Червонный туз

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Глава 1

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Людовик XIV скончался. Ментенон пряталась в Сен-Сире. Начиналось регентство. Париж, утомленный постом и покаянием, гонялся за развлечениями, как школьник, сорвавшийся наконец с классной скамьи. Все жаждали свободы и веселья, но не того веселья, которое могло бы хоть чем-нибудь напомнить скучные, чопорные торжества Версаля. Балы парижской Оперы, начавшиеся в 1716 году, являлись развлечением наиболее подходящим. Они, казалось, созданы были именно для того, чтобы собирать под одной кровлей равенства блестящих придворных и парижских буржуа, знатных представительниц высшего круга и простых гризеток. Оперный зал помещался в одном из флигелей Пале-Рояля. Искатели приключений и наслаждений праздновали в нем карнавал 1720 года.

Зимний сезон этого года был бесспорно одним из самых блестящих. Система смельчака Ло была в апогее славы. Колесница французского королевства быстро катилась уже не по грудам золота и серебра, а по кипам волшебных, магических лоскутков бумаги, именовавшихся акциями компании Миссисипи, которые в один день, в один час делали из лакея богача.

Торжище миллионами помещалось на улице Кенкампуа и с утра до позднего вечера осаждалось алчущими и жаждущими. Маскарад 9 февраля 1720 года привлек в зал парижской Оперы весь цвет парижской молодежи, всех, кто хотел утех и радостей и мог не задумываясь сорить деньгами. Как и теперь, внизу толпились маски в характерных или фантастических костюмах, а ложи были заняты дамами в домино и масках, и мужчинами тоже большею частью замаскированными. Но не танцевали. Всю прелесть маскарада составляла интрига: бедный дворянин мог интриговать знатнейших красавиц королевства, ловкая, смазливенькая парижанка пленяла нередко самого Филиппа Орлеанского, который довольно часто посещал балы парижской Оперы инкогнито. Интрига велась умно и тонко, пестрая толпа сдержанно разговаривала, но не шумела и не гудела, медные трубы не резали слуха.

У самого входа в зал, под ложей, занятой беспечно болтавшей парочкой, стояли два мужских домино и, казалось, невинно прислушивались к тому, что там говорилось.

Облокотясь небрежно на бархатные перила, женщина в ложе весело возражала на жаркие комплименты, сидевшего сзади нее молодого человека. Трудно было определить ее лета и рост, потому что она была закостюмирована летучей мышью. Костюм этот был тогда в большом ходу и состоял из двух черных юбочек; одна из них стягивалась в талии поясом; другая же надевалась на голову таким образом, что изображала с боков два крыла, а сзади два рожка. В таком смешном наряде дама была неузнаваема даже для опытного глаза; зато преследовавший ее своими любезностями незамаскированный собеседник ее был слишком заметен в своем богатом придворном платье. Он был высок, строен, на вид ему можно было дать года двадцать два. Свежий цвет лица, большие голубые глаза, необыкновенной белизны зубы, высокий лоб и орлиный нос делали из него почти красавца; но общее впечатление портилось странной, беспокойной подвижностью взгляда, который как-то мгновенно менял приятное, мягкое выражение, становился мрачен и даже злобен. Не мешает прибавить, что и самый тон речи незнакомца был так же изменчив, как его красивые глаза.

— Неужели вы не сжалитесь над бедным иностранцем, который в целом Париже никого не хочет знать кроме вас, одной вас, потому что любит только вас и готов, кажется, пожертвовать жизнью за дозволение любоваться вами?! — горячо и страстно говорил он.

— Ах! Бросьте свои шутки, милейший граф; пощадите меня и уходите, уходите скорее! — говорила не без кокетства летучая мышь. — Я ожидаю с минуты на минуту герцога Орлеанского, а если он встретит вас в моей ложе...

— Если он встретит меня здесь, то я конечно не уйду! — запальчиво и с сердцем возразил молодой человек. — Я не ниже его по происхождению и докажу ему, что я такого же благородного рода, как и он.

Разговор продолжался на ту же тему, с теми же переходами от нежности к гордой заносчивости.

Два домино стоявшие под ложей, не пропускали ни одного слова и изредка в наиболее интересных местах подталкивали друг друга локтем. Тот который был повыше, обратился, наконец, к товарищу со словами:

— Я убедился теперь, что это маркиза де Парабер, а кавалер ее — граф де Горн.

— Как! Сын старого князя де Горн, взятого в плен в сражении при Рамильи.

— Да, младший сын. Он был австрийским офицером и только недавно вышел в отставку.

— И этот граф строит куры Парабер!.. Вот так недурненькая для нас комбинация!

— Я и сам так полагаю... А знаете вы, что Филипп Орлеанский должен быть здесь?

— Да, я на это рассчитывал.

— Значит, так же, как и я, — усмехнулся говоривший. — Все готово: наши на ногах и, если только представится возможность, регента схватят сегодняшней же ночью.

— Гм! Едва ли выйдет что-нибудь путное. Дюбуа и эта старая лисица д’Аржансон держат ухо востро и, как тень, гоняются по следам господина. И сегодня в зале, конечно, немало их шпионов.

— Очень может быть. Но ведь и наши не дураки. Да, к тому же и экипаж наготове и перекладные готовы до самой границы.

— Предусмотрительность не лишняя. Ах, кстати о д’Аржансоне и его полиции: отделался ли, наконец, Лавалер от этого несносного сыщика, который шляется за нами вот уже целый месяц?

— Кажется, еще нет; но он говорил мне, что надеется покончить с ним сегодня.

— Хорошо, если бы это удалось ему, полковник. Мне что-то сдается, что негодяй сыграет с нами плохую штуку.

— Ну, шевалье, можете на этот счет успокоиться: смельчак Лавалер сумеет распорядиться, не ударит лицом в грязь.

И оба домино стали опять прислушиваться к тому, что говорилось в ложе; но на этот раз им не посчастливилось: граф де Горн вел, вероятно, искусно осаду сердца маркизы де Парабер, потому что, близко наклонясь к ней, говорил теперь так тихо, что не было возможности уловить хоть слово из его пламенных речей.

— Проклятая кокетка!.. — буркнуло домино пониже.

— Молчите! — дернул его за рукав товарищ. — Дверь ложи отворяется... Если это Филипп, то нам предстоит презабавное зрелище, а затем... затем друзья наши, может быть, устроят финал комедии сегодня же ночью...

Дверь ложи действительно отворилась и на пороге ее показалось мужское домино, а за ним два незамаскированных, богато одетых господина; один был стройный, высокий брюнет, другой — бледный, небольшого роста толстяк. Маски, толпившиеся в партере, живо обернулись в сторону ложи и тысячи любопытных глаз уставились на вошедшее в ложу мадам де Парабер мужское домино. Маркиза вздрогнула и невольным, быстрым движением отодвинулась от слишком близко наклонившегося к ней графа; между тем как тот, как будто не замечая входивших, продолжал интересный разговор, так не вовремя и непрошенно прерываемый.

— Вы, должно быть, очень скучали без меня, маркиза, что пригласили к себе собеседника для развлечения? — шутливым, веселым тоном сказало домино, опускаясь в кресло позади мадам де Парабер.

Следовавшие за ним два господина в придворных камзолах не сели, а остановились в глубине ложи.

— Монсеньор, — пробормотала заметно смущенная маркиза, — тут есть маленькое недоразумение и клянусь...

— Ах! Оставьте свои клятвы, маркиза. Клясться может обманщик Дюбуа, а вам это не идет совсем. Мне гораздо интереснее узнать имя вашего нового знакомца.

— Я сам могу сообщить вам эту интересующую вас подробность, — гордо откинувшись на спинку стула, вызывающе и дерзко кинул ему молодой человек. — Меня зовут Антуан-Жозеф, граф де Горн и я принадлежу к царственному роду.

— Совершенно как и я! — рассмеялось домино. — Не могу не воздать вам должной похвалы, маркиза: избирая на мое место кого-либо другого, вы по крайней мере сообразуетесь со мной, если не ошибаюсь, граф мой родственник. Вы дарите свое неоценимое внимание только членам нашего семейства, и я желал бы...

— Оставим насмешки, милостивый государь, — резко прервал его де Горн. Маркиза де Парабер была под моей защитой и никому не позволю я оскорблять ее в своем присутствии.

— А я полагал, напротив, что вы пользуетесь покровительством маркизы, так как сидите в ее ложе, — невозмутимо хладнокровным тоном ответило домино.

Хладнокровие противника было каплей, переполнившей чашу: взбешенный де Горн вскочил с места; в ту же минуту подошел к нему один из стоявших в глубине ложи и сказал насмешливо:

— Молодой человек, вам, вероятно, неизвестно, что сам герцог Орлеанский оказывает вам честь говорить с вами?

— Черт возьми! Канильяк! Кто просит тебя некстати, не к делу называть мое имя? Ведь таким образом вы нигде не дадите мне показаться инкогнито! Ты испортил мне теперь весь вечер! — с досадой прибавил регент.

Громкий титул счастливого и могущественного соперника вызвал в де Горне скорее досаду, чем удивление, и ни по чему нельзя было заметить, чтобы он собирался уступить позицию.

На минуту все как-то неловко примолкли и бедная виновница готовой уже вспыхнуть ссоры горько раскаивалась в том, что не удалила вовремя вспыльчивого обожателя. Но герцог Орлеанский не терял хладнокровия и отнесся снисходительно к дерзкой вспышке молодого человека.

— Что скажешь, Носé, о забавном приключении? — обратился Канильяк к стоявшему с ним рядом придворному.

— А скажу только, что молодость сама по себе вещь прекрасная, но что ее плохо воспитывают во Фландрии, — резко ответил Носé.

Де Горн круто обернулся на неосторожное замечание царедворца и неизвестно, чем бы кончилось дело, если бы сам регент не нашел уместным положить конец неловкой и неприятной комедии.

— Милостивый государь, — обратился он к молодому человеку, — если бы вы, приехав в Париж, взяли на себя труд представиться его величеству, явились ко мне, то, конечно, я без всяких затруднений предложил бы вам место в этой ложе, потому что дом, к которому вы принадлежите, один из первых в Европе. Вы сами виноваты в том, что я не знаю вас и потому, конечно, не найдете неуместным, что от имени самой маркизы де Парабер, которая здесь у себя, я попрошу вас выйти.

Граф побледнел и невольно схватился за шпагу, но, встретив умоляющий взгляд маркизы, опустил руку и направился к двери.

— Я повинуюсь приказанию маркизы, — бросил де Горн на ходу, — но, милостивый государь, знайте, что ни один из ваших предков не решился бы сказать того, что вы позволили себе сказать сейчас!

— Серьезно? — усмехнулся Носé. — А что же сказал бы он?

— Он не сказал бы — «уходите», а — «уйдемте»! — задыхаясь крикнул де Горн и вышел из ложи.

Два домино, так упорно следившие за всем происходившим, все еще стояли под барьером ложи.

— Такой человек — для нас находка, — шепнуло высокое домино своему товарищу. Надо поторопиться завербовать его скорее. Я пойду переговорить с ним, а вы, шевалье, ждите меня здесь.

И высокое домино затерялось в пестрой толпе. В ложе маркизы между тем весело смеялись.

— Кто этот сумасшедший, монсеньор? — спрашивал Канильяк.

— С этим вопросом можешь обратиться к маркизе, — отвечал регент.

— Монсеньор! Уверяю вас, что видела этого человека в первый раз в жизни, — повторяла де Парабер.

— Ведь я не ревнив, маркиза, да и притом ветренник этот так пылок, так увлекателен! Я, право, узнал в нем самого себя в молодые годы, — вздохнул Филипп.

— Однако вы обошлись с ним не особенно любезно, — усмехнулась маркиза. — А он действительно ваш родственник, монсеньор?

— Да, он родственник моей матери. Он младший представитель славной фамилии Горнов, царствовавшей в Нидерландах с одиннадцатого века. Мне говорили, что он в Париже уже более месяца и вращается в очень дурном обществе. Дюбуа воображает даже, что он из опасных и что не мешает следить за ним. Кстати о Дюбуа: не он ли это мечется под этим смешным пюсовым домино?

К ложе маркизы действительно проталкивалась какая-то обвисшая, тощая симарра с громадным капюшоном.

— Что ему нужно? — пробормотал регент.

Но он скоро узнал в чем дело, потому что пюсовая симарра добралась наконец до ложи и, став на цыпочки, протянула маркизе какую-то сложенную вчетверо бумагу. Мадам де Парабер передала ее регенту, тот, развернув и быстро пробежав ее глазами, недовольно шепнул маркизе:

— Все те же безумные бредни! Он воображает, что меня хотят увезти сегодня ночью. Скажите ему, маркиза, чтобы он оставил меня в покое и убрался к черту.

— О, монсеньор! Он уже далеко; летит как на крыльях, — засмеялась маркиза.

— И прекрасно! Важные дела можно отложить до завтра, а сегодня постараемся немножко повеселиться. Но... что там опять такое? Крик... давка... Уж не расшалился ли опять наш фландрский петух?

— Нет, монсеньор, это просто какие-то новые смешные маски.

— О! Надо взглянуть, — отвечал Филипп и, придвинув свое кресло к креслу маркизы и облокотись на барьер, он стал вглядываться в толпу.

От входных дверей подвигался действительно какой-то смешной кортеж. Толпа шумно провожала его смехом и криками. Шествие составляли четыре маски, закостюмированные докторами и аптекарями; служители медицины торжественно и важно, не спеша, несли носилки; человек на них был покрыт с головой большим черным покрывалом. Процессия направлялась именно к ложе мадам де Парабер.

— Видно, что эти скоморохи знакомы с Мольером, — сказал Конильяк.

— Ну, это смахивает на что-то похоронное, — заметил регент.

Носильщики, между тем, остановились в нескольких шагах от ложи маркизы, поставили носилки и принялись суетливо проделывать разные штуки вокруг мнимого больного: один щупал у него пульс, другой постукивал его и выслушивал, третий приготовлял спринцовку... Все эти эволюции сопровождались комическими кривляньями и прыжками, и замаскированная толпа жадно следила за даровым представлением; но, ко всеобщему сожалению, оно было очень непродолжительно. После нескольких смешных выходок комедианты один за другим ловко и почти незаметно скрылись в толпе.

Неприятно удивленная публика принялась свистать, шикать и стала наступать на единственного оставшегося в ее распоряжении актера, который упорно не хотел даже пошевелиться. Какое-то домино посмелее схватило руку мнимого больного, свесившуюся из-под черного покрывала, и стало немилосердно трясти ее, приглашая лежавшего танцевать, но тот не произнес ни слова, не сделал ни малейшего движения. Толпа переглядывалась и шепталась — комедия принимала печальный характер.

— Приподымите же покрывало! — крикнул регент, тоже заинтересованный всей этой загадочностью. — Откройте шутника и пощиплите его хорошенько за то, что он смеет представлять умирающего в маскараде.

Толпа этого только и ждала; черное сукно было сорвано — и крик ужаса вырвался у всех: на носилках лежал бездыханный труп, по пояс обнаженный, с кинжалом, пронзившим самое сердце!

Эффект был действительно потрясающий, не поддающийся описанию; напиравшая толпа как-то разом отхлынула, многие, как ошалелые, кинулись вон из залы, стоявшие же позади, не понимая происшедшего, кинулись вперед, отчего давка произошла страшнейшая. Мужчины кричали и толкались, женщины плакали и падали без чувств, но все с каким-то суеверным страхом старались миновать роковые носилки. В ложе принца все были тоже взволнованы. Маркиза в ужасе закрывала свою полумаску дрожавшими, похолодевшими пальцами — чтобы не видеть закоченевшего, вытянутого трупа. Носе, лукавый, беззаботный Носе, видимо, изменился в лице, несмотря на всю свою эпикурейскую философию. Беспутный скептик Канильяк под насилованной усмешкой старался скрыть свое волнение. Один регент сумел сдержать себя и остался по-прежнему невозмутим и спокоен.

— Что за дерзкие нахалы! — сказал он в сердцах. — Однако, этот неповоротливый медведь д’Аржансон прекрасно исполняет свои обязанности начальника полиции.

— Монсеньор, — начал Канильяк, никогда не упускавший случая почесать злой язык, — д’Аржансону некогда следить за негодяями, потому что он замаливает свои грехи в одном из монастырей Сент-Антуанского предместья.

— Доказательством тому, что никто не знает где он и что с ним, — подхватил развязным тоном Носе, — служит подписанное им объявление, прочитанное мною сегодня утром на углу улицы Сент-Оноре: «Пропала большая черная собака, с красным ошейником и висячими ушами. Нашедшего таковую просят обратиться за вознаграждением к мадам де...

— Брось, пожалуйста свои плоские шутки. Носе! — нетерпеливо прервал его герцог Орлеанский, — в настоящую минуту они более чем неуместны. Спрыгни-ка лучше в партер, да принеси мне бумажку, которая, видишь привязана к рукоятке кинжала.

— Как! Монсеньор... — пробормотал сконфуженный Носе, — монсеньор желает, чтоб я...

— Филипп, уедем, уедем скорее! Ради бога скорее! — дрожа от страха шептала регенту мадам де Парабер.

— Никак не ранее разъяснения этой скверной загадки, — решительно ответил принц.

— Но все, вероятно, сейчас объяснится! — радостно вскричал Канильяк. — Идет городская стража с полицейским офицером.

Маркиз не ошибся: в зале появился отряд солдат, разгонявший толпу прикладами. В главе отряда шел человек в сером плаще, здоровой черной палкой ловко работал он направо и налево, разгоняя любопытных.

В этот самый момент дверь ложи с треском отворилась и в нее влетело, как ураган, уже знакомое нам пюсовое домино.

— Однако, аббат, вы чуть не опрокинули меня! — проворчал Канильяк.

— А-а! Дюбуа. На этот раз ты являешься очень кстати. Ты, конечно, объяснишь мне, что за история с этим мертвецом, который брошен какими-то грубиянами прямо перед моей ложей?

— Действительно! Стоит валандаться с этой падалью и теми, кто это притащил ее! — по обыкновению страшно заикаясь, проговорил аббат.

— Дюбуа! Ты забываешься!

— Как же! Дело в том, забываюсь я или нет!

— Да в чем же наконец, дело-то? Ведь ты невыносим со своими бесконечными предисловиями!

— Уф!! Не могу больше! — отдувался запыхавшийся министр и так сильно дернул капюшон, что парик его съехал набок.

Несмотря на мрачность обстановки, регент не мог не рассмеяться, взглянув на смешную фигуру своего ментора.

— Откуда являешься ты в таком жалком виде? — спросил он аббата.

— Откуда я являюсь! Так вы значит не читали мой записки? Я справился с тем, с чем ваш начальник полиции считает для себя унизительным справляться! Я сейчас сам выследил и захватил людей, которые при выходе из маскарада собирались схватить вас, посадить в карету и тащить к вашему любезному кузену, королю Испанскому, чтобы запереть вас в той самой башне, в которой томился Франциск Первый!

— Что за бредни рассказываешь ты там! Ты бредишь, бредишь, приятель Дюбуа, не стоило тебе из-за таких пустяков трепать свои несчастный парик и носиться, как бомбе!

— Вот как! Я брежу... Так-то вы встречаете меня в минуту, когда я оберегаю вашу свободу, самую вашу жизнь, монсеньор! Спросите сыщика, спросите этого полицейского, который был все время со мною и помогал мне, спросите его, бредил ли я, когда услышал голос того самого полковника Лажонкьера, который, помните, в Булонском лесу...

— Как! Этот человек в Париже?

— Лучше того! Он здесь, в этой самой зале, с полудюжиной разбойников, состоящих на жалованье у этого проклятого графа де Шлибен, секретного агента Альберони.

— О-о! Надо показать этим людям, — сказал регент, вставая, — что не подымают безнаказанно руку на принца Французского королевства! Дай-ка мне твою шпагу, Носе, а ты, Канильяк, приведи солдат и помоги мне расправиться с этой дерзкой канальей.

— Расправиться, — насмешливо хихикнул Дюбуа. — Да с кем собираетесь вы расправляться-то? Не считаете ли вы Лажонкьера таким дураком, который так откровенно во главе своей шайки полезет на вас и вступит с вами в открытый бой? Как бы не так! Они замешались в толпе, да и надеются в общей свалке схватить вас — вот и все. Вам надо просто, как можно скорее, уходить отсюда через маленькую дверь в глубине театра.

— Уйдемте, монсеньор! Умоляю вас, уйдемте! — шептала маркиза.

— Надо еще переговорить с этим сыщиком, — отвечал принц. — Позови-ка его сюда, Дюбуа.

— Мы только теряем драгоценное время; но так как вы уже непременно хотите, пусть будет по-вашему. Ларфайль! — крикнул министр, подойдя к барьеру.

Человек, носивший это неаристократическое имя, был тот самый неизвестный в сером плаще, который ввел в залу солдат. Он только что вынул кинжал из груди убитого и внимательно рассматривал клочок бумаги, привязанный к его рукоятке.

— Дай мне этот лоскуток, — сказал Дюбуа.

Сыщик поднял голову. Он был ужасно бледен и глаза его горели. Узнав министра, он быстро подошел к ложе и подал ему загадочный клочок.

— Забавляйтесь, монсеньор! — буркнул Дюбуа, — только читайте скорее, потому что толпа напирает, а в этой толпе есть люди, которые зорко следят за каждым вашим движением.

Герцог Орлеанский, не скрывая отвращения, взял в руки окровавленную бумажку и вполголоса прочел следующую страшную надпись:

«Здесь покоится Фирмен Дегре, полицейский шпион, сын такою же шпиона, казненный за то, что совал нос, куда не следует.

Так же могут кончить и все те, которые платили этому шпиону. Надлежит ведать о сем: Филиппу, Лабею, Дюбуа и вору Ло».

Внизу громадными литерами стояло:

«Номер первый».

— Однако, это, по-видимому, только начало целой серии, — заметил регент. — Берегись, Дюбуа: не попасть бы тебе под второй помер.

— Монсеньер, ваше имя прежде моего, — проворчал министр.

— Это, положим, так. Но, согласись, что резать ни в чем неповинных подданных его величества только из-за того, что добираются до нас троих — невозможно, и негодяи, заколовшие этого бедняка, должны понести строгое наказание.

— Они и понесут его! Клянусь в том честью своего имени! — раздалось у самого барьера ложи.

Принц заглянул вниз и увидел того самого человека в сером плаще, который вынул кинжал из груди убитого.

— Кто ты? — резко спросил он его.

— Монсеньор, имя мое — Жан Ларфайль и я не более как скромный полицейский агент. Убитый злодеями Фирмен Дегре был мой друг и товарищ по ремеслу, и клянусь перед престолом Всевышнего, что злодеи издохнут на Гревской площади!

— С своей стороны даю тебе слово, что им не будет пощады! — ответил регент. — А это возьми для облегчения необходимых розысков! — и он бросил Ларфайлю кошелек с золотом.

Дюбуа, между тем, уже отворил дверь ложи и беспокойно оглядывал коридор.

— Путь свободен! — шепнул он. — Пользуйтесь скорее благоприятной минутой!

— Я тоже держусь мнения аббата, монсеньор, надо спешить, — шепнул принцу Носе.

— Оставаться более было бы действительно безумием! — и прибавил наставительно Канильяк.

— Уйдемте, уйдемте, господа, если вам этого так хочется, — сказал Филипп, внимательно оглядывая залу, как и бы отыскивая в ней врагов своих и презрительно вызывая их на бой.

Затем, подав руку маркизе де Парабер, он вышел из ложи.

Глава 2

II

Два домино, подслушавшие из партера первую сцену в ложе принца, не слыхали второй. Домино повыше покинуло свою позицию сейчас же за уходом графа де Горна, нового врага, посылаемого самой судьбой герцогу Орлеанскому. Другое же, скрывавшее под собой какого-то шевалье, продолжало свою, не совсем похвальную обязанность соглядатая под ложей маркизы де Парабер. Но лишь только показалась процессия с носилками, домино это, по каким-то своим соображениям сочло за лучшее тоже поспешно удалиться.

Молодой граф, между тем, после понесенной им обиды, быстро вышел в театральное фойе. Тут не было никого, кроме лакеев, ожидавших своих господ и де Горн мог безопасно шагать взад и вперед, не боясь быть узнанным. Нахлобучив шляпу и хватаясь за эфес шпаги, как бы пробуя, свободно ли вынимается она из ножен, ходил он большими шагами на этой нейтральной почве, сверкая гневными глазами и проклиная соперника.

— Он — подлый трус и он не придет сюда! — бормотал сквозь стиснутые зубы де Горн. — Он предпочитает спокойно сидеть в ложе, да подсмеиваться надо иной со своей пошлой свитой и — кто знает? — может быть, даже с самой маркизой? Ну, уж если бы я наверняка знал, что это так, то клянусь...

— То что бы вы тогда сделали? — спросил его кто-то над самым ухом.

Де Горн отскочил, будто наступив на змею, гордо обернулся и увидел перед собой высокое черное домино, которое стояло неподвижно, как статуя Командора.

— Что вам нужно? — резко спросил он его.

— Как друг я желаю переговорить с вами.

— У меня нет друзей, да я и не желаю их иметь. Но незнакомец не двигался с места. Горн окинул его уничтожающим взглядом и без дальних рассуждений повернул ему спину.

— Еще только два слова, граф, — проговорило домино. Молодой человек остановился и с удивлением спросил:

— Разве вы меня знаете?

— Также как и того, кто оскорбил вас сейчас.

Горн внимательно оглядел невозмутимую маску и сказал:

— Понимаю. Вы издали слышали мою ссору с герцогом Орлеанским, на лету схватили мое имя и хотите воспользоваться благоприятным случаем, чтобы подружиться е человеком высокого общественного положения. Ищите кого-нибудь другого, я не люблю вмешивать в свои дела посторонних.

— Во-первых, я и не вмешиваюсь ни во что, — холодно отвечало домино, — а во-вторых, я уже давно имею честь знать вас. Видел я вас в первый раз, когда вам было не более восьми лет в июне 1700 года.

— А где это вы могли меня видеть?

— В Брюсселе, у изголовья принца Филиппа-Эммануила, который тяжело раненый был поднят на поле сражения в битве при Рамильи.

— Моего отца!

— Я сражался рядом с ним, в рядах армия маршала де Вильруа.

Молодой граф вздрогнул; несколько минут боролось еще в нем чувство невольной симпатии к этому неизвестному человеку, пробудившему в душе его нежнейшие воспоминания, с гневной бурей все еще клокотавшей в его груди.

— Ваше имя, милостивый государь? — спросил он наконец вежливо и спокойно.

— Вы его узнаете, если пожелаете следовать сейчас за мною, — отвечал незнакомец.

— Следовать за вами? Но куда?

— В спокойное место, где нечего бояться шпионов.

— Но я и не боюсь их.

— Напрасно. Зала полна ими, а за вами следят с самого того дня, как, приехав в Париж, вы остановились в отеле Фландрия, на улице Дофина.

— Вы знаете даже где я живу?

— Я знаю все...

Горн колебался, казалось, но после нескольких минут размышления вскричал, топнув ногою:

— Нет, я окончательно не двинусь с места, пока...

— Пока Филипп Орлеанский не пройдет здесь, не так ли?

— Ну, да! Я не думаю скрываться! Он меня оскорбил, отказался от удовлетворения; но я могу принудить его к тому, я хочу этого. При всех публично нанесу я ему оскорбление и заставлю наконец взяться за шпагу!

— Драться бы он не отказался бы! Но, молодой человек, напрасно будете вы ожидать его, потому что, в настоящую минуту Филипп весело ужинает во внутренних покоях Пале-Рояля, в шумном обществе своих повес и мадам де...

— Не может быть! — с живостью прервал его де Горн, только для того, чтобы не услышать имени маркизы. — Он стался в ложе и карета его стоит еще у подъезда!..

— Видно, граф, что вы еще новичок у нас в Париже. Вы, значит не знаете, что зал оперы соединяется потайным ходом с апартаментами Пале-Рояля?

— Громы небесные да разразятся над его головой за то, что он так насмеялся надо мною! — вскричал в бешенстве де Горн.

— Успокойтесь, граф, успокойтесь. Гнев — плохой советник и выигрывает битву только тот, кто хладнокровен.

— Хороша битва! Да что же могу я сделать, я — иностранец, такому человеку, который могущественнее самого короля Франции? Я упустил единственный благоприятный случай — и он теперь уже не повторится!

Домино положило ему руку на плечо и, уставясь на него своими горевшими под маской, как уголья, глазами, проговорило:

— Вы говорите о мести... Вы хотите серьезно отомстить регенту?

— Хочу ли я! Что за вопрос... Да я готов поплатиться жизнью за то только, чтобы хоть пять минут держать его в своих руках!

— Молодая жизнь ваша дорога и не стоит из-за таких пустяков жертвовать ею. Я могу доставить вам прекрасный случай отомстить врагу.

— Согласен. Предписывайте условия!

— Предложу пока только одно: уйти отсюда и отправиться со мною в безопасный уголок, где мы можем с вами ближе познакомиться.

— Сударь, всякий другой не доверился бы вам; но вы говорили о моем отце... и притом, почему-то кажетесь мне благородным человеком... Если вы даете честное слово в том, что Филиппа Орлеанского уже действительно нет в зале, то я готов следовать за вами.

— Клянусь честью, что после вашего ухода он оставался очень недолго в ложе. Да я бы даже охотно поднялся с вами опять в зал, чтобы вы сами могли убедиться в истине моих слов, если бы там, наверху, все было спокойно.

— А что же случилось?

— Некогда теперь распространяться. Могу только сказать вам, что полицейские мухи жужжат во всех уголках театра, входы и выходы будут сейчас закрыты и нам с вами надо скорее убираться подобру-поздорову. Слышите?.. Это идут солдаты!

Действительно, наверху лестницы раздавались торопливые, тяжелые шаги, слышалось лязганье и бряцанье оружия. Стоявшие в фойе лакеи кинулись навстречу солдатам.

— Идемте! — резко сказал граф и, толкнув тяжелую дверь, вышел из театра.

Следовавшее за ним домино схватило его под руку и увлекло по направлению к улице Сент-Оноре. Рука, державшая де Горна была сильна, да, впрочем граф и не думал освобождаться: жажда мести была уже слишком сильна и для удовлетворения ее он, кажется, пошел бы на край света.

На углу улицы Пьер-Леско незнакомец выпустил руку графа, остановился и стал спокойно подбирать полы своего домино и обернул их вокруг пояса. При жалком мерцания уличного фонаря де Горн мог все же разглядеть, что спутник его был в сапогах со шпорами и что сбоку была у него прицеплена длинная рапира. Эта военная принадлежность, скрытая под домино, могла, конечно, навести на размышления, но граф уже решился и не думал отступать.

— Куда же идем мы? — коротко спросил он.

— В Сен-Мартенский квартал, — лаконично ответил его чичероне.

И он быстро пошел опять назад по улице Сент-Оноре. Горн, не расспрашивая более, последовал за ним. Не открывая рта, не обменявшись ни единым звуком, много миновали они улиц и переулков и остановились, наконец, перед высокой каменной стеной.

— Ну, вот мы и пришли, господин граф.

— Да смеетесь вы что ли надо мной?

— Сохрани меня Бог! — серьезно ответил человек в домино.

— Вы заставили меня уйти из театра единственно только для того, чтобы завести в этот вонючий переулок?

— Что называете вы вонючим переулком? Мы находимся в самом богатом и людном парижском квартале. Улица Кенкампуа — в двух шагах отсюда, сейчас за этой стеной, улица Кенкампуа, в которой так же быстро вырастают миллионы, как трава на королевской площади.

— Но какое мне дело до всех этих миллионов! — с сердцем сказал де Горн. Вы обещали мне доставить случай отомстить герцогу Орлеанскому — и я пошел за вами. Посмотрим, как сдержите вы данное обещание! — И де Горн остановился в угрожающей позе перед незнакомцем.

— Как человек молодой вы слишком горячитесь, граф. Я привел вас именно туда, куда дал слово привести: к дверям дома, в котором ожидают меня друзья, столь же горячо ненавидящие регента, как и вы, но умеющие взяться за дело мести лучше вас.

— Укажите же мне дверь и войдемте!

— Дверь сейчас отворится и я введу вас сейчас же, как только вы дадите мне клятву, которую я от вас потребую.

