Чутко спит уездный город

Глава 1

ЧУТКО СПИТ УЕЗДНЫЙ ГОРОД…

Дмитрий Ковалевский

Игорь Петрович Чвалкин проснулся позже положенного, позже намеренного и даже позже начала рабочего дня — в девять часов семнадцать минут утра. Усевшись на кровать, он вставил пухлые ножки в тапочки, изображавшие двух пушистых нерп. Тут Чвалкин вспомнил, что винить в позднем подъёме следует жену, и сразу на неё рассердился — они де договаривались, что если Чвалкин не встанет по будильнику, супруга разбудит его не позже семи утра.

Тогда Чвалкин поднялся, безжалостно расплющив нерп под своими ногами, и поймал баланс тела — этого требовало внушительное брюхо, которое Чвалкин в узком кругу именовал батутом за его выдающуюся упругость. Хэмкнув, он направился в кухню с твёрдым намерением отругать Маринку. Или, если придётся, Милану — их с Чвалкиным дочку.

Квартира у Чвалкиных была, тьфу-тьфу, большая и богатая, так что из спальни в кухню вёл коридор, окно которого выглядывало на какое-то посыпавшееся здание времён Революции, а то и ещё более дремучих: с деревянными окнами и трещиной во весь фасад. Каждый раз, смотря в него, Чвалкин думал, как же там ещё люди живут? Но снести его не разрешали из Москвы. Исторический центр! Вот и теперь Чвалкин украдкой глянул на улицу; день зачинался солнечный и пряный в его уездном городе N. Его-его, а чьём же ещё? Он ведь — избранный депутат Заксобрания Энской области. Стало быть, и город N, и вся Энская область — его, чвалкинская.

Однако на кухне госпожи Чвалкиной не обнаружилось. Утварь была нетронута, стулья несижены, вода в электрочайнике — и та вчерашняя. Спит она, что ли?

Ещё более раздражённый Чвалкин прошагал через коридор назад, ко второй спальне, где Марина по обыкновению ночевала. С супругом в постель она не ложилась уже второй год под предлогом того, что на двуспальной кровати умещаются лишь Чвалкин и его живот, а ей там места не хватает. Как весенний ветерок в форточку, нежданный Чвалкин ворвался в комнату. И тут пусто: обе кровати, и Марины, и Миланы, застелены, одежда на месте и лифчик — на спинке стула, как положено. А девушек нет. Ладно, дочери уже шестнадцать — может, загуляла куда. Чвалкин не особо интересовался тем, где она обитает: с работы придёт, и пум — в паб, а из паба пум — домой, да не к себе, а к Юльке. К себе порой и заполночь добирался. Чёрт бы с дочкой. Но Марине-то уже лет двадцать как не шестнадцать.

Бросили — подумал Чвалкин с ноткой сожаления.

На всякий случай ещё покликал: «Марина! Доча!», поискал в комнатах, но нигде не нашёл и следа семьи. Не-ет, тут не шутка и не розыгрыш — это всерьёз и надолго. И хотя Чвалкин о таком дне нет-нет да помечтывал, что делать дальше он не знал. По привычке открыл окно, закурил.

Тишина!

Такое утро хорошее, пятница. Слышно, как птицы поют, солнце слепит в рожу Чвалкину, жарит сигарету. Чвалкин щурится, прибалдел. Торопиться забыл. И решил позвонить своему парламентскому приятелю Гоше Дурскому — от посёлка Гусево.

— Алло! Гоша, ты на работе? Вот я — только встал. А от меня жена ушла! Засранка, из дома с дочкой смотала. Это по-человечески, по-твоему? Я ей всё — украшения, рестораны, предлагал «БМВ» — ну так сама отказалась, дура. А она ушла, и даже на работу не разбудила.

Зажав телефон, между складкой шеи и ухом, Чвалкин стал натягивать рубашку, сшитую ему на заказ ивановскими мастерицами — с увеличенной талией. Морально он уже готовился к брюкам, за которые целый цех в Иваново получил премию, а кое-кто даже госнаграду.

