если план удастся, то А́ва сможет прожить вместе с сыном нормальную жизнь. Ради этого я всё поставил на кон. А от тебя я хочу помощи, к тому же ты мне должен.

– Когда это я успел тебе задолжать?

– Из-за настырности твоего отца я не смог расторгнуть сделку в прошлый раз. Дети в ответе за грехи родителей, – нагло заявил «брат» А́вы и стал прихлёбывать из стакана воду мелкими глотками.

– Вот ещё! – возмутился я. – Во-первых, всё ровно наоборот, а во-вторых, ты убил шесть человек! По-твоему, отец должен был просто закрыть на это глаза?

– Другие же закрывали, – осклабился А́дам. – Значит, он всё-таки разнюхал про убийство той мерзкой девчонки? Оно случайно вышло. За этим он приходил ко мне в больницу?

– А пятерых девушек тоже случайно? – я повысил голос, проигнорировав последний вопрос.

– Не распаляйся ты так. Они же отбросы общества, проститутки, а мне нужно было подстраховаться на случай, если всё сорвётся. Видишь, как в воду глядел. – И сердито добавил:

– А твой папашка влез со своей жаждой справедливости и не только планы все порушил, так ещё из-за него перерождение со сбоями прошло, и я потерял воспоминания обо всех жизнях.

В голове по-прежнему творилась неразбериха, но среди всего этого хаоса появился островок уверенности.

«Я не сплю, и не лишился рассудка. А́дам – реально существующий человек, как и А́ва. И пусть я всегда считал, что в мире не существует сверхъественных существ, сейчас перед моими глазами стопроцентное тому доказательство».

Мне полегчало и захотелось задать тысячи вопросов про Чистильщика, но сейчас важнее всего разобраться с текущей серией.

– Смелее, детектив, – насмешливо подбодрил А́дам, словно прочитав мои мысли, – сам подумай: если поможешь мне, то сможешь и раскрыть убийства в Сиэтле, и узнать подробности деятельности Чистильщика, так сказать, из первых рук.

– Заманчиво. А в этот раз ты убил пятерых тоже на всякий случай? Зачем? Я, правда, не понимаю. Ты же подставил А́ву. Как теперь доказать, что она не причастна к преступлениям, если вы одно целое?

– Они заслужили смерть. – Голос А́дама стал злым и колючим. – Я не мог оставить их в живых после того, что они сделали. Собакам – собачья смерть!

Он, без сомнений, ненавидел убитых. Честно говоря, я и сам не испытывал к жертвам никакого сострадания,

– Я могу ещё согласиться, что Три́кстер с дружками заслуживали наказания, а Питер А́ндерсон и сосед Джекинс за что пострадали? Они же не причинили никакого физического вреда А́ве.

– Питер – самовлюблённый урод. Он опозорил А́ву перед всем городом, а мистер Джекинс погиб действительно случайно. На самом деле, я хотел сжечь велосипед его сына, на котором он сбил А́ву прямо в день её рождения. Она поранилась и порвала новое платье, поэтому виновник должен был понести наказание.

– Хорошо, оставим прошлое в прошлом. Каков твой план? Как я могу тебе помочь?

– Я всё тебе расскажу, но сначала хочу предложить тебе сделку, Джек Смит, – медленно произнёс А́дам, и я ощутил себя Фаустом, которого вот-вот соблазнит Мефистофель.

***

Я ждал ответа Джека, но знал, что он согласится. Я увидел это в его глазах и понял, что не ошибся в выборе.

– Что за сделка? – опасливо спросил он.

– Я дам признательные показания по серии в Сиэтле, предоставлю тебе железобетонные улики против себя – отпечатки и орудие убийства, расскажу о Чистильщике, а также бонусом отвечу на все твои вопросы. Подозреваю, их у тебя немало.

Детектив вскочил и начал мерять шагами комнату, взъерошивая на ходу волосы. Наконец он перестал мельтешить и задал главный вопрос:

– А что взамен?

– Ты сделаешь всё, чтобы А́ва осталась невиновной без единого пятнышка на репутации и смогла спокойно растить ребёнка, не опасаясь, что прошлое разрушит её жизнь.

– Неравноценный обмен, – с сомнением протянул детектив.

– Есть ещё одно, но не условие, а пожелание: я надеюсь, ты будешь рядом с А́вой и её ребёнком, станешь им защитником, а в идеале – мужем и отцом.

Смит опешил от подобного предложения и снова сел. Я видел, как он потрясён, поэтому пояснил:

– Я понимаю, ты не можешь влюбиться в А́ву по моему требованию, а она в тебя, – тут я слукавил, поскольку знал: эти двое уже симпатизируют друг другу. – Но если такое возможно, то я спокойно уйду, зная, что моя жертва не напрасна.

– Дело не в этом, я и сам бы хотел, но… – запротестовал Джек, и я понял: моя манипуляция достигла цели, – всё зависит от А́вы. Надо спрашивать у неё, а не договариваться за спиной о таких важных вещах.

– Вот и спросишь А́ву сам. Мне будет довольно твоего слова попытаться стать для неё опорой и клятвы очистить её имя.

– Погоди, – опомнился он и посмотрел на меня с подозрением, – куда ты собрался уйти, а главное, как?

– Сначала прими условия сделки.

Детектив ещё немного поиграл в джентльмена, а потом решительно сказал:

– По рукам! Кровью что-то нужно подписывать?

– Достаточно рукопожатия, я ж не Зверь, – усмехнулся я. – Теперь можешь задавать вопросы, но постарайся выбрать самые значимые. Боюсь, у нас мало времени.

Смит немного помолчал и поинтересовался:

– Каким образом и когда я получу твоё признание и нужные улики?

– С этим всё просто. После того, как ты приезжал в Даун Крик, и родители, следуя моим указаниям, «выдали» меня, я знал: скоро А́ву вызовут на допрос. Это был лишь вопрос времени. Поэтому я заранее подготовился: написал подробные показания, не забыв оставить чёткие отпечатки пальцев на конверте и листах, аккуратно завернул в полиэтилен бритву со следами крови и попросил отца анонимно отправить посылку сразу, как меня увезут. Завтра на твоё имя сюда придёт пакет. – В конце я не удержался и съязвил: – Думаю, сравнить отпечатки пальцев и ДНК жертв полиции хватит умений.

Смит и глазом не повёл в ответ на мой выпад и продолжил.

– Вы разные личности? А́ва знала об убийствах? Что будет с ней, когда ты уйдёшь? Как вообще возможно вас разделить?

– Да, хоть у нас фактически одно тело и схожая внешность, мы совершенно разные личности. Правда, у меня сохранилось небольшое преимущество: я мог «читать» воспоминания А́вы и корректировать их. Иногда приходилось удалять наиболее плохие. В тоже время у А́вы не было доступа к моей части памяти. Поэтому она не знала о моей вендетте. Когда я осознал – у каждого из нас своя душа, то понял, как смогу разорвать договор со Зверем.

– И как же?