— Клятву?!

— Да, господин граф. Вы поклянетесь честью дворянина, что никогда в жизни, ни при каких обстоятельствах не откроете никому того, что услышите и увидите в этом доме.

— Но на какие обстоятельства намекаете вы? Если мне придется участвовать в каких-нибудь постыдных, бесчестных делах, то я, конечно, заранее отказываюсь.

— Я намекаю на то, что мы можем не сойтись во взглядах, несмотря на то, что преследуем одну цель. Я участвую в заговоре против герцога Орлеанского, о чем вы, полагаю, уже и догадались; но если наш образ действий вам придется не по вкусу — вы можете всегда уйти от нас так же свободно, как пришли. Взамен вашей безусловной свободы мы требуем от вас только безусловного молчания.

— Но откуда взяли вы, что такой человек как я может когда-нибудь выдать людей, которых удостоил своим посещением, будь они хоть первейшие плуты?

— Итак, вы даете слово? — настаивало домино.

— Даю.

— С меня этого достаточно. Прошу следовать за мною.

И человек в маске твердой рукой нажал один из выступающих камней, через что образовался узкий проход. Молодой безумец невольно остановился и быстрым взглядом окинул улицу: она была пуста и только где-то по соседству монотонно и жалобно визжала вывеска, покачиваемая ветром. Домино было уже по ту сторону стены и знаками приглашало графа следовать за собою. Горн прошел и неприметная дверь снова затворилась. Молодой человек очутился в саду или, вернее, в ограде, обсаженной высокими деревьями. Налево возвышался дом, из окон которого сквозь плотно закрытые ставни едва пробивались узкие полоски света.

— Дайте руку и идите! — шепнул человек в маске. — Нас ждут.

— То есть вы хотите сказать, что вас ждут, — проворчал граф, — потому что я не имел обыкновения посещать этого места, которое очень похожее на разбойничий притон.

— О-о! Если бы приятель мой, Седая Борода, слышал, как неуважительно отзываетесь вы о его жилище, то был бы этим, конечно, очень огорчен. Можно ли назвать разбойничьим притоном благородный кабачок «Деревянная шпага», выходящий задами на улицу Кенкампуа, а фасадом в глухой Венецианский переулок! Разбойничий вертеп, одна из известнейших таверн, в нижнем этаже которой попивают недурное эрмитажное вино, а в верхнем меняют и продают акции на целые миллионы! Да хозяин задохся бы со злости, а мадам Марго, его достойная супруга, умерла бы со стыда, и если бы вы видели их прелестную дочь...

— Довольно, сударь! — нетерпеливо прервал его де Горн. — Я пришел сюда совсем не для того, чтобы воспевать достоинства Седой Бороды и его семейства. Сообщите мне, прошу вас, не медля, то, что имеете мне предложить; в противном случае...

— Терпение, граф, терпение! Дайте только пронести нас в уединенную комнату и там мы можем уже поговорить.

И, взяв графа под руку, незнакомец быстро провел его через сад к дому, поднялся с ним по наружной деревянной лестнице ступеней в тридцать и, остановившись у низенькой двери, тремя особыми условленными ударами дал знать о своем приходе. Крики и песни, раздававшиеся изнутри, тотчас же смолкли, послышались тяжелые шаги, ключ щелкнул в замке, дверь отворилась и на пороге появилась очень странная фигура. Фигура эта долговязая, тощая и изнуренная, как извозчичья кляча, была одета в длинное платье, у ворота и рукавов отороченное мехом, и прижимала к сердцу кружку громадных размеров.

— А-а! Это вы, полковник! — приветствовало пришедших это странное существо. — Все в сборе: нет только шевалье! Он любуется, вероятно, красотою звездной ночи: а потому и запоздал.

— Я дал ему маленькое поручение, потому его и нет. Молчи и дай нам дорогу.

— О-о! Вы завербовали новичка? Кто этот господин?

— Ты узнаешь это после. Пойдемте, граф.

Они вошли в квадратную комнату, где за столом, уставленным бутылками, восседали четверо неизвестных, так же странно одетых, как и тот, который отворял дверь. Эта оригинальная компания, вероятно, только что вернулась с маскарада и не успела еще сбросить с себя мишурных украшений. Тут были запятнанные симарры, помятые колеты, криво надетые парики, оборванные брызжи и жабо.

— Сударь, — вскричал граф, пораженный этим грубым зрелищем, — предупреждаю вас, что не имею ни малейшей охоты смеяться и прошу разъяснить, что все это значит.

— Господа эти, также как и мы с вами, только что вернулись с маскарада, — спокойно отвечало домино, и если бы вы не поторопились уйти из ложи принца, то, конечно, заметили бы их, потому что люди эти выполняли там очень важную обязанность.

— Выражайтесь, прошу вас, яснее.

— Извольте. Все эти господа оказывают мне честь участием своим в заговоре против регента, все они благородного происхождения и если сегодня вы встречаете их в таких странных костюмах, так должен вам сказать, что это сделано по моему приказанию по причинам весьма серьезным.

Затем, приказав известить себя о приходе шевалье, человек в маске пригласил де Горна в соседнюю комнату. Комната эта была гораздо меньше первой, но лучше меблирована. В ней стояло четыре кресла, обитых богатой шелковой материей, стол черного дерева с медными украшениями и два огромных сундука с большими висячими замками, очень удобные хранилища для каких-нибудь компрометирующих бумаг. Висячая лампа освещала комнату.

Пока де Горн с некоторым удивлением оглядывал окружавшие его предметы, незнакомец торопливо снимал свое домино и маску. Он явился теперь перед графом в зеленом полукафтане с серебряными галунами, в богато расшитом жилете и в нижнем платье пунцового цвета; на нем были высокие сапоги до колен, а талию обхватывала кожаная портупея, на которой держалась длинная шпага со стальным эфесом. Наряд был полупридворный, полувоенный, внешность же сразу выдавала сурового солдата. Его изборожденный глубокими морщинами лоб, густые черные брови, нос горбом, толстые губы, широкий подбородок, выдавшиеся скулы, смуглый цвет лица, а в особенности жесткий, пронизывающий взгляд — все вместе взятое составляло поражающее целое и обличало человека смелого, презирающего всякие опасности, неукротимого, стойкого, упорного, привыкшего повелевать. Граф изучил эту внешность с какой-то примесью беспокойства к простому любопытству; эта мрачная физиономия не сулила ничего доброго и де Горн выжидал, чтобы собеседник заговорил первый.

— Прежде всего я должен извиниться перед вами, любезнейший граф, — начал человек этот, любезно раскланиваясь перед Горном.

— В чем же? — спросил тот удивленный таким неожиданным вступлением.

— Ах, боже мой! Да ведь одна только необходимость заставила меня тащить вас по грязным, темным парижским закоулкам. Здесь только могу я наконец говорить с вами свободно! Конечно, вы желаете знать, с кем имеете дело... Господин граф, я — полковник Лажонкьер.

— Как! Вы...

— Тот самый, который осенью 1718 года так удачно устроил похищение Филиппа Орлеанского и который в настоящую минуту хочет испробовать повторение опыта, только с более верными шансами на успех.

Горн не спешил ответом. Во все глаза глядел он на славного партизанского вождя, смелая попытка которого наделала много шуму в Европе год тому назад.

— Вы удивляетесь, конечно, тому, что я на свободе? — улыбнулся авантюрист.

— Действительно, мне говорили...

— Что я сижу в Бастилии?

— Именно.

— И вам говорили верно. Три месяца тому назад я был еще там.

— Но как же?.. Регент, следовательно, помиловал вас?

— И не думал даже! Я вышел оттуда сам, безо всяких помилований и позволений, рискуя собственной жизнью. Я пробуравил и пробил толстую стену, подпилил засовы, переплыл под выстрелами трех часовых ров, глубокий, как Сена, задушил полицейского, попавшегося под руку некстати — и, как видите, цел и невредим!

— Отвага ваша и ловкость действительно изумительны, но достойно удивления и то, как после стольких приключений решаетесь вы показываться в Париже?

— А кто же сказал вам, что я там показываюсь? Сегодня ночью я был замаскирован, когда же мне случается выходить днем, то я стараюсь одеться и загримироваться так, чтобы никакая полицейская ищейка не могла меня узнать. Готов биться об заклад, что и сами вы ни за что не узнали бы меня, если бы я не захотел быть узнанным.

— Вы рассказываете положительные чудеса, — холодно заметил де Горн. — Но вы упомянули о моем отце?..

— Господин граф, я имею честь знать все ваше многоуважаемое семейство. Несколько лет тому назад служил я с вашим батюшкой в армии Тальяра и Вильруа, в прошлом же году, когда я скрывался в Литтухе, где попался в ловушку презренного сыщика, в прошлом году, говорю я, еще до несчастья, которое привело меня в Бастилию, я имел честь быть представленным вашему старшему брату, принцу Максимилиану-Эммануилу и принцессе Антуанетте, вашей матушке.

При имени брата молодой человек нахмурил брови, но когда Лажонкьер упомянул о матери, лицо его мгновенно прояснилось.

— Вы стояли тогда, если не ошибаюсь, в Инсбруке, — продолжал полковник, — поэтому я и не имел чести встречать вас, господин граф. По всему мною сказанному можете судить, что я человек для вас не совсем посторонний.

— Нет, полковник, конечно, нет! — с жаром сказал де Горн. — Я всегда рад всякому, кто только напомнит мне о моей матери, потому что нет дня, когда бы я не сожалел о том, что покинул ее и, конечно, если бы зависел только от этой прекрасной женщины...

— Понимаю, понимаю! — живо подхватил Лажонкьер. — Знаю я, что значит быть младшим в знатной семье и ограничиваться тощей, законной частью наследства, тогда как старший наследует и титул, и богатства.

— Вы ошибаетесь, полковник! — вспыхнул де Горн. — Я и сам богат!

— Ну, тем лучше, граф, тем лучше! Богатство, конечно, не повредит вам в кругу здешних дам. Плох же, однако, вкус у маркизы де Парабер, если она может предпочесть этого жирного кабана Филиппа вам — молодому красавцу почти королевской крови, который может сыпать золото, не считая, как это всегда делали представители вашего славного рода.

Не без расчета упомянул Лажонкьер имя маркизы; надо было втянуть де Горна в заговор личностей темных, подозрительных и вернейшим путем к достижению цели было, конечно, возбуждение чувства ревности и злобы, кипевших и так ключом в сердце молодого графа. И бывалый человек этот не ошибся в расчете.

— Полковник! С этой минуты можете рассчитывать на мою дружбу, — с чувством сказал ему де Горн.

Лажонкьер низко поклонился, ожидая, что будет далее.

— Но позвольте напомнить вам, что вы обещали мне доставить средства к отмщению этому самому герцогу Орлеанскому, который оскорбил меня сегодняшней ночью.

— Я всегда выполняю свое слово, господин граф, и чтобы не терять золотого времени, приступлю к делу прямо, без обиняков и подходов. Вы, конечно, уже узнали во мне заговорщика. Я могу располагать содействием известной партии людей, тоже убежденных, и ожидаю только благоприятной минуты, чтобы встать во главе ее.

— Но как думаете вы действовать? Не собираетесь же вы душить или резать регента?

— Нет, хотя он и заслужил это. Мы удовольствуемся только тем, что заберем его и переправим подальше отсюда.

— В таком случае — я ваш! Бок о бок с его экипажем проскачу я до самой границы и волей-неволей, а будет он, наконец, драться со мной! — горячо воскликнул де Горн.

— Извините, граф, — сказал Лажонкьер, едва сдерживая насмешливую улыбку, — извините, но едва ли может так окончиться.

— Почему же нет? Увезенный из страны, которою управлял, герцог будет таким же простым смертным, как и мы с вами, и не может уже прикрываться своим величием.

— Совершенно верно; но должен предупредить вас, что у герцога не будет времени сводить старые счеты с вами или с кем бы то ни было, потому что на границе его будут ожидать агенты его величества короля Испанского, чтобы не медля ни минуты отвести свергнутого правителя в надежный, укрепленный замок для пожизненного заключения. Это старый план д’Алберони и принца де Челламаре — я воспользовался им из собственных расчетов и надеюсь привести к благополучному окончанию.

— Если так — то не рассчитывайте на меня, — коротко отрезал де Горн. — Я ненавижу регента, но дела короля Испанского не считаю своими.

Лажонкьер не мог удержаться от невольного движения досады и наградил молодого человека взглядом не совсем благосклонным, но сдержался и сказал ровным, спокойным тоном:

— Вы, конечно, свободны в своих действиях, граф, и не мне судить их. И мы были молоды, и мы влюблялись, но преград для нас не существовало — мы шли напролом, очертя голову! Впрочем, новые времена — новые правы! Это так естественно.

— Полковник! — вскричал задетый за живое молодой человек. — Понимаете: я хочу драться, во чтобы то ни стало драться с Филиппом Орлеанским! Доставьте мне случай, возможность — и я вступлю в вашу ассоциацию.

Какая-то новая мысль блеснула в глазах авантюриста.

— Да, я полагаю, что нашел возможность удовлетворить вас, — медленно проговорил он, как бы обдумывая что-то. — Но предварительно должен опять напомнить вам, что малейшая нескромность с вашей стороны может вызвать гибельные последствия, так как тайна, которую я должен сообщить вам, — достояние многих... Итак, знайте, что все уже подготовлено и что мы могли бы привести в исполнение план наш даже сегодня, но предпочли отложить дело до более благоприятной минуты. Мы решили воспользоваться склонностью Филиппа ко всему сверхъестественному, чудесному и заманить его раз ночью в известное нам глухое место как бы для вызова сатаны.

— Понимаю. Куда же?

— Это заброшенная каменоломня на Ваивской равнине. Нет, конечно, надобности пояснять, что я со своими товарищами буду на месте. Итальянец, предлагающий свои услуги Филиппу, — из наших и известит нас вовремя.

— И вы уверены, что герцог явится в назначенное место?

— Уверен уже потому, что Дюбуа будет ему петь о серьезной опасности, а он, по обыкновению, только чтобы не показать себя трусом, пойдет нарочно.

— Прекрасно. Но изо всего сказанного вами, не вижу возможности принудить герцога драться со мною.

— Дело, между тем, очень просто: мы с вами, взяв с собою человек пять-шесть из самых надежных, будем поджидать в самой каменоломне, главные же силы наши с готовым экипажем расположатся в нескольких саженях от места. Лишь только регент спустится в равнину, мы его сейчас же оцепим и скажем ему: «Монсеньор, сопротивление немыслимо — вы в наших руках! Не заставляйте нас прибегать к насилию. Жизнь ваша в безопасности и вам предстоит только приятная прогулка в благословенную Испанию, климат и красавицы которой вам приходились, кажется, всегда по сердцу. Но, прибавлю я, прежде чем сесть в почтовый экипаж, удостойте поединком молодого дворянина, который горит желанием смыть нанесенную ему вами обиду, монсеньор». И Филипп, конечно, не откажет.

— Вы все сообразили и обдумали, полковник, но упустили из виду одно весьма вероятное и даже важное обстоятельство.

— Какое, граф?

— А что будет, если я его убью?

— Если вы его убьете, то мы еще проще и легче достигнем своей цели — триумф будет полный.

— Это так; но я ведь уже говорил вам полковник, что не могу руководствоваться вашими интересами и потому не имею ни малейшего желания быть соучастником, даже главным виновником преднамеренного убийства.

— Что за выражения, граф, и охота вам так неуместно употреблять их! Разве можно называть поединок убийством? Да и при том, никто в целой Франции не будет ничего знать о происшедшем, так как сами свидетели поспешат оставить королевство. Наконец, самое имя ваше может остаться неизвестным даже моим сообщникам, если вы того желаете.

Горн казался смущенным и молчал. В нем боролась жажда мести с чувством отвращения и гадливости к оборотной стороне медали.

— Да и как же непременно предполагать смерть — он может быть только ранен, или даже ранить вас самих? — продолжал ловкий вербовщик.

— А если я буду убит, то меня, конечно, бросят в этой пустыне, как дохлую собаку? — принужденно усмехнулся де Горн.

— Что вы! что вы! Если случится такое несчастье, клянусь вам, что тело ваше будет перевезено в южные Нидерланды, в земли Валлонские и будет предано земле рядом с прахом отца вашего. Я исполню свое слово, граф, хотя бы рисковал при этом самой жизнью! — торжественно закончил Лажонкьер.

Расчет авантюриста был верен: молодой граф был тронут, хотя все еще медлил с ответом.

— Итак — дело решено? Вы наш, не так ли? — торопился воспользоваться благоприятной минутой заговорщик.

Но граф молчал.

— Что же останавливает вас? В чем сомневаетесь вы? — продолжал Лажонкьер.

— Извините за подозрительность, полковник, но я невольно задаю себе вопрос: какую именно пользу принесу я своим участием в заговоре, которому не сочувствую, хотя и буду невольным его участником?

Лажонкьер, не подготовленный к такому аргументу, закусил губы, однако не затруднился с ответом:

— Конечно, я мог бы уверять вас, что, увлекая в наше дело, не имел никакой иной цели, кроме желания доставить вам возможность свести счеты с герцогом Орлеанским; но для устранения всяких недоразумений на будущее время буду откровенен. Не скрою от вас, граф, что в случае открытия нашей ассоциации, случая весьма возможного, ваше соучастие является для нас весьма важной гарантией. Не стеснятся срубить головы темным мелким людям, как я и мои ближайшие помощники, но, конечно, задумаются над подписью смертного приговора отпрыску славного рода, находящегося в родстве с Орлеанским домом. В случае беды, несчастья, ваша матушка исходатайствовала бы у регента помилование как вам, так в нам, вашим сообщникам. Разве можно предвидеть отказ?

— Хотя вы, кажется, и преувеличиваете несколько значение и влияние моего семейства, но говорите с таким убеждением и так чистосердечно, что я соглашаюсь принять ваше предложение, полковник.

— Наконец-то! — вырвалось у заговорщика. — Я знал, что мы этим закончим. Рука моя порукой тому, что с этой минуты, я и товарищи мои преданы вам, граф, и душой, и телом!

Но молодой граф не особенно спешил пожать протянутую ему руку. Природная гордость внезапно пробудилась в нем и неотвязный голос шептал, конечно, немного поздно: ты младший представитель царского рода, братаешься в каким-то предводителем шайки авантюристов!

— Откровенно говоря, — начал де Горн, понижая голос, — откровенно говоря, я не прочь идти рука об руку с вами, боевым товарищем моего отца, но никак не с личностями, приемы и взгляды которых мне далеко не по вкусу.

— Ах, вы намекаете, конечно, на веселых молодцов, которые опоражнивают кружки в соседней комнате? О них не стоит и думать, потому что вам почти не придется и встречаться с ними. Только одного из них прошу позволения представить вам теперь же.

— Не того ли, который отворял нам дверь?

— Того самого. Вполне согласен с вами, что внешность его внушает очень мало доверия, но, должен сказать, что это один из самых надежных. Он благородный пьемонтец и служил капитаном в одном немецком полку. Мы зовем его попросту Лавалером, но настоящее его имя — Лоран де Милль. Узнав этого человека поближе, граф, вы, конечно, сумеете оценить в нем верного и смелого товарища.

— Должен, полковник, верить вашим словам, хотя...

— Но это еще не все. Лоран де Милль имеет свои неоспоримые достоинства, однако, во многом уступает первому моему помощнику — шевалье Флорису дю Тёрн де Гранпре, благородному дворянину Геннегаусскому, почти вашему соотечественнику, господин граф.

— Имя это мне действительно знакомо.

— Я так и думал. Достоинства же человека, который его носит, вы оцените сами, потому что я, кажется, слышу его голос.

Действительно, из соседней комнаты доносились оживленные голоса и в ту же минуту дверь отворилась и на пороге показался тот же долговязый в одежде с меховой обшивкой.

— Шевалье пришел, полковник, — доложил он.

— Просите его сюда, — крикнул Лажонкьер. — А вы, братцы, не очень-то там шумите с пьяных глаз, а не то как раз накроет нас непрошенная стража.

— Ну, уж этого не случится, полковник, — проворчал долговязый. — Мы веселиться-то веселимся, а ухо держим востро. И спим-то мы больше одним глазом.

И он посторонился, чтобы дать дорогу вновь пришедшему.

Новое лицо ничем не походило на предыдущих. Это был молодой человек, немного постарше де Горна, с умной, необыкновенно приятной внешностью и большими кроткими голубыми глазами. Он был еще в домино, но капюшон был уже откинут. С первого же взгляда молодой человек показался графу очень симпатичным.

— Идите, идите, милейший дю Терн, — кричал ему Лажонкьер, — я должен представить вас графу де Горну, который изъявил желание вступить в наше общество.

Дю Терн поклонился с достоинством светского человека, который не теряется в присутствии знатного лица и проговорил учтиво:

— Господин граф оказывает нам этим большую честь. Мне же, как уроженцу Фландрии, в которой имя де Горн одно из самых знаменитых, это тем более приятно.

— Ваше имя мне тоже уже известно, милостивый государь, — поторопился ответить де Горн, и мне весьма приятно видеть вас.

Через несколько минут граф чувствовал себя гораздо ближе к дю Терну, чем к Лажонкьеру, хотя провел с последним уже несколько часов.

— В трех словах передам я вам, друг мой, все дело. Граф был серьезно оскорблен на оперном балу господином регентом и, не имея возможности вызвать его на дуэль, доверяется нам в выборе времени и места. Я обещал графу устроить эту встречу в каменоломнях Ваивской равнины... понимаете?

— Как же, как же, полковник. Принц, злоупотребляющий своим могуществом, действительно достоин наказания.

— А разве он позволил себе когда-нибудь оскорбить и вас? — живо спросил граф.

Дю Терн покраснел и хотел что-то ответить, но полковник подоспел вовремя:

— Пока не настал час мщения, поручаю вам, шевалье, графа де Горна. Граф еще так недавно в Париже, что едва успел ознакомиться с городом — вы можете ему служить прекрасным чичероне. Сам я, как знаете, стеснен разными обстоятельствами, де Милль — надежный, послушный рычаг, но уж совсем не похож на придворного кавалера, тогда как вы, шевалье...

— Я очень, очень рад иметь товарищем господина дю Терна де Гранпре, — чистосердечно, без притворства сказал молодой граф, которому действительно понравился дю Терн, притом ему хотелось быть как можно дальше от Лажонкьера и его банды.

— В таком случае, шевалье может вступить в свои обязанности тотчас же. Он покажет вам все таинства дома нашего приятеля, Седой Бороды, а я, сделав нужные распоряжения, едва только успею заняться своим туалетом, необходимым для сегодняшнего дня. Однако уже поздно. Слышите?

С улицы доносился звук колокола и какой-то странный неясный гул.

— Что это значит? — спросил де Горн, подымаясь с места.

— Это звонит колокол, возвещающий утреннее открытие банка, он звонит аккуратно в восемь часов. Дю Терн! Вы показали бы графу этот любопытный денежный рынок, ведь право, стоит посмотреть, как там ворочают миллионами.

— Действительно, я еще не был на бирже и охотно отправлюсь посмотреть на эту ярмарку, — сказал де Горн.

— Сейчас буду к вашим услугам, — заторопился шевалье, сдергивая свой маскарадный костюм.

И дю Терн преобразился подобно своему руководителю Лажонкьеру: он явился теперь перед удивленным графом в элегантном утреннем платье темного цвета, ловко облегавшем его стройный стан. Из одного из сундуков, стоявших в кабинете, шевалье вынул большую шляпу, украшенную богатым испанским кружевом и тонкую придворную шпагу с красивым эфесом под чернь.

Де Горну пришлось еще немало удивляться и убедиться, что склады гардероба в доме кабатчика действительно богаты. Выйдя с дю Терном в первую комнату, в которой пировали ночью четыре молодца в мишурных нарядах, граф не нашел уже и следа виденных им вчера симарр и колетов. Тут были солдаты, простые буржуа, клерки прокуроров... Пьемонтец, Лоран де Милль, изображал на этот раз аббата с необычайно развязными манерами и свирепой физиономией. По всему было видно, что птички уже наготове, что ждут только приказания вождя, чтобы разлететься по Парижу, каждая в свою сторону, для служения одному общему делу.

Граф молча следовал за своим чичероне. Дю Терн подошел к какому-то шкапу, нажал незаметную пружинку и в отворившуюся перед ним дверь вывел графа на узкую, витую лестницу. Не совсем удобный путь этот привел молодых людей в большую залу нижнего этажа, где уже было совсем светло.

Это и был самый кабачок, или, вернее, таверна, напомнившая де Горну опрятностью своей таверны его родной страны, Фландрии: оловянные кубки и стаканы были тщательно вычищены и блестели, как серебряные; дубовые столы, почерневшие от времени, были вымыты заботливой рукой и сияли, как полированное черное дерево. За прилавком, уставленным кружками всевозможных размеров, восседала толстая женщина, лет сорока, с добродушной румяной физиономией, так и просившейся на полотно картины фламандской школы. Достойный супруг ее, хозяин таверны, стоял в открытой двери кабачка и, прислонясь к косяку, спокойно покуривал свою коротенькую трубочку, ожидая посетителей. Он даже не обернулся на шаги сходивших сверху, но жена поспешила его окликнуть:

— Пьер! Пьер! Пришел господин шевалье!

В то же время женщина эта внимательно и с удивлениям разглядывала де Горна, которого дю Терн подвел к прилавку, говоря:

— Тетушка Марго, этот господин тоже из наших.

— Бог ты мой! Да давно ли он ваш? — вытаращила на него глаза трактирщица.

— С сегодняшней ночи, — отвечал шевалье. — Итак, прошу вас и хозяина впускать этого господина, через потайную лестницу во всякое время дня и ночи.

Едва успел шевалье договорить слова эти, как между ним и теткой Марго выросла внушительная фигура самого содержателя кабачка. К величайшему изумлению дю Терна, лицо Пьера, обыкновенно спокойное и даже невозмутимое, выражало тревогу и волнение. Упорно и бесцеремонно уставился Седая Борода на молодого графа и беззвучно шевелил губами, придерживаясь дрожавшими руками за прилавок, как бы боясь упасть.

Дю Терну все это казалось очень смешным и ему ужасно хотелось расхохотаться, а граф начинал уже сердиться, как вдруг кабатчик произнес глухим голосом, положив руку на плечо нового гостя:

— Сознайтесь, что в жилах ваших течет кровь Горнов!

Такой неожиданный вопрос заставил графа отшатнуться от дерзкого нахала.

— А если бы и так, какое вам до этого дело? — кинул он ему надменно.

Видно было что бешенство душило молодого аристократа и что он сдерживал себя единственно из нежелания сделать неприятность дю Терну, но нисколько не из опасения скандала. Впрочем и самая грозная фигура кабатчика имела может быть тоже некоторую дозу внушительности.

Странное прозвище — Седая Борода — было дано Пьеру вовсе не по цвету бороды, которой у него совсем не было на гладковыбритом подбородке, да и вообще седина у него только еще начинала пробиваться и будь у Пьера борода, то она, конечно, не оправдала бы своего названия. Хотя человеку этому было уже под пятьдесят, он держался прямо, как тростник, стоял твердо, как несокрушимая скала, на своих длинных здоровых ногах и живые суровые глаза его из-под жестких, щетинистых бровей читали, казалось, в чужих сердцах; странно было встретить такой взгляд у кабатчика.

— Да объясните ли вы наконец причину того, почему осмелились допрашивать меня?.. Или вам надо обрубить уши, чтобы развязать язык? — горячился граф.

— Это было бы и бесполезно, да и небезопасно для вашей милости, — отвечал с невозмутимым хладнокровием Седая Борода. — Я здесь хозяин, и без моего позволения тут ничего не рубят; потому угрозы ваши для меня не страшны, но я согласен ответить на ваш вопрос. Спросил я вас сейчас, не принадлежите ли вы к дому Горнов потому, что меня поразило сходство ваше с главой этого дома, которого я видал прежде в Нидерландах. Больше я ни о чем не спрашиваю вас, потому что узнал, что было нужно. Только Горны могут так выходить из себя, сердиться из-за пустяков.

Проговорив это, хозяин опять всунул в рот свою трубку, без дальнейших церемоний повернул молодым людям спину и зашагал вглубь таверны.

Вспыльчивый граф, конечно, не покончил бы так дела, если бы шевалье не шепнул ему на ухо:

— Граф! Ради Бога не забывайте, где мы!

Тот нетерпеливо дернул плечом и сказал громко:

— Вы правы, шевалье — я не могу затевать ссоры с кабатчиком! Уйдемте отсюда.

Дю Терн не заставил повторять просьбы, схватил графа под руку и увлек его на улицу, наградив, однако, на ходу дружеским кивком тетушку Марго, которая хотя и не вмешивалась в ссору, но следила за нею с видимым волнением.

Осторожный шевалье увел расходившегося де Горна подальше от злополучной таверны, чтобы отнять у него всякое желание вернуться во владения Седой Бороды.

Улица Кенкампуа, до тех пор совершенно неизвестная графу, уже кишела народом, несмотря на то, что колокол, возвещавший открытие биржи, едва успел прозвонить.

В 1720 году, так же, как и в наши дни, погоня за наживой была лихорадочная и на биржевом поле так же безжалостно и бесчеловечно давили друг друга, не подбирая раненых и не жалея убитых, как и теперь акции повышались с неимоверной, сказочной быстротой.

Путь, по которому катилась колесница слепой, изменчивой фортуны, представлял в это утро столь оживленную, увлекательную картину, что пылкий де Горн скоро забыл свою ссору с дядей Пьером. Он весь превратился в слух и зрение и внимательно слушал дю Терна, посвящавшего его во все биржевые тайны.

— Взгляните, граф, на этого барина, платье которого расшито золотом по всем швам! Одни бриллиантовые пряжки на башмаках его стоят по меньшей мере десять тысяч ливров, а не далее как неделю назад, господин этот был простым лакеем арендатора соляных амбаров и считал за счастье, когда тетушка Марго верила ему в долг бутылку вина в том самом кабачке «Деревянная шпага», из которого мы только что вышли.

— Действительно, непостижимое, удивительное счастье! — заметил граф. — А что делают все эти жалкие низкопоклонствующие перед ним личности, раболепно подающие ему какие-то бумаги, точно прошения первому министру?

— Все это почти без исключения, представители благоразумного, осторожного израильского племени. Это биржевые маклера, которые наживаются, ничем не рискуя. Они за известный небольшой, но верный процент берут акции на комиссию и приискивают покупателей. Вот самый богатый из них — еврей Авраам.

— Как! Этот старик в потертом сюртуке, похожий, скорее, на нищего?

— О! Тут нельзя судить по внешности. Карманы Авраама всегда нагружены акциями и я уверен, что сундуки этого жида ломятся от золота. Этот маклер один из самых выгодных посетителей таверны дяди Пьера, который нанимает для него нарочно отдельную комнату над своим заведением, так как аккуратно каждый вечер после закрытия биржи еврей является в таверну для заключения окончательных сделок с покупателями. Такому бедняку, как я, отставному офицеру переформированного полка страшно даже подумать, какие богатства валяются на грязном столе этой жалкой конуры, какие груды золота проходят через кривые, крючковатые пальцы противного еврея!

— И я, шевалье, такой же отставной, с тех пор, как у меня отняли компанию. Но неужели действительно можно так скоро составить себе состояние, спекулируя бумагами этого шотландца? Я считал это пустым обманом, мыльным пузырем.

— И вы не ошиблись, граф: в один прекрасный день вся эта система, все эти акции, да и сам Ло со своим банком лопнут, как мыльный пузырь, рассеются как туманы Миссисипи. Но пока пресловутый банк держится, благодаря тому, что находятся еще дураки платящие золотом за ничего не стоящие клочки бумаги.

Граф задумался.

— О! — оживился вдруг дю Терн. — Если не ошибаюсь, в конце улицы появился сам великий монарх золотых россыпей Миссисипи.

— О ком это говорите вы?

— О знаменитом, всемогущем шотландце-шарлатане, которого так восторженно приветствуют наши доверчивые парижане. Не умея хорошенько произносить его имя, они часто его называют Лас (Las) вместо Лау или Ло и от этого выходит презабавная игра слов (as — туз): как дамского сердцееда многие называют (L’as de coeur — червонный туз).