— Ты им там скажи, Гош… У нас заседание в десять? Ты им скажи, что я мчусь. Ну, там первый вопрос про скорую помощь — хрен с ними…

Только тут Чвалкин заметил, что до сих пор Дурский не произнёс ни слова. Он оторвался от пуговицы и посмотрел в экран. Звонок шёл.

— Гоша, ты чего молчишь? — чуть тише спросил Чвалкин.

— Игорь, — голос товарища показался заупокойным. — А ты на улице был сегодня?

Нет, Чвалкин же сказал, что проснулся позже положенного, и теперь спешно собирался. С большим трудом он наконец застегнул страдающую брючную пуговицу.

— Ты… в общем, поезжай спокойно в думу. Не торопись сильно, по сторонам осмотрись, — посоветовал Дурский. — Я тебе место рядом придержу.

Дурский отключился. Говорил он мягко и членораздельно, будто санитар в дурдоме. Впрочем, до того, как стать депутатом, Дурский на самом деле семь лет проработал в Гусевском психдиспансере, а ещё раньше — два года пролежал в нём же и ещё год стоял на учёте. Этот период отразился в десятках красочных рассказов Дурского о коридорных скачках, распитии метанола, вредных, но жопастых санитарках и прочих прелестях провинциального медучреждения. Служба в психушке сделала его мягким, как верблюжья шерсть, но таким испуганным Чвалкин его прежде не слышал.

Как бы Чвалкин ни опаздывал, завтрака он пропустить не мог. Приёмы пищи в его расписании всегда стояли выше всех остальных дел. Однажды он отменил встречу и вхлам разругался с подрядчиком, который должен был строить в городе N школу, потому что тот мог нанести визит только в полдень, а на это время у Чвалкина был назначен полдник. Город, в итоге, остался без школы, а Чвалкин тогда не наелся.

Глотая бутерброд за бутербродом, он ещё думал о Марине с дочкой, о том, как они взвоют без его денег и как приползут назад. Как дочку он простит и как Марину простит, если она, конечно, вернётся к нему в постель спать. Но на третьем забеспокоился из-за загадок Дурского: привычки рассматривать город за ним никогда не водилось. Пока шофёр катил «Мерседес» по улицам, Чвалкин за тонированным стеклом, как правило, сидел в телефоне. Перед выходом он ещё раз глянул в окно — ничего примечательного, — потом на часы. Опаздывал он уже безбожно.

Лифт со скрипом спустил Чвалкина в холл, Консьержки — молодой черноволосой крали — на месте не было. Что же, сегодня какая-то женская забастовка проходит? Но водителем у Чвалкина работал мужчина, а ни его, ни «Мерседеса» во дворе не было. Может, устал ждать и решил, что шеф сегодня болен? От мысли об автобусе его передёрнуло — сам же полгода назад голосовал против закупки новых, полагая, что бабушки привыкли к проверенным советским машинам.

Попытался вызвать такси — одно, другое, третье. Серии гудков кончались обрывом линии. Да что за чертовщина, он вас спрашивает?! Сентябрьский ветерок облизывал редкие чвалкинские волосы, шуршал по асфальту листьями каштана.

Разве сегодня какой-нибудь праздник или внеочередной выходной? Дума же работает, а с какой стати тогда всем остальным отдыхать?

К счастью, в гараже Чвалкин держал приличный «Хендай». Держал скорее для статуса — водить он не любил, автомобильное кресло ему жало. Но время от времени на природу с семьёй… Или с Юлькой. Человек же он, в конце концов.

Чвалкин спустился на подземную парковку, не встретив по пути никого. Тишина на улице стала плотной, как овсяной кисель, и с пугающей скоростью затекала сюда. Чвалкин плюхнулся в салон, пропахший заспиртованной ёлочкой, задраил окна и включил кондиционер. Затем отодвинул кресло ещё на пару сантиметров назад, до упора, и вздохнул с облегчением — видать, с последней его поездки за рулём пузо успело подрасти.