– Тебе не обязательно знать все подробности. Однажды я почти смог уйти, но тут эти подонки учинили насилие над А́вой, и мне пришлось вернуться. В этот раз всё получится, потому что я знаю главное условие. – Я стукнул кулаком по столу. – Обязательно!

– А вдруг не выйдет? И что бы ты делал, если бы я не согласился?

– Ну ты же согласился, какая теперь разница, – ухмыльнулся я. – Даже если вдруг что-то пойдёт не так, план не изменится. Ты получишь посылку и объявишь меня в розыск. Всё равно ж не найдёте. – Горькие нотки всё же проскочили в мой голос вопреки желанию. – А я придумаю новый план в следующей жизни.

Джек задумался, словно у него был выбор, и в итоге кивнул перед тем как задать следующий вопрос.

– Что значит ты потерял память при некорректном перерождении? Почему так вышло?

– Хотел бы я сказать, что во всём виноват твой отец, – скривился я, – но не буду. Будешь смеяться, но Чистильщику не хватило смелости перерезать себе горло в нужный момент для перерождения в своём потомке, как положено. – В то, что сосудом должно быть непременно дитя насилия, я решил Джека не посвящать.

– Но когда на порог больничной палаты заявился твой отец, Чистильщику пришлось экстренно перерождаться. Почему, спросишь при случае у А́вы. Однако сосуд не являлся прямым потомком Тома, а его, хм, технически внуком. Поэтому реинкарнация произошла некорректно, и я забыл о том, кто я. Ещё вопросы?

– Почему жители Даун Крика считали вас разными людьми? Как они могли вас видеть вместе, если вы одно существо?

– В этой жизни, помимо выносливости и физической силы, у меня появились ещё некоторые способности. Например, сила иллюзии и проекции.

– А есть разница? – удивился Джек.

– Да, с помощью проекции я мог создавать виртуальный двойник, свой или А́вы. Довольно хорошего качества, надо сказать, не полупрозрачный, как в фильмах, – фыркнул я презрительно. – Если человек смотрел издалека или хотя бы из соседнего двора, то ему казалось, что он видит двоих детей. Поэтому многие в городе считали, что мы вдвоём играем под дубом или катаемся на велосипеде, а впоследствии, на байке. Кстати, именно при помощи проекции мы с А́вой общались наедине. Не очень-то удобно, знаешь ли, разговаривать внутри черепушки. Нужен зрительный

– Хорошо, а иллюзия для чего?

– Чаще всего при встречах с людьми мне было лень трансформироваться. Я могу это делать быстро, но испытываю сильную, хоть и краткую боль. Гораздо проще навесить на лицо иллюзию и внушить собеседнику, что он встретил не А́ву, а её брата. Обычно через некоторое время память о таких встречах тускнела или исчезала вовсе.

– Так вот почему жители Даун Крика вспоминали о тебе исключительно при прямом вопросе! – воскликнул Смит. – То-то мне показалось их поведение странным.

Я кивнул и сказал:

– Всё, время вышло. Мне пора. Помни, ты обещал мне. У нас сделка.

– Подожди, – закричал детектив, – ты так и не объяснил, зачем отделял гениталии жертв и вырезал знак на телах? Зачем наносил удары ножом, если уже перерезал горло?

– Я этого не делал, – ответил я и запустил процесс. – Прощай, Джек Смит, ты хороший парень. Береги А́ву и малыша.

Последнее, что я увидел в своей жизни – бешеные глаза чернокожего копа, ворвавшегося в допросную.

***

А́дам медленно исчезал. Только в этот раз трансформация выглядела так, словно его тело служило оболочкой для А́вы и теперь постепенно истончалось, пока не испарилось без следа. Если он правильно всё рассчитал, то после смерти А́вы они больше не переродятся. Душа первого убийцы наконец упокоится с миром и даже, возможно, воссоединится с душами всех своих любимых. Удивительно, но я испытывал в этот миг чувство благодарности к А́даму за то, что отныне в моём сердце поселится мир. И пусть я пока не узнал всех подробностей о Чистильщике, Томе Сла́ере, будущее рисовалось мне прекрасным и спокойным. С А́вой и её малышом.

За дверью послышался шум, и в допросную ворвался детектив Бе́ркли, чем застал меня врасплох.

– Н-е-е-е-т, – прокричал он, глядя как стираются последние черты А́дама, – не дай ему исчезнуть! Я должен узнать, как получить бессмертие!

Его лицо было в этот момент лицом сумасшедшего. Он бросился к А́ве, вероятно, в безумной попытке остановить процесс.

– Вернись! Я что, зря всё это время помогал тебе?

– Бе́ркли! Что на вас нашло? Что вы делаете?

– Остановите его! Он должен мне рассказать! Я слишком долго ждал!

И тут до меня дошло: Бе́ркли нисколько не удивлён зрелищем метаморфозы А́дама, напротив, прекрасно осведомлён о происходящем. Я бросился на него, чтобы не дать причинить вред А́ве, пока она полностью не восстановится. Детектив был крупным мужчиной, и я с большим трудом скрутил его и надел наручники. Увидев, что А́дам бесследно исчез, Бе́ркли перестал сопротивляться и позволил усадить себя на стул. Он стал похож на шарик, из которого выпустили воздух. Я вывел А́ву из допросной и попросил подождать. Вернувшись к Бе́ркли, я обнаружил, что он продолжает так же безучастно сидеть и смотреть в одну точку. Мне пришлось несколько раз повторить его имя, прежде чем он отреагировал.

– Майкл, вы слышите меня, Майкл? Дьявол, что вы тут пытались сотворить? Напасть на свидетельницу?

Я не знал, как много известно Бе́ркли, поэтому решил не рисковать. Он посмотрел на меня и сказал:

– Брось, Смит. Я знаю, что из себя представляет мисс Твинн. Я столько лет и сил потратил, чтобы приблизиться к ней и узнать секрет вечной жизни. Но ты всё испортил. Ты и это её воплощение – А́дам, – он с презрением плюнул в мою сторону, – вы оба со своей любовью свели на нет усилия всей моей жизни. Теперь эта девка бесполезна, она просто человек. Так что сними наручники, давай поболтаем. Мне терять больше нечего.

Он выглядел таким усталым и унылым, что я достал ключ и освободил его. В конце концов, А́вы здесь нет, и он не сможет причинить ей вред.

– Так ты не отключил запись?

– Запись-то я отключил. Зачем мне, чтобы кто-то ещё узнал о секрете бессмертия? А вот связь оставил. Есть у меня тут маленькая прослушка. Давно поставил на всякий случай, вот и пригодилась. Слышно глуховато, но разобрать можно. Хотел, когда она в мужском обличии признается в убийствах, зайти и пригрозить разоблачением, если не сведёт меня со Зверем, но не успел.

– Откуда ты всё знаешь: и о сделках с духом, и о существовании таких как А́ва? – удивился я. Несмотря на то что весь процесс я видел сам и разговаривал с А́дамом, всё равно оставалось ощущение сна.

– Потому что я не дурак.

– Сильное утверждение, – усмехнулся я, – но ничего не объясняет.