— Мне очень хотелось бы увидеть этого Ло, — сказал де Горн.

— Желание ваше может легко исполниться, потому что не проходит недели, чтобы царь системы не обходил пешком своего царства, то есть улицы Кенкампуа, направляясь к отелю Вест-Индской Компании. Поговаривают, впрочем, что ему надоел этот гадкий квартал и что банк будет в скором времени переведен на Вандомскую площадь.

— В таком случае нам надо воспользоваться случаем и встать впереди, чтобы хорошенько разглядеть его лицо.

— Ну, это было бы большой неосторожностью, — отвечал дю Терн, понижая голос. — Ло обладает необыкновенной проницательностью взгляда и замечательной, редкой памятью и потому я не имею ни малейшего желания ему показываться. Да и притом как он в больших фаворах у регента, его сопровождают постоянно два полицейских лейтенанта, а мне, конечно, тоже нет расчета знакомить их со своей физиономией.

— Ну, делайте как хотите, шевалье, — сказал молодой человек, а я выйду на середину улицу, потому что не нахожу нужным играть в прятки.

— Ваше дело, граф, — вздохнул дю Терн, — но не забывайте, что вы тоже уже из наших. — Горн почти не слышал его слов, потому что торопливо проталкивался вперед.

Улица Кенкампуа превратилась в одну минуту в длинную аллею, напоминавшую собою аллеи королевского сада в день въезда монарха. Все стихло, как бы по мановению волшебного жезла, лишь только весть о прибытии банкира облетела толпу. Поклонники золотого тельца, теснившиеся в конце улицы Кенкампуа, там, где Ло вышел из экипажа, провожали его безмолвной, почтительной толпой; занимавшие же, как де Горн, противоположный край улицы разделились шпалерами, почтительно очищая дорогу знаменитому изобретателю новой финансовой системы, Ло никогда не был Ротшильдом, потому что не располагал даже сотой частью богатств знаменитого финансиста девятнадцатого века, но прекрасно разыгрывал роль божка, спустившегося с Олимпа на улицу Кенкампуа. Высокий, видный, статный, с приятной физиономией и необыкновенно изящными манерами он, несмотря на свои 40 лет, не уступал многим представителям высшего общества, людям гораздо моложе него, и имел большой успех у женщин.

«Недаром прозвали Червонным Тузом (l’as de coeur)», — подумал Горн и, взглянув при этом совершенно случайно в противоположную сторону, увидел перед собой предмет не менее интересный, чем сам генеральный контролер.

Это была очень хорошенькая и еще очень молоденькая девушка, шедшая навстречу шотландцу и провожавшей его толпе; в левой руке она держала корзину с цветами, а в правой — букетик фиалок. На ней было короткое полосатое ситцевое платьице, кокетливо надетая соломенная шляпа, туфли на высоких каблуках, и она, как мифологическая богиня, шла легко и свободно, едва касаясь земли своими тоненькими ножками.

Встреча эта для зоркого глаза пытливого наблюдателя была очень любопытна. С одной стороны — молодость, красота, цветущее здоровье, все радости земные, воплощенные в одном обворожительном существе; с другой — богатство, сила ума и воли почти гениальная, соединенное тоже в одном, привыкшем повелевать, державшем в своих руках судьбы целого королевства, человеке. Перевес, конечно, не мог быть на стороне Жана Ло, шедшего уже к закату жизни и обремененного серьезными заботами.

Именно так думал и граф де Горн, любуясь очаровательной цветочницей и желая поделиться впечатлением с своим новым приятелем, он стал искать глазами дю Терна. Каково же было его удивление, когда он увидал прятавшегося до этой минуты шевалье рядом с собою! Нахмурив брови и вытянув шею, дю Терн, забыв всякие предосторожности, следил с заметным волнением за прелестной продавщицей.

«Да он, верно, влюбился в нее», — решил граф.

Случилось так, что красавица и финансист поравнялись в нескольких шагах от де Горна и его товарища. Нисколько не смущаясь и не конфузясь, молодая девушка грациозно присела шотландцу и необыкновенно быстро и ловко приколола свой букетик к петлице его камзола.

Ло остановился перед цветочницей и окинув ее своим пламенным, могучим взглядом, взглядом укротившим многих непокорных и строптивых, взглядом, которого никогда не мог выносить Дюбуа и который заставлял иногда опускать глаза даже самого регента.

Раболепная толпа тоже остановилась, одинаково готовая кинуться к ногам цветочницы или осыпать ее грубыми насмешками, смотря по желанию повелителя.

— Как зовут вас, дитя мое? — спросил банкир.

— Виолетта, сударь, — отвечала улыбаясь молоденькая продавщица.

— Следовательно, так же, как и цветы, которые вы продаете.

— Точно так. Я очень любила фиалки в детстве, потому меня и прозвали Виолеттой. Да и до сих пор я ужасно люблю эти цветы и никогда не стану продавать других.

Действительно, в корзинке у нее были одни фиалки.

Ло достал один цветок, понюхал его и сказал, понизив голос:

— Если ты принесешь остатки твоих цветов в отель Вест-Индской компании, куда я сейчас иду, то получишь за каждый букетик сверток золота.

— Извините, сударь, но фиалки мои не стоят такой дорогой платы, да и притом мне нечего делать в этом важном отеле, — возразила с живостью цветочница и отошла в сторону, чтобы пропустить великого финансиста и его нескончаемый кортеж.

Ло, непривыкший к отказам, остановился в удивлении, но тотчас же оправился и, погрозив только пальцем неприступной дикарке, отправился далее.

Граф успел, однако, заметить, как один из приближенных шотландца шепнул ему что-то на ухо и как тот ответил утвердительным кивком.

Затем не ускользнуло от него и то, что подозрительный субъект этот отделился от сопровождавших банкира и незаметно скользнул в толпу.

В эту самую минуту кто-то дернул за рукав де Горна и он услышал тревожный шепот дю Терна.

— Могу я рассчитывать на ваше содействие в деле, которое хотя и не касается лично меня, но имеет для меня серьезный интерес?

— Без сомнения! Я весь к вашим услугам. Вы, как я вижу, собираетесь на защиту маленькой цветочницы и, скажу откровенно, что красавица стоит того, чтоб о ней так заботились.

— Благодарю вас, граф! Никогда не забуду я вашей услуги, — с жаром сказал шевалье.

Пока новые приятели обменивались этими немногими словами, Ло входил в отель Вест-Индской компании.

Виолетта, между тем, шла в противоположную сторону навстречу толпе, предлагая прохожим свои букетики по шесть льярдов за штуку.

Шевалье, взяв под руку де Горна, отчаянно работал локтями, чтобы пройти вперед: маневр этот не имел другой цели, кроме той, чтобы быть как можно ближе к Виолетте, которую надо было защитить в случае опасности.

Горн, не понимавший какой опасности могла подвергаться приветливая гризетка, удивлялся рвению своего товарища, но по симпатии к нему не отказывал в своем содействии.

Немалых усилий стоило молодым людям протолкаться сквозь сплошную массу и достигнуть наконец того места, где стояла Виолетта со своими фиалками. Но в это самое время, по какой-то необъяснимой причине, в толпе стали вдруг напирать в их сторону, противоположную общему движению, отчего произошла невообразимая давка. Невозможно было противиться такому сильному напору и оба приятеля были невольно увлечены в сторону, стараясь только удержаться в тех рядах, в которых завоевали себе позицию. Скоро стало заметно, что эта человеческая волна направляет толпу к узкому переулку, выходившему на улицу Кенкампуа. Откуда шел этот напор, совершенно противный общему движению? Вот что занимало дю Терна и шевалье начинал уже смутно догадываться, что причиною тому — Виолетта. Де Горн же решительно ничего не понимал и уже проклинал смазливую девчонку в ситцевом котильоне, из-за плутовских глаз которой ему, графу, аристократу, помяли бока какие-то неотесанные болваны! После невероятных усилий удалось наконец дю Терну разглядеть, что несколько субъектов весьма подозрительной внешности, теснились вокруг Виолетты, а один из них обхватил ее даже рукою и увлекал вперед. Человек этот был тот самый, который, шепнул что-то на ухо шотландцу после отказа цветочницы.

Здание, в котором помещалась Вест-Индская компания, выходило одной стороной в тот самый переулок, в которому увлекали Виолетту. Отсюда проникали к миссисипскому царьку его фавориты, а в особенности многочисленные фаворитки.

Не могло быть более сомнений! Презренный агент всемогущего банкира с помощью еще нескольких негодяев ловко маневрировал, чтобы увлечь бедную жертву в гнусную западню, бессмысленная толпа содействовала этому, напирая в сторону переулка. Нельзя было терять ни минуты, потому что попади бедняжка в этот страшный отель — спасения не будет. Дю Терн, конечно, решил не допустить похищения, но медлил, потому что не хотел прибегнуть к насилию, зная, что, как заговорщик, он не имел права компрометировать себя из-за своего личного дела. Не раз уже напоминал ему об этом Лажонкьер. Но все создаваемые встревоженной головой молодого человека планы разлетелись в пух и прах, все благоразумные предостережения полковника были забыты, лишь только донесся до него испуганный голос молоденькой цветочницы.

— Помогите! Помогите! — кричала девушка.

— Граф! За мною!

И с этими словами шевалье кинулся сломя голову к тому месту, откуда раздался крик, не взглянув даже — идет ли за ним де Горн. Но граф был не из тех, которые любят стоять сложа руки в стороне от дела; с жаром кинулся и он за товарищем.

В первый момент неожиданная атака приятелей произвела магическое действие на толпу, да и на самих похитителей, застигнутых врасплох: досужие зеваки, боясь потасовки и тумаков поспешили удалиться, а преследователи выпустили наконец Виолетту. Увидев дю Терна, молодая девушка радостно кинулась к нему. По затем дело приняло совсем другой оборот.

Человек, руководивший похищением, тот самый, который шепнул что-то на ухо Ло, выпустив бедняжку, схватил было за ворот дю Терна и крикнул своим товарищам.

— Это один из них, братцы! Бросьте девчонку и помогите мне! Комедию-то мы сыграли недурно.

Слова эти, конечно, были очень понятны бедному дю Терну; шевалье увернулся от ловкой руки полицейского и отскочил от него, как от ядовитой змеи. Горн ничего не понимал, но выдернул шпагу из ножен, шевалье тоже обнажил свою, крича во все горло:

— Прочь! Прочь, бездельники! Пустите, или я распотрошу вас всех!

Виолетта была свободна и могла бы бежать; но вместо того, чтобы спасаться, молодая девушка кинулась между этими противными людьми и шевалье дю Терном.

Распорядитель, между тем, не унывал, хотя и не обнажал шпаги по той простой причине, что ее у него не имелось.

— Смелее, братцы! Смелее! — воодушевлял он оробевших товарищей. — Хватайте их сзади!

Молодые люди были уже окружены полудюжиной здоровых ребят, как вдруг в толпе раздалось:

— Комиссар! комиссар идет!

«Я пропал!..» — пронеслось в голове дю Терна.

Положение бедного шевалье было действительно критическое, он, буквально, попал между двух огней. С одной стороны какие-то подозрительные личности, по всей вероятности, шпионы д’Аржансона, отрезали ему всякую возможность к отступлению; с другой — неумолимый комиссар со своей неизбежной свитой полицейских и солдат.

В перспективе — допрос со всеми его неизбежными крючкотворствами, а затем — за нежелание давать ответы — прогулка в Шателе.

Все это далеко не улыбалось дю Терну и он решил во что бы то ни стало избежать беседы с комиссаром. Обхватив левой рукой Виолетту, он правой начал отчаянно махать шпагой направо и налево, как вдруг на призывный крик противника: «Ко мне, товарищи! Скорее!» — важный комиссар зашагал так быстро, что в несколько мгновений очутился на месте происшествия, прежде чем был положен конец только что разгоревшемуся сражению.

Комиссар начала восемнадцатого столетия соединял в себе власть и полицейскую, и гражданскую, и судебную. Но по какому бы делу ни призывалось это важное лицо, оно являлось всегда в полном параде — в длинной черной одежде, ниспадавшей широкими складками, в брыжжах и невероятных размеров парике. Комиссар, грозно остановившийся перед дю Терном, ни в чем не уступал своим собратьям по ремеслу — из-под громадного парика его и брыжжей торчал один нос, вооруженный большими золотыми очками. Трудно, даже невозможно было разобрать черты его лица, видно было только, что это рослый, здоровый детина.

Дю Терн был слишком разгорячен и взволнован, чтобы рассматривать грозного представителя полицейской и судебной власти, но зато противник его внимательно разглядывал комиссара. Граф де Горн окинул его презрительным взглядом, а испуганная, еще не пришедшая в себя Виолетта пряталась за плечом дю Терна, своего покровителя.

— Что тут такое? — спросил неприятным носовым голосом комиссар.

Шевалье поторопился объяснить, в чем дело.

— Милостивый государь, проходя случайно квартал этот, я увидел негодяев, окруживших молодую девушку и тащивших ее куда-то силою. Я вступился за бедняжку и мне удалось вырвать ее из рук этих нахалов. Остается теперь только просить вас взять малютку под ваше покровительство.

Судья важно закачал головой и уже разинул рот, чтоб ответить, как похититель Виолетты поспешно подойдя к нему, шепнул ему на ухо:

— Я действовал по приказанию д’Аржансона. Девчонка — только предлог и ее можно отпустить, Человек же этот — государственный преступник, разыскиваемый нами, и его надо арестовать.

После чего неизвестный отошел в сторону и, уверенный в успехе, почтительно выжидал мудрого приговора. Но каково было его удивление, когда комиссар, поправив очки, запел своим фаготом:

— Кто вы такой, что осмеливаетесь подходить ко мне так близко?

Человек, к которому он обращался, был так поражен вопросом, что ничего не ответил. Покраснев с досады, он пробормотал несвязно про себя:

— И какой дурак сделал такого болвана комиссаром!

— Вам, конечно, известно, что мне ничего не стоит бросить вас в тюрьму в наказание за дерзость и беспорядки, произведенные на королевской земле! — продолжал представитель власти.

— Этот осел испортил все дело! — ворчал опять вместо ответа допрашиваемый. — И откуда взялся этот гусь, я никогда не видал его?

— Будешь ли ты, наконец, отвечать, негодяй? — уже сердито крикнул судья.

— Говорить я буду, только не здесь, — отвечал обвиненный. — Извольте препроводить нас к начальнику полиции — я там скажу, что надо.

— Что?! К начальнику полиции? Так ты считаешь меня неспособным разобрать дело такого бездельника, как ты? А вот покажу тебе сейчас!.. Эй! Послушайте! — продолжал рассерженный кади: — Правда, что негодяй хотел похитить эту хорошенькую девушку?

Толпа разом крикнула:

— Да!

— Смерть развратителям детей! В воду шпионов!

— Сожжем, ребята этого проклятого Туза и его банк с акциями!

— Тише, тише, друзья! — крикнул на этот раз как из бочки уже громовой голос комиссара. Не бунтовать! А не то я призову городскую стражу, которая стоит в двух шагах отсюда, на улице Кенкампуа.

Два солдата, составлявшие конвой мудрого кади, внушительно постукивали своими ружьями со штыками, как бы в подтверждение слов повелителя.

— Уходи-ка, приятель, подобру-поздорову, если не имеешь охоты ночевать в тюрьме! — обратился опять комиссар к упрямцу.

Но видя, что тот все еще не думает уходить, он прибавил:

— Или ты в самом деле хочешь, чтобы я позволил сщипать тебя, как тряпку?!

Последний аргумент оказался действительнее всех других.

— Ухожу, ухожу, господин комиссар, но вы еще услышите обо мне, услышите скоро, не будь я Ларфайлем? — крикнул неизвестный уже издали, быстро удаляясь со своими помощниками.

Толпа провожала их пронзительным свистом. Удивленный шевалье не верил ушам, а граф де Горн был очень доволен совсем уже неожиданной, благополучной развязкой.

— Ну, дружочек, теперь надо переговорить с вами, — подошел комиссар к Виолетте. — Прибранить хорошенько неосторожную малютку, да и отправить ее домой!

— Я сейчас уйду, сударь, — дрожащим голосом проговорила напуганная девушка. — Родители мои живут недалеко отсюда, они содержат таверну «Деревянная шпага».

— Идите, идите, моя прелесть, да, смотрите, вперед будьте осторожнее, — ласково прибавил судья, потрепав Виолетту по розовой щечке. — А вы, господа, не торопитесь другой раз обнажать оружие, — обратился он затем к молодым людям.

И справедливый кади, в сопровождении своих двух конвойных торжественным шагом направился к своему экипажу. Проходя мимо де Горна, он шепнул ему знакомым голосом:

— Что, господин граф, верите вы теперь тому, что я могу показываться в Париже, не будучи узнан?

— Полковник Лажонкьер! — бормотал удивленный де Горн.

Почтенный комиссар, ни разу не обернувшись, важно удалялся, провожаемый одобрительным шепотом толпы.

На углу Сен-Мартенской улицы его ожидал фиакр, и лишь только кучер завидел своего седока, как сейчас же торопливо подобрал вожжи и поправил хлыст. Прохожих тут было немного, да и притом все считали тогда такой обыкновенной вещью встречу с комиссаром в его длинной одежде, что, конечно, никто не остановился поглядеть, как он садился в экипаж. Один из солдат открыл дверцу, другой спустил подножку.

— Отправляйтесь куда следует и ждите меня там, — громко сказал им начальник. — А ты, — крикнул он затем кучеру, — вези меня скорее, куда я приказал! В десять часов я уже должен быть у начальника объездной стражи.

Разговор этот могли слышать покупатели, наполнявшие лавку колониального торговца, но, казалось, никто из них не обратил на него никакого внимания.

Фиакр быстро покатился по Сен-Мартенской улице, солдаты же направились спешным шагом обратно на улицу Кенкампуа.

Но едва только двинулся фиакр, как один из покупателей, торговавший кружок голландского сыра, мигом очутился на улице. Несколько секунд следил он тревожным взглядом то за солдатами, шагавшими по улице Кенкампуа, то за наемной каретой, катившей по направлению к Сене.

— От солдат-то я ничего не узнаю, — озабоченно бормотал он. — Надо выследить комиссара.

И он кинулся догонять карету.

Догнав экипаж, он так ловко и легко уцепился за рессоры и, свесив ноги, уселся на них, как это делают уличные мальчишки, что возница ничего не приметил. Прохожим же, конечно, было мало дела до этого дарового пассажира.

Нет нужды говорить, что это был тот самый преследователь молоденькой цветочницы, тот самый противник дю Терна, который так смело выполнял приказания господина Ло. Угрозы комиссара заставили его только уйти, но отнюдь не отказаться от дальнейшего достижения цели. Судья, явившийся так некстати, казался этому человеку очень подозрителен, также как и сопровождавшие его два солдата.

Ларфайль (это был он) еще на балу парижской Оперы поклялся отомстить за смерть убитого товарища. Ему были известны почти все подчиненные главного начальника парижской полиции, но внешность этого комиссара была положительно незнакома. Итак, он решил гнаться по горячему следу этого ложного комиссара, чтобы узнать, кто скрывался под громадным париком. Ведь должен же был наконец фиакр где-нибудь остановиться, чтобы высадить своего загадочного пассажира.

Ларфайль был из тех, которые стойко, неуклонно идут к раз намеченной цели, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Это был человек положительно неутомимый. В три часа ночи вернулся он домой с бала Парижской Оперы, но не ложился, обдумывая план отмщения за смерть Фирмена Дегре; на рассвете же он был уже опять на ногах, в толпе, теснившейся вокруг здания Вест-Индской компании.

Недаром пришел сюда этот Жан Ларфайль, правая рука старого д’Аржансона, тайный агент, оцененный самим Дюбуа и лично известный самому Ло! Сыщику этому поручались самые важные и секретные дела, не мог же он попусту тратить дорогое время.

Уже три месяца назад возложено было на него важное поручение: разыскать неуловимого, крайне опасного полковника Лажонкьера, бежавшего из Бастилии и спокойно разгуливавшего по Парижу на гóре Дюбуа и д’Аржансону, не знавшим покоя ни днем, ни ночью. Задача была не малая и деятельный агент вложил в нее всю душу; всякий день истощал он силы, подвергался всевозможным опасностям и неприятностям, рисковал иногда самой жизнью и несмотря на все это достиг очень неважных результатов. Сыщик был уверен только в одном: что Лажонкьер не выезжал из Парижа. Итак, несмотря на опытность охотника, дичь ускользала.

В последние дни удалось, впрочем, Ларфайлю собрать более верные сведения и узнать, что банда полковника часто посещает улицу Кенкампуа. Анонимное письмо, присланное Лебрену, начальнику объездной стражи, указывало даже на молоденькую цветочницу, продающую каждое утро букетики на улице Кенкампуа, как на любовницу одного из заговорщиков. Все эти сведения были собраны Ларфайлем еще до гнусного убийства Фирмена Дегре. Страшная смерть друга и собрата заставила полицейского агента еще энергичнее приняться за дело. Бумажка с дерзким предостережением, привязанная к рукоятке кинжала, наводила полицию опять на мысль о Лажонкьере, который за преследования грозил теперь врагам, как бы вызывал их на последний, решительный бой.

Дело на улице Кенкампуа, начавшееся так благоприятно, было проиграно только благодаря неуместному вмешательству этого недогадливого или, вернее, уже слишком догадливого комиссара.

«Ну и поплатится же плут за свою проделку, — думал Ларфайль, катясь позади фиакра, который въезжал теперь на улицу Фероннери. — Если окажется, что это действительно настоящий комиссар, то я донесу на него д’Аржансону и его прогонят со стыдом. Если же это опять выкинул новую штуку Лажонкьер, то — дело в шляпе, потому что я его арестую в доме, в который он войдет, выйдя из фиакра».

И деятельный агент уже заранее радовался успеху, хотя и была маленькая черная точка на безоблачном горизонте его надежд.

Фиакр мог его привести в какое-нибудь пустынное предместье и остановиться у разбойничьего притона, занятого бандой полковника, и тогда Ларфайлю, конечно, придется плохо... Но сыщик был не из тех, которые останавливаются перед такими пустяками.

Да, притом, и возница не имел, по-видимому, намерения выезжать за черту города, потому что повернул на улицу Сент-Оноре.

«Однако, господин комиссар забыл, кажется, куда ему надо ехать, — подсмеивался Ларфайль. — Чудак и не подозревает, что я здесь. Он, наверно, подкатит к главной квартире Лажонкьера, квартире так долго и безуспешно отыскиваемой нами. Славно! Прекрасно господин комиссар!»

Минут через десять фиакр поехал тише, вероятно потому что подъезжал к месту назначения.

— Я всегда думал, что негодяи расположились где-нибудь поблизости от Пале-Рояля, — бормотал Ларфайль. — Они, конечно, хотят иметь регента под рукою... Не попасть бы вам, голубчики, в наши лапки!

Карета, между тем, повернула на улицу Валуа и, проехав немного вдоль стены налево, остановилась.

Сыщик, не ожидавший такой скорой остановки, едва успел соскочить со своей рессоры. С предусмотрительностью и осторожностью человека уже бывалого он соскочил направо, чтобы следить за выходящим из экипажа пассажиром, самому же не быть замеченным.

То, что произошло за тем перед Ларфайлем, совершилось в несколько минут, а между тем бедному полицейскому агенту пришлось пережить немало разочарований в это недолгое время.

Во-первых, непонятно было уже то, что экипаж остановился у одного из боковых подъездов Пале-Рояля.

— Уж не ошибся ли я? — спрашивал себя Ларфайль, пораженный тем, что человек, которого он принимал за переодетого заговорщика, заставлял себя подвозить к апартаментам герцога Орлеанского.

Но злая судьба готовила ему еще новые сюрпризы.

В тот самый момент, как сыщик готовился кинуться на обманщика, из кареты вышел офицер. Да, именно офицер. Нельзя было иначе назвать человека, выходившего из фиакра. На нем был синий сюртук военного покроя, высокие сапоги до колен и маленькая треуголка, украшенная оранжевым бантом, концы которого кокетливо спускались на его левое плечо. Но по всем признакам это был уже отставной воин; он опирался с трудом на длинную, загнутую крючком палку, левая рука его была на перевязи, а правый глаз скрывался под широкой черной повязкой. Со времен маршала Раптцау, у которого был только один глаз, одна рука и одна нога, никто, вероятно, не встречал еще такого изувеченного воина.

Эти-то славные развалины армии французской или иностранной выползли из фиакра.

Затворив за собой дверцу экипажа, офицер сделал знак кучеру, чтоб он отъезжал и тот, получив плату, вероятно, вперед, поспешно повернул лошадей и живо скрылся за углом улицы Валуа. Резкий поворот фиакра заставил Ларфайля отпрыгнуть на другую сторону, потому что он чуть не попал под колесо экипажа. Сыщик был легок и быстр, как серна, почтенный же ветеран едва ковылял на своих расслабленных ногах и, однако, Ларфайль подоспел как раз только в ту минуту, когда офицер, уже повернув спину, вступил в переговоры со швейцаром. Да к тому же и переговоры-то эти были очень не долги: швейцар, услышав имя посетителя, почтительно пропустил его вперед и изувеченный инвалид заковылял, постукивая своей длинной тростью, по ступенькам лестницы, которая вела в апартаменты, занимаемые герцогом Орлеанским.

Ларфайль, прекрасно знавший внутреннее расположение апартаментов Пале-Рояля, был несказанно поражен тем обстоятельством, что выслеженный им неизвестный входил во дворец путем, которым проникали в него фавориты и фаворитки регента.

Находилось ли другое загадочное лицо в фиакре, когда в него сел комиссар на углу Сен-Мартенской улицы, или оба эти существа составляли одно лицо, так как комиссар мог переодеться в экипаже? Но так или иначе, а вопрос о том, как могло быть принято лицо это без всяких затруднений в такой ранний час, вопрос этот оставался открытым.

Ларфайль положительно терял голову.

«Ах, я дурак, дурак! — хлопнул он себя по лбу. — Надо было следить за фиакром, а не за пассажиром. Офицер-то отослал кучера, не расплатившись, следовательно, тот действовал с ним заодно».

И он побежал как сумасшедший за экипажем, уже свернувшим за угол. Но скоро Ларфайль остановился: придя в себя, он понял, что преследование дальнейшее бесполезно, что уже нет возможности нагнать карету. Опять вернулся он к швейцару и стал просить, чтоб тот пропустил его к старшему камердинеру господина регента, господину Кошу; но привратник, упрямый уроженец Швейцарии, не хотел и слушать какого-то неизвестного ему проходимца и пригрозил даже сыщику своей алебардой.

«От скотины этой ничего не добьешься, — решил раздосадованный Ларфайль. — Остается одно — уведомить обо всем министра. Он выслушает меня и сумеет распорядиться с этим капитаном, которого болван этот считает одним из хороших знакомых господина регента».

Чтобы пройти к Дюбуа, надо было вернуться опять по улице Валуа и обратиться к привратнику узенького прохода, выходившего во двор с фонтанами. С этой стороны принимал неутомимый аббат всех приходивших к нему по какому-либо спешному делу. Сюда Ларфайль имел всегда свободный доступ по приказанию самого Дюбуа. Но на этот раз и тут не посчастливилось Жану Ларфайлю: от доверенного камердинера министра он узнал, что господин его еще на рассвете уехал по какому-то важному делу в Версаль и вернется не ранее, как ночью.

Осторожный агент счел неуместным посвящать в свои тайны простого слугу и печальный и озабоченный ушел от него. Думал он сначала встать напротив подъезда, охраняемого дураком-швейцарцем, и подождать выхода загадочного капитана, да потом решил, что игра не стоит свеч: подшутивший над ним смельчак мог выйти и из другого подъезда, да и упрямый швейцар не задумался бы схватить бродягу, шнырящего чуть не полдня перед апартаментами самого господина регента.

Теперь только пустился сыщик к д’Аржансону — там уже его должны были принять, но, увы!, господин д’Аржансон уехал помолиться в монастырь Св. Магдалины, находившийся на самом краю Сент-Антуанского предместья.

Обескураженный, упавший духом Ларфайль решил идти домой, чтобы хоть отдохнуть немножко: бедняга был на ногах уже более тридцати шести часов!

Глава 3

III

Пока неутомимый сыщик гонялся по Парижу за настоящим или мнимым комиссаром, граф де Горн и шевалье дю Терн де Гранпре, как настоящие рыцари, заботились не о себе, а о безопасности Виолетты.

Бедняжка была ни жива, ни мертва и дрожала, как осиновый листок.

Де Горн, менее взволнованный, чем шевалье, с помощью шпаги скоро разогнал любопытных, которым, конечно, не очень-то хотелось связываться с такими буянами, которые из-за всяких пустяков хватались за оружие.

Да и толпа уже не занималось более обиженной цветочницей: она опять повалила к банку, где торговля миллионами была теперь в полном разгаре.

Однако оставить тут девушку, несмотря на это, было невозможно: преследователи, спугнутые комиссаром, могли каждую минуту вернуться...

Пораженный смелостью Лажонкьера, де Горн, вступавший в заговор в первый раз в жизни, все еще не мог придти в себя. Чувство восхищения к бесстрашному вождю умалялось в нем только несколько легким чувством досады, копошившейся где-то там далеко в гордой душе графа: аристократ волей-неволей признавал над собой превосходство авантюриста. Да и самое рвение дю Терна из-за какой-то смазливенькой гризетки, граф находил излишним. Могла ли сравниться эта девчонка с маркизой де Парабер?

— Шевалье, — обратился он небрежно, полупрезрительно к дю Терну, — мне кажется, что не стоит провожать девочку до дому. Как благородные, приличные люди, мы сделали все, что было нужно, а теперь нам тоже надо уходить, потому что негодяи могут вернуться с минуты на минуту с надежным подкреплением. Да и притом, — понизил он голос, — прилично ли нам среди бела дня в таком многолюдном квартале брать под свою защиту, провожать какую-то цветочницу? Ведь мы с вами не какие-нибудь коммерсы Вест-Индской компании!

— Ах, конечно, господин граф! Я нисколько не хочу ставить вас в неловкое положение и доведу девушку эту до дому один, — с необыкновенной живостью ответил шевалье.

— Ну, пусть будет по-вашему, шевалье, — улыбнулся де Горн, понимавший, что опасность еще не миновала. — Посвятим сегодняшний день на защиту всех красоток, которые вам приглянутся, только не будем же забывать и доброго совета любезного комиссара. Дю Терн понял, потому что, конечно, узнал полковника.

— Позвольте вашу руку, мадемуазель, — обратился он к Виолетте.

И шевалье повел молодую девушку сквозь густую толпу а де Горн, хотя и хмурясь, последовал за ними.

«Что, если меня видела маркиза!» — мучительно копошилось в мозгу гордого аристократа. Но подобное опасение было, конечно, совершенно напрасно, потому что мадам де Парабер покоилась крепким, безмятежным сном после бессонной ночи, проведенной за веселым ужином в обществе герцога Орлеанского и его преданной неизменной свиты — Носе и Канильяка.

Да и притом, удар, нанесенный самолюбию графа, был не столь ощутителен уже потому, что переход был весьма недолог: дю Терн и Виолетта сейчас же свернули налево в Венецианский переулок и остановились у таверны «Деревянная шпага».

Суровый хозяин кабачка опять торчал на пороге со своей неизменной трубкой в зубах. Приметив еще издали Виолетту и ее спутника, Седая Борода отчаянно нахмурил брови и сделал даже несколько шагов вперед.

— Хозяин, — начал не без замешательства дю Терн, — вашу дочь обидели какие-то негодяи, но нам с графом удалось их прогнать.

— А-а! Вот как! Так и господин этот был вместе с вами! — далеко нелюбезным взглядом окинул кабатчик непрошенного защитника.

— Да, он был со мною, — робко пробормотал сбитый с толку шевалье.

— Ну, уж это мне не очень-то нравится, господин дю Терн! — грозно уставился на него Седая Борода.

— А нельзя ли спросить, почему? — высокомерно кинул граф.

— Да разве я с вами говорю? — буркнул трактирщик.

— Негодяй!.. — вырвалось у де Горна.

Седая Борода рванулся вперед со сжатыми кулаками, но сейчас же сдержался и холодно проговорил:

— Мы ведь, сударь, благодаря Бога, не в Нидерландах, а во Франции, и я не позволю оскорблять себя. Идите своей дорогой, проходите скорее мимо, если не желаете напроситься на беду.