Вывернув из двора, Чвалкин покатил по дороге, машин вокруг не было вовсе. Никто не сигналил ему, не обгонял и не уступал дорогу — все автомобили выстроились спящими сбивчивыми рядами у тротуаров. И чем дольше он не встречал машин на дороге, тем страннее становилось. Когда Чвалкин остановился на светофоре, за тридцать четыре секунды никто не перешёл проезжую часть. По сторонам тоже никого не было, и на остановке. Не ходили автобусы, никто не прятался от солнца в тени деревьев. Нахлынувший стресс Чвалкин хотел снять дымом, как рекомендовал ему психотерапевт, но тут загорелся зелёный.

Дальше Чвалкин ехал медленно, рассматривая пустующие улицы. Город словно вымер за ночь. Свет в магазинах не горел, в парках не было гуляющих. Такой катастрофы не объяснить ни забастовкой, ни выходным. Волнение пробудило в Чвалкине аппетит, успокаивало лишь то, что приятель Дурский, по всей видимости, жив и дожидается его в Думе. Исчезновение человечества ему предстоит встретить не в одиночку. Размышляя, не проспал ли он эпидемию или ядерную тревогу, Чвалкин добрался до Заксобрания. Парковка была щедро украшена авто, которых Чвалкин прежде не видел. Должно быть, сегодня все приехали на своих, не дождавшись шофёров.

Отсутствию охранника Чвалкин уже не удивился. Он шествовал уверенно и твёрдо, распахивая двери своим брюхом, полный решимости разгадать загадку. По мере приближения к залу заседаний на него накатывала привычная сонливость. Какой-то колдовской энергией полнился этот зал, в котором депутатов неминуемо одолевала лень, отчего спикеру, Васе Водопьянову, чуть не каждые пять минут приходилось взывать: «Товарищи! Не спать! Дождитесь хотя бы выступления Натальи Саввовны, там и выспитесь!». Может, освещение так влияло, может — жёлтые стены…

Однако только Чвалкин распахнул здоровые деревянные двери, рванувший изнутри застоялый душок сдул с него призрак сна. Тут никто не спал — все девяносто пять депутатов перешёптывались, Вася Водопьянов сидел за своей трибуной в углу президиума, сложив голову на кулак, и задумчиво глядел в закрытые жалюзи. Из-за трибуны выглядывал его татарский профиль.

Стон старых петель оборвал шёпот. Только депутат Громыко из Верхних Шишей, выступавший с перевёрнутой презентацией, кончил свою речь:

— Поэтому, коллеги, как говорили древние э-э-э… греки, «Хума хумини люпус эст». То есть, э-э-э… человек человеку брат!

Ожидаемых аплодисментов не последовало, поскольку весь зал с каким-то облегчением пялился на Чвалкина. Озадаченный таким вниманием, он склонил голову, промямлил извинения и втиснулся между рядами, ища взглядом Дурского. Тот предусмотрительно занял товарищу два места. Громыко тем временем самоустранился с президиума.

— Здоров, Гоша, — прошептал приятелю Чвалкин. — А куда все делись?

— Смотря, кто. Я на месте, Громыко — со сцены спускается…

— Хорош прикалываться. Народ где?

— Заметил, всё-таки? — осведомился в ответ Дурский. — Понял теперь, что не уходила от тебя жена? Она вместе со всеми испарилась.

— Не неси ерунды! Люди не могут испаряться. Может, они все попрятались, чтобы налоги не платить.

— О! А меня за шутки упрекал. Все в шоке, Игорь. Город как корова языком слизала, никого, вообще. И непонятно ещё, только у нас так или по всей России. Позвонить даже некогда, я только матери в Гусево эсэмэску втихаря отправил. Пока не отвечает. На обеде позвоню хоть.

Чвалкину стало стыдно, что он о матери за всё утро даже не подумал.

— Погоди, — сказал он вполголоса. — А как же…

— Товарищи! — призвал с президиума Водопьянов. — Я понимаю, все нервничают, но давайте уважать коллег.

По приглашению думского спикера с докладом вышел Илья Палыч Косыкин. Урождённый он был Черкашин, а когда подрос и вздумал избираться в областной парламент от родного Северного района, партия ему посоветовала сменить фамилию. В Северном районе, мол, расположена колония, и проживает там много бывших зеков, а они за человека с фамилией Черкашин никогда не проголосуют. Пришлось Илье Палычу в угоду электорату взять фамилию жены.