– А я и не собираюсь ничего объяснять, – зло произнёс он, – после того, что ты наделал… Зачем ты полез во всё это? Неужели, правда, ради отца? Или тоже хотел стать бессмертным и притворялся, что ничего не знаешь.

Я проигнорировал его предположения и продолжил спрашивать:

– Так откуда, Бе́ркли? Это как-то связано с Чистильщиком и расследованием, в котором участвовали наши отцы?

– Да, – с ненавистью ответил он, – сказал же, я не дурак. В отличие от тебя и наших папаш, я ещё в детстве сложил два и два и понял, кем является Чистильщик. К сожалению, я не знал, за какой личностью он скрывался. Мои родители действительно развелись, когда я был совсем крохой, но отец часто навещал меня, а летом я ездил к нему в Уилмингтон. Конечно, я солгал, когда говорил, что никогда не слышал о Чистильщике и больше не виделся с отцом. Напротив, он часто вспоминал это дело и рассказывал про него множество подробностей. До самой смерти твоего старика он поддерживал с ним связь. Однако, видимо, хоть твой папаша и сбрендил под конец, имя вероятного Чистильщика не разболтал.

– Ничего не понимаю, – перебил его я, хоть этого и не следовало делать. – Я тоже всю жизнь слушал истории о неуловимом маньяке, но мне даже в голову не пришло такое.

– На самом деле, конечно, тут сыграл большую роль случай. Как-то я поехал с приятелем в соседний городок под названием Даун Крик. Мы зашли в кафе промочить горло, и тут я услышал как какой-то полубезумный старик вещает легенду о Звере, который дарует бессмертие убийцам.

– Да, я тоже слышал в городе эту историю, но значения ей не придал. Да и кто мог поверить в подобный бред?

– Дураки, вроде тебя, обычно и пропускают мимо ушей самое важное. – Бе́ркли презрительно скривил губы. – Моя мать – мамбо вуду, от неё я узнал: в мире много чего существует, во что большинство людей не верит. К тому моменту я уже подозревал: Чистильщик – не просто человек, и его убийства – принесение жертв. На это указывали совершённые

– Ладно, допустим, ты всю жизнь верил в сверхъестественное и решил – серийный убийца нечто большее, чем человек. Но как ты мог догадаться о переселении душ и в ком эта душа сейчас?

– Я просто спросил у старика: Можно ли вычислить того, кто заключил сделку с духом? И он ответил: «У старых проклятых душ оболочка светлая, как у ангелов. Чем больше они отнимают жизней, тем светлее их кожа».

– Хорошо, светлая кожа и волосы – серьёзный аргумент. Хотя, судя по фильмам, и у вампиров те же признаки. – не удержался я от сарказма. – А как ты узнал об их возможности перевоплощаться из мужчину в женщину и обратно?

– Я не знал и даже не подозревал о таком их таланте. Пока расспрашивал старика, то заметил рядом с ним девочку лет пяти. Она идеально подходила под описание, кроме пола. Но я, как и ты, считал, бессмертный убийца может быть исключительно мужчиной.

–То есть ты увидел светленькую маленькую девочку и понял, что в ней душа убийцы? Бред какой-то, так не бывает. Ты псих.

– Заподозрил, что она как-то с ним связана. Из всех людей, которые находились в кафе, только она внимательно слушала безумца. Я отправился к дубу и попытался вызвать Зверя для заключения сделки, но он не явился на мой зов. Хотя это точно место его обитания, ты же наверняка туда ездил и заметил: вокруг дуба растёт определённый вид травы и всё. Нет ни цветов, ни насекомых, даже птицы облетают это место стороной. А вода в реке такая, будто в ней растворили не одну пинту крови. В общем, после этой неудачи я принял решение, не стоит упускать девчонку из виду. На всякий случай.

– Так ты следил за ней все пятнадцать лет?

– Нет, лишь изредка наведывался, узнать, что да как. Случаи с соседом и Питером А́ндерсоном укрепили мои подозрения, но нужны были веские доказательства. Я же коп. Когда она приехала учиться в Сиэтл, стал присматривать за ней: куда ходит, с кем дружит. Пару раз вечером видел, как из её кампуса выходит парень, как две капли воды похожий на девчонку. В тот вечер, когда убили Три́кстера, я тоже следил за ней, – многозначительно протянул он и мерзко улыбнулся.

– Хочешь сказать, ты знал, что пятеро подонков насилуют девушку и ничего не предпринял? – заорал я на коллегу.

– Не пори чушь. Я, конечно, не святой, но знать не знал, что там происходит. У меня нет крыльев, чтобы подсматривать за людьми, находящимися на десятом этаже. Да и музыка скрывала любые посторонние звуки.

– Что ты видел? – процедил я, усилием воли сдерживая себя, дабы не вцепиться ему в горло, как зверь.

– Я видел, как девчонка выбежала из дома Три́кстера и уехала, взвизгнув тормозами. Спустя час ушли его дружки, я уже хотел покинуть пост, как вернулась А́ва. В тот вечер я всё и узнал.

– Как?

– В дом вошла девушка, а вышел парень. Я сначала его чуть не пропустил, ведь на нём была другая одежда. Однако парнишка зашёл в тот самый переулок, где А́ва оставила мотоцикл, и уехал на нём. Я поднялся в квартиру Три́кстера и увидел, что он сотворил с сынком судьи. То ещё зрелище, скажу я тебе. Поэтому, когда мы получили сигнал о происшествии, то сам вызвался вести это дело.

– Неужели Три́кстеры действительно не захотели расследовать такую жестокую расправу над единственным сыном? Не верю, что они хотя бы не подозревали об его увлечении наркотиками.

– Знаешь, что заявила его мамаша нашему капитану после того, как я доложил о первых результатах расследования? Дословно не скажу, но суть такая: «Пока Дональд был жив, нам приходилось мириться с тем, что он позорит имя Три́кстеров и покрывать все его выходки. Мы не могли допустить, чтобы электорат узнал о его связях с наркодилерами, грабежах мелких магазинов и заправок. Вы не представляете, сколько сил и денег нам стоило закрыть всем рты. Но даже своей смертью он решил испортить нам карьеру: если журналисты пронюхают о том, как его убили – нам конец». Мать века, чёрт побери! Мы с капитаном даже не знали, как реагировать на подобную речь.

Такая реакция родителей на смерть наследника потрясла и меня. Я всегда считал, люди у власти охотно потакают своим детям и встают на их защиту при любом раскладе.

– Теперь ясно, почему дело закрыли с формулировкой «убийство в ходе ограбления» и отправили в разряд раскрытых, – протянул я. – А как же групповое изнасилование, о нём ты не докладывал?

– Ты, правда, думаешь, А́ва Твинн – единственная жертва этих подонков? – искренне удивился Бе́ркли моей наивности. – Нам велели припугнуть Твиннов, если они начнут поднимать бучу. Но, как ты знаешь, они промолчали, чем несказанно всех удивили.

– Поэтому Три́кстеры объявили её «невестой»?

– Ага, а мы не стали дотошно допрашивать. Так, побеседовали и всё. К тому же, сам понимаешь, меня устроил такой расклад. Если б Три́кстеры сами так удачно всё не прикрыли, пришлось бы что-то придумывать.