Чтобы предотвратить бурю, уже готовую разразиться, шевалье поторопился ответить за графа:

— Потише, прошу вас, потише, хозяин! Нас может услышать полиция. Да и притом вы забываете, что господин этот тоже из наших и что, следовательно, это может не понравиться самому полковнику.

Имя Лажонкьера магически подействовало на угрюмого кабатчика.

— Очень нужно мне заниматься этим господином; пусть сам-то он оставит меня в покое! — проворчал сквозь зубы содержатель таверны.

— Интересный субъект, нечего сказать! — презрительно усмехнулся граф, поворачиваясь к трактирщику спиною.

— Займитесь-ка лучше вашей дочерью, хозяин! Посмотрите как она перепугалась, — продолжал дю Терн.

— Так ей и надо! — отрезал Седая Борода, бросая на Виолетту далеко не отеческие взгляды.

— Уверяю вас, батюшка... — начала было дрожащим голосом бедная девушка.

— Молчи! — сердито топнул ногою дядя Пьер. — У тебя было честное занятие, так нет — хочу, видите ли, шляться по улицам, продавать цветочки!

— Мама позволила, — осмелилась возразить Виолетта.

— А я, а я не позволяю! — крикнул кабатчик, потому что не имею никакой охоты признавать своей дочерью распутную девку, попавшую наконец в городскую больницу.

— Хозяин! — вскричал побледневший от негодования дю Терн.

— Позвольте, позвольте... — продолжал расходившийся трактирщик. — Она — моя дочь и я один отвечаю за честь ее имени. А ты у меня вперед слушайся, не выдумывай пустяков, а принимайся-ка опять за свое штопанье! — прибавил он, обращаясь к дочери. Виолетта, понурив головку, молчала, дю Терн покраснел до ушей, а де Горн презрительно улыбался.

— Занятие хорошее, выгодное, — продолжал безжалостный родитель, — можешь за него приняться сегодня же. Пустая бочка, в которой ты работала в прошлом году, стоит на прежнем месте, у наружной стены; место хорошее — прохожих там немало, не придется сидеть сложа руки, да и будешь, голубушка, на глазах у матери и у меня. Работать лучше, чем бегать с корзинкой на руке по всему Парижу.

Дю Терну было бы, кажется, легче провалиться сквозь землю, чем слушать дядю Пьера.

— Да как же не подумали вы о том, что дочери вашей унизительно заниматься таким ремеслом? Ведь вы заставляете бедняжку возиться с простонародьем, с людьми принадлежащими к самому низшему слою общества, — решился пробормотать дю Терн.

— Да ведь она и сама-то не аристократка, не важная птица, так же, как и мать ее и я сам. Вы, верно, забыли об этом, сударь? Ну, ну, Жаннетта — при крещении тебе дано это имя и я требую, чтобы ты не носила другого — бросай-ка свою дурацкую корзинку и отправляйся штопать, а я скажу матери, чтоб она прислала тебе моток ниток и иголки.

Кабатчик был неумолим.

Бедная девушка подняла на дю Терна глаза полные слез и уронила свою корзиночку с фиалками; букетики рассыпались по земле и Виолетта печально посмотрела на них — ее воздушные замки были безжалостно разрушены.

Дю Терну так и хотелось схватить за горло этого грубого медведя, но по многим причинам он сдержался, поднял один из валявшихся у его ног букетиков и, выразительно взглянув на Виолетту, сказал решительным тоном графу:

— Пойдемте, нам тут, действительно, не место.

Сцена эта шокировала де Горна, но не имела для него никакого интереса, потому что такие мелкие люди, как дядя Пьер с дочерью, почти не существовали для гордого аристократа и ему, конечно, не могло быть дела до их семейных дрязг. Граф только ждал своего товарища, дю Терн же спешил уйти подальше от того места, где был нанесен такой удар его первой любви. В двадцать пять лет такого рода обиды переносятся нелегко и потерпевшие долго высказывают свое горе.

Долго шли молодые люди молча, между тем как обоим хотелось говорить. Горн решился, наконец, прервать молчание уже далеко от улицы Кенкампуа, на Феррайльской набережной.

— Надо, однако, признаться, что ваш Париж престранный город, — начал он развязным тоном. — Приехал я сюда просто пожуировать, повеселиться, прожил всего месяц и вдруг совершенно неожиданно превратился с сегодняшней ночи в заговорщика! Откровенно говоря, я подумал бы, да и подумал, прежде чем стать в ряды воинства знаменитого полковника, если бы только знал прежде, что могу поплатиться за это приятное развлечение собственной головою.

— И вы были бы правы, граф, потому что ремесло заговорщика очень тягостно, требует жертв, которые почти никогда не окупаются и человеку в вашем положении даже странно рисковать своей будущностью.

— А сами-то вы, шевалье?

— Ну, я совсем другое дело, граф. Бедный офицер, оставшийся без дела в то самое время, как рассчитывал составить себе карьеру, получить полк, я поневоле должен пускаться на риск, чтобы добиться хоть чего-нибудь, а не прозябать вечно.

— Странно, шевалье; насколько я успел узнать вас, мне казалось, что вы совсем не самолюбивы. Уже по одному тому, с каким нежным вниманием вы отнеслись к этой...

Дю Терн покраснел, но отвечал довольно хладнокровно:

— Понимаю, граф. Вам кажется невозможным, чтобы благородный дворянин, в каком бы положении он ни был, мог серьезно увлечься девушкой низкого происхождения?

Горн утвердительно кивнул головой.

— Откровенно, нисколько не стыдясь своего чувства, скажу вам, граф, что действительно всеми силами души люблю девушку, которую вы помогли мне спасти и для любви этой готов пожертвовать всем на свете.

— Даже интересами того дела, которому служите? — насмешливо спросил де Горн.

— Ну, нет — тут дело чести, не только убеждения. Да и притом Виолетта хотя и не принимает прямого участия в нашем заговоре, но так же искренно ненавидит этого противного регента, эксплуатирующего Францию и слушающего только своих приятелей-повес и любовниц, этого гадкого Дюбуа, подкупленного Англией, а в особенности тщеславного авантюриста Ло, этого безнравственного нахала, преследующего честных девушек даже среди бела дня на улице!

«Наконец-то договорился, любезный», — подумал граф.

— Да и к тому же отец ее, хотя и не принимает явного участия в нашем заговоре, но серьезно замешан уже потому, что таверна его — главная квартира полковника Лажонкьера и его соучастников.

— Отец ее! Гм! Не очень-то похож он на отца. Ах, кстати, шевалье: не можете ли мне сказать, откуда явился в Париж этот неотесанный грубиян и почему он меня знает?

— Он родился и вырос так же, как и мы с вами, во Фландрии. Уже лет пятнадцать живет он в Париже, прежде же был, если не ошибаюсь, лесничим во владениях вашего отца..

— А-а! Так вот почему он знал моего отца. Вероятно, негодяя этого прогнали за какую-нибудь неисправность по службе.

— Никто не знает причины, заставившей этого человека покинуть родину.

— Как! Да неужели же и жена его, эта веселая тетушка Марго, как вы ее называете, и она не знает этого?

— Жена-то, вероятно, знает, но боится мужа и потому никому не смеет сказать.

— Как жаль, что красавица ваша имеет отцом такого изверга. Но извините за нескромный вопрос: как же будете вы теперь вести свои сердечные дела, когда предмет вашей строгости с утра до ночи будет штопать чулки прохожих в этой удивительной бочке?

— Конечно, граф, до того счастливого дня, когда цель заговора будет достигнута и положение мое наконец определится, то есть когда я получу полк от его величества короля Испанского — до того дня немало придется нам с Виолеттой перенести горя и тяжелых испытаний. Тогда только могу я увезти свою невесту в Испанию и обвенчаться с нею в первом попавшемся селении по ту сторону Пиренеев. А пока, нечего делать, надо потерпеть, господин граф.

— Да вы настоящий рыцарь новейших времен, — улыбнулся де Горн.

— Поговорим, граф, лучше о ваших делах, прервал его дю Терн, не допускавший шуток насчет своих сердечных тайн. Вы говорите, что желали бы развязаться с полковником?

— Нисколько! Надо же мне как-нибудь добиться возможности посчитаться с Филиппом.

— Удостойте выслушать мой добрый совет.

— Охотно.

— Граф, откажитесь от своего намерения, бросьте все это, потому что опасная игра может увлечь вас гораздо далее, нежели вы предполагаете. Лажонкьер был бы, конечно, очень недоволен, если бы слышал меня в настоящую минуту, но мне это решительно все равно и я даже берусь переговорить с ним от вашего имени и устроить все помимо вас. Ведь мы знаем, что граф де Горн не выдаст нас — чего же нам насильно завлекать его в свое дело.

Горн медлил ответом: гордость боролась в нем со здравым смыслом.

Молодые люди только что перешли Новый мост и входили на улицу Дофина, на которой жил граф.

— Нет, шевалье, я не могу отступить! — с жаром воскликнул наконец де Горн.

Помимо того, что я смою наконец пятно, нанесенное моей чести, мне надо воспользоваться удобным случаем, потому что он сметет с дороги единственное препятствие, стоящее между мною и маркизой де Парабер.

— Итак, только ради легкой интриги с маркизой вы готовы поставить на карту самую жизнь свою?

— Но маркиза, по крайней мере, стоит этого, господин дю Терн, и я удивляюсь, что именно вы можете мне говорить такие вещи.

— Но ведь это бездушная кокетка, которая никогда не любила, — возразил дю Терн. — Она, вероятно, уже успела вас забыть.

— Ну, конечно, если бы я был в этом уверен...

— К сожалению, вам очень скоро придется в этом убедиться. Мадам де Парабер была, конечно, польщена вниманием человека высокого, знатного происхождения, но любить женщина эта не способна. Ей нужны богатство, могущество, развлечения — и регент дает ей все это. Не думайте, граф, что маркиза станет рисковать своим блестящим положением, не надейтесь — этого никогда не будет.

Граф, видимо, колебался, и дю Терн начинал уже надеяться на успешные результаты своих доводов, как вдруг разговор молодых людей был прерван каким-то подошедшим к ним ливрейным слугою. Человек этот почтительно подал письмо графу де Горну.

— От кого? Кто передал тебе это письмо? — спросил граф.

— Господин граф, оно принесено каким-то гонцом, который наказывал передать вам его как можно скорее. Потому только и осмелился я выйти к вам навстречу.

Но Горн уже не слушал своего верного слугу: сорвав печать, жадно пробегал он строки и самодовольная улыбка так и играла на его красивых губах.

— Послушаю-ка я, что вы станете теперь проповедовать, мой любезный шевалье, — весело обратился он к дю Терну, передавая ему письмо.

Оно было писано женскою рукою и в нем стояло, приблизительно, следующее:

«Летучая мышка хотела бы очень видеть вас, но в Париже слишком много света, а еще больше любопытных глаз. Мышка эта скрывается иногда в укромном местечке на берегу Сены, в окрестностях Аньера. Но и в это убежище вы не можете иметь прямого доступа. Если же вы приобретете себе маленький домик в самом селении, то летучая мышка не побоится залететь иногда вечерком в ваше гнездышко. Действуйте осторожно, но торопитесь — вас ожидают».

— Ну, что же, шевалье, — шепнул граф на ухо дю Терну, — вы все еще будете меня уверять, что не стоит вступать в заговор против человека, который мешает моему счастью? Бегу домой, чтобы несчетное число раз перечесть эти дорогие строки. Заходите как-нибудь ко мне. К черту все сомнения. Да здравствует полковник Лажонкьер!

Глава 4

IV

Жан Ларфайль жил на улице Пон-Окс-Шу, на Марэ, в крошечной квартирке под самой крышей большого старого дома. Уже лет двадцать жил он в этой скромной квартире, да и не думал покидать ее, потому что был любим соседями и пользовался уважением всего квартала. Его незавидная профессия нисколько не вредила ему, несмотря на то, что парижане всегда недолюбливали представителей полицейской власти. Надо, однако, сознаться, что и Ларфайль, вне круга своих полицейских обязанностей был мягкий и очень обходительный человек. Ларфайль был из простолюдинов, сын такого же сыщика, как и он сам. Избрал он дорогу эту не столько по семейным традициям, сколько по призванию.

Жан Ларфайль, казалось, уже родился с гением интриги, с талантом проникать в самые сокровенные тайны, угадывать истину в страшно запутанных делах, вносить свет в непроглядную тьму, подрезать корень самых хитросплетенных умыслов и козней. У него была положительная страсть ко всему непонятному, неизвестному. Еще ребенком забавлялся он разгадкою шарад и решением самых трудных арифметических задач.

Настоящая парижская полиция была создана Людовиком XIV и имела самые разнообразные, сложные подразделения. Ларфайль стоял на нижней ступеньке иерархии полицейской, но — будучи одновременно и солдатом, и распорядителем, и шпионом — он, конечно, изображал собою главную пружину всей сложной машины. На нем одном лежала вся тягость розыска по секретным делам, и часто завязывалась между ревностным сыщиком и преследуемым им преступником отчаянная борьба не на жизнь, а на смерть. Виноватый делался главной целью, центром всех забот и трудов Ларфаля; сыщик упорно, неутомимо преследовал свою жертву и в Париже, и в провинции, в границах и вне границ государства.

На следующее утро после столь неудачной погони за лже-комиссаром, Жан Ларфайль торопливо доканчивал свой завтрак в скромной квартирке на Марэ. Ему предстояло немало дел в этот день. Во-первых, накануне, уже поздно вечером, была прислана записка от первого министра Дюбуа, который приказывал Ларфайлю явиться к нему, прямо в кабинет, как можно ранее, для весьма важных инструкций. Во-вторых, сыщик сам положил себе непременной задачей проследить хорошенько молоденькую цветочницу на улице Кенкампуа. Чутье опытного сыщика говорило Ларфайлю, что именно в этих местах надо искать главную квартиру Лажонкьера. Но явиться туда открыто сыщиком было, конечно, немыслимо, а потому агент решил перерядиться, чтобы не быть узнанным. Но пока еще не настал час маскарада, полицейский облекся в свой домашний, весьма приличный черный костюм.

Итак, Жан Ларфайль должен был отправиться в Пале-Рояль, где его ожидал Дюбуа. Пора было уже отправляться, но агент любил посидеть и поболтать за утренним завтраком, так как он не был одинок, ему было с кем делить минуты досуга. А между тем, человек этот никогда не знал матери, потому что она умерла при появлении его на свет; уже лет двадцать тому назад схоронил он и отца; он был единственным сыном у родителей и не имел ни дяди, ни теток, ни кузенов, притом Ларфайль никогда не был женат.

И несмотря на все это, соседи же прекрасно знали, что в квартире сыщика живет какое-то женское существо.

Существо это, приведенное в квартирку на улице Пон-Окс-Шу еще ребенком, имело уже более шестнадцати лет в начале 1720 года.

Девушка не могла быть сестрой Ларфайля, потому что родители его умерли гораздо раньше ее появления на свет. Не была ли она его дочерью? Многие втихомолку поговаривали об этом, но Гудула так мало походила на Ларфайля, что такое предположение являлось весьма шатким и маловероятным.

Досужие люди болтали и еще кое-что, но болтали только те, которые не видали девушки: увидев же ее хоть раз, прикусывали язычки. Бедняжка была страшно обижена природой: бледненькая, тщедушная, она была притом кривобока, многие даже считали ее горбатой. Несмотря на своя шестнадцать лет, она была так мало развита, что казалась совершенным ребенком. Лицо ее не отличалось ни правильностью линий, ни особенной свежестью, но кроткое, печальное выражение делало его необыкновенно приятным. Нога у Гудулы была крошечная, рука очень изящной формы, голос мягкий, приятный, но лучшим ее украшением были прелестные голубые глаза, положительно очаровывавшие своей ясностью. Однако все эти достоинства не были оценены бесхитростными обитателями улицы Пон-Окс-Шу и бедная Гудула слыла в своем околотке за страшного урода.

Ее звали Гудулой — имя святой, весьма почитаемой в Брюсселе — и было достоверно известно, что она родилась во Флоренции.

В конце 1703 года Ларфайль был послан в Амстердам для разведки о журналистах, наводнивших Францию своими памфлетами на Ментенон и Людовика XIV. Не найдя их в Амстердаме, Ларфайль отправился по другим городам Нидерландов и наконец напал на след сочинителей; но так как сыщик не имел возможности арестовать их, то и поторопился вернуться в Париж.

На обратном пути, в Литтохе, с Ларфайлем случилось следующее уже совершенно непредвиденное обстоятельство.

Дело было вечером. Поужинав в гостинице, агент отправился отыскивать омнибус, который должен был выехать в ночи.

Проходя по какой-то пустынной улице, он вдруг услышал слабый, жалобный плач. Подойдя ближе. Ларфайль увидел в маленькой нише у подножия статуи Богоматери, слабо освещенной тусклым мерцанием лампады, крошечного спеленатого младенца. Находка была не из завидных, но, несмотря на свое ремесло, Ларфайль имел доброе мягкое сердце и ему стало жаль ребенка. Он поднял его с земли и стал согревать его окоченевшие ручонки и ножки.

Сначала Ларфайль хотел отнести малютку в гостиницу, в которой остановился, и отдать его на попечение хозяйки; но потом раздумал, решив, что возвращение в гостиницу займет немало времени и он, таким образом, пропустит омнибус, а ему надо было спешить.

И тут-то пришла одинокому сыщику странная идея — оставить ребенка у себя. Добрый человек решил, что само привидение послало ему именно то, чего ему не доставало в жизни — существо, которое он мог лелеять и любить.

И затем, не размышляя более ни о последствиях своего поступка, ни о трудностях дальнего путешествия с грудным ребенком, Ларфайль зашагал со своей крошечной ношей к тому месту, где стояла дорожная карета, потому что багаж был им туда отправлен ранее. Экипаж был уже готов и между путешественниками, ожидавшими его отправления, Ларфайль приметил толстую валлонскую кумушку с прелестным ребенком на руках. Эта счастливая неожиданная встреча решила дело.

Злополучный агент сейчас же подсел к женщине-кормили­це, узнал, что и она едет в Париж к своему мужу и сочинил такую жалобную правдоподобную историю, что добрая валлонка охотно согласилась кормить во время переезда спасенного им от верной смерти ребенка, который оказался девочкой.

Так помогла Ларфайлю опять-таки сама судьба довести ребенка до Парижа. Приехав домой, он сейчас же отдал девочку-найденыша на воспитание в одну из соседних деревень.

Пять лет жила малютка в деревне, а затем Ларфайль взял ее к себе. С каждым днем все более и более привязывался он к своему приемышу, тем более что девочка росла хилая, слабенькая. Но развиваясь медленно физически, ребенок с невероятной быстротой развивался умственно и притом был ласков и послушен. О рождении и родителях его не было никаких сведений; единственным слабым указанием являлся только наплечник, надетый на шею ребенка, в нем завернута была бумажка со следующей надписью:

«Меня зовут Гудулой и родилась я 9 декабря 1703 года».

Ларфайль и окрестил ребенка под этим именем и не делал никаких розысков о его родителях, потому что сам горячо привязался к нему. Гудула росла в полном убеждении, что она дочь Ларфайля и любила его наконец как родного отца. С самых ранних лет стала девочка привыкать к хозяйству и не оставаться без дела в те долгие часы, которые проводила одна в отсутствие Ларфайля. Когда сыщик возвращался вечером домой измученный, усталый, часто озабоченный, Гудула, любящей рукой приготовив все уже заранее, радостно встречала его, спешила успокоить и развлечь. Для полицейского агента Ларфайль был довольно образован и весь запас сведений своих постарался передать Гудуле, так что девочка могла свободно написать донесение под его диктовку или иногда почитать ему вслух.

Время все теснее и неразрывнее связывало эти два совершенно случайно встретившиеся в жизни существа; так что в момент начала нашего повествования, Жан Ларфайль жил уже только для одной Гудулы.

Этот сыщик по призванию, этот аккуратный исполнитель неумолимых законов, этот по наружности бессердечный человек нашел в богато одаренной душе своей теплые отзывчивые струны, много-много сострадания и любви к слабому, пригретому им созданию. После возни со злодеями и злоумышленниками неутомимый агент д’Аржансона, приходя домой, попадал из ада в рай и, несмотря на жизнь полную тревог и опасностей, считал себя вполне счастливым.

Доставляя своей воспитаннице удобства, какие только позволяли его скромные средства, Жан Ларфайль позаботился и о будущем молодой девушки — сумма в двенадцать тысяч ливров, сбережения за целые двадцать лет, была им вверена вместе с завещанием одному знакомому нотариусу; единственной наследницей своей он назначал Гудулу. Соседи уже стали называть Гудулу богатой невестой и немало непрошенных любезностей приходилось ей выслушивать от писарей и приказчиков своего квартала, но скромная девушка никогда не обращала на них никакого внимания и молча проходила мимо. Не нуждаясь в деньгах, трудолюбивая Гудула брала еще работу на стороне, потому что Ларфайль непременно хотел, чтобы в случае несчастья, не остаться без куска хлеба. Гудула была очень искусной прачкой или, вернее, гладильщицей, потому что собственно для стирки белья она брала всегда двух поденщиц, сама же только крахмалила и гладила жабо, манжеты, косынки, галстуки и другую тонкую мелочь. Работала она больше на молодых буржуа, богатых приказчиков, юных советников в парламенте, но вся эта молодежь не удостаивала своим вниманием кривобокую гладильщицу, и потому добродетель ее не подвергалась никакой опасности.

Итак, в вышеописанное утро Ларфайль, окончив свой утренний завтрак, собирался идти на назначенную ему первым министром аудиенцию.

— Батюшка, кого называют шевалье? — вдруг совершенно неожиданно и даже совсем некстати спросила у него Гудула.

Вопрос этот показался Ларфайлю более чем странным, ему самому хотелось скорее спросить, чем отвечать, но он нашелся:

— Дитя мое, — начал он кротко, — вот, например, начальник стражи, господин шевалье, под начальством которого мне тоже приходилось служить...

— Нет, нет, батюшка, это не то! — прервала его Гудула.

— А что же это? — спросил, стараясь улыбнуться, Ларфайль.

— А шевалье, это такой молодой человек, который ничем, ничем не похож на других, — сказала молодая девушка. — На вид он такой гордый, а на самом-то деле он предобрый! С хозяином своим, богатым купцом, он говорит свысока, а со мной, бедной простой девушкой, он всегда очень вежлив. Одевается он довольно просто, но белье носит самое тонкое, как знатный господин.

— О ком ты это болтаешь? Уж не об одном ли из твоих давальцев?

— Вы угадали, батюшка. Я говорю о жильце торговца на улице Сент-Антуан, Лаперелля. Уже три месяца работаю я на него и постоянно два раза в неделю хожу к нему за бельем, потому что он очень аккуратен.

— А чем же занимается этот франт?

— Вот этого я уж не знаю. Только он не из ремесленников, потому что руки у него белые, красивые.

— Тем хуже для него, моя милашка, человек праздный — совершенно лишний на белом свете. Да и кто тебе сказал, что он имеет наконец право называть себя шевалье? Ведь звание это может принадлежать только дворянину, а я полагаю, что дворянин никогда не поселился бы у Лаперелля.

— Этого я тоже не знаю. А вот, когда я вчера после обеда принесла манжеты и кружева господину Лестану...

— А-а! Его зовут Лестаном?

— Да, батюшка. Я встретила его уже в дверях с каким-то незнакомым мне человеком, которого я очень испугалась, потому что у него престрашное лицо. Человек этот сейчас же ушел, сказав господину Лестану вполголоса: «До завтра, шевалье. Рассчитываю на вашу аккуратность, потому что завтра может все решиться».

— Странный разговор, — пробормотал Ларфайль и задумался.

Все неизвестное, незнакомое казалось ему уже подозрительным и по укоренившейся у него привычке являлось страстное желание — проследить, высмотреть. Но скоро привязанность к Гудуле взяла верх над полицейскими соображениями и сердце подсказало Ларфайлю, что надо же предостеречь неопытного ребенка и этим предохранить его от ухаживаний и обольщений господина Лестана.

— Дитя мое, — сказал он, нежно обнимая девушку, — ты меня любишь, не правда ли?

— Да можете ли вы спрашивать меня об этом? — обиженно сказала она.

— Ты не захочешь, конечно, огорчить меня?

— Еще бы!

— В таком случае исполни мою просьбу: не ходи к жильцу Лаперелля, пока я не разузнаю хорошенько, кто он.

Гудула подняла на Ларфайля свои большие глаза и поглядела на него не то с упреком, не то с удивлением, просьба очень походила на приказание.

— Так ты обещаешь мне, не так ли? — переспросил Ларфайль.

— Да, батюшка, — печальным голосом ответила девушка.

— А я, с своей стороны, обещаю тебе узнать в самом скором времени, кто такой этот Лестан. Теперь, голубка, поцелуй меня и распростимся до вечера — у меня сегодня немало дел.

Сыщику наконец нельзя было медлить, потому что времени оставалось ровно столько, чтобы вовремя поспеть в Пале-Рояль.

«В сущности, все это пустяки, — думал он, спускаясь с лестницы, — а все же надо собрать сведения об этом подозрительном господине».

Но завернув за угол улицы Пон-Окс-Шу, Ларфайль бросил думать о загадочной личности, так заинтересовавшую его приемную дочь, и всецело предался размышлениям о Лажонкьере и его банде.

Многочисленные разнообразные справки и донесения собиравшиеся искусным агентом, как-то сами собой укладывались в своеобразном мозгу его и никогда не смешивал он подробностей одного дела со сведениями по другому. Накануне, вернувшись домой после неудачного преследования комиссара, Ларфайль опять просидел весь вечер за просмотром и проверкою донесений, представленных ему младшими агентами, состоявшими под его начальством. Помощники Ларфайля выказывали тоже немало рвения по этому запутанному делу, потому что ни одному из них не улыбалась печальная участь несчастного Дегре. Со своим новым запасом и спешил теперь Ларфайль к министру, как мы уже говорили, сильно интересовавшемуся ходом дела.

На этот раз у входа в Пале-Рояль не встретилось никаких затруднений — привратники были предупреждены и агент был тотчас же допущен в апартаменты самого министра. У дверей кабинета господин Венье, секретарь Дюбуа, человек холодный и неприветливый, удостоил Ларфайля благосклонного кивка и сказал, что надо подождать немного. Агент, хорошо знакомый с надменными выходками приближенных министра, смиренно отошел в самый темный угол комнаты и притих в ожидании приказаний. Но ждать пришлось недолго: дверь кабинета шумно распахнулась и из нее вылетел, подобно урагану, сам министр. Туалет Дюбуа был в страшнейшем беспорядке, глаза, казалось, хотели выскочить из орбит, и он чуть не с пеной у рта напустился на своих секретарей за то, что они не передали ему вовремя важные сведения, доставленные политическим агентом из Мадрида.

— Негодяи эти угробят меня когда-нибудь, — кричал сановник, приправляя речь свою отборными ругательствами. — Вас было двадцать — и того мало! Ну, я возьму пятьдесят, возьму целую сотню, наконец!

Несчастный Ларфайль хотел бы, кажется, провалиться сквозь землю, но Венье спокойно и невозмутимо ответил:

— Монсеньор, вам достаточно завести только одного нового секретаря, возложив на него единственную обязанность — шуметь и ругаться вместо вас, и тогда, конечно, у монсеньора останется немало времени для занятий серьезными делами.

Гнев расходившегося министра сейчас же улегся и он расхохотался.

— Да, кстати, человек, которому вы приказали явиться — здесь и желает говорить с вами, — продолжал секретарь.

Дюбуа сейчас же уставился своими маленькими проницательными глазами в указываемый ему угол и, увидев Ларфайля, подбежал к нему, схватил его за ворот и потащил ни живого, ни мертвого в свой кабинет.

Захлопнув за собой дверь ногою, министр выпустил, наконец, свою жертву, кинулся в кресло, поджал тощие ноги и, взяв правую ступню левою рукою, заорал во все горло:

— Где убийцы сегодняшней ночи?

Огорошенный агент только что разинул рот, чтоб ответить, как Дюбуа продолжал, заикаясь:

— Да будешь ли отвечать, бездельник! Или ты пришел сюда насмехаться надо мною? Мне некогда прохлаждаться с тобою!

— Монсеньор, — удалось, наконец, начать Ларфайлю, — я еще не успел схватить негодяев, но уже напал на след их.

— Что ты тут пришел рассказывать сказки! След!.. Да какое мне дело до их проклятых следов! Мне нужна их шкура! Понимаешь — шкура!! Следы!.. Да этих дьяволов надо вешать, жечь, колесовать, четвертовать! А он тут со своими следами... Ну, уж помни, плут, что собственной шкурой ответишь ты мне за этих негодяев!

— Монсеньор, — отвечал, не теряя присутствия духа, Ларфайль, — я, конечно, в вашей власти и вы можете сделать со мною, что угодно, но, несмотря на это, я никак не могу в назначенный вами день и час схватить злодеев. Если бы я был в силах сделать это, то, конечно, сделал бы уже из одного желания отомстить за смерть Фирмена Дегре, своего собрата.

— Плевать мне на смерть твоего Дегре! — вскричал Дюбуа. — Стал бы я возиться из-за одной его смерти, как бы не так! А если я требую, чтобы убийцы были найдены как можно скорее, так это единственно из-за того, что я уверен, что они принадлежат к банде Лажонкьера.

— Я сам того же мнения, монсеньор.

— Он здесь, разбойник! Он здесь, злодей! Говорю тебе, что он здесь! Не далее как сейчас убедился я в этом из того самого письма, которое мне должны были подать еще вчера.

— Это верно, монсеньор, Лажонкьер здесь, и Фирмен Дегре, следивший за ним, убит по его приказанию.

— И ты говоришь об этом совершенно спокойно. Прошло уже тридцать шесть часов с той минуты, как злодеи нанесли удар, а ты забавляешься переливанием из пустого в порожнее! Что же ты сделал? Что ты узнал?

— Монсеньор, мне уже известно, где было совершено убийство.

— Как! Ты знаешь это, и еще ни слова не сказал мне! — закричал неистово Дюбуа, намереваясь сорвать свой ни в чем неповинный парик.

Это был излюбленный жест министра, и он прибегал к нему всякий раз, как приходил в ярость; случалось же это нередко, а потому и парики трепались немилосердно.

— Но, монсеньор, я еще не успел... — пробормотал Ларфайль.

— Должен был успеть! Ну, говори, говори скорее, мне некогда!

— Узнал я, что Фирмену Дегре было поручено третьего дня наблюдать за всем происходившим вокруг Пале-Рояля...

— Поручено кем?

— Монсеньором д’Аржансоном, так как Дегре пользовался у него большим доверием.

— Ну, конечно, если этот Дегре был креатурой д’Аржан­сона, то нет ничего удивительного, что его убили как болвана, — сказал министр не жаловавший начальника полиции.

Ларфайль, конечно, не осмелился поднимать насмех своего прямого начальника и потому пропустил мимо ушей язвительную шутку министра. Скромно продолжал он начатое им донесение:

— Мой бедный товарищ уже давно заметил, что какие-то подозрительные личности часто бродят на улице Пьер-Леско, вокруг кабачка, содержащегося неким Рикёром. Но, к сожалению, Фирмен Дегре имел характер скрытный, необщительный и, нападая на чей-нибудь новый след, никогда ничего не говорил о том товарищам.

— Да ведь я позвал тебя, бездельник, не для того, чтобы слушать размазню о характере твоего приятеля!

— Извините, монсеньор. Но говорю я о характере покойного для того, чтобы объяснить, как мог этот опытный сыщик попасть в западню, почему не выручили его товарищи. Итак, Дегре никому из нас не сказал ни слова о том, что напал на след полковника Лажонкьера. Ни с кем не хотел он делить похвалы и награды, ни с кем не поделил и гибели.

— А как же ты мог узнать, что Дегре ходит к этой трущобе, когда сам он никому не говорил о том?