— Вот, коллеги, воробьи… — начал Косыкин.

— Я прошу прощения! — вмешался с заднего ряда Костя Валов. — Коллеги, какие воробьи? У нас население города пропало!

— Константин э-э-э… Андреевич, я вас попрошу, — крикнул в зал Косыкин.

— Я не Андреевич, а Антонович, во-первых. А во-вторых, коллеги, давайте насущные вопросы обсуждать! Мы же народные избранники!

— Да! — включился его сосед, депутат Ступкин.

— Константин Антонович, я этот доклад готовил две недели, — настаивал Косыкин. — И вы, в частности, проголосовали за выдвижение вопроса о воробьином помёте.

— Так это было две недели назад! А теперь люди пропали!

— Константин Андреевич, — поднялся со своего места Водопьянов. — Если мы будем так непоследовательно подходить к делам: сегодня утвердили вопрос, завтра сняли с повестки — мы ничего не добьёмся. Ну в самом деле, дайте коллеге выступить. Соблюдайте правила, в конце заседания, если вам так неймётся, можете вынести дополнительный вопрос на обсуждение.

Зал вращал головами то в одну сторону, то в другую, как футбольные болельщики. И Чвалкин с ними вместе, пока у него не затекла шея. Тогда он закрыл глаза и стал слушать. Стоя в заднем ряду, Валов рубил с плеча. Он был сравнительно молод, не было ему и тридцати пяти.

— Да как так можно, Василий…

— Да! — дополнил Ступкин.

— Константин Антонович, — примирительно проговорил Водопьянов со своего козырного места. — Люди ваши исчезли, так? Мы все, я так полагаю, столкнулись утром с этим недоразумением.

— «Недоразумением», — передразнил Валов. — Так.

— А воробьи пока с нами, я по дороге сюда их заметил. А вы?

— И я заметил.

Несколько человек из зала подтвердили, что они тоже видели воробьёв.

— Выходит, — продолжал Водопьянов. — Что как раз воробьи — проблема насущная, а народ — проблема потенциальная. До тех пор, пока он отсутствует. Вот и давайте решать вопросы по мере их важности.

Чвалкин внутренне согласился с логикой председателя.

— Да вы с ума сошли, что ли? — брызжа слюной завопил Валов.

— Так, Константин Антонович, я вас попрошу сейчас удалиться, если вы не прекратите нарушать дисциплину, — пригрозил Водопьянов. — Хорошо, что с нами сейчас нет журналистов.

— Сядьте, Костя, — взмолился Косыкин. — Потом. Право, что вы заладили со своими людьми?

— Я… Да я… — задыхался Валов, пока люди из зала призывали его сесть, расслабиться и подремать. — Да ну вас к чёрту! Заседайте! А я домой, искать жену и детей.

Чвалкин раскрыл усталые глаза, донеслись яростные шаги и стук дверей. Зал выдохнул, вместе с Валовым удалился и депутат Ступкин.

— Прошу, Илья Павлович, продолжайте.

— Так вот, — откашлявшись продолжил Косыкин. — Воробьи, коллеги. Не перестают, простите, дефецировать… то есть, гадить, — он чуть покраснел. — На объекты нашего культурного наследия. На слайдах видно, во что превратились памятник Столыпину, монумент черносотенцам и стела «Ilove N», на которой эти твари… простите, птицы любят сидеть.

— А я с ними согласен, — тихо объявил Дурский.

— С воробьями? — скучающе поинтересовался Чвалкин.

— Нет, с Валовым и Ступкиным. Ну какие, в самом деле, воробьи, когда люди пропали?

Чвалкин пожал плечами. Сейчас ему было спокойно, в окружении коллег перевернувшийся утром мир снова сделался нормальным. Может, оно так и лучше будет без народа: никто не будет про него гадости писать в интернете, не придётся возиться с переизбранием. Законы можно любые писать, всё равно их некому исполнять. На социальные нужды бюджет порежем, себе зарплаты увеличим! —размечтался Чвалкин и едва не замурлыкал.