– Хорошо, ты убедился в том, что А́дам существует. Почему же сразу его, как ты выражаешься, не прижал?

– Ты плохо слушаешь. Во-первых, со слов старика, по условиям сделки жертв должно быть пять. Во-вторых, я столько натерпелся от вот таких богатых ублюдков и их родителей, поэтому решил немного подсобить А́ве.

– Так это ты наносил им раны ножом и вырезал знак?

– Ага, и гениталии отрезал. Моя придумка. Классный штрих, правда? – хохотнул он, явно довольный собой. – С Ми́колсоном помог, она достаточно поверхностно полоснула его по горлу, не задела нужную артерию, пришлось добить. Правда, чуток перестарался и наделал много дырок в ублюдке. Только с последним, Пейджем, за ней не успел, сама управилась. Меня в тот день вызвали на другое место преступления, и я никак не мог за ней следить.

– Прекрати говорить «она убила», ты же сам знаешь, что это дело рук А́дама.

– Окей, как скажешь. Буду говорить «он», раз тебя так задевает формулировка.

– Значит, ты специально подчистил все сведения об А́даме, ещё до майских убийств?

– Конечно, я ведь возглавлял следствие и позаботился, чтобы в материалах отражались исключительно «правильные» факты. Всё шло просто прекрасно, пока…

– Пока я не приехал с версией о Чистильщике?

– Ну да, я сначала подумал, ты в курсе всей истории. Если я смог раскопать, то и ты тоже. Даже подумывал убить тебя где-нибудь в тёмном переулке, особенно, после твоего заявления о Последователе – ребёнке либо

Я сжал кулаки. Так и хотелось набить его самодовольную морду, но вместо этого нажал на кнопку, вызывающую конвой. Я не был уверен, что мой трюк сработает: всё-таки я не сотрудник полиции Сиэтла. Оставалось надеяться, что за два месяца я тут примелькался.

«Мне нужно выиграть совсем немного времени», – подумал я и, когда двое конвоиров зашли, объявил уверенным тоном:

– Детектив Майкл Бе́ркли, вы обвиняетесь в пяти убийствах: Дональда Три́кстера, Свена Ми́колсона…

– Ты сдурел? – заорал Бе́ркли.

Я продолжил, не обращая внимания на его вопли:

– Фрэнка Пи́терса, Брайана Хьюза и Марка Пейджа. Всё, что вы скажете, может быть использовано против вас…

Полицейские замялись, не зная, что им предпринять. Но тут Бе́ркли кинулся на меня и начал душить:

– Ты же знаешь, как найти Зверя! Он рассказал тебе! Скажи мне или я убью тебя!

После того, как упирающегося Бе́ркли увели, я проводил А́ву к машине отца, позвонил лейтенанту Райту и попросил срочно прилететь в Сиэтл. Вероятно, в моём голосе он уловил нечто, заставившее его бросить все дела и исполнить мою просьбу. Стивен был мне вторым отцом, я доверял ему. Поэтому рассказал всё, что узнал от А́дама и Бе́ркли, лишь опустив отдельные подробности. Вместе мы придумали нормальную, без мистических вкраплений версию и изложили её на следующий день начальнику Бе́ркли. Наши слова подтвердила обещанная А́дамом посылка с уликами. С тяжёлым сердцем капитан полиции Сиэтла выписал ордер на обыск в доме детектива Бе́ркли. В гараже в тайнике полицейские обнаружили нож, которым Бе́ркли наносил раны жертвам и отрезал гениталии.

Честно говоря, я не ожидал, что он оставил столь серьёзную улику против себя. Всё же Бе́ркли – коп с многолетним стажем, и такой промах непростителен. Видимо, он считал, его никто не заподозрит. Однако после обыска Бе́ркли не стал отрицать свою роль соучастника преступлений и объяснил, почему он не избавился от ножа, так: «Я не мог уничтожить орудие – мою потенциальную визитную карточку после обретения бессмертия. У Чистильщика это были бритва и метка, а у меня – нож и отрезанные гениталии».

После заключения экспертов: отпечатки пальцев с письма и бритвы совпадают с неизвестными отпечатками из дома Три́кстера и с других мест преступлений, А́дама официально объявили в розыск.

А́ва

Я вернулась в свой облик и почувствовала пустоту. В мои плечи вцепился детектив Бе́ркли и что-то орал прямо мне в лицо. Я хотела оттолкнуть его, чтобы он случайно не причинил вред ребёнку, но обнаружила, что моя сила испарилась вместе с А́дамом. Я стала обычной слабой девушкой. На моё счастье, Джек быстро отошёл от шока и оттащил от меня изрыгающего бессвязную речь и проклятья Бе́ркли. Глядя на отчаявшегося детектива, я вспомнила, где его раньше видела – в Даун Крике, два года назад. Это он сидел в кафе и делал вид, что читает газету. Видимо, шпионил за мной и А́дамом.

Меня отпустили за неимением прямых доказательств причастности к убийствам, но попросили не покидать границы округа. Из Сиэтла после допроса меня забрал отец, и всю дорогу мы с ним молчали, думая каждый о своём. Приехав домой, мать бросилась к нам узнать, как всё прошло. Я обняла сначала маму, а потом папу, как делала в детстве.

– Мам, пап, А́дама больше нет, – выдавила я. – Он ушёл, навсегда. Теперь я это просто я.

Родители расплакались, но непонятно, от облегчения или их потрясла смерть А́дама. Я пока не стала им рассказывать подробности. Им рано знать, что фактически он даже не умер, а прекратил существование во всех мирах. Его душа просто растворилась в моей. Лишь таким способом, как оказалось, можно было расторгнуть договор – уничтожить душу того, кто заключил сделку. Плюс А́дам догадался об ещё одном условии: день и час разрыва контракта должны совпадать с моментом её заключения. В другое время полноценного слияния не вышло бы. Теперь я свободна и смогу прожить обычную жизнь и умереть в положенный срок.

Я медленно поднялась на второй этаж. Постояв пару минут перед кладовкой, которую А́дам считал своей «берлогой» в те дни, когда трансформировался в мужскую ипостась, я пошла к себе в комнату. Зеркало услужливо отразило беременную девушку с печальными глазами. Устроившись с комфортом на подоконнике, я позволила себе в последний раз подумать о том, о чём никто и никогда не должен узнать.

В тот день, когда мы в последний раз встречались со Зверем, я разговаривала с ним в теле А́дама. Тогда дух намекнул ему о моей беременности. Ума не приложу, как он это понял спустя несколько часов после изнасилования. Но А́дам не знал ещё кое-чего: брошенная Зверем фраза относилась не только к ребёнку, но и к моей тайне: Альфой была Я.

Бедный А́дам так и не понял, что, полюбив меня ещё в чреве матери и признав полноправной личностью, поменялся со мной местами и стал не более чем альтер-эго. Однако, как оказалось, и я не всё знала. Рассказ А́дама о том, что у него осталась автономная часть памяти, а также о его способности манипулировать моими воспоминаниями и ограничивать мой доступ к своим мыслям и снам, потряс меня. Видимо, из-за этих остаточных способностей Альфы А́дам считал себя основной личностью.