— У него, как и у всех людей, были завистники, монсеньор; завистники-то эти и подметили, что он часто ходит на улицу Пьер-Леско, и стали за ним подглядывать. В ночь маскарада люди эти видели, как в десять часов вечера Дегре, переодетый носильщиком, вошел в кабачок Рикёра и стал там пить с какими-то очень подозрительными личностями, пришедшими туда раньше. Оставаться долее наши десятники не сочли нужным и, уходя от кабака, решили воспользоваться на следующий же день открытиями, сделанными Фирменом. С этой самой минуты никто уже более ни видал несчастного Дегре живым.

— Ну, этих негодяев десятников надо согнать с места.

— Но без их указаний мы бы ничего не знали, монсеньор.

— Это верно. Но, если Рикёр арестован, то его заставят говорить! А нет — так пытать, пытать без сожаления!

— Но этого еще нельзя сделать!

— Как! Вы и этого выпустили из рук? Ну, уж это слишком и ты поплатишься за все, как главный виновник.

— Повторяю, монсеньор, что я в ваших руках, но удостойте своим вниманием то обстоятельство, что сведения эти получены мною уже после полудня следующего дня.

— Ну, и ты должен был, не медля ни секунды, собрать своих помощников, бежать с ними к этому кабаку, схватить и перевязать всех, кто там был, бросить их в подземную тюрьму и затем уже известить обо всем меня.

— Я так и поступил бы, монсеньор, если бы только была возможность. Только в два часа узнал я, что Дегре был накануне вечером у Рикёра; в три, во главе порядочного отряда, я уже был у кабака. Но, к несчастью, уже поздно — злодеи скрылись.

— Значит, они были предупреждены. Этот дурак д’Аржансон сажает на места изменников, предателей!

— Вернее, что, совершив преступление, они сами догадались откочевать подальше от этого квартала. Мы нашли кабак уже запертым, и соседи сказали нам, что его не отворяли с самого утра.

— Надеюсь, вы выломали дверь?

— Да, монсеньор. Мы тщательно осмотрели трущобу, но не нашли в ней ничего, кроме клочьев изорванного платья, разбитой посуды и кровяных пятен на полу и на стенах. Бедного Дегре, вероятно, заманили в каморку за прилавком, связали его там, да ловким ударом кинжала и покончили с ним разом.

— Хорошо! — отвечал министр, выслушавший не сморгнув глазом страшное донесение. — Но как объяснить то, что злодеи, вместо того, чтобы бросить тело и тут же спасаться от преследований полиции, явились наряженными после этого на маскарад?

— Вы, монсеньор, упускаете еще из виду то важное обстоятельство, что убийцы не предполагали, чтобы кому-либо могло быть известно пребывание Фирмена в заведении Рикёра. Им надо было непременно увезти тело из кабака.

— Да ведь они же бросили кабак, скрылись, говоришь ты?

— В том-то и дело, что мы немножко сплоховали, монсеньор; не надо было нам вламываться силою, а тихонько, осторожно следить издалека — тогда злодеи были бы теперь уже может быть в наших руках.

— Конечно, ты сглупил. Ну, говори дальше.

— Если предположить, что негодяи не имели намерения окончательно бросить кабак, то дело объясняется очень просто. Чтобы отвязаться от мертвеца, им легче и удобнее было устроить эту маскарадную штуку, чем тащить тело по всему городу на глазах полиции к реке.

Лицо внимательно слушавшего Дюбуа делалось все задумчивее и серьезнее и он наконец сказал Ларфайлю:

— Для простого сыщика ты очень неглуп, приятель, и рассуждаешь, право, недурно. Но интересно знать, что скажешь ты о лоскутке бумаги, привязанном к рукоятке кинжала? Мне кажется, что это была большая неосторожность со стороны преступников.

— Тут уже прямо выступает наглость и отвага Лажонкьера, монсеньор. Этот человек не любит оставаться в тени, действовать исподтишка, он прямо, открыто, выступает, как честный солдат, на отчаянный бой с правительством.

— Ах ты бродяга!.. Да как ты осмеливаешься восхвалять мне этого нахала! — сверкнул на агента гневным взором Дюбуа.

— Могу ли я, монсеньор, восхвалять человека, против которого выступаю на смертельный бой, но изучить, узнать врага я обязан, и почему же не отдать ему должного?

Несмотря на свой вспыльчивый, сумасшедший прав, Дюбуа умел слушать, когда было нужно, умел и распознавать людей. Он был поражен верностью взгляда и холодной решимостью этого маленького, незаметного человека и только тут узнал ему цену.

— Послушай, — сказал он, глядя прямо в глаза Ларфайлю, — ты, как я вижу, неглуп и мастер своего дела. Ты говоришь, что, кажется, напал на след этого дьявола во плоти — ну и куй железо. Я уполномочиваю тебя действовать по твоему усмотрению, делай и распоряжайся, как знаешь. В случае успеха — будущее твое обеспечено.

— Рад служить вам, монсеньор, но чтобы душой и телом отдаться делу Лажонкьера, надо потратить немало времени, а я ведь не освобожден и от других занятий.

— Об этом не хлопочи, я сам переговорю с медведем д’Аржансоном. Итак, не гоняйся за маленькой дичью, а иди на крупного зверя.

— Благодарю вас, монсеньор, за столь лестное для меня доверие, — сказал наконец тронутый Ларфайль. — Мы с покойным Дегре давно порешили покончить с этой бандой Лажонкьера, которая причиняет столько забот и беспокойств господину регенту и вам, монсеньор. Бедный товарищ мой погиб в этой борьбе, но я еще жив и Бог поможет мне предать убийц в руки правосудия.

— Ну, а помимо открытий на улице Пьер-Леско, удалось тебе еще что-нибудь узнать? — прервал его Дюбуа, не любивший патетических сцеп.

— Как же, монсеньор. Вчера утром один из заговорщиков был уже почти в моих руках. Более часу следил я за ним...

— И ты выпустил его, скотина? — крикнул Дюбуа.

— Он на моих глазах вошел во внутренние покои господина регента.

При таком невероятном сообщении Дюбуа так ударил кулаком по столу, что опрокинул чернильницу.

— Да что ты, с ума спятил или потешаешься надо мной, негодяй?! — вскричал он, вскакивая с кресла.

Трудно сказать, что произошло бы далее, если бы в самую критическую минуту не показался на пороге сам герцог Орлеанский. Регент Франции часто запросто посещал своего первого министра и на этот раз Филипп был не один — за ним шел Ло. Герцог Орлеанский во многом сходился с шотландцем и не проходило дня, чтобы Червонный Туз не призывался в Пале-Рояль, где разговоры с вопросов финансовых очень часто сводились на вопросы менее серьезные и более интересные.

Дюбуа тоже почти всегда допускался на эти интимные беседы, к величайшему огорчению степенного д’Аржансона и добродетельного герцога де Сен-Симона.

На этот раз и сам регент и его фаворит были, казалось, в самом веселом, игривом расположении духа. С громким смехом переступал герцог Орлеанский порог кабинета Дюбуа — генеральный контролер только что рассказал принцу какую-то пикантную историю.

— Да, вот Дюбуа разрешит наш спор, — говорил регент. — Он скажет, возможное ли это дело, чтобы наши светские красавицы могли уступить пальму первенства какой-то цветочнице на улице Кенкампуа. Однако, любезнейший Ло, вы уже слишком высокого мнения о произведениях своих владений. Признаю, что на миссисипских землях ваших, действительно, с поразительной быстротой вырастают миллионы, но чтобы там вырастали такие неслыханные красавицы...

Дюбуа, так не во время призванный на третейский суд, вместо ответа зарычал как разъяренный лев.

— Бог мой! — вскричал министр, воздевая руки к небу. — И вы можете, монсеньор, заниматься таким вздором? Немало же у вас свободных часов! До девчонок, до маркиз ли тут!.. Ведь голова идет кругом!..

— Умерьте ваш пыл, мой друг, Дюбуа! — спокойно ответил ему регент. — И что за торжественный тон, нельзя ли узнать причину?

— А можете расспросить вот этого человека, монсеньор, — он знает какие искусные сети плетут против регента враги его, в то время, как сам повелитель разбирает достоинства и недостатки уличных торговок! И Дюбуа потащил дрожавшего Ларфайля к принцу.

— А-а! Старый знакомый!? Ведь это тот самый человек, который тогда на маскараде вызвался отомстить злодеям?

— Тот самый, монсеньор.

— Схвачены негодяи?

— Да, как бы не так! Самих-то вас того и гляди схватят, а Лажонкьер и ухом не ведет — разгуливает себе по Парижу, да не забывает иногда, для развлечения, посетить и самого господина регента, который принимает дорогого гостя в своих внутренних покоях.

— Аббат, что за глупые шутки позволяешь ты себе? — уже с оттенком недовольства кинул принц.

— Ну, теперь говори ты! — крикнул Дюбуа, толкая несчастного Ларфайля, который дорого бы дал, чтобы избавиться от чести говорить с господином регентом.

Заметив смущение агента, Филипп Орлеанский, относившийся всегда снисходительно к низшим, поспешил ободрить Ларфайля несколькими ласковыми словами.

— Монсеньор, — начал дрожащим голосом сыщик, — вот что произошло вчера. С тремя помощниками своими я вмешался в толпу, запрудившую улицу Кенкампуа. Явился я туда с намерением выследить одного из заговорщиков, который часто болтается там и увивается около хорошенькой цветочницы...

— Послушайте, Ло, уж это не та ли богиня красоты, которая, кажется, покорила и ваше сердце? — усмехнулся регент.

— Именно, именно, монсеньор, и агент тот самый.

— Видишь, Дюбуа, я знал все это раньше тебя, а ты говоришь, что я не слежу ни за чем. Продолжай, любезный, — обратился он затем к Ларфайлю.

— И я действительно не ошибся, монсеньор, — продолжал агент. — Лишь только обратился к цветочнице с несколькими милостивыми словами, господин генеральный контролер, как из толпы выдвинулся какой-то человек, по-видимому, весьма недовольный этим обстоятельством. Лицо его было мне знакомо, хотя я и не мог с точностью определить, где я его видел, но в том, что это один из банды Лажонкьера, я был уверен. Для успеха дела я должен был прибегнуть к хитрости. Едва только вошел господин Ло в отель Вест-Индской компании, я сделал вид, что хочу с помощью своих товарищей похитить красотку, рассчитав не без основания, что обожатель ее выступит защитником и, таким образом, сам подаст мне повод к его немедленному аресту...

— О-о! — нахмурился регент, — не одобряю, братец, не одобряю таких крутых мер.

— Ах, монсеньор, никогда ничего не поймете вы в полицейских делах, а потому и не суйтесь в них, не мешайте, по крайней мере, другим! — сердито дернул плечом Дюбуа.

— Да и притом красотка наконец стоила того, чтобы ее похитили, — прибавил Ло.

— В таком случае, вы, господин генеральный контролер, и будете в ответе за все варварства, допускаемые нашим первым министром. Но послушаем, господа, конец этой любопытной истории.

— Дело шло прекрасно, — продолжал Ларфайль, — несмотря на то, что у преследуемого мною заговорщика явился защитник, разыгравший из себя важного барина. Нам удалось окружить молодцов и мы готовились уже их забрать, как вдруг явился какой-то непрошенный комиссар, который все решительно испортил.

— Как испортил? Да ведь его прямая обязанность — поддержать тебя! — крикнул Дюбуа.

— Конечно, монсеньор. Я и шепнул ему, кем я послан и от чьего имени действую, да он не захотел слушать и прибавил: сейчас же отпустить цветочницу и ее защитников. Волей-неволей я должен был повиноваться, да еще благодарил судьбу за то, что выбрался из разъяренной толпы цел и невредим.

— Негодяй! Подлец! Пьяница! — рычал министр. — Готов ручаться чем угодно, что это прекрасный выбор осла д’Аржан­сона! А ты, скотина! Ведь тебя стоит сослать на галеры за то, что ты позволяешь пьяным негодяям издеваться над собою!

— Монсеньор, сила была не на моей стороне и потому я должен был уступить, хотя для виду. Но так как личность этого странного комиссара показалась мне крайне подозрительной, то я решил проследить его.

— Ну, это хорошо. Что же ты высмотрел?

— Очень скоро пришлось мне, монсеньор, окончательно убедиться в своих догадках: я прицепился сзади к фиакру, в который сел комиссар, и когда экипаж, после получасового переезда, остановился, то из него вышел уже не комиссар, а офицер.

— Ну, и ты, конечно, бросился на негодяя и задержал его?

— Я сделал бы это, монсеньор, если бы имел возможность, но... тут-то и случилось то, что показалось монсеньору столь невероятным, неправдоподобным... Мнимый комиссар остановился у входа...

— Да что ты все не договариваешь? — сердито топнул ногой Дюбуа.

— Да я ведь уже докладывал монсеньору, что комиссар этот поднялся по лестнице, ведущей во внутренние апартаменты монсеньора регента в Пале-Рояле.

— Да как же впустили его?

— Швейцар без слова, почтительно пропустил его наверх.

— Ну это, любезный, уже слишком.

— Должен еще сообщить монсеньору, что этот самый швейцар меня не пропустил, грубо толкнул и даже пригрозил мне алебардой, — обиженным тоном закончил Ларфайль свое повествование.

Герцог Орлеанский не мог выдержать долее и расхохотался, Ло последовал его примеру, один Дюбуа пришел в страшнейшее негодование.

— Смейтесь, смейтесь, монсеньор! — кричал он заикаясь, смейтесь досыта, потому, что все это действительно очень забавно! Всякий негодяй, разбойник, посягающий на жизнь самого правителя страны, входит к нему также легко и свободно, как и на мельницу! Скажите, как это смешно! Да и почему вы знаете, что это был не сам Лажонкьер? Полковник-то этот славится ведь своими художественными переодеваниями! Золото испанское он сыплет пригоршнями, так что ему очень нетрудно подкупить ваших слуг. Двери злодею уже открыты и ничто, конечно, не помешает уже теперь отважному полковнику явиться в Пале-Рояль, когда ему вздумается, и преспокойно средь бела дня зарезать господина регента! Действительно, надо удивляться вашей осторожности, монсеньор! — Дюбуа ораторствовал, а регент покатывался со смеху, и это непростительная беспечность принца довела преданного аббата до такого бешенства, что он начал как сумасшедший носиться из угла в угол по кабинету, опрокидывая столы и стулья, забыв и собственное достоинство, и присутствие господина регента.

В страхе и трепете стоял бедный Ларфайль и творил про себя молитву — ему уже представлялась Бастилия со всеми ее ужасами.

— Да чего ты расходился так, аббат? — крикнул наконец Филипп своему обезумевшему министру. Неужели ты не понимаешь, что бедный малый от усталости и всех пережитых им вчера волнений несет чепуху, которая создана его расстроенным воображением?

— Монсеньор, — осмелился возразить Ларфайль, — я уже свыкся с усталостью и волнениями и был вчера так же спокоен, как в настоящую минуту; а то, что я имел честь сейчас передать монсеньору, то видел наконец собственными глазами.

— Ну, в таком случае, ты мог принять один фиакр за другой.

— Монсеньор, ошибки не могло быть, потому что я уцепился за рессоры экипажа через несколько минут после того, как комиссар вошел в него.

Такая настойчивая уверенность агента заставила Филиппа призадуматься.

— А-а! Теперь начинаю догадываться! — ударил себя принц рукою по лбу. — В котором часу, говоришь ты был ко мне допущен этот офицер?

— Вчера утром, в десять часов.

— Хорошо. Ну, а каков он из себя?

— Рослый, плечистый, но сгорбленный, ходит с трудом, опираясь на палку; платье на нем военного покроя, один глаз подвязан и рука на перевязи.

— Ну, так это мой старый товарищ по службе, командор Анжело Барони, итальянец.

— Как монсеньор! Вы знаете этого человека?

— Да как же мне не знать его, когда он командовал одним из батальонов д’Альберготти в битве под Турином и был так же, как и я, ранен в руку. С 1707 года я потерял его из виду; он оставил службу и удалился в свои пьемонтские владения. От скуки Барони вздумал теперь объехать Францию и, находясь в Париже, захотел повидаться со мною; я с своей стороны тоже был рад старому товарищу, ведь я знаю его уже более двадцати лет.

— Монсеньор, тут вышло какое-то недоразумение, — бормотал сконфуженный и совершенно сбитый с толку Ларфайль.

— Ну, братец, докончи-ка мне портрет человека, вышедшего вчера из фиакра. Он был в синем фраке, высоких сапогах и треуголке надетой набок?

— Точно так, монсеньор.

— Ну, конечно, это был Барони, в том не может быть сомнения. Если же и его считать заговорщиком, то я, право, готов уступить регентство герцогу дю Мэн.

Ларфайль не смел более возражать, однако, оставался при своем прежнем убеждении, и этот товарищ герцога Орлеанского по оружию казался ему, несмотря на представленные доказательства, крайне подозрительным. Дюбуа между тем поуспокоился и внимательно следил за разговором. Когда Филипп замолчал, грозный министр подошел к Ларфайлю и дернув его за пуговицу камзола, крикнул внушительно:

— Потешаешься ты что ли, негодяй, над нами, что мелешь, что только влезет в твою дурацкую башку?

— Монсеньор, — твердо и спокойно отвечал сыщик, — донесение мое верно, я передавал только то, что действительно видел, ничего не убавляя и ничего не прибавляя.

Агент так упорно стоял на своем и так смело и открыто глядел в глаза министру, что тот отошел от него и опять в волнении зашагал по кабинету.

— Барони!.. Что еще за новый гусь? — ворчал Дюбуа. — Новый авантюрист... Италия только ими и награждает нас.

— Отзывайся, аббат, поуважительнее о моих друзьях, — заметил ему Филипп Орлеанский.

— А к чему лезет этот старый друг ваш в Пале-Рояль?

— Да просто повидаться, поговорить со мною.

— Позвольте спросить, о чем же беседуете вы с этим Анжело Барони?

— Что за глупый вопрос! Но так как ты очень уж допытываешься, изволь, я потешу твое любопытство: этому командору я всегда рад уже потому, только, что он очень сведущ в магии и других интересующих меня науках.

— Так вот оно что! Этот ловкий интриган, конечно, уверил монсеньора, что владеет тайной изобретения философского камня и под этим благовидным предлогом выманивает у старого друга груды золота на разные химические опыты?

— На этот раз, ты не угадал, аббат. Такие штуки Барони предоставляет шарлатанам, а сам залетает повыше.

— Ах, Боже мой! Уж не изобрел ли он новую финансовую систему? — насмешливо улыбнулся Дюбуа, поглядев на Ло.

— Лучше того! Он может вызывать сатану.

Если бы сам дух тьмы предстал в описываемый момент пред очами Дюбуа, то аббат все уже не мог бы подпрыгнуть выше, чем подпрыгнул, услыхав слова принца.

Ло, владевший более собою, только усмехнулся. Ларфайль, благоразумно ретировавшийся в самый отдаленный угол, навострил уши.

— Да что же тут такого удивительного, что меня интересует вызов сатаны? — обратился к присутствующим регент.

— А где намеревается ученый муж этот показать вам образчик своего удивительного искусства, монсеньор? — уже совершенно серьезно спросил Дюбуа.

— Конечно не в твоем кабинете, аббат.

— Вероятно, в каком-нибудь темном погребе?

— Ни день, ни место еще не назначены, но Барони говорил мне вчера, что надеется устроить это в одной заброшенной каменоломне; надо только дождаться новолуния.

— И вы намерены туда отправиться?

— Еще бы!

— Одни?

— А ты предчувствуешь, что я возьму тебя с собою?

— Слуга покорный! Я, нисколько не горю желанием видеть черта...

— Тем более, что лет через десять, максимум через двадцать, ты и так надеешься с ним познакомиться.

— Шутите, монсеньор, шутите, сколько угодно, а уж этот Барони не минует моих забот и попечений и я уж найду ему помещение более комфортабельное, чем заброшенный пустырь!

— Если не хочешь рассердить меня, то, пожалуйста, не суйся туда, где тебя не спрашивают. Следи за своим Лажонкьером, а приятеля моего, командора, не тронь, потому что это единственный человек, который хотя несколько развлекает меня.

— Посмотрим, чем-то кончатся все эти заботы, — проворчал Дюбуа.

— Возможное ли это дело, чтобы вы верили в колдовство? — не без удивления спросил Ло.

— Не могу сказать, чтобы я давал уже слишком много веры всему чудесному, сверхъестественному, но и отрицать тоже не берусь. К тому же все эти таинственные опыты — такое спасительное средство против скуки, а если бы вы только знали, как я иногда скучаю! Да и притом, должен признаться, что еще много лет тому назад приходилось мне видеть очень странные вещи в этом роде.

— Как! Не шутя, вам случалось видеть...

— Не самого господина Вельзевула, нет. Но вот послушайте. Это было в 1706 году, перед самым моим походом в Италию, в доме бедненькой Луизы де Серри, которой я только что купил д’Аржансонское имение, чтобы сделать ее графиней. Барони был тогда тоже здесь. Я повез его однажды с собой к мадам д’Аржансон и он предложил нам показать, при какой обстановке скончается король.

— И Барони не обманул вас?

— А вот увидите. У Луизы жила, с самого дня своего появления на свет, маленькая девочка, никуда не ходившая, никого не видавшая, следовательно, не имевшая никакого понятия о короле и придворных. Барони взял стакан простой, чистой воды, сделал над ним несколько пассов и произнес какие-то ему одному понятные слова; затем велел ребенку пристально глядеть в воду и говорить нам, что он там будет видеть.

— Шарлатанство! — мотнул головой министр.

— Хочешь верь, хочешь нет, но только не мешай мне рассказывать. Девочка сначала ничего не видела, хотя долго послушно глядела на дно стакана; через несколько минут ребенок, однако, вскрикнув от удивления, стал с необыкновенной ясностью и точностью описывать комнату короля в Версале, комнату, которой малютка, заметьте, никогда не видала.

— Да почему вы знаете, что действительно не видала? Наконец, другие могли видеть и передать точное описание этой девочке.

— Да погоди! Выслушай, что было далее. Она потом совершенно верно описала нам короля, лежавшего в постели, Ментенон, забившуюся в угол, плачущую или делающую вид, что плачет, и затем всех, кто находился у смертного одра Людовика XIV, девять лет спустя после передаваемого мною случая.

— Все это пустяки, монсеньор!

— Называй, как знаешь, только прибавлю еще, что девочка эта описала нам даже ребенка, которого нежно обнял умирающий король.

— Его величество короля Людовика XV, — прошептал Ло.

— Именно, и портрет был нарисован поразительно верно. Не забудьте, главным образом, того, что описываемый мною случай относится к 1706 году; между тем как юный король наш появился на свет уже только четыре года спустя, в 1710 году. Затем, увидав в воде и мое отражение, ребенок вскрикнул и сказал, что более ничего не видать. Мне показалось странным, что девочка не упомянула ни слова ни о монсеньоре, сыне короля, ни о герцоге Бургонском, его внуке, ни о герцогине Бургонской, ни о герцоге де Берри — и я с любопытством спросил ее, неужели она не видит таких-то и таких-то лиц? Но малютка отвечала, что нет, не видит. Я не мог тогда понять причины, но будущее само пояснило ее. Я уже упоминал, что это было в 1706 году. Все четыре лица, названные мною, были тогда в полном цвете сил и здоровья, и между тем все они умерли ранее Людовика XIV, скончавшегося в 1715 году. Ну-с, господа неверующие, что имеете сказать насчет всего этого?

— Да что сказать, монсеньор, кроме того, что Барони ваш — искусный обманщик, а вы — легковерный безумец, поддающийся на его ловкую удочку, — ответил Дюбуа.

— Ты бранишься, аббат, но вовсе ничего не доказываешь.

— А вот предложите ему произвести новый опыт при мне и сказать нам только, где мы будем все трое через четыре года, когда его величество достигнет совершеннолетия.

— Ну, это-то сказать, положим, нетрудно. Я отправляюсь, сложив с себя заботы регентства, на покой в свое имение Вильер-Коттере. — Ты к тому времени переселишься уже, вероятно, в подземное царство; а Ло будет, конечно, миссисипским императором.

— Прекрасно, монсеньор, а все же советую вам остерегаться вашего командира. Впрочем, я постараюсь собрать о нем самые верные сведения.

Филипп уже начинал сердиться на непрошенный контроль аббата над его друзьями, как дверь кабинета отворилась и первый камердинер принца, Кош, подал регенту раздушенную розовую записочку.

— Ого! Так рано маркиза уже просит меня к себе, — сказал Филипп, наскоро пробежав записку, — Нечего делать, надо идти — женщины не любят ждать. Любезный Ло, успокойте, если можете, этого сумасшедшего аббата; он, кажется, готов посадить под арест всех мирных парижских граждан. До свидания!

И затем, круто повернувшись на своих красных каблуках, принц направился уже к двери, которую почтительно распахнул перед ним камердинер, но вдруг вспомнил тут Филипп о Ларфайле, смиренно жавшемся в уголке.

— Не советую тебе, любезный, терять вперед время попусту и гоняться по Парижу за моими знакомыми; а приударь-ка посильнее за убийцами твоего товарища. Обещаю тебе сто луи в награду за их поимку.

Сыщик раболепно согнулся пред повелителем и не успел еще поднять головы, как Дюбуа, уже не стесняемый более присутствием принца, кричал на всю комнату:

— Не мешкай, не мешкай, надо спешить! Вы господин Ло, кажется, не менее меня заинтересованы в этом деле с Лажонкьером, потому что, попади только регент в руки негодяев — нам с вами не миновать виселицы.

— Все может быть, — флегматично отвечал шотландец, — и, конечно, не мешает придержать этого отчаянного полковника.

— Оно хотя не так легко, как вы предполагаете, но надо же испробовать все возможное, надо наконец что-нибудь придумать. Итак, — обратился затем министр к Ларфайлю, — ты уверен, что в фиакр сел комиссар, а вышел из него офицер?

— Уверен, монсеньор, также как и в том, что комиссар этот был подставной, а не настоящий.

— Следовательно, можно безошибочно сказать, что командор Барони имеет сношения с бандой Лажонкьера!

— Но как же не берете вы во внимание того, что монсеньор регент уже так давно знаком с этим итальянцем? — сказал Ло.

— Да что же это доказывает? Не опровергаю того, что Барони служил когда-то вместе с герцогом и забавлял его своими магическими опытами, но кому служит теперь этот подозрительный командор — мы с вами знать не можем, а потому и излишняя доверчивость тут совсем не у места. Теперь молодцу уже, конечно, не попасть более таким незаметным образом в Пале-Рояль; но этого все-таки слишком мало — мне нужен Лажонкьер, негодяй Лажонкьер! А в трудной задаче поимки этого неуловимого субъекта, полагаюсь уже только на тебя, дружище! — фамильярно хлопнул он по плечу агента.

— Рад стараться, — ответил Ларфайль.

— Но подумал ли ты о том, как взяться за дело?

— Подумал, монсеньор. Я полагаю начать опять с цветочницы.

— А-а! С красотки, заинтересовавшей так господина Ло?

— Заинтересовавшей меня, однако, менее акций Миссисипи, — улыбнулся генеральный контролер. — Впрочем, малютка, действительно, очень-очень недурна.

— Монсеньор, — продолжал Ларфайль, — хотя мне и не удалось схватить подозрительного защитника продавщицы, но лицо его осталось у меня в памяти, так что теперь ему не ускользнуть от меня. А встретить красавчика нетрудно, стоит только пойти к таверне «Деревянная шпага» близ улицы Кенкампуа, в Венецианском переулке.

— Я слышал об этой таверне, — заметил Ло. — Один из наших маклеров, еврей Авраам, обделывает там довольно крупные дела.

— Таверна эта содержится отцом хорошенькой цветочницы, фламандцем по прозванию Седая Борода.

— Ты, надеюсь, собрал о нем нужные сведения?

— Я, действительно, справлялся об этом человеке, но не узнал ничего особенного. В Париже поселился он уже давно с женой и дочерью, которую привез сюда еще ребенком. Приехал он уже достаточно обеспеченным человеком, потому что тут же мог купить дом. Дела его таверны процветают и, по-видимому, кабатчик этот стоит вне всяких подозрений, между тем как я уверен, что он имеет важные сношения с бандой полковника.

— Да кто же мешает тебе, захватив человек двадцать городской стражи, ворваться в этот подозрительный кабак и перевернуть все вверх дном?

— Такой неосторожный шаг помешал бы только благоприятному исходу дела, монсеньор. Мы ничего бы не нашли, а только спугнули бы заговорщиков с насиженного места. Я рассчитываю достигнуть цели совершенно иным путем, жду только вашего разрешения.

— Как же возьмешься ты за это чертовское дело? Смотри, не попадись в западню, как твой Дегре.

— Монсеньор, Дегре был смел, но неосторожен, я же постараюсь быть неузнанным. Если меня освободят от других служебных обязанностей, то в моем распоряжении будет немало времени, чтобы следить за таверной и ее посетителями. На Ларфайля можете положиться, сам ловкий комиссар не узнает его. Для большей уверенности в успехе, попрошу только монсеньора уже заранее вручить мне бланк на арест лица, взятого мною.

— Ты говоришь о Лажонкьере и его соучастниках? Само собой!

— Буду просить о том же и относительно цветочницы, монсеньор.

— Далась тебе эта цветочница!

— Монсеньор, я уже докладывал вам, что только через цветочницу и ее обожателя надеюсь накрыть главных заговорщиков. Если мы заберем девушку при нем, то он, конечно, вступится за нее и через это попадется тоже в наши руки; если же дело устроится без него, то мы не замедлим распустить слух о том, что красотка заперта в городской больнице — и молодчик, конечно, станет бродить кругом да около, чтобы повидать свою красавицу.

— Ты рассчитал недурно, смекалки тебе не занимать стать; а только про отца-то красотки ты и позабыл, приятель. Трактирщик ведь не баран бессловесный — молчать не станет; кинется, пожалуй, к самому регенту — тот и велит освободить девчонку.

— Из собранных мною сведений, монсеньор, можно заключить, что трактирщик не питает особенно нежных чувств к своей дочери; да и притом, мне кажется, и не будет надобности запирать девушку в больницу.

— А куда же ты ее денешь? Посадишь что ли в отель Вест-Индской компании? — прибавил министр, взглянув на Ло.

Генеральный контролер рассмеялся и замахал руками.

— Вам ведь известно, монсеньор, что господином д’Ар­жансоном издан приказ: забирать всех бродяг мужского и женского пола и отправлять их под надежным конвоем в Брест, а оттуда — в Луизиану.

— Чтобы заселить наши богатые колонии по течению Миссисипи, — договорил за Ларфайля знаменитый изобретатель новой финансовой системы.

— Ваша прекрасная идея, господин Ло, послужит нам, может быть, подспорьем в борьбе с разбойником Лажонкьером, — заметил Дюбуа. — Итак, — обратился он затем к Ларфайлю, — действуй! Я одобряю твой проект. Действуй! Только, если возможно, избегай шума и скандала. Для захвата девчонки надо бы прибрать благовидный законный предлог.

— Да самая профессия молодой девушки, шляющейся с утра до ночи по парижским улицам, дает уже полиции право обратить на нее внимание и распорядиться с нею безо всяких церемоний. Будьте спокойны, монсеньор, все устроится без шуму.

— Ты — малый-то неглупый, на все найдешь ответ, — сказал Дюбуа, доставая из бюро бумагу за своей подписью и печатью. — Вот тебе бланк для приказа об аресте. Д’Аржансону я напишу сегодня же о том, чтоб он освободил тебя на время от служебных обязанностей, а в поимке полковника дал бы тебе полную свободу действий. Теперь можешь отправляться, но ко мне не смей показывать и носу до того дня, как притащишь связанного по рукам и по ногам Лажонкьера.

Ларфайль взял бумагу и, раскланиваясь чуть не до земли, задом стал пятиться к дверям.

— Кстати! — крикнул министр, когда сыщик отворял уже дверь, — не теряй попусту дорогого времени, не гоняйся за синьором Барони! За него я уже сам возьмусь.