Тем временем депутат Косыкин предложил запретить стерилизацию бродячих кошек, чтобы те плодились и ели воробьёв. А все памятники смазать перцовым раствором, и начать непременно с лысины Ленина.

Затем глава департамента транспорта в третий раз попытался протащить акт о закупке новых автобусов. Его даже дослушивать не стали, прогнав с трибуны. Сколько ему ещё объяснять, что город наш на всём Юге ценится, как столица советского ретро. Хрущёвки выкрашены, в «пазики» установлены кондиционеры и магнитолы, а мороженое по пятьдесят рублей — как в Союзе, с поправкой на инфляцию. Нет, они хотят всё заменить новым, бездушным и оборвать поток туристов в наш край!

Чвалкин в Советском Союзе пробыл только первые два года своей жизни, и время то вспоминал с теплотой. Ходить ему было тяжело ѿ система давила. Зато теперь вид на старенький «пазик» из окна «Мерседеса» трогал его, как блокадника аромат бородинского хлеба.

Проблему падающих надоев предлагалось решить радикально: ограничить жилое строительство в черте города (пусть там последние двадцать лет и так ничего не строили), а молодым семьям выдавать обязательный кредит на покупку загородного участка. И пускай там оседают, всей семьёй идут трудиться на ферму, и там-то эти молодые ручищи столько молока надоят, что коровы лежать не смогут.

На замечание коллеги Косыкина о том, что людей — ни молодых, ни старых — в городе не осталось, зал отреагировал усталыми вздохами. А с трибуны ответили, что сомнений нет — народ подурачится и найдётся.

Голосовать Чвалкин всегда старался так, чтобы никто про него ничего не подумал, поэтому подсматривал, как голосует Дурский, и повторял за ним. Конечно, Чвалкин не знал, что Дурский, руководствуясь тем же принципом, повторял за своим соседом справа, а тот — за своим соседом. В итоге, решения принимались единогласно (за исключением спящих, их считали воздержавшимися). Убедившись, что всё идёт своим чередом, Чвалкин сладко задремал. Дурский разбудил его только к обеденному перерыву.

В столовой, конечно, не оказалось поваров, но разнывшийся живот вынудил Чвалкина согласиться на холодный вчерашний суп с компотом. Он жадно наворачивал его, повязав на шею салфетку, пока сидевший напротив Дурский говорил:

— Не отвечает мать. Странно это. Нет, у нас, конечно, отношения не идеальные, работа моя ей не нравится. Знаешь, Игорёк, что мне говорит? «Лучше бы в своей психушке врачом служил, а то пошёл пациентом». Во! Неблагодарная. А участок на муниципальной земле кто ей выделил?

Чвалкин кивнул, рассматривая плавающий в тарелке кусок свинины.

— Я вообще так думаю, — продолжал Дурский. — Что-то это значит, раз во всём городе одни мы остались. Депутат — это же не простой человек, он важный. Может, федеральные власти для чего-нибудь народ собрали, а нас берегут. У нас же как всегда принято было: если ты государству, да и вообще кому бы то ни было понадобился, значит дело дрянь. Или бить будут, или потребуют чего.

— Ты не будешь? — спросил Чвалкин, имея ввиду порцию Дурского.

— Нет.

Чвалкин придвинул к себе тарелку и принялся уплетать.

— А пока ты никому не нужен, всё в порядке.

— Ну а вернут их, в конечном счёте? — спросил Чвалкин, оторвавшись от еды, и значок в виде российского флага, оторвавшись от его груди, упал в суп. — Людей-то.

— Может, вернут. Но, думаю, не всех. А кого вернут, с теми что-нибудь сделают. Знаешь, как у нас в психдиспансере человека в овощ превращали? За неделю!

Сытым Чвалкин всегда добрел. И вдруг пожалел он свою дочку. Марину чёрт бы побрал, нехай из неё кабачок лепят. А то ж, всё-таки, его кровь от крови.