«Милый, милый А́дам, – с нежностью прошептала я, – ты думал, что совершил все преступления по своей воле, но ошибался. На самом деле ты не принимал ни одного решения об убийстве. Ты также не повинен и в избиении Питера. Да, технически всё совершил ты, но лишь потому, что тебя заставила я. Прости меня!»

Запоздалая слеза прочертила линию на щеке. На самом деле, лишённый воспоминаний А́дам стал таким, каким должен быть альтер-эго: кроткой душой, художником, невинным агнцем. Негативные эмоции, которые якобы он испытывал, принадлежали мне. Да, он всегда беспокоился обо мне и, как выяснилось, из-за этого стирал кое-какие нежелательные воспоминания. Мог вспылить, сказать неприятные вещи, но никогда никого и пальцем не тронул бы.

До того как мои руки обагрила кровь Дона, и я получила полную власть над нашим общим телом и доступ ко всем, как полагала, воспоминаниям, трансформация происходила несколько хаотично и мною по большей части неосознаваемо. Теперь я понимала почему. Бесконечная череда проекций, иллюзий и корректировок моих воспоминаний запутали меня.

История с изнасилованием показала, не страх являлся катализатором перевоплощения. Сопоставив все известные теперь в мельчайших подробностях факты, я пришла к выводу: причина перехода – гнев. Этим объясняется отложенный эффект моих действий, особенно в случае с Дональдом. Если бы я сразу почувствовала ярость, то убила б их всех на месте. Но я испугалась, и страх заблокировал мои способности.

Только после обретения полного контроля и всех знаний я смогла убивать и контролировать процесс в облике А́дама. Почти всё время, пока длилась моя вендетта, я жила в теле А́дама и возвращалась в А́ву исключительно, когда выходила из дома, чтобы соседи видели, что я гощу у родителей. Так я избегала «прелестей» беременности типа тошноты, к тому же А́дам физически сильнее и выносливее А́вы. Однако перед смертью каждому из подонков, кроме Ми́колсона, выпала честь лицезреть, как я преображаюсь. Они должны были знать, кто их убийца, и за какие грехи расстались с жизнью. Увиденное парализовало их на несколько мгновений и давало мне шанс практически без сопротивлений с их стороны перерезать им горло. Я уезжала, не дожидаясь, пока они умрут. Кто ж знал, что больное воображение Бе́ркли толкнёт его на дополнительные штрихи к моим убийствам.

Я стыдилась того, что поддалась искушению и окончательно подчинила А́дама своей воле. Что позволила ему жить в иллюзии прежнего главенства и стирала из его памяти ненужные подробности, потому что меня поглотила ненависть.

Вот только время показало, что и А́дам был мне под стать, взять хотя бы его замысел с расторжением договора.

***

В начале осени Джек часто приезжал навестить меня в Даун Крик. Постепенно мы стали близкими друзьями: много разговаривали, гуляли, рассказывали друг другу о детстве. Я чувствовала себя в безопасности в его присутствии. Джек охранял и защищал меня, как когда-то А́дам. И вовсе не потому, что обещал. Я знала, он любит меня и надеется на совместное будущее. Я почему-то медлила с признанием, хотя отвечала ему взаимностью. Родители сначала не слишком обрадовались продолжению нашего знакомства, но вскоре Джек покорил и их сердца.

После завершения дела о серии убийств «золотых мальчиков» он съездил в Питтсбург, подал в отставку и переехал в Сиэтл, чтобы жить поближе ко мне. Марта пребывала в восторге и всячески намекала на свадьбу при каждом удобном случае. Вскоре Джеку предложили работу в большом детективном агентстве.

В итоге Бе́ркли предъявили обвинения в надругательстве над телами Ми́колсона, (хотя он был ещё жив, когда ему наносили колотые раны и лишали достоинства, но полицейскую солидарность никто не отменял), Пи́терса и Хьюза, превышении должностных полномочий и незаконном закрытии уголовного дела, но после психиатрической экспертизы признали сумасшедшим. В общем, всё решилось довольно тихо и полюбовно. Джек при содействии своего лейтенанта и его друга – капитана полиции Сиэтла – сдержали слово, данное А́даму: никто не узнал о моей причастности к этому делу.

Из-за «смерти А́дама» мы сильно сблизились с мамой, особенно после одного разговора, который расставил все точки над i. В конце сентября мы с мамой ужинали вдвоём, и неожиданно она попросила меня:

– А́ва, ты можешь мне рассказать, как не стало А́дама? – И расплакалась. – Бедный мальчик, я с самого рождения была к нему так несправедлива!

Я опешила, почему-то всю жизнь мне казалось, что родители узнали о существовании А́дама только в день моего шестилетия.

«Наверное, это одно из подправленных воспоминаний», – догадалась я и постаралась сосредоточиться на остатках памяти А́дама. Спустя пару мгновений я нашла нужное: так и есть, на праздничном торте красовалась надпись – «С днём рождения, А́ва и А́дам», а не – «С днём рождения, А́ва», как я считала всё время.

«Теперь понятно, почему я помню этот день урывками. А́дам ещё не научился правильно корректировать память, поэтому они выглядят, как из рук вон плохо смонтированный фильм».

– Мама, – пребывая в шоке от восстановленной информации, спросила я, – так ты с самого начала знала о том, что нас двое в одном теле?

– Конечно, разве могут подобные вещи ускользнуть от внимания матери.

– И несмотря на это, ты всю жизнь пыталась мне доказать, что А́дам – не более, чем моя галлюцинация

– Прости меня, доченька, думала, так я защищаю тебя, и если притворюсь, что ничего не видела, то ты станешь, как все дети, нормальной.

Мне хотелось наговорить гадостей матери, уязвить её посильнее за все те годы, когда она заставляла меня думать, что я сумасшедшая. Однако сейчас, когда я носила под сердцем малыша, не могла осуждать мать за желание защитить единственное чадо от того, чего она не понимала. К тому же за последние недели мама очень изменилась, я решительно не узнавала в ней человека, с которым жила бок о бок почти двадцать лет. Словно она тоже пережила перевоплощение вместе с А́дамом.

Я положила руку на её плечо и просто сказала:

– Я тебя прощаю, откуда ты могла знать, что мы такое? Давай забудем о прошлых обидах. Лучше расскажи мне, как вы с папой познакомились и почему переехали именно в Даун Крик?

– Ты никогда не интересовалась этой частью семейной истории.

– Раньше я была маленькой эгоистичной девчонкой, которую больше всего на свете волновал контроль А́дама. Теперь его нет, и я сильно скучаю по нему. К тому же историю бабушки я знаю, а вашу нет. Надо же мне что-то будет рассказывать малышу.

«Не истории же, как мама убивала плохих дядей», – усмехнулась я про себя и погладила живот.

– Хорошо. Знаешь, если подумать, то вся наша история какая-то мистическая.