Глава 5

V

Шевалье Луи дю Терн де Гранпре ничем не походил на прочих сотоварищей Лажонкьера, не имел с ними ничего общего. Хотя банда полковника и состояла, по преимуществу, из офицеров, унтер-офицеров и солдат, оставшихся без дела и без средств к существованию после мира 1714 года, но тут были люди разного сорта: и отставные ветераны, и наемные полусолдаты-полуворы, были и негодяи, служившие Лажонкьеру только потому, что он платил щедро, негодяи, всегда готовые перейти в первую попавшуюся шайку разбойников и грабителей, которых было тогда немало в Париже и его окрестностях. Лажонкьер был мастер своего дела и умел держать весь этот сброд в ежовых рукавицах; вождь сыпал золото, но в то же время готов был размозжить голову каждому ослушнику. Доверяться таким людям, положиться на них было, конечно, невозможно. Лажонкьеру нужен был верный, надежный помощник — и вот судьба натолкнула полковника именно на такого человека.

Дело было в Брюсселе. Возвращаясь однажды поздно ночью после большого проигрыша домой, полковник совершенно случайно спас жизнь шевалье дю Терну, которого хотели прихлопнуть и обобрать какие-то бродяги. Одного из бандитов Лажонкьер положил на месте, остальные разбежались, и следствием такого рыцарского подвига было то, что полковник приобрел себе в лице спасенного им человека верного и преданного друга. Проигравшийся Лажонкьер сейчас же поспешил извлечь выгоду из новой дружбы и тут же на улице прихватил у дю Терна заимообразно шестьдесят луи. Деньги эти не были еще возвращены полковником и тогда, опять-таки совершенно случайно, он встретился с дю Терном уже несколько лет спустя в пале-рояльском саду. Сметливый авантюрист сообразил, что может извлечь не малую пользу из этого немножко забытого им друга, и начал с того, что тотчас же возвратил ему взятые у него в Брюсселе шестьдесят луи, а затем уже стал с участием расспрашивать молодого человека о том, что он поделывает, да как поживает.

Дю Терну, мы знаем, не везло. Безжалостно отставленный императором германским, шевалье явился в Париж с рекомендательными письмами к родовитым нидерландским графам и князьям, имевшим вес и при французском дворе. Через их ходатайство дю Терн надеялся вступить в прежнем чине на службу во французские войска. Целые полгода хлопотал молодой человек, но дело не подвигалось; наконец получен был от герцога Орлеанского ответ самый неблагоприятный: принц отказал наотрез покровителям дю Терна, сказав, что ему не нужен офицер, отставленный другим монархом и что, по его мнению, один и тот же солдат не может быть одинаково верен двум разным государям.

Дю Терн был оскорблен, задет за живое и Лажонкьер встретил в нем благодарную почву для посева своих революционных семян. Без обиняков приступил ловкий вербовщик к делу, показав при этом молодому человеку диплом на звание полковника, подписанный королем испанским. Лажонкьер поклялся, что поставит на бланке имя дю Терна, если только тот согласится помочь ему в деле похищения регента Франции.

Дю Терн, действительно, не заставил себя просить долго. Он был молод, честолюбив, а будущего у него не было, приходилось прозябать на жалкие крохи, оставленные ему отцом, — и шевалье ухватился с жаром за предложение Лажонкьера, как за единственное средство к спасению. С одним только условием вступал дю Терн в ассоциацию полковника: он отказывался от всякого денежного вознаграждения, потому что не хотел смешиваться с толпой низких наемников. Нечего, конечно, говорить, что Лажонкьер не нашел такое условие неудобным или невыгодным для своего кармана.

Итак, союз был заключен, и обе стороны строго выполняли обещанное.

Полковник требовал от дю Терна только таких услуг, которые не претили благородной натуре молодого шевалье, неспособной ни на какой низкий поступок. Когда нужны были хитрость и пронырство, или грубая расправа, коновод посылал другого своего помощника, Лорана де Милля, который не отличался щекотливостью и разборчивостью.

Шевалье обязан был, однако, ежедневно являться к своему патрону для переговоров в скромное убежище, обязательно предоставленное заговорщикам содержателем таверны «Деревянная шпага». Обязанность эта нисколько не тяготила молодого человека, потому что она доставляла ему случай лишний раз увидеть Виолетту.

Как могло случиться, что он, шевалье дю Терн де Гранпре, влюбился в дочь простого кабатчика — молодой человек и сам не понимал; правда, любовь слепа и принуждения отнюдь не терпит никогда, но надо сознаться, что и замкнутый, уединенный образ жизни дю Терна играл тут не последнюю роль; Шевалье не сразу, не с первой встречи влюбился в молодую девушку; чувство незаметно закралось в его душу и затем росло и крепло с каждым днем. Введенный в таверну «Деревянная шпага» и посвященный в ее сокровенные тайны самим полковником, дю Терн увидел там Виолетту и на первый раз заметил в ней только очень красивую девушку — и ничего больше; но чем дальше, тем более очаровывала его красавица и наконец стала для него главной, единственной целью существования. Сам шевалье понял насколько дорога ему Виолетта только в ту минуту, как выступил защитником девушки на улице Кенкампуа; он готов был пожертвовать за нее жизнью и в то же время зверская ревность к богачу-шотландцу душила его. Одна только мысль о том, что Ло мог каждую минуту возобновить свои преследования, одна эта мысль выводила из себя дю Терна и он готов был сейчас, сию минуту потребовать удовлетворения от богача, осмеливавшегося оскорбить его будущую невесту; но, связанный словом, данным Лажонкьеру, шевалье сдерживал кипевшую в нем бурю и вооружался терпением. Настанет и для него день торжества, день полного триумфа, день этот уже близок — и тогда-то посчитается он с Червонным Тузом. Времени оставалось немного, надо было на что-нибудь решаться, что-нибудь предпринять, наконец объясниться, сговориться с девушкой; а этот невозможный дядя Пьер выдумал еще посадить бедняжку в пустую бочку, на смех прохожим, да еще заставил ее штопать чулки всяким оборванцам! День — за иглой, вечер — за стойкой кабака — вот на какое ужасное существование была обречена красавица Виолетта! И в такой-то обстановке должен был ежедневно видеть свое божество дю Терн. Никогда не болел он так душой, когда девушка весело и беззаботно продавала свои фиалки на площадях и улицах Парижа, хотя покупателями были по большей части такие же лакеи, солдаты и мастеровые, как те, которым она теперь штопала чулки; но самое ремесло штопальщицы казалось ему таким недостойным, низким... Надо было покончить со всей этой гадостью, вырвать бедняжку из железных лап Седой Бороды; но как все это сделать, когда трудно было даже урвать минутку, чтобы наедине переговорить с девушкой. Уже более двух месяцев ежедневно виделся он с Виолеттой, но молодым людям едва приходилось обменяться пустыми, ничего не значащими фразами, хотя глаза говорили и обещали много. Язык влюбленных имеет, впрочем, с первобытных времен свое, особое значение, и потому если шевалье говорил Виолетте: «Боже мой! Как восхитительны сегодня ваши фиалки, мадемуазель!» то это, конечно, переводилось так: «Виолетта, я вас боготворю!» Или: «Господин шевалье, я выбрала самые лучшие для вашего букета» — это значило: «Луи, позволяю вам обожать себя, потому что сама люблю вас». Но формальное объяснение было все-таки необходимо, неизбежно, так ведется уже искони веков.

Дю Терн чувствовал, что настала минута решительного шага, и был заранее почти уверен в согласии Виолетты, до согласия же ее отца-кабатчика и тетки Марго ему не было никакого дела и он не имел ни малейшего желания посвящать их в свои сердечные тайны, хотя был далек от легкой интрижки и намерения имел самые честные. Заветной мечтой молодого человека было увезти и обвенчаться с ней где-нибудь в Пиренеях. Но того, согласится ли девушка на такой смелый побег — дю Терн не знал и потому на следующий же день после спасения цветочницы он решил во что бы то ни стало переговорить с нею.

Лажонкьера шевалье не видал с самой знаменательной минуты появления его в одежде комиссара, между тем как до тех пор не проходило дня, чтобы переряженный полковник не зашел к жильцу Лаперелля. Дю Терн решил наконец отправиться под вечер в Венецианский переулок, где бедная девушка томилась с утра до ночи в своей импровизированной клетке, и постараться объясниться и сговориться с нею; а потом уже пройти в таверну, где рассчитывал, наверно, встретить Лажонкьера, который всегда проводил в общей зале час или два, прежде чем пробраться в свое тайное убежище первого этажа.

До сих пор дю Терну не предоставлялось еще надобности в переодеваниях, так как он не был известен агентам д’Аржан­сона, но стычка на улице Кенкампуа заставила его быть осторожнее и изменить несколько свой обыкновенный костюм. Ему пришлось отказаться на этот раз от бархатного полукафтана и от атласного, затканного цветами камзола; нельзя было надеть ни шелковых чулок, ни шляпы с богатым испанским кружевом, ни тонкой придворной шпаги; прежний роскошный наряд уступил теперь место скромному коричневому костюму из простой саржи. В новом платье этом дю Терн являлся небогатым буржуа. Со стесненным сердцем шел он к Виолетте, боясь произвести на девушку невыгодное впечатление. Но обстоятельства были настолько важны, что тщеславию и желанию порисоваться не могло быть места, и пришлось переменить самую походку и манеру держать себя по дороге к Венецианскому переулку. Подходил он к этой глухой улице в то самое время, как колокол возвещал закрытие отеля Вест-Индской компании. Толпа медленно, как бы нехотя, расходилась, сожалея об окончании заманчивой денежной ярмарки, обогатившей и разорившей многих в продолжение только нескольких часов. Наступал час обыденного сбора мелких и крупных перекупщиков миссисипских акций в комнате над таверной Седой Бороды Рабочий день бедной Виолетты кончился тоже в это время и потому дю Терн прибавил шагу, чтобы застать еще очаровательную штопальщицу в ее отвратительной бочке. Бедняжка, действительно, была еще на месте и дрожавшими от холода пальчиками старательно работала толстой иглой.

На счастье дю Терна девушка была одна. Шевалье подошел так тихо, а Виолетта была так поглощена своей работой, что молодому человеку пришлось кашлянуть, чтобы заметили его присутствие. Молоденькая штопальщица, надув губки и нахмурив красивые брови, не торопилась поднять голову, потому что ожидала встретить нового непрошенного мучителя с оборванными пятками и носками; но, увидев дю Терна, девушка вспыхнула и радостно вскричала:

— Ах, это вы, господин шевалье! Да вас и не узнать в этом новом костюме.

— Действительно, я очень похож сегодня на сторожа или привратника, — отвечал с насильственной улыбкой шевалье. — Но с третьего дня поневоле приходится остерегаться д’аржан­сонских ищеек.

— Конечно, конечно! — живо подхватила Виолетта. — Ах! Я еще не поблагодарила вас, господин шевалье, за оказанную мне вчера услугу... но, ради бога, не подумайте, что я забыла... Я всегда так часто думаю о вас...

— Неужели вы говорите правду? Неужели действительно я имел счастье вызвать в вас воспоминание...

— Да разве вы могли сомневаться? — подняла она на него укоризненно свои прелестные голубые глаза.

— Я не смел надеяться Виолетта. Но если вы иногда вспоминаете обо мне, то значит любите меня немножко. Я же... я давно люблю вас, Виолетта, — решился наконец высказаться ободренный шевалье.

— Вы любите меня, господин шевалье? — без малейшего смущения переспросила девушка. — Ведь я сама ужасно люблю вас!

Сердце влюбленных слишком требовательно и взыскательно: шевалье остался недоволен ответом Виолетты, несмотря на то, что четверть часа назад едва осмеливался мечтать о нем. Такая молоденькая девушка могла так спокойно и хладнокровно выслушать признание в любви и ответить на него так прямо и не задумываясь, как опытная кокетка! Тут решается все ее будущее, а она таким же беззаботным тоном отвечает: «Ведь я сама ужасно люблю вас!», как если бы сказала: «Я тоже ужасно люблю землянику!»

Разочарование так ясно отразилось на красивом лице дю Терна, что бедненькая Виолетта робким опечаленным голоском спросила:

— Что с вами, господин шевалье? Чем могла я оскорбить вас?

— Послушайте, Виолетта. На мое горячее признание вы ответили...

— Да! Я ответила, что люблю вас — и сказала правду, клянусь вам, правду! — дрожащим голоском, с ребяческой живостью прервала она.

— Я, конечно, должен верить, но...

— Но что же? — чуть не плача переспросила она.

— Но знаете ли вы, что значит — любить? — продолжал он.

— Любить! — удивленными глазами взглянула она на дю Терна. — Да не значит ли это — постоянно думать о том человеке, хотеть видеть его каждую минуту, ощущать в себе готовность пожертвовать за него самой жизнью? Или я ошибаюсь, господин шевалье?

— Нет, Виолетта, все так любят и я сам люблю вас точно так же.

— Да ведь вы мне уже доказали свою любовь, потому что, заступаясь тогда за меня, подвергли себя большой опасности: вас могли ранить, даже убить...

— Виолетта! Не сегодня-завтра мне придется уехать отсюда, навсегда покинуть Францию.

Девушка побледнела и прошептала:

— Это убьет меня.

На этот раз взыскательный шевалье остался доволен. Схватив руку Виолетты, он жадно прильнул к ней горячими губами и сказал с волнением:

— Нет, вы будете жить, жить для нашего общего счастья, вы будете моей женой, Виолетта!

— Вашей женой! — испуганно вскрикнула девушка.

— Да. Когда мы будем женаты, никто и ничто уже не разлучит нас. В день моего отъезда, а день этот уже близок, я напомню вам о данном вами слове и возьму вас с собой. Верьте клятве дворянина и честного солдата, что мы обвенчаемся, лишь только переедем границу.

Виолетта печальными, полными слез глазами глядела на дю Терна.

— А я мечтала... — грустно прошептала она, низко наклонив головку и закрываясь руками.

— Неужели вы сомневаетесь, неужели вы не верите мне? Что же вы не отвечаете, Виолетта, ведь вы приводите меня этим в отчаяние!

— Но это невозможно, господин шевалье, — проговорила наконец девушка.

— Невозможно? Почему?

— Потому что я не пара благородному дворянину, я не могу быть женой шевалье дю Терна де Гранпре.

— Ах, Виолетта! — с укоризной сказал дю Терн. — Если бы вы любили меня, то никогда не решились бы сказать ничего подобного. Какое мне дело до вашего происхождения; да и притом, отец ваш человек состоятельный, а я бедняк, следовательно, не может быть и помину о неравном браке.

Но Виолетта не спешила ответом.

— Кроме всего этого, вы забываете, господин шевалье, что сама я не могу располагать своей судьбой, что я завишу от родителей, — наконец проговорила она.

— Но если вы желаете непременно, чтобы я переговорил с вашим отцом, то я сегодня же могу просить у него руки вашей.

— Это ни к чему не приведет, потому что он все равно не согласится, — печально покачала она головкой.

— Да разве вы не можете обойтись без его согласия? Неужели только из-за одного упрямства вашего отца я должен отказаться от вас, Виолетта? Правду говорил я, что вы меня не любите и никогда не любили!

— Ошибаетесь: я очень люблю вас, но люблю по-своему, господин шевалье. Я мечтала только о том, чтобы видеть вас, слышать ваш голос, жить вашей радостью, вашим горем! Я хотела обожать вас, как в детстве обожала вечернюю звезду, игравшую так заманчиво над верхушками леса.

— Ах, все это химеры! — возразил не привыкший к таким мечтаниям дю Терн. — Я честный человек и люблю всегда идти прямо к цели. Чувство мое к вам глубоко и искренно, но если вы не согласитесь бежать со мною, то мне придется расстаться с вами. Я верю вам, Виолетта, — почему же не пользуюсь я вашим доверием?

— Что вы! Господин дю Терн! Да разве я могу не верить вам, разве я могу сомневаться хоть в одном слове вашем? Делайте со мной, что хотите, везите хоть на край света — до конца дней своих буду я вам верной, послушной рабой, снесу проклятие родителей, перенесу всевозможные трудности и лишения, но... но об одном, об одном умоляю вас: не требуйте, чтобы дочь содержателя «Деревянной шпаги» носила ваше имя!

— Но ведь это безумие, Виолетта! Чего же вам бояться, раз сделавшись моей женой?

— Я боюсь упреков... упреков в будущем.

— Плохо же знаете вы меня, Виолетта, — сказал задетый за живое дю Терн. — Кто это научил вас не давать веры честному слову дворянина?

— Вы хотите знать, кто научил меня? Это мой отец. С самого детства постоянно говорил он мне, что я никогда не должна забывать своего происхождения, так как нет ничего проще, как обмануть простую девушку; сто раз повторял он, что ему легче видеть меня мертвой, чем влюбленной в человека другой среды, другого положения. Он ненавидит, он презирает всех благородных — исключений для него не существует.

— Однако, я никогда не подозревал, что достойный батюшка ваш так гнушается дворянством! Не мешает принять это к сведению и сообщить эту интересную новость полковнику. Странный отец! Так ревниво охраняет свою дочь от ухаживаний людей порядочных и в то же время позволяет ей продавать цветы всякому встречному, да еще сам заставляет ее с утра до ночи выслушивать любезности солдат и лакеев! Действительно, заботливый родитель!

— Но отец не любит меня, — тихо проговорила Виолетта.

— Как!.. Почему вы так думаете? Он, действительно, чересчур строг, суров, но...

— Он ненавидит меня, господин дю Терн, к сожалению, я уже давно убедилась в этом.

— Но какая же причина такой чудовищной ненависти к родной и притом единственной дочери?

— Причина мне неизвестна, — печально качнула головкой Виолетта.

— Но надо же разузнать, наконец, переговорить с ним самим, — нетерпеливо дернул плечом дю Терн.

— Жанка! Домой! — раздалось из дверей таверны.

На пороге показался отец Виолетты.

Грубый голос этот заставил вздрогнуть бедняжку и торопливо стала она собирать свои метки и иголки. Шевалье же направился к суровому родителю, рослая фигура которого грозно выделялась среди ночного мрака в отворенных дверях освещенной таверны.

— А-а! Это вы, сударь, — мрачно обратился к нему кабатчик. — Я так и думал.

— Что вы хотите этим сказать, хозяин? — раздражительно спросил дю Терн. — Чем вы недовольны?

Но вместо того, чтобы ответить молодому человеку, Седая Борода опять заорал во все горло:

— Домой, лентяйка! Иди скорее, помогай матери!

Острым ножом были эти грубые слова для дю Терна. Виолетта привыкла с детства беспрекословно повиноваться своему отцу-мучителю и потому чуть не бегом кинулась домой, кабатчик же, пропустив дочь, опять спокойно стал в дверях.

— Да ответите ли вы мне, наконец? — крикнул взбешенный дю Терн.

— Да что мне отвечать-то вам! — буркнул Седая Борода. — Уж не прикажете ли, сударь, давать всем прохожим отчет в том, зачем да почему велел я Жанке идти домой? — насмешливо поглядел он на поровшего горячку шевалье.

— Я хочу знать, слышите, хочу знать на каком основании осмелились вы, увидев меня, сказать нахально: «Я так и думал».

— Но той простой причине, что уже давно приметил, что вы занимаетесь моей дочерью более чем следует.

— Я, со своей стороны, скажу вам, что так же не обязан никому отчетом, — гордо ответил молодой человек.

— Совершенно верно. Но должен вам сказать, что ухаживание ваше не нравится мне, во-первых, потому что дочь моя не может быть вашей женой и я не позволю ей сделаться вашей любовницей; а во-вторых, вы своим дурачеством можете испортить все дело полковнику, да и на меня навлечь большие неприятности.

— Да причем тут заговор наш?

— Я бы, конечно, мог только сказать вам, сударь, что не раз женщина бывала причиной позора и гибели; но считаю не лишним напомнить еще о скандале на улице Кенкампуа, скандале, который уже навел на наш след ищеек д’Аржансона.

— А что же, по-вашему, надо было в интересах заговора пожертвовать даже честью вашей дочери и отдать ее в руки этого развратника Ло?

— Не беспокойтесь, сударь, я сам сумел бы освободить Жанку. А теперь вы сделали то, что полковник очень недоволен вами и сегодня же вечером намеревается высказать вам это.

— Полковник? Но я ведь не виноват, что не мог переговорить с ним. Мне самому очень нужно его видеть.

— Вам нужно его видеть, а вы проводите время в любезностях и болтовне с девчонками!

От такого дерзкого, наглого упрека вся кровь бросилась дю Терну в голову и он готов был кинуться на нахала, заставить его дорого заплатить за оскорбление, но волей-неволей надо было сдержаться, потому что в руках этого грубияна была Виолетта, да и в заговоре Лажонкьера он играл не последнюю роль.

— А разве полковник здесь? — спросил он, наконец справившись с собою.

— Он в нижней зале, за третьим столом с левой стороны.

— Один?

— С господином де Миллем.

— А есть там еще посетители?

— Все занято, верхняя комната — и та битком набита.

— Ах, черт возьми!..

— Что же?

— Да ведь вы же говорите, что за нами следит полиция — так удобно ли нам встречаться с полковником в таком людном месте?

— Да полковник-то не умеет что ли перерядиться? — скорчил презрительную гримасу хозяин таверны. Не скажи я вам, что он сидит за третьим столом — вы и сами не признали бы его сегодня. Хорошо, что и вы, молодой человек, бросили свои шелка да бархаты — дело-то так будет вернее.

Не ответив ни слова на непрошенный комплимент кабатчика, дю Терн знаком предложил ему пропустить его и вошел в таверну.

Обычные посетители «Деревянной шпаги» были в полном сборе. Одни слонялись из угла в угол, другие осаждали прилавок тетушки Марго, третьи пили и играли за отдельными столиками, некоторые пробирались по витой лестнице в верхнюю комнату, откуда доносился заманчивый звук пересыпаемой монеты. Потайной же ход на лестницу, которая вела в комнаты Лажонкьера и его банды, был, как мы знаем, искусно скрыт за большим шкапом. День был удачный, горячий, дел на бирже было обделано немало, а потому и разговоры велись оживленные, да и вина выпивалось приличное количество. Единственная служанка тетушки Марго, фламандка с льняными волосами, совершенно сбилась с ног, едва успевая удовлетворять требования усталых и перекричавшихся на бирже посетителей — недаром звал кабатчик дочь свою на подмогу.

Бедная Виолетта, превращенная грубым отцом в Жанку, была уже за работой, когда шевалье вошел в таверну. В грубом тиковом платье и толстом холщевом переднике, она с бутылками и кружками в руках носилась по комнате, спеша на зов каждого забулдыги, каждого пьяницы, который постукиваньем ножа призывал служанку. Вместо голубого неба и душистых фиалок — спертый воздух кабака и плоские любезности и шутки его посетителей!

Взбешенный, злой, пробирался дю Терн между столами, но уловив на лету как бы встревоженный взгляд Виолетты, он сдержал себя и подошел к третьему столу на левой стороне. За столом этим было два пустых места, потому что сидели только двое: какой-то длинный, как голодный день, детина, по-видимому из писарей, о профессии которого можно было судить по вытертому платью и свертку гербовой бумаги, болтавшемуся у него на шее на длинном шнурке, и краснощекий угреватый толстяк, с огромной бородавкой на носу, по-видимому состоятельный откупщик или арендатор.

Грим Лажонкьера и его правой руки — де Милля, был бесспорно хорош, но едва уловимая на взгляд гримаска патрона показала дю Терну, с кем он имеет дело. Как бы только что приметив пустое место, шевалье равнодушно присел к столу и велел себе подать бутылку эрмитажного вина.

Собеседники, между тем, не обращая никакого внимания на вновь пришедшего, продолжали прерванный его приходом разговор.

— Да, я очень недоволен Луи, моим первым приказчиком, — говорил толстяк, сопя и отдуваясь, — очень недоволен...

Дю Терн навострил уши.

— А в чем же провинился этот Луи? — почтительно спросил писарь.

— Он обманул меня или, вернее, я сам жестоко обманулся в нем, — глубоко вздохнул его собеседник. — Вообразите себе, я был настолько доверчив к этому ветрогону, что видел в нем не подчиненного, а компаньона; собирался, как честный человек, делиться с ним барышами — и вдруг... и вдруг оказывается, что у господина Луи голова набита пустяками, что он нисколько не думает о деле, а волочится за смазливыми девчонками!

— Эх, молодость, молодость! — крякнул долговязый. — Но, конечно, дело, дело всегда должно быть на первом плане, любовь должна уступать место процедуре, как говорит наш прокурор, господин Гриффорд.

Луи дю Терн де Гранпре сидел как на иголках. Он понимал, что камни летят в его огород, бесился, но должен был молчать — любопытных глаз и ушей было слишком много и не приходилось выдавать тайну всякому встречному; однако, нельзя же было так покорно выслушивать нравоучения Лажонкьера.

— Милостивый государь, — вежливо обратился он к толстяку, приподняв шляпу, — извините, что осмеливаюсь вмешиваться в разговор совершенно для меня посторонний, но дело в том, что господин Луи, о котором вы говорите, служит вместе со мною в соляных складах и я желал бы сказать несколько слов в его пользу.

— Говорите, говорите, — презрительно кивнул ему обвинитель.

— Должен вам сказать, что еще сегодня утром Луи жаловался мне на застой в делах ваших и говорил, что крайне тяготится бездействием.

— Ах, сударь! Я и не сомневаюсь в добрых намерениях моего компаньона, но он сильно заблуждается, примешивая к серьезному, рискованному делу любовную интрижку. Да вот вам доказательство: не далее как третьего дня, он чуть не погубил всего дела единственно из-за своей безумной страсти. Он, человек наживы, наделал столько шуму на улице Кенкампуа из-за своей красотки, что в этот день даже акции упали и нам, может быть, грозило разорение. Но я человек бывалый, опытный и мне удалось поправить дело. Однако, в другой раз, мне может не посчастливиться и потому прошу вас передать господину Луи, если вы увидитесь с ним ранее меня, чтобы вперед он был осторожнее.

— При первом же удобном случае исполню ваше поручение, милостивый государь, и заранее уже уверен, что обстоятельный товарищ мой последует вашему благоразумному совету, но нельзя ли мне будет уже заодно сообщить ему что-нибудь новенькое о ходе ваших важных торговых операций?

Мнимый откупщик задумался на минуту, обменялся взглядом с писцом-собутыльником и наконец ответил, несколько понизив голос:

— Я постараюсь сам побывать у него сегодня вечером, так часов около десяти; но если меня задержит какое-нибудь непредвиденное обстоятельство, вы потрудитесь передать моему молодому компаньону, что я рассчитываю обделать наше дельце в следующее новолуние. Луи поймет, что это значит. Помните же, он должен быть наготове к первым числам марта, времени остается немного, а потому и глупостями заниматься уже некогда.

— Будьте покойны, сударь, я в точности передам господину Луи все сказанное вами, но, конечно, было бы лучше, если бы сами могли переговорить с ним сегодня.

Полковник, переряженный подрядчиком, кивнул головой в знак согласия, но не вымолвил более ни слова; как человек в высшей степени осторожный и бывалый, он остерегался, кажется, собственной своей тени и потому не было ничего удивительного, что ему показалось — будто некоторые посетители таверны прислушиваются к их разговору. И заговорщик счел за лучшее заняться стаканом вина, подвинутым и налитым услужливым де Миллем.

Дю Терн же думал только об одном: как бы ему переговорить с полковником наедине и узнать, каким это способом надеется он завладеть регентом так скоро, всего через две недели.

Слава, богатство, свобода, счастье — все это уже так близко! И занятый розовыми мечтами своими, шевалье уже готовился уйти, как вдруг в глубине кабака поднялся страшнейший гвалт. В дверь с улицы Кенкампуа вошел какой-то новый посетитель, встреченный дружным хохотом всех пировавших.

Это был горбун, но какой-то особенный горбун, похожий более на паука-великана, чем на человеческое существо. Громадная голова его с целым лесом рыжей щетины совершенно исчезала в угловатых костлявых плечах, а руки и ноги болтались, как бы случайно пристегнутые к тщедушному телу. Горбатые обыкновенно делятся на выказывающих свой природный недостаток и на скрывающих его. Вошедший в таверну горбун принадлежал, конечно, к первой категории, потому что его острый, выдающийся горб был виден, кажется, за версту и занимал целую треть его тощей фигурки. Это смешное, но жалкое существо было прикрыто лохмотьями и через плечо у него висела испанская гитара. Раскланявшись направо и налево, горбун сделал три прыжка совершенно по-лягушачьи и затем легкой умелой рукой взял несколько аккордов на своем инструменте. Он, видимо, собирался позабавить честную компанию игрой и забавной песней.

Один только шевалье не намеревался, кажется, слушать пения горбатого кривляки, потому что подозвал служанку для расплаты и собирался уходить. Лажонкьер же, тоже далеко не меломан, не трогался, однако, с места и знаком пригласил даже и дю Терна остаться.

Молодой человек понял, что полковник пронюхал в горбатом туте шпиона и хочет на всякий случай удержать при себе своих помощников.

— Если честная компания желает, — затрещал пронзительным, визгливым голосом горбун, — я спою вам хорошенькую песенку, которая в прошлом году была даже в моде при дворе?

— Пой! Пой! — раздалось со всех концов таверны.

И горбатый виртуоз, томно закатив глаза, затянул кошачьим голосом модный романс, сочиненный самим регентом.

Слушатели были в восторге, гвалт поднялся такой, что шевалье, не боясь уже быть подслушанным, шепнул Лажонкьеру:

— Я лучше уйду домой, стоит ли заниматься этим фигляром?

— Как знать? Может быть, и очень даже стоит. Да вот мы испробуем сейчас полишинеля.

И, хлопнув своим здоровенным кулачищем по столу, подрядчик с бородавкой на носу гаркнул густым басом:

— Эй ты, горбун! Чего угощаешь нас своей любовной размазней! Спой что-нибудь позабористее!

— Простите, честные господа! — униженно закланялся горбатый музыкант. — Но я полагал, что песенка придется вам по сердцу, так как сочинена самим монсеньором регентом.

— Очень нужна нам твоя мифология! Валяй другую! — раздалось кругом.

— Я могу спеть, что вам угодно, господа, — заторопился услужливый горбун. — Желаете заздравную, застольную песню?

— Уж заздравная, конечно, лучше, — пробасил толстяк с бородавкой. — Да нет ли у тебя чего-нибудь поядовитее, с остренькой, забористой подправкой? — ухмыльнулся он.

— В каком же роде, господин? — спросил, как бы не понимая, музыкант.

— Экая недогадливая образина! Известно, в сатирическом! Не знаешь ли чего-нибудь запрещенного насчет сильных мира сего?

Поясняя горбатому свое желание, Лажонкьер уголком глаза глядел на дю Терна, как бы говоря:

— Вот оно, испытание-то! Поглядите, что будет.

Если это была западня, то бедный горбун попал в нее с руками и ногами.

Бочком, как морской рак, подполз он к любителю запрещенного плода и сказал ему, скорчив при этом преуморительную рожу:

— Сам я большой охотник до того, о чем вы говорите, господин. Я знаю наизусть все куплеты и стишки, написанные на регента, Дюбуа, Ло, д’Аржансона, и охотно спою вам их.

Полковник опять моргнул в сторону дю Терна: «Принимай, мол, к сведению!»

И действительно, осмелился ли бы простой странствующий музыкант петь запрещенные куплеты в таком людном месте перед незнакомыми слушателями? Зоркие ищейки д’Аржансона заставили бы его докончить остроумные куплеты в Бастилии. Так смело мог действовать только человек, состоявший на жалованьи у самого правительства, работавший на пользу властей королевства.

Пораженный таким простым выводом Лажонкьера, дю Терн стал пытливо вглядываться в горбатого шута, но ничего знакомого, ничего подозрительного не нашел он в этой смешной физиономии.

Перед ним было тощее, вытянутое лицо бедняги, голодавшего, может быть, по неделям, обиженного и природой, и людьми, привыкшего к невзгодам, пинкам и насмешкам.

Никакого иного человеческого чувства не отражалось в некрасивых чертах этих, кроме смирения и покорности судьбе; самые глаза ничем, ни единой искоркой, не выдавали приниженного бедняка.

Успокоенный своими наблюдениями, шевалье пожал слегка плечами и решил, что в угоду несносному Лажонкьеру он только попусту теряет время.

Полковник, между тем, говорил горбуну-гитаристу:

— Как! Ты знаешь стишки про Филиппа и всех его прихвостней — и надоедаешь нам своими бараньими куплетами! Ну, спой же поскорее те, получше!

— С удовольствием, мой добрый господин, с удовольствием! Для начала спою вам песенку про первого министра, посаженного господином регентом.