И когда значок совсем потонул в гуще супа, Чвалкин отодвинулся, встал, зацепив тарелку животом, и, расплескав содержимое, заявил:

— Ты как знаешь, Гоша, а я так не могу. Поеду. Разыщу дочку.

Дурский тоже приподнялся.

— Согласен с тобой, Игорь, — гордо сказал он. Затем сел и взялся за компот.

В колледж Чвалкин ехал в полном внутреннем безмолвии. Жарко грело солнце, но поворчать на него было некому. Депутат игнорировал светофоры, ограничительные знаки и поворотники. Он бы и по клумбам проехался, да пожалел машину. Куда бы не подевались горожане, начинать поиски дочери нужно было с колледжа, в котором она училась.

«Хендай» затормозил под тенью тополей, которые трепетали, обнажаясь. Садик перед входом выглядел брошенным то ли из-за пустых лавочек, то ли из-за стен, с которых осыпалась штукатурка, как кожа с немытого носа. Внутрь, в тёмные зелёные помещения, Чвалкин вошёл не без страха — ужастики он иногда смотрел. Но если бы его коленки затряслись, они бы вряд ли выдержали туловище, так что обвинить Чвалкина в малодушии нельзя.

Враскорячку он преодолел турникет и углубился в коридоры колледжа. Было тут уныло и глухо, пока неподалёку от себя Чвалкин не услышал шаги вперемежку с шорохом, словно дьявол бродил рядом и подметал за собою пол ужасающим хвостом. Тут-то коленки подвели Чвалкина, он упал и, трясясь всем телом, пополз к углу. Оттуда ему навстречу двинулась тень. Не выдержав, Чвалкин взвизгнул, перекрестился и зачем-то поцеловал линолеум под собою.

Подняв глаза, он увидел маленького ссохшегося старичка в великоватой куртке охранника, голубой рубашке и штанах. Шаркая, старичок повернулся к нему лицом — седая борода скрывала его квадратную физиономию — и страдальчески посмотрел на Чвалкина.

— А в-вы… тоже де-депутат? — выдавил из себя Чвалкин.

Старичок моргнул, а Чвалкин, опомнившись, поднялся с четверенек и отряхнул пыль с одежды.

— Нашёл меня, — заключил старичок. — Привет тебе. Я-то сторож. А ты — депутат, по тебе сразу видно.

— Я — депутат, — подтвердил он, устыдившись своего недепутатского поведения.

— Чвалкин?

— Чвалкин.

— А я тебя по телевизору видел. Как сейчас помню, ты в поле стоял и говорил… как там… сейчас. «Что вы выберете: тяжёлый труд сотни человек, которые собирают тракторы с утра до ночи, или труд кобылы?». Ха-ха-ха, на голубом глазу! Это ты так рассказывал сельскохозяйственникам, почему им не выделяют денег на тракторы! Помнишь, а? Говорил лошадей запрягать — гуманнее.

Чвалкин этот эпизод своей карьеры запамятовал, но не верить старичку поводов не было.

— Брось, дедушка. Ты знаешь, что в городе творится? Пропали все! И жена моя пропала, и дочка.

— А коллеги твои не пропали, молодой человек? — старичок смерил Чвалкина взглядом.

— Нет.

— И никто из вас до сих пор не допёр?

— До чего?

Старичок глубоко вздохнул.

— Эх, Чвалкин-Чвалкин… Как вы такие бестолочи без народа проживёте? Может, зря мы сбежали…

Старичок подошёл к окну, из которого бил яркий дневной свет, и влез на подоконник. Чвалкин хотел рассердиться на то, что его назвали бестолочью, но любопытство превозмогло рудиментарную гордость.

— То есть как, сбежали? — спросил он, подходя. — Куда?

— В Сход-лока. Верхний мир. Вот туда все и ушли.

— Умерли? — сглотнув уточнил Чвалкин.