Мы познакомились с Чарльзом в мае 1988 года на концерте Пинк Флойд в Филадельфии. Представляешь, твой папа в молодости увлекался роком! После мероприятия он пригласил меня на чашку кофе в ближайшее кафе. Мы разговорились и обнаружили, что учимся в соседних городах. Сначала Чарльз писал мне письма, что я сочла весьма романтическим жестом. Он был таким милым и застенчивым, и я не могла не влюбиться в него. Я первая приехала к нему на выходные, поскольку поняла, что сам он никогда не решится. С тех пор каждый уик-энд мы встречались.

– А папа сказал, что познакомился с тобой в поездке по стране, – хихикнула я.

– Все родители считают своим долгом скрыть от детей «бунтарское» прошлое. Видимо, папа решил, поездка по достопримечательностям – более предпочтительное место для знакомства с будущей женой, нежели рок-концерт.

Я закатила

– Мы поженились в августе 1989 года и осенью переехали в Джефферсон. Папина мама, София сразу приняла меня как родную, и я ответила ей взаимностью. Вскоре свекровь заболела, мы с Чарльзом сильно переживали, но победить рак было не в наших силах. За несколько дней до смерти София позвала меня, когда муж ушёл на работу, и попросила убедить Чарльза переехать в другой город, как можно дальше от этих мест после её кончины. Я удивилась, но расспрашивать не стала, у бедняжки и так осталось мало сил. Поэтому я пообещала сделать всё возможное.

– А что удивительного в этой истории, кроме желания бабушки, чтобы вы уехали?

– Потерпи немного. После смерти свекрови начали происходить загадочные события, правда, только спустя время я поняла их значение. Где-то через три недели после похорон мне пришло письмо от однокурсницы, которая жила в Даун Крике. Как её занесло в другую часть страны, я не интересовалась. Немного удивилась, конечно, откуда ей известен мой нынешний адрес, но потом решила, что упоминала, где живёт Чарльз, в разговорах с ней. В колледже мы были довольно близкими подругами. Она очень красочно расписывала свой маленький городок, и я подумала: вот он, подходящий шанс выполнить волю свекрови. Она мне даже фото прислала, и я просто влюбилась в это место. Удивительно, но Чарльза не пришлось долго уговаривать. Наверное, он и сам хотел уехать из города, где каждый уголок напоминал ему о любимой маме. Мы нашли этот чудесный домик с помощью той же самой подруги, и уже День труда 1990 года мы отмечали здесь.

– Классная история, – искренне сказала я и посмотрела на большое свадебное фото, висевшее на стене. Мама и папа на нём запечатлены такими молодыми и счастливыми, что я невольно улыбнулась. – Ну и где же обещанная мистика?

– Дело в том, что из-за переезда я не сразу вспомнила, что не поблагодарила подругу за помощь. Почти перед самым твоим рождением мне напомнил об этом Чарльз, предложив позвать её на ужин. И вот что странно, на конвертах не оказалось точного адреса, только название города. Тогда я решила расспросить соседей, не знают ли они мою подругу. Но никто не мог припомнить её имени. Тогда я обратилась к шерифу, с которым у мужа установились хорошие отношения, после того как Чарльз вылечил его долго болевший зуб. Шериф с радостью откликнулся на мою просьбу, но через пару дней сообщил: женщина с такими данными у них в городе никогда не проживала.

У меня по спине пробежал холодок. «Неужели это всё подстроил Зверь, чтобы мы вернулись в место, где всё началось, к истокам, и где ему легче нас контролировать?» Но с мамой, не знавшей всю историю, я не стала делиться подозрениями, а попросила продолжать дальше рассказ.

– Впервые я заметила, что с тобой происходят непонятные вещи через неделю после родов. Я собралась поменять тебе подгузник, но обнаружила, что они закончились в детской, и спустилась взять новую пачку. Ты сильно плакала, поэтому я очень спешила. Вдруг я услышала: рёв прекратился, и ты как будто смеёшься. Не дойдя до ванной комнаты, я вернулась и увидела вместо дочери мальчика, но похожего на тебя, как отражение. Я жутко перепугалась, подумала, тебя кто-то подменил. Глупость, конечно, но тогда я была в таком ужасе, и это первое, что пришло мне в голову. Я снова бросилась вниз, но уже к телефону позвонить Чарльзу и в полицию, как вновь услышала плач. Осторожно и медленно я поднялась в детскую, с опаской заглянула в кроватку и обнаружила в ней снова своего ребёнка. Тогда я решила, что после родов моя психика дала сбой, который вылился вот в такие галлюцинации.

Я попыталась представить, как бы повела себя на месте мамы. «Я бы, наверное, впала в истерику или даже побоялась подходить к ребёнку».

–В следующий раз трансформация произошла на моих глазах. Я купала тебя и, видимо, вода оказалась слишком горячей. Ты яростно заплакала и превратилась в мальчика, вновь улыбающегося мне. От неожиданности я уронила тебя обратно в ванночку и стала истерично звать Чарльза. Пока он бежал ко мне, чтобы выяснить, что случилось, А́дам снова стал тобой и… раздвоился. Вероятно, он хотел показать – беспокоиться не о чем. Когда Чарльз влетел в ванную комнату, то застыл от шока рядом со мной. Пока мы изображали соляные столбы, мальчик исчез, а ты начала захлёбываться в воде. Этот звук привёл нас в чувства, и мы бросились тебя спасать

«Бедные родители, – подумала я и погладила маму по руке, – как они вообще справились с таким потрясением».

– У меня началась форменная истерика. Я хотела бежать к врачам, в полицию, куда угодно, лишь бы сделать свою дочь нормальной. Чарльз еле отговорил меня и сам осмотрел тебя, всё-таки он врач, хоть и не педиатр. Ты была абсолютно здорова, за исключением маленького нюанса – смены пола. Мы проспорили всю ночь, и я сдалась перед доводами мужа – никто не должен узнать об этом. И с тех пор в моём сердце навечно поселился страх, и я придумала себе маску безупречной леди. Тогда никто не заподозрит, что у идеальных Твиннов есть такая постыдная тайна. Постепенно я срослась с этой маской и потеряла себя. Стала жестокой не только по отношению к А́даму, но и к тебе и мужу. Прости меня, доченька! Я была неправа.

Мама стала горько плакать, и я не знала, как её успокоить. Кое-как выбравшись из-за стола, налила стакан воды для неё. Через четверть часа мама немного успокоилась и продолжила рассказ.

– Словно осознав, что пугает нас трансформацией, А́дам стал всё чаще появляться в виде двойника и таким образом успокаивал тебя.

– Наверное, это не сильно помогло, да? – тихо спросила я.

– Как тебе сказать, к тому времени, как тебе исполнился месяц, я немного привыкла, но появилась ксенофобия. Понимая, что с возрастом это не пройдёт, мы с Чарльзом решили подстраховаться и оформили сертификат о рождении и на А́дама. Нам стоило больших денег подкупить заведующего в больнице, чтобы он подтвердил – детей двое.

– Неужели он даже не поинтересовался, зачем это вам?