И он запел:

Я сторож верный Дюбуа (du bois)

Попал теперь в министры.

— Песня-то недурна, но слишком уж знакома, — заметил подрядчик с бородавкой, когда горбун окончил ее.

— Так не угодно ли будет господину послушать ту, которая оканчивается припевом:

Это — дерево (du bois), ребята,

Жгите его поскорей!

— Ну, брат, это старье набило уж оскомину! Брось лакея, займись самим господином.

— А вот еще совсем новенькая!

И услужливый виртуоз запел опять:

Мор в Провансе —

Что же в этом!

Ведь Пале-Рояль-то цел.

По окончании второго куплета этой новой песни толстяк, наконец, выразил некоторое одобрение.

— Ну вот, эта хоть пощипывает немножко! — сказал он.

— Я нахожу, что она даже слишком пощипывает, потому что выгнала почти всех гостей Седой Бороды, — проворчал дю Терн.

Таверна, действительно, заметно пустела: благоразумные люди сочли за лучшее убраться поскорее.

— А пускай себе убираются никуда не годные трусы — мы и без них сумеем повеселиться, — рассмеялся толстяк. — Оставайся-ка, приятель, с нами! — обратился он затем к музыканту. — Ты мне пришелся по сердцу и мне хочется хорошенько угостить тебя, тем более, что я нажил сегодня шестьдесят тысяч ливров на акциях. Кстати! Спой-ка, брат, что-нибудь про этого мошенника Ло.

Горбун затянул:

В понедельник взял я акций,

Во вторник стал миллионером,

В среду ехал в экипаже,

А в четверг купил я дом,

В пятницу плясал на бале —

В субботу был уж разорен.

Куплет был встречен дружным хохотом остававшихся еще в зале посетителей, несмотря на то, что это были почти все искатели наживы, ежедневно ловившие рыбу в мутных миссисипских водах. Одобренный успехом, обиженный природой певец пропел еще два куплета про алчного жида-шотландца, то есть Ло.

— Однако, ты шут не из трусливых! — подзадоривал виртуоза полковник. Теперь остается только спеть что-нибудь про д’Аржансона.

Была спета песенка и про д’Аржансона; кончалась она припевом:

Беги! Ищи!

Хватай! Лови!

И приводи скорее!

— Ну, — не выдержал Лажонкьер, — я должен, я хочу расцеловать тебя, прижать к своему сердцу, несмотря на твое безобразие!

— О! Господин слишком добр ко мне... — пробормотал горбун, ловко уклоняясь от опасных объятий Голиафа с бородавкой. — Много чести, сударь, для такого бедняка...

— А и вправду! Я раздавил бы тебя, пожалуй, невзначай, — залился подрядчик добродушным смехом, — но распить со мною бутылочку-другую ты уж должен, приятель.

— С удовольствием, сударь, с удовольствием, — пропищал дрожащим голоском испуганный бедняга.

— Ну, так садись же с нами! — крикнул Лажонкьер, подталкивая ему ногой свободную скамейку.

Певец уселся на указанное ему место, разом опорожнил свой стакан и затем с блаженной улыбкой принялся поглаживать себя по животу.

Дю Терн, все время не спускавший с него глаз, все более и более убеждался в ошибке полковника, заподозрившего ни в чем неповинного бедняка.

Между тем Лажонкьер и де Милль продолжали, казалось, держаться прежнего своего взгляда, потому что усадили горбуна в серединку и плотно сжали его с обеих сторон, как бы боясь, чтоб он не улизнул от них.

Находя все эти предосторожности совершенно излишними и не считая себя обязанным присутствовать при шутовской комедии, шевалье вышел из-за стола и направился к прилавку тетушки Марго, чтобы заплатить за бутылку выпитого им вина. Суетившаяся, убиравшая с пустых столов посуду Виолетта, пробегая мимо него, успела ему шепнуть:

— Остерегайтесь горбуна и не уходите, не переговорив со мною!

Совет был, может быть, хорош, но шевалье уже никак не ожидал услышать его из уст Виолетты. Девушка была, кажется, так занята весь вечер, что ей некогда было следить за горбатым певцом. Почему же она, также как полковник, подозревает в нем шпиона?

Дю Терн решил не подходить к столу Лажонкьера, а поболтать пока с тетушкой Марго.

Хозяин таверны все еще сосал свою трубку в дверях, выходивших в Венецианский переулок; его, кажется, мало заботило, нравится ли его гостям холодный, сырой воздух туманного февральского вечера.

Минута, значит, была самая подходящая, кстати и посетителей оставалось уже немного. Добрая тетка Марго не разделяла ненависти своего супруга к единственной их дочери и очень любила поболтать о достоинстве Виолетты.

Со своего нового места шевалье мог свободно следить за тем, что делалось и говорилось за столом полковника.

Трактирщица сводила счеты с двумя жидами-маклерами, только что сошедшими сверху; от нечего делать дю Терн повернулся в сторону Лажонкьера и глаза его встретили пристально устремленный на него взгляд горбатого шута. Шевалье уловил во взгляде этом что-то злобное, враждебное, но это была только едва приметная искра, которая сейчас же и потухла.

— Ну что, приятель, как чувствуешь теперь себя, как промочил немножко пересохшее горло? — спросил полковник.

— Давненько уже не выпадало мне на долю такой благодати; заработок плох, и мне не приходится часто угощаться, сударь, — вздохнул горбун. — Я теперь славно согрелся и могу, если только вы пожелаете, петь хоть до утра.

— Нет, на сегодня довольно, дружок. Песенки твои хороши, но убыточны для хозяина таверны — спугнули всех гостей. Расскажи-ка нам лучше, кто ты, да откуда.

— История моя не весела, добрые господа. Появился я на свет, как видите, уже обиженный судьбою, да был брошен и родителями: меня нашли добрые люди, вспоили и вскормили чужие.

— А кто выучил тебя играть на гитаре? — резко и неожиданно спросил полковник.

— Один испанец, приехавший в Париж торговать шоколадом, сударь. Он взял меня к себе для комнатных услуг или, вернее, как забавную приманку для покупателей. Он и выучил меня играть, потому-то и играю я так плохо.

— Да что ты все вертишься по сторонам? — крикнул с сердцем Лажонкьер.

Горбун смутился и сконфуженно забормотал:

— Извините, добрый господин, я думал...

— Что ты такое думал?

— Я думал, что где-то встречал господина, сидевшего сейчас с нами...

— Господина! — расхохотался Лажонкьер. — Я не знаю этого человека, но готов держать пари, что это какой-нибудь мелкий торговец или приказчик, но не более того!

— Виноват. Я так мало видал людей, что, право не умею отличить знатного господина от простого буржуа.

— Да, оно по всему заметно. Но где же ты видел этого человека?

— Я, право, может быть, и ошибаюсь, сударь, но мне показалось, что я встречал его в харчевне, на улице Урс... Хозяин заведения добрый человек и кормит меня иногда остатками, — прибавил бедняк со вздохом.

Горбун говорил так просто, так бесхитростно, что дю Терну показалось смешным и глупым зародившееся у него было подозрение и он повернулся опять к тетушке Марго.

— Хозяин-то сегодня что-то не в духе, — тихо сказал ей шевалье.

— Ах, боже мой! И с вами, господин шевалье, не поладил Пьер? — удивилась добрая фламандка. — Как я только вспомню о том, как он обошелся тогда с этим молодым господином, которого приводил к себе полковник... Я, право, иногда даже боюсь за Пьера...

— Ну, если бы муж ваш злился на одного меня, то это бы еще ничего, но он постоянно привязывается к особе, которую я не могу, не хочу видеть оскорбленной — к своей дочери.

— К Виолетте! К сожалению, это правда, господин шевалье, — вздохнула трактирщица. — Да, вот, если бы он услыхал теперь, что я назвала бедняжку Виолеттой, что бы тут было, что бы тут было! — махнула она рукой.

— Конечно, здесь не совсем удобно вдаваться в подробности, тетушка Марго, но мне так редко удается поговорить с вами наедине, что я попрошу вас теперь же ответить на мой вопрос. Какая причина такого грубого обращения дяди Пьера с единственной дочерью? Природная резкость и необщительность его нрава тут не при чем; во всем этом кроется что-то другое, для меня непонятное.

Лицо толстой фламандки то краснело, то бледнело, к немалому удивлению и смущению дю Терна, который уже бранил себя за неосторожность.

— Ах! Если бы вы только знали, господин шевалье, если бы вы только знали, что я выстрадала, что я вынесла из-за этого ребенка! — еще глубже вздохнула жена Седой Бороды. — С самого дня рождения Виолетты Пьер стал подозревать, преследовать меня. Он взваливает на меня вину, которой я никогда, клянусь вам, никогда за собой не знала... И такая мука продолжается уже более шестнадцати лет!

Сердце дю Терна хотело, казалось, выпрыгнуть из груди, пока он выслушивал наивные признания тетушки Марго. Шевалье желал, страстно желал, чтобы подозрения дяди Пьера были не безосновательны, потому что, надо признаться, ему более улыбался брак с незаконной дочерью какого-нибудь дворянина, может быть, даже человека знатного происхождения, чем брак с дочерью кабатчика. Да и действительно, могла ли эта прелестная, грациозная девушка быть дочерью такого грубого, неотесанного болвана! Тетушка Марго была тоже не особенно полированной маменькой, но ее еще как-нибудь можно было переварить, да и самый брак становился тогда только наполовину неравным.

Шевалье еще не успел ответить простодушной фламандке, как густой бас Лажонкьера заставил его опять оглянуться в их сторону.

— Да что ты все глазеешь на этого молодца! — кричал он горбуну. — Тебе сослепу показалось, что ты видел его где-то и, наверно, путаешь его с кем-нибудь другим. Допивай-ка лучше свой стакан, приятель!

Горбун униженно закланялся и не заставил повторить приказания.

— Нет! Ты мне положительно нравишься и я хочу что-нибудь для тебя сделать, дружок! — продолжал его новый благодетель.

— Зачем это понадобилась ему эта безобразная обезьяна? — удивился дю Терн. — Странный человек! Теряет попусту целый вечер с каким-то гороховым шутом. Я уйду, — решил он, пожимая плечами.

— Ради Бога, не уходите! — шепнула ему в эту самую минуту Виолетта, подошедшая к прилавку за бутылкой пива. — Горбун этот — тот самый человек в сером плаще, который преследовал меня третьего дня на улице Кенкампуа.

Виолетта проговорила все это так тихо и так быстро, что никто ничего не слыхал и не заметил.

Предупреждение это показалось дю Терну по меньшей мере странным: он сам видел вблизи человека в сером плаще, послушного агента Червонного Туза, и хорошо запомнил его лицо, но ни малейшей тени сходства не замечал он теперь между этим человеком и горбатым гитаристом.

«У страха глаза велики», — решил он.

Однако, на всякий случай, шевалье стал внимательнее прислушиваться к разговору полковника с загадочным горбуном. Ему очень хотелось, чтобы все это скорее кончилось, так как не вечно же мог он стоять у выручки тетки Марго. Кабатчик уже докуривал, по-видимому, свою нескончаемую трубку и мог сейчас войти в таверну.

— Итак, я имею на тебя виды, приятель, — басил между тем Лажонкьер.

— Да на что я пригоден, мой добрый господин? — печально покачал рыжей головой музыкант.

— А ты уже годен на то, чтобы веселить меня, когда я бываю не в духе — и того довольно. Я человек состоятельный, и потому могу выполнять свои фантазии. Зашел же я сегодня в этот дрянной кабак единственно потому, что мне надо было обделать выгодное дельце с одним биржевиком. Для этого самого привел я сюда и клерка, — прибавил полковник, указывая на Лорана де Милля, который флегматично потягивал винцо из своей огромной кружки.

Горбун, тронутый таким вниманием доброго толстяка, раскланивался ему так низко, что беспрестанно стукался о стол подбородком, не забывая при этом всякий раз взглянуть украдкой в сторону дю Терна.

— Мне давно хотелось завести у себя домашнего музыканта, потому что я очень люблю веселые песенки и запрещенные куплетцы. Я дам тебе квартиру, стол, одену тебя, да еще назначу десять экю жалованья в месяц, а ты будешь только распевать, да нажаривать на своей гитаре. Согласен ты на мои условия?

— Согласен ли я! Да ведь вы сулите мне рай на земле! — вскричал восхищенный гитарист.

Лажонкьер пристально поглядел на него и сказал резко:

— Ты вступишь в свою новую должность сегодня же. Я иду сейчас домой и возьму тебя с собою.

Но предложение это, пущенное в ход так быстро не без цели, не застало врасплох рыжего музыканта, не смутило его; с восхищением, весело захлопал горбун в ладоши и даже припрыгнул на своей скамейке.

— Вот счастье-то! Мне не придется более ночевать под открытым небом! Если бы вы знали, монсеньор, как холодно спать зимою на голой, хотя и королевской земле.

Пока бедняк так наивно высказывал свою радость, благодетель его небрежно потряхивал головою и насвистывал какой-то военный марш. Обернувшись как бы нечаянно к выручке, он бросил дю Терну красноречивый взгляд: «Ошибся, мол; можно шута горохового и побоку, нечего с ним валандаться».

Подозрения были, конечно, неуместны: шпион уклонился бы от любезного предложения врага.

Дю Терн искал взглядом Виолетту, но девушки не было в зале...

В эту самую минуту тетушка Марго, углубленная до тех пор в какие-то размышления, сказала ему вполголоса:

— Ах, как неосторожна эта Виолетта! Убежала опять куда-то! А вдруг войдет Пьер...

— Да вот она! — шепнул дю Терн.

Действительно, в дверь с улицы Кенкампуа проскользнула Виолетта и стала осторожно, по стенке, пробираться к прилавку.

— Там караулят сообщники серого плаща; они стерегут оба конца улицы и угол Венецианского переулка, — шепнула она дю Терну.

И проговорив это, девушка кинулась бегом на зов какого-то нетерпеливого посетителя, сидевшего на противоположном конце комнаты.

Шевалье вздрогнул. На этот раз уведомление было слишком точно и определенно и притом новое сведение это так совпадало с подозрением о переодетом горбуном полицейском агенте, что молодой человек невольно призадумался над тем, как выйти из некрасивого положения, где найти средства и как уведомить обо всем Лажонкьера.

Неутомимая Виолетта и тут помогла ему. С кружкой в одной руке и с экю в другой подбежала она к прилавку и опять шепнула:

— Уходите через Венецианский переулок, как только отец войдет в комнату. Ступайте вдоль стены до потайной двери и бегите скорее через сад.

Совет был хорош, но дю Терн, пользуясь тем временем, пока тетка Марго наливала пиво и меняла принесенный ей экю, возразил девушке:

— Как же уйти, когда полковник ничего не знает?

— Да не его и поджидают. Шпион, вероятно, не узнал полковника. Он следит только за вами.

— По почему вы так уверены, что этот человек...

— Переряженный шпион? А вот, увидите, — сказала Виолетта, вынимая из косы длинную черную булавку.

Кружка была тем временем налита и монета разменена.

— Смотрите же хорошенько, следите за тем, что я буду делать, и дайте мне слово, что как только вы убедитесь в том, что гитарист совсем не то, чем он кажется, то сейчас же, не медля ни минуты, последуете моему совету.

Дю Терн еще не успел ей ответить, как она уже была далеко от него.

— Ну, горбун, я только расплачусь и мы с тобой сейчас отправимся, — говорил Лажонкьер.

— Как прикажете, монсеньор, — смиренно отвечал покорный музыкант.

— Ах, черт побери! Я забыл взять квитанцию у дяди Авраама! — вскричал вдруг полковник, хлопнув себя рукою по лбу. — Но я не могу вернуться домой без квитанции. Как же быть?

Речь эта была обращена к долговязому клерку, который, конечно, сейчас же смекнул, в чем дело, и отвечал своему находчивому патрону:

— Что же вы не сказали мне этого раньше, сударь? Авраам только что ушел. Впрочем, я знаю, где мы его можем теперь найти.

— Так нам надо идти к нему сейчас же, необходимо сегодня же взять эту квитанцию. Дружок, — обратился он затем к горбуну, — к сожалению, мне никак нельзя взять тебя сейчас с собою, потому что нам надо еще зайти к этому еврею. А ты отправляйся пока к отелю господина Париса де Верне, моего начальника, и жди меня там у подъезда.

— Как будет угодно вашей милости! — вздохнул опечаленный гитарист. И на безобразном лице его ясно отразилось разочарование человека, надежды которого разбиты.

Дю Терн не пропускал ни единого слова и понял что полковник, убедясь в безвредности горбуна, хочет от него как-нибудь отвязаться. Оставалось узнать, как будет теперь держать себя странный музыкант.

— Мамзель! Получайте деньги! — крикнул Лажонкьер бросая на стол два пистоля.

Хотя Виолетта была в эту минуту на противоположном конце комнаты, но она услыхала голос полковника и сейчас же проворно подбежала к нему. Пробегая мимо прилавка, она шепнула дю Терну:

— Смотрите же, что я буду делать.

Мы уже говорили, что горбун сидел между де Миллем и Лажонкьером. Чтобы получить деньги, девушке надо было пройти мимо горбуна.

Полковник рассеянно глядел в сторону; но дю Терн не отрывал глаз от Виолетты, следил за каждым ее движением.

Он прекрасно видел, как она воткнула свою длинную булавку в громадный горб рыжего шута. Булавка вошла до конца, а горбун даже не пошевелился, не моргнул глазом.

На сей раз опыт был удачен и красноречиво говорил сам за себя. Человек с поддельным горбом был, несомненно, ловкий шпион.

Хитрая выдумка молодой девушки окончательно открыла глаза дю Терну; надо было убираться подобру-поздорову, выполнять скорее обещание, данное Виолетте. На счастье его, и хозяин таверны, докурив свою нескончаемую трубку, освободил, наконец, выход в переулок и с видом человека, сознающего свое достоинство, вошел в комнату.

Шевалье поспешил воспользоваться благоприятным моментом: ловко, незаметно проскользнул он в отворенную дверь и исчез во мраке Венецианского переулка.

Горбун, должно быть, не упускал его из виду, потому что в минуту ловкого маневра дю Терна, он вскочил, как ужаленный, и стал просить Лажонкьера отпустить его сейчас же, так как ноги у него плохи, а отель начальника соляных складов, господина Париса де Верне, довольно далеко.

— Иди, иди, друг мой, — разрешил полковник. — Но, смотри, дождись меня.

— Да я готов ожидать вашу милость хоть до завтрашнего утра, — униженно закланялся горбатый урод.

И он направился было к двери на Венецианский переулок, но хозяин таверны грубо остановил его:

— Куда ты лезешь, дурак! — громовым голосом крикнул он. — Ночью выходят только на улицу Кенкампуа.

Испуганный горбун заковылял, прихрамывая, к указанному ему выходу и вышел из кабака, унося, сам того не зная, длинную булавку Виолетты в своем горбу.

— Дадим ему время отойти подальше, — тихо сказал полковник своему помощнику. — Минут через пять и мы отправимся к дю Терну, мне надо переговорить с ним обстоятельно. И черт бы побрал этого горохового шута! — с досадой прибавил он, — целый вечер потерял я с ним напрасно! Не стоит он и бренди, который выпил. И с чего я только мог вообразить, что это д’аржансонская собака.

— И лукавы же эти псы... ох, лукавы!.. — подмигнул пьемонтец.

— Болван же ты, болван... Да если бы эта мокрая курица была из полицейских, так не то запела бы она, когда я подъехал к ней со своим ловким предложением. Нет, нет, это нищий, бродячий фигляр — и ничего больше. Я уверен даже, что Седая Борода знает этого горбуна.

— Эй, хозяин! — крикнул он, — часто поет у вас этот гороховый шут?

— Пролаза-то горбатый? До сегодняшнего дня, благодаря Бога, не заглядывал еще, — проворчал сквозь зубы кабатчик. — Смей-ка он еще показать сюда свою безобразную рожу, задам я ему перцу!

Лажонкьер замолчал и нахмурился.

— Опять лезет всякая дрянь в голову, — подумал он. — Не прогуляться ли к отелю Париса Верне, чтобы взглянуть, ждет ли там горбун... Неужели он насмеялся надо мною?

Виолетта, подошедшая к полковнику в эту самую минуту со сдачей, могла, конечно, лучше всех объяснить ему все дело, так как булавка ее сказала ей многое... Но почему же не вымолвила она ни слова? Вероятно, потому, что, кроме любимого человека, который был теперь уже вне опасности, ей не было ни до кого больше дела.

В то время, как полковник в беспокойстве раздумывал, идти ли ему к дю Терну или пуститься прежде вдогонку за подозрительным певцом, сам виновник тревоги легко и быстро, как птица, несся по улице Кенкампуа.

Но мере того, как он удалялся от таверны, туловище его выпрямлялось, шея удлинялась и уродливые, кривые ноги принимали настоящую форму; один горб только, по-прежнему, оставался на своем месте, но статный гитарист теперь так легко и свободно нес его, что невольно зарождалось подозрение насчет поддельности его физического недостатка.

В нескольких саженях от кабака странный человек этот остановился посреди улицы и свистнул. Парижские улицы не щеголяли в 1720 году аккуратным освещением и на этот раз, вероятно, по случаю последней четверти луны, были погружены в глубочайший мрак.

Из мрака этого на свист горбуна мгновенно выросли неслышно и незаметно шесть человеческих фигур.

— Проходил кто-нибудь? — тихо спросил у них горбатый.

— Уже более двадцати минут никто не проходил, господин Ларфайль, — отвечали ему.

— А с того конца улицы?

— Тоже, вероятно, не было прохожих, потому что мы не слыхали условного сигнала.

— Ну, в таком случае, молодец еще не вышел из переулка. Значит, все идет хорошо. А я думал, что уж опоздал.

— Так вы нашли-таки одного из них в кабаке Седой Бороды, господин Ларфайль? — осведомился один из ночных стражей.

— А как же! Попал опять тот самый, который защищал цветочницу. Я сейчас же признал молодца, несмотря на то, что он перерядился простолюдином.

— Дорого заплатит он за свои шуточки!

— Еще бы! Только будьте осторожнее, ребята. Надо его схватить так, чтоб он не успел даже вскрикнуть, потому что в таверне еще немало народу и могут подоспеть непрошенные защитники.

— На этот счет можете быть покойны, господин Ларфайль. У нас все готово...

— Двое пусть остаются здесь на всякий случай, а с остальными я пойду в переулок, потому что медлить нечего — из таверны всякую минуту может кто-нибудь выйти.

— А если кто из них пройдет здесь без вас, останавливать его или нет?

— К чему это? Тот, кто нам нужен — наверно, в переулке, потому что Седая Борода запер потом выход на задвижку — значит, молодцу не миновать наших рук.

Приказание старшего агента было тотчас же исполнено и полицейский отряд разделился.

Венецианский переулок был очень узок и короток и с противоположного конца не имел выхода, так что бедный дю Терн мог разве только улететь на крыльях, если бы не последовал мудрому совету любимой девушки.

Каково же было разочарование Ларфайля, когда, обшарив и исходив вдоль и поперек крошечный переулок, он уткнулся наконец в стену и убедился, что далее нет прохода. Сыщик был взбешен; жертва ускользала.

— Ты обманул меня, болван! — прошипел он со злостью. — Вы пропустили его у себя под носом и он ушел через улицу Кенкампуа.

— Господин Ларфайль! Клянусь, что нет... Созовите остальных — они нам скажут то же самое.

— Есть здесь калитка или какая-нибудь дверь? — спросил немного погодя, как бы что-то обдумывая, сыщик.

— Одна только дверь в кабаке, да и ту не слышно было, чтоб отворяли после того, как ее захлопнули.

— Окон тоже нет?

— Ни одного! — одни голые стены.

— Значит, он перелез через стену.

— Помилуйте! В три-то сажени вышиною?

— Сам черт помогает этим негодяям! Дело шло так прекрасно, все шансы были на моей стороне — и вдруг...

— Черт-то тут, вероятно, ни при нем, господин Ларфайль, а что молодца предупредили об опасности, так это вернее.

— Но кто же мог его предупредить?

— Боже мой, кто! Да хоть бы служанка, которая минут за десять перед вами, выбегала в переулок. Она могла приметить кого-нибудь из наших.

— Верно. Теперь я понимаю... И знаю, что надо делать. За мной, ребята! Тут нельзя долее оставаться — уносите шкуру, пока цела! Зовите товарищей!

— Господин Ларфайль, ведь нас теперь немало, почему бы нам не вломиться в берлогу этого кабатчика и не сделать там сейчас же обыск? Негодяй, конечно, там и мы его ловко накроем в каком-нибудь чулане.

Ларфайль задумался на минуту. Бешенство толкало его на решительные меры, но опытный, осторожный сыщик взял верх над раздраженным человеком.

— Нет, на авось идти не стоит, — решил он. — На сегодня довольно ребята. Идем по домам.

Подчиненный не осмелился возражать и молча повернул товарищей назад.

— Проходил кто-нибудь без нас? — спросил Ларфайль у часовых, оставленных им в начале переулка.

— Да, господин Ларфайль, — отвечали ему. Посетители таверны начинают расходиться. Один толстый, а другой тощий, долговязый, вышли сейчас из кабака и ушли в ту сторону.

Сыщик, конечно, узнал в этом портрете нанимавшего его подрядчика и долговязого клерка.

— По домам, ребята! — повторил он и скрылся во мраке ночи.

Ларфайль пользовался большим уважением в кругу товарищей по службе, а потому ни один из них не решился возражать, и тихо, без рассуждений, разошелся отряд в разные стороны небольшими группами.

Нет, конечно, необходимости прибавлять, что Жан Ларфайль и не подумал отправиться к отелю господина де Верне, начальника соляных складов, а поспешил домой, в свою скромную квартирку на улице Пон-Окс-Шу. Не весело было у него на сердце: он не только не подвинул дела вперед, а еще сам чуть не попался, потому что если обожатель цветочницы успел удрать, то, значит, его предупредили.

И предупредила, конечно, сама красотка.

Участь Виолетты была теперь окончательно решена: девчонку надо было схватить как можно скорее, хотя бы из-за того только, чтобы избавиться от докучного шпиона в лице ее.

Припоминая затем все подробности этого столь неудачного вечера, Ларфайль невольно остановился и на своих радушных собутыльниках. Тут только показались они ему крайне подозрительны.

«Вот что значит заняться исключительно одним — других-то я и упустил, — с горечью думал сыщик. — У меня были глаза только на девчонку и ее обожателя, а под носом-то у себя я ничего и не заметил. Ворона, ворона!.. Надо было следить за ними, когда они вышли из кабака, а теперь ловкачи уже далеко!» И он с отчаянием махнул рукою.

Действительно, Лажонкьер с пьемонтцем шагали так энергично, что были уже далеко от улицы Кенкампуа.

Полковник направлялся к отелю господина де Верне, потому что, по странному совпадению случайностей, подозрение насчет горбуна все более и более утверждалось в нем в ту самую минуту, как Ларфайль сообразил странность поведения угощавшего его откупщика.

Взаимная и в то же время так внезапно зародившаяся подозрительность эта могла бы, конечно, привести к очень печальной развязке, но трагедии, разыгрываемой артистами совершенно равносильными, не суждено было окончиться в ночь, описываемую нами, потому что актеры разошлись в совершенно противоположные стороны.

Лажонкьер шел со своим помощником к Вандомской площади, Ларфайль же пробирался на Марэ. Беспрепятственно дошел сыщик до дому, где был радостно встречен уже давно ожидавшей его Гудулой. Никогда не мог он добиться того, чтобы девушка не ждала, ложилась спать до его возвращения. По делам своей беспокойной службы он часто приходил очень поздно, иногда же возвращался только на следующий день. Но Гудула всегда терпеливо и неутомимо ждала возвращения горячо любимого отца, прислушиваясь у дверей и еще по лестнице узнавая знакомые шаги; осторожно приотворяла она дверь и радостно кидалась на шею своему благодетелю.

Ларфайль сердился, бранил девушку, называл ее безумной, но кончал обыкновенно лаской и горячей благодарностью.

К переодеваньям отца она уже давно привыкла, никогда не удивлялась и ничего не расспрашивала. Ларфайль, со своей стороны, тоже не пускался в объяснения.

Так же ласково, так же радостно встретила Гудула своего приемного отца в ночь, когда он вернулся рыжим горбуном; но проницательный глаз Ларфайля приметил в девушке что-то грустное, печальное; заметно было даже, что она о чем-то плакала. Это несколько удивило Ларфайля, но он был так рад, что наконец попал домой, и так утомился, что думал только о том, как бы скорее сбросить с себя свой шутовской наряд. Сняв парик, сыщик стал отвязывать искусственный горб, как вдруг Гудула, помогавшая ему, вскрикнула, как бы испугавшись чего-то.

— Что с тобой? — с беспокойством спросил Ларфайль.

— И вам не было больно, батюшка? — с ужасом спросила Гудула.

— Больно? Как... где больно? Что ты хочешь сказать?

— Ну, слава богу! А я думала, что она вошла вам в тело.

И девушка вытащила из поддельного горба длинную булавку, воткнутую догадливой Виолеттой.

— Хорошо, что она вошла в шерсть, — продолжала Гудула, — а ведь злые люди, воткнувшие ее, хотели вас уколоть. Хотели обидеть человека и без того уже обиженного, как они думали, судьбою. Как это гадко...

Всякая другая молоденькая девушка увидела бы в этом приключении только его смешную сторону и хохотала бы до упадку, но у Гудулы было доброе сердце и она была девушка серьезная.

Ларфайль же был действительно смешон, когда разглядывал эту булавку-обвинительницу; его вытаращенные глаза, его разинутый рот рассмешили бы, кажется, самого д’Аржансона. Но изумление уступило скоро место едкому, злобному чувству. Сыщик понял, что его провели, да еще насмеялись над ним. Но кто мог это сделать? Он догадывался уже; однако, чтоб окончательно убедиться в своем предположении, Ларфайль взял из рук Гудулы поразившее его орудие. Не могло быть более сомнения; эта длинная, острая стальная булавка была принадлежностью женского туалета. Агент д’Аржансона почуял жало пчелы, охранявшей, как ему казалось, улей заговорщиков и уже целую неделю надоедливо жужжавшей над самым его ухом, но, увы! — неуловимой, несмотря на все его старания. Булавка принадлежала, конечно, Виолетте, единственной, заинтересованной в этом заговоре, женщине, единственной, имевшей расчет выдать его врагам. Да ведь я сами помощники Ларфайля указывали на нее, как на любопытную девчонку, выбегавшую из таверны с явным намерением подглядеть и подсмотреть.

Она, конечно, передала своему возлюбленному, что его стерегут, поджидают враги, что надо скорее спасаться через безлюдный Венецианский переулок. Проделку же с булавкой ловкая девчонка придумала для того, чтобы открыть глаза своему глупому обожателю.

Да, Виолетта была, действительно, достойной противницей Ларфайля.

Стало теперь сыщику ясно и то, что заговорщиков не так-то легко забрать в их главном притоне, таверне «Деревянная шпага», также и то, что дочь Седой Бороды прежде цветочница, теперь же штопальщица и служанка в кабаке, была одним из самых ловких, а следовательно, и самых опасных врагов регента. Надо было как можно скорее отделаться от этого смазливого заговорщика в юбке; к тому же и сделать-то это нетрудно: приказ об аресте у него в кармане, а законный к нему предлог придумать не долго. Соваться в кабак больше не следует, потому что пока плутовка там — добра не будет. Отправить ее в Луизиану, спустить с рук — а там уже способнее приняться за Лажонкьера и его банду.

Так рассуждал Жан Ларфайль, тот самый Жан Ларфайль, который готов был пожертвовать жизнью для спасения или для отмщения за малейшее оскорбление, нанесенное его Гудуле. Он готовился схватить Виолетту — и в то же время не давал дотронуться до своей приемной дочери. Дочь трактирщика была им обречена на гибель, Гудула же оставалась священным, неприкосновенным существом.

— Дитя мое, — сказал он Гудуле, — ты принимаешь слишком близко к сердцу простую шутку. Тот, кто это сделал, или, вернее, та, которая это сделала, так как булавка принадлежит, наверно, женщине, думала не столько о том, чтобы посмеяться надо мною. Я почти уверен, что это подшутила одна очень недурненькая проказница, которая, конечно, устыдится своего поступка, если узнает, что действительно причинила вред убогому бедняку, имевшему терпение молчать в ту минуту, как длинная булавка вонзилась ему в спину. Не хочешь ли, Гудула, взять на себя труд передать ей это?