— Нет, просто переместились в параллельный мир. Достали вы нас, — старичок развёл руками. — Я тебе расскажу, раз уж ты сюда пришёл. Всё равно тебе в Сход-лока не попасть. В первом веке до нашей эры тибетские буддисты основали орден Ошлаки. Те, кто желал в него вступить, покидали свои дома и отправлялись в выдолбленную в скале пещеру. В ней прибывших встречали монахи. И никто оттуда не возвращался — так что, власти быстро прозвали орден Ошлаки сектой. Любого последователя ждали двадцать пять ударов палкой по пяткам. Но, как я уже сказал, никто из той пещеры не возвращался, так что по пяткам никого не били. А знаешь, Чвалкин, куда те люди девались?

— Попадали в Сдох-лука?

— Они медитировали. Монахи ордена учили их, как попасть в мир, расположенный между миром людей и миром суров, полубогов. Он назывался Верхним миром и был очень похож на наш, только в нём жили лишь те, кто сумел попасть туда после долгих тренировок и медитаций. А знаешь, Чвалкин, кто это был?

— Тибетяне… то есть, тибетцы.

— Это были крестьяне, которые не могли платить подати, вдовы, потерявшие на войне мужей, одинокие старцы. Однажды цэнпо Туатей, тибетский царь, отправил отряд послушных воинов разогнать орден. Знаешь ли ты, Чвалкин, что они нашли в пещере?

— Ничего? — догадался Чвалкин.

— Ничего, — кивнул старичок. — И никого. С тех пор учение Ошлаки затерялось во времени и странах, а Верхний мир превратился в миф и забылся. Вот ты, Чвалкин, ищешь свою дочку. А много ли ты знаешь о том, чем она увлекалась? Чем занималась в свободное время? Может, дзен-буддизмом? Медитациями?

— Погоди, — Чвалкин тряхнул головой. — Ты хочешь сказать, что весь город тренировался медитировать, чтобы уйти в эту Сход-локу? Не может быть, чтобы никто не заметил.

Старичок в ответ только хрипловато рассмеялся, будто кто-то рассыпал щепки.

— Что там весь город? Вся страна — как тебе? Твоя чиновничья порода так людей довела, что те уже куда угодно были готовы сбежать, лишь бы от вас спрятаться. Хоть в другой мир. А втайне от вас держать медитации разве сложно? Вы о народе вспоминаете дай Бог раз в пять лет, когда до выборов дойдёт. Вам что близкие, что дальние, что семья, что народ…

— Да такого ж не бывает! — возмутился Чвалкин.

— Вот-вот! Туатей точно так же сказал, когда ему донесли его воины. Только что толку? Чиновники что две тысячи лет назад, что сейчас — одно дело. Только теперь вас больше стало, и вреда от вас больше. Раньше одна голова дурью маялась, а теперь сотня. То за ценами не уследят, и у нас свекла будет стоить, как икра, а икра — как золото…

«Было», припомнил Чвалкин.

… То дорогу в центре пятый раз за месяц переложите, и всё криво. Спасибо хоть пердеть не запретили ещё! А то свистеть у нас с июля-месяца нельзя — в целях укрепления экономики.

«И это было», согласился Чвалкин.

— Ну хорошо, — Чвалкин решил со старичком не спорить. — А как нам теперь всех людей вернуть?

Но старичок уже закрыл глаза, сложив ноги по-турецки. Он был таким маленьким, что помещался в оконной раме. И хохотал над словами Чвалкина.

— Что смешного? Ты! Скажи мне, как народ вернуть?

Но старичок только хихикал, и словно бы ещё сильнее уменьшался. И когда Чвалкин потянулся, чтобы толкнуть его в плечо, старичка на подоконнике вовсе не оказалось. Только разные голоса: детские и взрослые, мужские и женские — смеялись, отражаясь, в коридорах. Вскоре они затухли, словно эхо, и Чвалкин остался один. Пыль плясала в лучах, помалкивали деревянные двери, воздух вонял бетоном.

Услышав музыку, Чвалкин обернулся, сердце его забилось чаще — где-то под слоями жира. Это оказался всего лишь телефон, всего лишь Дурский.

— Ну что, нашёл дочку?

— Нет.

— Жаль. Тогда возвращайся. Ты помнишь, что до конца дня должен сдать проект закона о налоговом сборе с клумб?

— Угу, — вякнул Чвалкин и поплёлся к выходу.