– Доченька, за такую сумму, как ему отвалил твой отец, он бы подтвердил и не такое. Моя ненависть достигла апогея, когда ты избила соседского мальчишку. Я видела в окно, как всё произошло. Ты качалась на качелях в новеньком белом платье, это был мой ритуал –

«Интересно, как бы отреагировала мама, если б узнала, что А́дам не виноват в избиении мальчишки? Что это я жестокое создание, не терпящее и тени оскорблений».

– Когда тебя обидел Питер, я понимала, ты и твоя половинка так дело не оставят. Я видела, как ты ночью выскользнула из дома с битой, и всё, чем могла помочь, так это увести Чарльза пораньше спать, заверив, что ты у себя в комнате. Он мне, слава богу, поверил. В тот вечер я хотела тебе признаться, что всё знаю и отговорить тебя, но струсила. Когда ты начала встречаться с Доном и приезжала настолько влюблённой и счастливой, что перестала говорить о «брате». Я вздохнула с облегчением и решила, что ты «вылечилась». Поэтому мы с отцом и терпели все его выходки. Ну а дальше тебе известно. Узнав, что с тобой сотворили эти нелюди, и что ты хочешь сделать аборт, я решилась на помощь А́дама. Кто-то должен был отомстить за тебя. Мы с отцом не имели такой возможности. Пока ты ходила в облике А́дама, я много общалась с ним и поняла, насколько несправедливо относилась к нему. А теперь его больше нет, и некому тебя защитить.

Мама снова заплакала. Меня тронули её рассказ и признание, поэтому я крепко её обняла, насколько мне позволял живот, и пробормотала:

– Мам, не плачь. А́дам позаботился обо мне. Теперь у меня есть Джек, а скоро родится сын. Всё будет хорошо. Спасибо, что всё мне рассказала.

В ответ я кратко обрисовала, как исчез А́дам, утаив истинную причину. Хоть мама и объяснила, почему её отношение к домочадцам не отличалось душевностью, я всё же не могла не спросить.

– Это из-за привычки быть леди ты мне сказала те болезненные слова после, – я запнулась, – зачатия малыша?

Мама с удивлением посмотрела на меня:

– Что ты, дочка! Да я бы никогда подобного даже не подумала бы, не то что вслух произнести. Я же сказала, что только попросила А́дама о помощи.

– Ну и… ?

– Это А́дам нам с отцом велел тебе так сказать

– … ?!

– Когда ты приехала из Сиэтла вся в синяках и слезах, появился А́дам, и я попросила его защитить тебя. Он согласился и приказал нам не обращаться в полицию ни при каких обстоятельствах. Сказал, сам во всём разберётся.

«Вот тебе и агнец, – подумала я, – моё восхищение, Альфа! Всех обвёл вокруг пальца: и родителей, и меня, и Зверя».

***

В день моего двадцатилетия с утра неожиданно разошлись тучи, висевшие над городом последнюю неделю, и выглянуло ласковое ноябрьское солнышко. День обещал быть ясным, и я пригласила Джека на пикник возле старого дуба. Мне хотелось провести этот день с ним, к тому же мне давно следовало сдержать обещание, данное ему А́дамом, – рассказать о жизни Чистильщика. Я подумала, что в такой прекрасный день самое время выполнить уговор. Джек и так ждал слишком долго. Когда мы расположились на берегу реки под сенью древнего исполина, он вручил мне красиво упакованный свёрток.

– В прошлый раз, когда я сюда приезжал, мне стало не по себе, – признался Джек.

– А я всегда здесь чувствовала себя спокойно, – с улыбкой сказала я, а потом с грустью добавила. – Мы часто сюда приходили в детстве с А́дамом поиграть или просто посидеть на берегу реки. Ещё до того, как узнали, что здесь логово Зверя, мы устроили тайник под корнями дерева.

– Как раз теперь есть, что в него положить, – сказал Джек, – разверни.

Я с предвкушением содрала подарочную бумагу и обнаружила свою бритву. Она блеснула лезвием, будто здороваясь со мной.

– Спасибо, Джек, но, право, не стоило. – Мне отчего-то было неприятно снова держать орудие убийств в руках. Эта страница моей жизни уже перевёрнута, и я не хотела возвращаться в прошлое даже мысленно. «Неужели он выкрал её ради меня?» – другого объяснения я не смогла придумать.

– Я же обещал, что верну её тебе, – радостно произнёс Джек, не замечая, как я напряглась. – Но это ещё не всё. У меня есть другой подарок.

Он пошёл к машине, а я быстро сунула бритву в тайник. Пусть лежит там, больше она мне не нужна. Джек вернулся, неся в руках объёмный пакет. Когда я в него заглянула, то обнаружила красивое голубое одеяльце для младенцев и рамку для фотографии.

– Это для вашего первого совместного фото с сыном, – смущённо пробормотал Джек.

Я не удержалась и поцеловала его в щёку. Он покраснел как рак и спросил:

– О чём ты хотела мне рассказать?

– Не о чём, а о ком, – немного торжественно провозгласила я. – Я хочу, чтобы ты узнал всю историю Тома, как есть.

– Ты уверена, что нужно об этом говорить в такой день? – Обеспокоился Джек.

– Конечно, дурачок. Я же сама предложила.

Я начала рассказ с молодых лет Тома, когда он служил на флоте и был, в сущности, неплохим человеком. Как встретил будущую жену, и это знакомство перевернуло всю его жизнь. Он стал другим и пожелал просто быть с любимой. Он наивно полагал, что сможет не отнимать жизни людей, но злой дух подстроил всё так, что Том убил собственную дочь – ошибку молодости. Так будущий Чистильщик понял, ему не избежать судьбы, но стал строить план по расторжению сделки. Он выбирал в качестве жертв женщин, чья жизнь не имела ценности в его глазах, убедив себя, что спасает их души от смрада земного существования. Несмотря на

Джек внимательно слушал меня, не перебивая. Когда я закончила рассказ, на его глазах выступили слёзы. Он обнял меня и поблагодарил. В этот момент я ощутила страшную раздирающую боль, а по ногам потекла кровавая жидкость. Я поняла, по какой-то причине воды отошли раньше времени, и жуткие приступы боли – это схватки.

– У меня отошли воды, – прокричала я Джеку прямо в ухо, от чего он вздрогнул. – Я рожаю!

Джек в мгновенье ока вскочил на ноги и помчался к машине:

– Я сейчас вызову 911. Они приедут через десять минут и отвезут тебя в больницу.

Это был хороший и правильный план, но я чувствовала, у меня нет даже пяти минут. Ребёнок собирался познакомиться с мамочкой прямо сейчас. Сквозь пелену боли я осознала, роды слишком стремительные и так не должно быть.

«Некогда рассуждать о невозможности происходящего! Нужно спасти малыша во что бы то ни стало!» – в панике подумала я и закричала:

– Джек, тебе придётся принимать роды!

Он вернулся ко мне с перепуганным лицом:

– Связи нет! Я не могу позвонить ни твоей маме, ни в службу спасения. Я не знаю, что делать. Нам рассказывали когда-то давно в академии о вероятности таких случаев, но мне никогда не приходилось…

– Выбора нет! – буквально проревела я, раздираемая новым приступом боли. – Он должен выжить любой ценой!

Джек засуетился, пытаясь выбрать для меня более удобную позу. Я почувствовала, малыш уже на подходе, и, вспомнив курсы, начала тужиться.

– Я вижу головку! – услышала я удивлённо-восторженный голос Джека. – Постарайся, милая, осталось совсем чуть-чуть. Ты молодец!

Я старательно дышала и тужилась, наверное, целую вечность. Наконец я ощутила, как ребёнок покинул меня, но не услышала его крика.

– Почему он молчит?! – в панике спросила я Джека и из последних сил приподнялась на локтях.

Я увидела, как он бережно держит в руках новорождённого.

– Прости, А́ва. Я не знаю, что произошло, но он не дышит, – прошептал Джек, и слёзы заструились по его лицу, скатываясь на хрупкое тельце малыша.

Я протянула руки.

– Дай мне его.

Джек аккуратно положил мне на грудь ребёнка. Сын был таким крошечным, таким беззащитным: его абсолютно белую, как алебастр, кожу покрывали кровавые пятна. Я погладила его холодные, как лёд, маленькие пальчики на руках и ногах. Я оцепенела от горя. План А́дама провалился.

«Зачем мне счастливая жизнь без моего малыша? Я хочу, чтобы он дышал! И сделаю всё, что угодно ради этого», – пробормотала я, не осознавая, что произношу те же слова и почти в таких же обстоятельствах, как и первый А́дам.

В этот момент краем глаза я увидела появляющееся свечение. «Пожаловал Зверь», – поняла я и воспряла духом, когда услышала у себя в голове вкрадчивый голос:

– Хочешь вернуть сына к жизни?

Я скосила глаза на Джека: видит ли он Зверя? Но возлюбленный сидел возле меня, обхватив голову руками, и никак не отреагировал на появление духа. «Значит, его вижу только я и слышу его голос в голове», – подумала я.

– Правильно думаешь, – снова промурлыкал Зверь. – Не будем вмешивать в наши дела смертных.

– Чего ты хочешь взамен? Мне нечего тебе предложить.

– Ой, ли? Давай заключим новую сделку? Я ведь всемогущ, знаешь ли, и мне ничего не стоит вернуть его на пару минут, чтобы у тебя хватило…

– …времени переселиться в него, – закончила я предложение.

– Недаром ты моя любимица, – признался Зверь, – такая умница, не то что твоё альтер эго.

– Обещай, он не будет таким, как мы, – потребовала я, удивляясь самой себе, поскольку ситуация не располагала ставить условия. – Никаких жертвоприношений, просто моя душа в обмен на его жизнь.

– Обещаю, – как-то быстро согласился Зверь, но мне уже было всё равно: озвученные условия сделки даже он не мог изменить.

– Тогда я согласна.

– Ты знаешь, что тебе делать, – произнёс дух и исчез.

Я протянула руку к тайнику, и пальцы сжали бритву. В моём распоряжении осталась всего пара мгновений.

– Джек, – позвала я друга и возлюбленного, – Джек, посмотри на меня. – Он повернул ко мне заплаканное лицо:

– Прости меня, А́ва. Я не смог его спасти.

– Ш-ш-ш, – сказала я, чувствуя, как зашевелился ребёнок на моей груди. – Всё хорошо, любимый, всё хорошо.

У Джека расширились от радостного удивления глаза: впервые я назвала его «любимым».

– Пообещай мне позаботиться о моём малыше, Джек.

– Но он…

– Просто пообещай.

– Хорошо, – сказал ничего не понимающий Джек и тут заметил, что ребёнок дышит.

– Он дышит, А́ва! Слышишь, он дышит!

– Я люблю тебя, Джек, – прошептала я и быстрым движением руки перерезала себе горло.

– Н-е-е-т! – Это было последнее, что я услышала в этой земной жизни.

«Будь счастлив», – прошептала я, собрав остаток сил. Где-то рядом блеснули красные огоньки и погасли одновременно со светом в моих глазах.

Эпилог

Я летела посреди ослепительного потока и чувствовала себя абсолютно счастливой. Ощущение неземного блаженства пронизывало каждую клетку моего невесомого тела. Не знаю, сколько длился экстаз: несколько мгновений или вечность. Здесь, между жизнью и смертью, время не имело значения. Важен был лишь безумный полёт к свету.

Я открыла глаза и увидела лицо Джека. Он держал меня на руках, закутанную в новое голубое одеяльце, и, когда я зашевелилась, попытался искренне улыбнуться сквозь слёзы.

– Добро пожаловать в Даун Крик, малыш Джордж. Я твой папа, – Джек произнёс последнее слово так нежно, что мне захотелось коснуться его грустного лица и сказать ещё раз: «Всё хорошо, любимый», но я не могла.

Джек отнёс меня в машину и вызвал 911. Когда приехали сотрудники службы спасения, и место моей смерти заполнилось людьми, никто не заметил, как ко мне подошла красивая женщина с огненными волосами в ярко-красном пальто. Она склонилась надо мной и прошептала: «Наконец-то я дождался тебя! Ты станешь идеальным убийцей, малыш».

Благодарности

Идея этой книги – моего первого романа – появилась весной 2021 года, но первые строки я села писать только первого августа. Все эти два с лишним года меня поддерживало множество людей, но некоторым я хочу выразить отдельную благодарность.

Спасибо моим дочкам Еве и Злате, которые всегда и безусловно верят в меня, а также маме, вынужденной слушать все 100500+ вариантов сюжета за эти годы.

Моя любовь и благодарность подруге, корректору и первому читателю – Анне Кошляковой. Без слов её поддержки я, вероятно, никогда не дописала бы роман.

Хоть Даун Крик – и вымышленный город, но он находится в реальных США. Сеттинг романа и вполовину не приблизился бы к действительности, если бы не помощь моего друга и одноклассника – Дмитрия Янкелевича. Благодаря его фактчекингу я не прокололась на мелочах.

Отдельная благодарность бета-ридерам – моим коллегам-писателям. Без их советов роман вышел бы гораздо слабее. Дея Нира, Вера Ард и Аллегра Геллер – большое вам спасибо за вовремя протянутую руку помощи и дружбы.

И, наконец, хочу поблагодарить своих верных читателей, которые мужественно ждали, пока я закончу роман. Спасибо вам, ваша поддержка бесценна!

Примечания

1

Kelly Clarkson «My Life Would Suck without You»

2

Lady Gaga «Bad romance»

3

Первая встреча А́дама со Зверем описана в рассказе «Даун Крик. Случайная жертва».

4

Одно из значений имени Бекка – «ловушка» или «заманивающая в ловушку».

5

Cold case, в переводе с англ. холодный случай, так полицейские называют нераскрытые убийства.

6

Вымышленный район

7

Фамилия Тома Сла́ера по англ.: Slaer читается также как: Slayer – убийца

8

По легендам, царица Клеопатра принимала ванны из прокисшего молока диких ослиц для поддержания молодости кожи и её отбеливания.

9

В переводе с английского: Bad – плохой; Beginning – начало; Blade – лезвие.

10

В переводе с английского: Beast – зверь.