— Батюшка, — удивленными глазами взглянула на него девушка, — ведь это будет ложь, а вы всегда строго запрещали мне лгать.

Ларфайль закусил губы. Одно наивное слово честной, правдивой Гудулы, еще почти ребенка, обнажало неприглядную оборотную сторону полицейской политики. Не хотелось ему заставлять краснеть чистое создание.

— Зачем же тебе лгать, дитя мое, — отвечал он. — Я просто хочу воспользоваться твоей услугой, чтобы дать хороший урок ветреной шалунье. Тебе придется только отнести ей эту булавку обратно, и поверь, что один вид столь знакомого ей предмета устыдит ее гораздо больше, чем выговоры и упреки целой толпы. Не скрою только от тебя, моя милая Гудула, что для меня очень, очень важно, чтобы самый факт переодевания моего оставался неизвестным. Прибегаю я к этим частым маскарадам по долгу службы и присягой, данной королю, обязан я хранить все это в глубочайшей тайне. И так ты не скажешь той, к кому я посылаю тебя, что горб мой был поддельный?

— Но что же скажу я, батюшка? — с недоумением спросила девушка.

— Ты скажешь ей: «Отец мой поручил возвратить вам эту вещь и в то же время спросить вас, за что хотели вы причинить зло человеку, который никогда, ничего не сделал вам худого?

— А если она начнет меня расспрашивать?

— Тебе не придется отвечать, потому что, отдав ей булавку, ты сейчас же уйдешь. Следи только за выражением ее лица в ту минуту как будешь отдавать ей булавку — я непременно должен знать, какое впечатление на нее произведет твой нечаянный визит.

— О! Я конечно пойду к ней, если вы этого так желаете, — вскричала Гудула. — А куда надо идти? — прибавила она.

— Идти-то тебе придется довольно далеко — в Венецианский переулок, близ улицы Кенкампуа.

— О, я знаю этот квартал. Я часто ношу белье в отель Вест-Индской компании.

— Ну, вот и прекрасно. Итак, ты пойдешь туда завтра же утром. В конце переулка ты увидишь огромную опрокинутую набок бочку и в ней молоденькую штопальщицу.

— Как! Это и есть та самая...

— Ну, да! Эта самая девчонка и подшутила надо мной.

— О! Как это было гадко — смеяться над бедным и беззащитным человеком.

— Конечно, гадко. Зато и накажем же мы ее за дерзость! Ты выберешь время, когда она будет одна, подойдешь тихонько к бочке...

— Отдам ей булавку, скажу то, что вы велели, и затем уйду, не так ли? — улыбнулась Гудула. — О! Будьте покойны, батюшка, ваше поручение будет в точности исполнено.

— Конечно, я всегда уверен в тебе, дитя мое, — сказал Ларфайль. — Но исполнив мое поручение, ты, не медля ни минуты, возвращайся домой, потому что я буду ждать тебя с нетерпением.

— Нельзя ли мне вернуться через улицу Сент-Антуан?

— Для чего это? — удивился Ларфайль.

— А мне надо... снести... белье жильцу Лаперелля... а так как вы запретили мне работать на него... мне хочется... в последний раз...

— Жильцу торговца на улице Сент-Антуан? Тому самому, который величает себя громким именем шевалье? — спросил агент, нахмурив брови.

Гудула вспыхнула и утвердительно кивнула головкой. Но приемный отец ее промолчал и принялся нервно шагать по комнате. Уже только через несколько минут подошел он к своей названной дочери, взял ее за руку, нежно поцеловал в лоб и сказал:

— Ты права, моя умница — не для чего оставлять у себя манжеты и жабо господина шевалье. Как только отдашь булавку, иди скорее домой и мы вместе отправимся к жильцу Лаперелля — мне самому хочется его видеть.

Глава 6

VI

Поздно легла и рано встала на следующее утро Гудула: надо было приготовить отцу утренний завтрак, прежде чем исполнить его странное поручение. Да и плохо спала эту ночь бедняжка — сердечко ее сильно забилось, когда, прощаясь накануне, Ларфайль сказал ей, что пойдет с ней вместе к жильцу Лаперелля. Томительно тянулось время с той минуты, как отец запретил ей брать работу на улице Сент-Антуан. Ослушаться она, конечно, не смела, но и подчиниться не имела сил. Гудула чувствовала, что у нее что-то отняли, что ей чего-то не хватает, а между тем этого загадочного шевалье, поселившегося у простого лавочника, она привыкла видеть только раз в неделю, и то несколько минут. Но сколько приветливых слов успевал он ей сказать в эти десять минут! Как весело встречал он ее, когда она приносила ему небольшой пакет свежих, только что выглаженных кружев? Как деликатно, как вежливо обходился он с нею, бедной, некрасивой девушкой! Никогда не позволил он себе ни единой насмешки, ни одного неосторожного слова. Каким ласковым голосом говорил он ей «прощайте», когда она уходила от него, унося с собой его жабо и манжеты... и сколько счастья и блаженства на целые восемь дней! О, как она была счастлива, когда сбегала по скользкой грязной лестнице Лаперелля!..

До знакомства с господином Лестаном никогда не знала она ничего подобного. Беззаботной, детской жизнью жила до тех пор Гудула в своем маленьком мирке будничных хлопот; у нее не было другого желания, кроме желания поскорее увидеть своего доброго отца; не было других радостей, кроме радости кинуться ему на шею, не было других тревог и опасений, кроме опасения когда-нибудь потерять его.

Теперь же у нее было так радостно, так светло на душе, она как бы расцвела под наплывом новых впечатлений.

Лестан был для нее каким-то недосягаемым лучезарным светилом, озарявшим все и всех.

Почему все так изменилось, почему сама она совершенно переродилась, того Гудула не понимала и не знала. Суровый сыщик, хотя и далеко не влюбчивый, мог бы ей, конечно, объяснить тайну этого перерождения, но девушка ничего ему не говорила, ни о чем не расспрашивала. Новое, незнакомое ей чувство делало ее более осторожной и даже скрытной. По какому-то инстинкту, ни единым словом не выдавала она своей тайны, своего сокровища, и ревниво прятала в самой глубине своего неопытного сердечка свои мечты и надежды.

Можно представить себе, как страдала бедняжка, когда Ларфайль объявил ей, что она должна отказаться от работы у господина Лестана, и как обрадовалась она, когда он позволял ей опять отнести ему белье.

Конечно, господин Лестан мог не поправиться ее отцу и свидание это очень могло быть последним, но бедная Гудула мечтала только о блаженстве настоящего, она не заглядывала в будущее. Она не могла жить без того, чтобы не видеть мосье Лестана, и потому с восторгом, с восхищением думала о той счастливой минуте, когда опять увидит, опять услышит его. Да и мог ли он не понравиться ее отцу? Он, конечно, понравится ему и отец позволит ей брать у него работу по-прежнему, и она опять каждую неделю будет его видеть, будет говорить с ним...

Зато и торопилась же Гудула в это утро; ей надо было приготовить завтрак, прибрать квартиру, побывать у штопальщицы в Венецианском переулке, вернуться домой, пойти с отцом к Лапереллю — и тогда только увидеть того, к кому так рвалось ее неопытное, любящее сердце.

Поручение касательно булавки, сперва так не пришедшееся ей по сердцу, представлялось теперь простой, приятной прогулкой.

Ларфайль тоже плохо спал эту ночь. Сыщик был недоволен и собою, и другими. Никогда еще не попадался он так впросак, как в прошлый вечер. Он не мог простить себе того, что не догадался поставить часовых в конце Венецианского переулка; сделай он это — обожатель дерзкой девчонки не ускользнул бы от него, не провалился бы сквозь землю, как привидение. Теперь надо было начинать опять все снова; но на этот раз план у него готов и он не проиграет сражения.

Молодой человек этот, этот мосье Лестан, занимал его не меньше, чем Гудулу, только совсем по другим причинам.

Он чуял, что дело тут неладно, но мысль эта казалась эту дикой, невозможной: могла ли эта наивная, простая девочка, почти ребенок, любить кого-нибудь другого, кроме своего отца? Ему не приходило в голову, что настанет день, когда заговорит и это юное сердечко. Говоря откровенно, Ларфайль ревновал единственное дорогое ему на свете существо к этому совершенно неизвестному ему человеку.

И кто такой этот загадочный обитатель чердака на улице Сент-Антуан, одевающийся в шелк и тонкие кружева? Надо было во что бы то ни стало непременно узнать это, и узнать как можно скорее. Ему было немного совестно делать из честного, невинного создания как бы шпиона, но другого средства, другого выхода не было под рукою и поневоле приходилось прибегнуть к помощи Гудулы.

И так, нежно поцеловав свою приемную дочь и наказав ей не мешкать и быть осторожнее, Ларфайль отпустил девушку.

Гудула весело и торопливо направилась на улицу Кенкампуа. Просто, почти бедно одетая, она не привлекала ничьего внимания и скромно, с опущенными глазами пробиралась по шумным улицам, прилегавшим к знаменитому отелю Вест-Индской компании.

Менее чем за полчаса добралась Гудула до Венецианского переулка. Войдя в него она, конечно, сейчас же заметила рекомендованную ей Ларфайлем бочку Виолетты; но саму штопальницу заслонял в эту минуту какой-то мужчина, стоявший к Гудуле спиною. Человек этот говорил о чем-то с большим оживлением. Гудула приняла его с начала за прохожего, которому непременно требовалось сейчас же починить чулки и решила дождаться его ухода, так как Ларфайль не велел ей возвращать булавку при свидетелях. Разговаривавшие же были так заняты, своей беседой, что и не приметили подходившей девушки. Вдруг сердце Гудулы болезненно сжалось, в глазах потемнело... Слишком хорошо знакомый голос говорил:

— Виолетта, теперь уже некогда медлить, надо решаться. Сегодня ночью ставлю я на карту свою жизнь, свое будущее и если вы не хотите расстаться со мною навсегда, то сегодня же вечером должны бежать со мною.

Страшно побледнела Гудула, едва удержалась на ногах. Ответа штопальщицы она не могла расслышать, по прежний голос продолжал:

— Вы говорите, Виолетта, что любите меня... какая же это любовь, когда вместо того, чтобы согласиться на мою просьбу, вы толкуете об опасности, которой я подвергаюсь со стороны полиции, долго разговаривая с вами. Да что мне и свобода, что мне и самая жизнь без вас! Поймите: я люблю, я боготворю вас, Виолетта! Ведь мы говорим, мы видимся с вами в последний, в последний раз! — мучительным стоном вырвалось наконец у него.

Чаша переполнилась — бедная Гудула вскрикнула и человек, говоривший с Виолеттой, живо обернулся.

Сердце, не обмануло бедняжку: да, это был М. Лестан, это был благородный, обходительный жилец Лаперелля! Мучительно сжалось сердечко неопытной Гудулы и она невольно закрыла глаза, чтобы не видеть человека, к которому так неудержимо рвалась ее благородная душа.

Молодой человек, видя, что она чуть не падает, хотел поддержать ее, но узнав в ней свою молоденькую прачку, остановился в недоумении и, шепнув что-то Виолетте, поспешно удалился.

— Эта девушка знает, где я живу... Настоящее имя мое ей неизвестно... Не выдайте меня и постарайтесь узнать, зачем она пришла... Я приду за вами сегодня ночью... не откажите... иначе я погиб...

В одну секунду очутился он уже на углу улицы Кенкампуа и затерялся в толпе.

Неподвижно, безмолвно стояла уничтоженная Гудула перед счастливой Виолеттой. Вопросительно и недоверчиво переглядывались обе девушки — каждая угадывала перед собой соперницу, опасного врага.

Обе молчали, а между тем обеим хотелось заговорить, скорее прервать это тяготившее их молчание.

Кроткое, печальное личико Гудулы тронуло наконец счастливую соперницу. Бедняжка, и так уже обиженная судьбою, страдала, невыносимо страдала и ей, конечно, надо было простить, примириться с нею, даже, может быть, полюбить ее впоследствии.

Да, несчастная, обманутая в своих надеждах Гудула была оскорблена, уничтожена; но в то же время она восторженно любовалась счастливой соперницей, ее влекла к себе эта чарующая красота, она безмолвно преклонялась перед нею.

Гудула первая прервала наконец это неловкое, тяжелое молчание. Ей, конечно, не приходилось расспрашивать о том, почему да зачем ходит в Венецианский переулок господин Лестан — обстоятельства говорили сами за себя; — но надо же было исполнить поручение отца. — Оно являлось теперь таким спасительным средством — было, по крайней мере, с чего начать. Она помнила наизусть фразу, приготовленную Ларфайлем, и потому без передышки, как заученный урок, проговорила разом:

— Отец мой поручил мне возвратить вам эту вещь и в то же время спросить вас, за что хотели вы причинить зло человеку, который никогда, ничего не сделал вам худого?

И вынув из корсажа уже известную нам булавку, она подала ее дрожащей рукой Виолетте.

Сыщик рассчитал верно, — опыт дал благоприятные результаты.

Виолетта, не поняв сразу, взяла совершенно машинально протянутую ей булавку. Но затем она как-то разом все сообразила, побледнела и так смутилась, что не могла проговорить ни слова в свою защиту, не догадалась даже возвратить только что поданную ей булавку.

Виолетту наконец смущало то, что проделка ее открыта; но еще более угнетала ее мысль, что она насмеялась над невинным, убогим бедняком, что она может быть причинила ему даже вред, бесчеловечно обошлась с горбатым музыкантом, который содержит, вероятно, целую семью. Да и дочь его кривобока, очень похожа на горбатую... Как могла она вчера так ошибиться?

Виолетта упускала из виду только то немаловажное обстоятельство, что настоящий горбун не вынес бы молча, даже не вздрогнув, такой нестерпимой боли — он, конечно, заорал бы во все горло, когда острая сталь вонзилась в его горб. Забыла она в эту минуту и то, что она вчера сама признала в этом гитаристе своего преследователя в сером плаще на улице Кенкампуа. Но Гудула прервала все эти размышления; бедняжка исполнила поручение Ларфайля, ей было больно и трудно, рыдания подступали к горлу, глаза были полны слез — а она не хотела плакать перед счастливой соперницей. Потому, бросив последний взгляд на красивое лицо Виолетты, как бы стараясь навсегда запечатлеть в памяти этот прелестный образ, она, не сказав более ни слова, быстро пошла обратно к улице Кенкампуа.

Сцена эта обошлась без зрителей, потому что толпа валила в этот ранний час к храму золотого тельца и теперь еще некогда было заглядывать в таверну Седой Бороды.

Гудула неприметно скользнула в толпу: она шла неровным, нервным шагом: то бежала как угорелая, то шла тихо, еле подвигаясь, то машинально останавливалась, уставившись как бы усталым взглядом на одну точку.

Ничего не видела, ничего не слышала она вокруг себя; ее гнало вперед, как порывы осеннего ветра гонят сухие листья. Сама не зная как, добралась она наконец до дому.

Ларфайль ждал Гудулу, сидя у рабочего столика, за которым он обыкновенно сочинял свои рапорты начальнику полиции.

— Ну, вот ты уж и вернулась! — радостно встретил он входившую в дверь Гудулу. — Не ожидал я тебя так скоро. Ты верно не нашла, вернулась ни с чем?

— Я нашла все, что было нужно, батюшка, — отвечала Гудула.

— А-а! Ну, как же обошлось дело?

— Да все обошлось так, как вы предполагали. Когда я отдавала ей булавку, передав то, что вы приказали передать, руки у нее дрожали, она страшно изменилась в лице и даже чуть не вскрикнула.

— Ну, значит, теперь не может быть сомнения — это она, она! — весело повторял Ларфайль. — И она ни о чем не расспрашивала тебя?

— Нет.

— И ты не говорила более ни слова?

— Я ушла сейчас же, как только отдала ей булавку.

— И она не вернула тебя, не побежала за тобой?

— Нет, она даже не шевельнулась.

— И ты уверена в том, что ни она, никто другой не шел за тобою?

— Уверена, батюшка.

— Однако, недурно обделала ты мне это дельце, голубка, — усмехнулся, весело потирая руки, Ларфайль. — Ты и не подозреваешь, какую огромную оказала мне этим услугу. Тебя, конечно, не могут интересовать вопросы политические — ты еще слишком молода для этого. Но надо же поскорее вознаградить тебя за все твои хлопоты, дружочек. Если ты не очень устала, то пойдем сейчас же к твоему юному заказчику, этому... как бишь его... господину Лестану, который выряжается в батист и настоящее кружево.

— К нему! — с ужасом вскрикнула девушка, — Никогда, ни за что на свете! Я не хочу его более видеть, — задыхаясь прибавила она.

— Почему так? — спросил удивленный сыщик, только тут заметивший бледность Гудулы.

— Потому... потому что я уже видела его.

— Ты его видела? Где? Когда?

— Сейчас... там... он стоял перед нею...

— Как! Перед женщиной, которой ты передала булавку?

— Да, батюшка.

— И он говорил с нею?

— Он говорил, что ему угрожает какая-то опасность... он умолял ее бежать вместе с ним... он клялся ей в любви и...

Бедняжка не могла докончить и зарыдала.

Во всяком другом случае Ларфайль, конечно, прежде всего постарался бы утешить, успокоить Гудулу, но тут он был так взволнован, что, схватив девушку за руку, резко, почти грубо, спросил ее:

— А каков он из себя?

— Он высокого роста... худощав... — испуганно проговорила Гудула.

— Овал правильный, цвет лица матовый, бледный, глаза голубые, не так ли?

— Так, батюшка.

— И он говорил этой девушке о своей любви, об угрожающей ему опасности?

Гудула утвердительно кивнула головой.

— Как же ты могла слышать все это?

— Меня не заметили, они так как были слишком заняты разговором, — ответила она. — Он обернулся только тогда, когда я стояла уже у самой бочки.

— И что же он тогда сделал?

— Он был очень удивлен, даже, может быть, испуган. Сказав своей красавице что-то на ухо, он сейчас скрылся.

— И ты говоришь, что это жилец Лаперелля, что его зовут Лестаном и что однажды кто-то назвал его при тебе господином шевалье?

— Это он, батюшка, — вздохнула Гудула.

— А-а! Наконец-то молодчик попался мне в лапы! Наконец-то будет отомщена смерть бедного Дегре! — с жаром сказал Ларфайль.

— Что?.. Что говорите вы, батюшка? Кто будет отомщен?.. Кого хотите вы схватить? — тревожно спрашивала изменившаяся в лице Гудула.

— Никого, голубка, никого, — поспешил успокоить девушку Ларфайль. — Все это касается моих служебных дел, а ты ведь в них мало понимаешь, дружочек.

Сыщик никогда не посвящал свою приемную дочь в тайны своей неприглядной профессии и был настолько осторожен, что до сих пор ни единым словом не намекал ей даже о смерти Дегре. Но любовь открывает глаза самым неопытным и наивным, а ведь Гудула любила. Она сейчас же угадала своим любящим сердцем, что отец замышляет что-то против мосье Лестана. Да наконец и сама она слышала, как он говорил этой красивой штопальщице, что ему грозит большая опасность.

Но что же это за опасность? Кто мог посягать на свободу или даже, может быть, на самую жизнь человека невинного? Ведь не мог же он, такой мягкий, кроткий, совершить что-нибудь ужасное? Бедняжка ничего не знала, но какой-то тайный голос говорил ей, что она сильно повредила своему другу и мысль эта приводила ее в отчаяние. Много горя причинил ей этот человек, много выстрадала она через него в эти немногие часы, но она успела уже простить и теперь горько упрекала себя в излишней болтливости.

Пока Гудула терялась в мучительных догадках и предположениях, сыщик упрекал себя тоже в неосторожности. «Конечно, надо было во что бы то ни стало схватить ловкого молодца и бросить его в Бастилию: дальше от глаз — дальше от сердца, Гудула тогда забудет его, — утешал он себя. — Но надо сделать это осторожно, не огорчать бедняжку понапрасну, ей и так несладко».

— Оставим этот неприятный разговор, дитя мое, — сказал он, нежно обнимая встревоженную девушку. — Дело в том, что я немножко ошибся: этого Лестана я принял за сына одного своего приятеля, который живет безвыездно во Фландрии. Ну, думаю, приехал он, верно, тихонько от отца, соблазнов в Париже немало, станет сорить деньгами... Надо думаю, взяться за мальчишку хорошенько, да уведомить обо всем отца... А того, что знакомый-то мой не говорит по-французски — я не сообразил. Лестан-то этот, значит, выходит совсем особая статья, меня не касающаяся. Так ты не хочешь отнести сегодня его белье? И не ходи, не надо. Ведь ты, бедненькая, и так устала, а я хочу, чтобы ты хоть для меня, старика, берегла свое здоровье.

Ларфайль говорил от души: он обожал свою приемную дочь, жил для одной Гудулы.

Тронутая его вниманием, девушка кинулась ему на шею и залилась слезами.

— Мы можем сходить вместе к жильцу Лаперелля когда-нибудь в другой раз; сегодня же мне, по-правде, и не время, потому что я должен исполнить одно очень важное поручение господина д’Аржансона. А ты поди, приляг, отдохни... Посмотри, на тебе лица нет! Ты только подумай, что будет со мною, если ты захвораешь, моя радость! Смотри, не смей меня ждать, я вернусь, может быть, очень поздно.

Изнеможенная, разбитая и физически и нравственно, Гудула, действительно, рада была отдохнуть, остаться с глазу на глаз со своим горем. Поцеловав Ларфайля, она прошла в свою комнату.

Едва затворила она за собой дверь, как лицо сыщика мгновенно преобразилось: вместо нежного, заботливого отца перед нами был теперь гордившийся успехом, довольный собою и обстоятельствами опытный полицейский агент.

«О-о! Они теперь не уйдут от меня! — говорил он себе. — Только надо спешить... не терять драгоценного времени. Цветочницу-то можно пока оставить в стороне — первым делом надо забрать молодчика. Он, конечно, отправился домой из Венецианского переулка и сидит теперь да ждет у моря погоды — тут-то мы его и накроем! Если же он еще не вернулся, то можно расставить наших молодцов вокруг дома Лаперелля и схватить ловкача, когда он вернется. Главное — нельзя терять ни минуты, потому что встреча с Гудулой может показаться ему подозрительной. Вот штука-то! Ведь он и не догадывается, что она дочь полицейского агента.

Надо собрать своих в Шателе, да и нагрянуть с ними на улицу Сент-Антуан. Часика этак через два господин Лестан будет под замком! В клетке-то мы заставим его говорить! Выдаст сообщников!»

Рассуждая таким образом, Ларфайль в то же время одевался. Собираясь уже уходить, сыщик опять вспомнил о Гудуле.

«Бедняжка! И кто бы мог думать! Она, однако, не на шутку увлеклась этим повесой. А вот Господь и не попустил беды, не дал погибнуть невинному ребенку. Хороший урок вперед: не пускать девочку одну по улицам! Однако, не легко ей будет узнать, что господин Лестан исчез куда-то, что она его больше никогда не увидит». Сыщик призадумался.

— Да о чем я хлопочу, черт возьми! — пробормотал он наконец. — Скажу ей, что он бежал со своей возлюбленной — и дело с концом. Поплачет, поплачет да и забудет.

Успокоенный таким решением Ларфайль направился к выходной двери; но в ту самую минуту, как он взялся за ключ, кто-то постучался с лестницы.

Немало удивился агент д’Аржансона, когда, отворив дверь, увидел перед собою господина Венье, доверенного секретаря министра Дюбуа.

— Вы удостоили меня своим посещением, — вскричал сыщик, раскланиваясь чуть не до земли. — Чему обязан я честью видеть вашу милость в своей скромной квартире?

— Дайте мне прежде войти и заприте за мною дверь, — холодно бросил ему Венье.

Ларфайль, конечно, поспешил исполнить приказание.

— Мы одни? — спросил Венье.

И получив утвердительный ответ, продолжил:

— Прошу вас отнестись внимательнее к тому, что я имею передать вам от имени самого монсеньора, потому что надо спешить. Вам приказано сообщить, что сегодня в ночь должно все решиться.

— Сегодня ночью? — едва мог выговорить удивленный агент.

— Да. Монсеньору удалось узнать, что принц решил отправиться с человеком, выдающим себя за Барони, на Ваивскую равнину именно сегодняшней ночью. Хотя монсеньор и не успел еще окончательно проникнуть в тайну, которой облечена эта загадочная личность, но весьма важные данные заставляют предполагать, что Барони этот не кто иной, как сам полковник Лажонкьер. Но как бы там ни было, а вы должны сейчас же отправиться со мною в Пале-Рояль, где уже сам господин министр даст вам необходимые инструкции.

— Я, конечно, обязан исполнить приказание монсеньора, но осмелюсь доложить, что мне самому удалось открыть убежище одного из заговорщиков и я сейчас намеревался распорядиться с его арестом. Если вы позволите, я расправлюсь прежде с этим негодяем, а потом уже отправлюсь в Пале-Рояль.

— Нет! Нет! — стоял на своем Венье. — Приказания монсеньора должны выполняться немедленно.

— Но, господин Венье, таким образом мы дадим ускользнуть одному из главных агентов Лажонкьера! — осмелился еще возразить Ларфайль.

— Это уж не мое дело, — отвечал Венье. — Вы сами можете передать все монсеньору, да и притом, стоит ли подымать возню из-за одного негодяя, когда сегодня же ночью можно накрыть их всех. Ну, идемте, идемте скорее.

После этого трудно было возражать, и Ларфайлю пришлось поневоле отказаться от дальнейших попыток убедить упрямого секретаря могущественного Дюбуа.

— Я готов, господин Венье, — покорно ответил сыщик.

Через несколько минут оба уже садились в карету без герба, ожидавшую их на углу улицы Пон-Окс-Шу, а Гудула тихонько вышла из своей комнаты, так как она вовсе не спала и слышала разговор отца с господином Венье.

Глава 7

VII

Ларфайль катил к Пале-Роялю, а шевалье дю Терн в это самое время преспокойно беседовал с Лажонкьером в своей скромной квартирке на улице Сент-Антуан.

Решительный удар нанесли бы заговорщикам, если бы последовали совету Ларфайля — забрать всех, кого найдут в квартире Лаперелля, но судьба, вероятно, не судила дю Терну погибнуть через Гудулу.

Из Венецианского переулка шевалье, действительно, как предполагал Ларфайль, отправился домой. У дверей его ждал уже Лажонкьер, одетый на этот раз гвардейским солдатом, так как он избегал показываться в одном и том же наряде два дня подряд.

М. Лестан был, конечно, очень польщен знакомством с военным человеком и поспешил пригласить его к себе.

Почтенный торговец Лаперелль, которому щедро и аккуратно платили за три крошечные комнатки под самой крышей, конечно, ни во что не вмешивался и был очень доволен своим жильцом, так что приятели наши могли спокойно переговорить о своих делах, зная, что никто их не потревожит.

Не мешает прибавить, что в этот день это был уже второй визит полковника, так как он еще рано утром заходил к дю Терну, сообщить ему важную новость.

Регент, видевшийся утром с Анжело Барони, объявил ему, что не намерен откладывать в долгий ящик вызов сатаны, и Барони пришлось пообещать, что устроит свидание с князем тьмы в следующую ночь.

Будет, вероятно, излишним прибавлять, что Барони и Лажонкьер были одно лицо.

Итак, великий день настал, дело подвигалось к развязке.

Приказание регента застало несколько врасплох Лажонкьера, потому что в такой короткий срок он едва мог успеть сделать окончательные распоряжения и собрать людей. Но для полковника не существовало невозможного и он даже не подумал отступить; надо было ловить благоприятный случай — потому что он очень легко мог более не повториться. Да и притом, главные меры были уже давно приняты: дорожный экипаж готов, перекладные на встречных станциях заказаны, как бы для курьера, который должен быть послан на днях в Испанию. Оставалось, следовательно, собрать заговорщиков и распределить их роли. Полковник начал с того, что известил дю Терна, затем пошел собирать свою банду, и около часу был уже опять на улице Сент-Антуан, в квартире жильца Лаперелля.

Между первым и вторым посещением Лажонкьера, шевалье побывал в Венецианском переулке, чтобы окончательно переговорить с Виолеттой, и ему, может быть, и удалось бы уговорить девушку, но тут, как нарочно, помешала Гудула. Встревоженный, взволнованный вернулся он домой и уже с четверть часа рассуждал об этом странном случае с полковником.

— Милейший шевалье, — говорил ему Лажонкьер, — если становиться в тупик перед такими пустяками, то, право, некогда будет заниматься делом. Комедия должна быть сыграна сегодня ночью, актеры ведь уже собраны — и я рассчитываю на полнейший успех, что там ни говорите.

— Я согласен, что откладывать долее невозможно, — отвечал дю Терн, — но эта неожиданная встреча все же кажется мне очень подозрительной. О чем понадобилось вдруг совершенно незнакомой, посторонней девушке говорить с Виолеттой. Живет она далеко от улицы Кенкампуа, совсем в другом квартале...

— Да просто принесла ей какую-нибудь починку или надвязку, — нетерпеливо мотнул головой полковник. — Повторяю вам, шевалье, что в настоящую, серьезную минуту, некогда останавливаться на таких мелочах. И, притом, согласитесь, что вы поступили очень-очень неосторожно, заводя такие интимные разговоры среди бела дня, на улице! За девочкой следят, ищейки д’Аржансона так и рыщут, а вы думаете только о своей любви, забываете ради нее все и всех и этим губите наше дело. Кстати: неужели вы продолжаете стоять на своем, не отказались от дикого намерения тащить с собой дочь Седой Бороды?

— Я давно решил это, полковник; не знаю только, согласится ли Виолетта.

— Но я должен предупредить вас, что отец ее будет этим очень недоволен.

— Какое мне до него дело. Человек этот теперь нам не нужен, ведь мы не возьмем же его с собой в Испанию.

— Так-то оно так. Но подумали ли вы о том, как свяжет нас женщина, как перенесет она все неудобства и трудности такого дальнего пути?

— Все это я уже беру на себя, полковник, и вообще, прошу вас оставить этот вопрос, потому что я ни в каком случае не уступлю, не изменю своего решения.

— Ах, шевалье, шевалье! — вздохнул Лажонкьер. — Вы молоды и не видите опасности там, где старая, бывалая лисица ее видит. Вы постоянно забываете, что женщина бывает часто причиной гибели и позора. Вмешайте только женщину в какое угодно прекрасно организованное дело — и все пойдет прахом. Но в ваши лета я делал тоже всевозможные глупости и не мне наставлять вас на путь истинный. Оставим же сердечные дела в стороне, а поговорим лучше о том, что должно совершиться сегодня ночью. Итак, Анжело Барони, то есть ваш покорный слуга, привезет Филиппа в указанное место и встретит там должное подкрепление. Вам придется на эту ночь заменить меня и принять начальство над нашим отрядом, который будет держаться несколько в стороне. Лоран де Милль с остальными должен охранять лошадей и почтовую карету на Шатильонской дороге. Вы ведь ознакомились с местностью настолько, чтоб не заблудиться ночью?

— А как же! Я еще на прошлой неделе опять ездил туда и теперь могу положительно сказать, что найду Глориетскую каменоломню с закрытыми глазами.

— Хвалю, молодой человек, хвалю за аккуратность. Я буду на месте вероятно около полуночи; но вам надо собраться раньше, часам к десяти, и собираться не всем разом, а человека по два, по три, чтобы не кидалось, знаете, в глаза... так вернее и безопаснее.

— Вы прекрасно все обдумали, полковник. Но известили ли вы графа де Горна?

— Конечно. В случае неудачи, милый граф может нам очень пригодиться. Я послал к нему сегодня де Милля, он ему передаст все что следует и укажет место, потому что графу придется отправиться без нас. Дуэль же его с принцем я берусь устроить уже на месте. Дл нас, конечно, важно только то, что мы имеем своим сообщником сына принца, связанного узами родства с царственными особами, родственника самого Филиппа Орлеанского.

— То есть вы хотите сказать, что для того, чтобы спасти от эшафота такую благородную голову, должны будут пощадить и наши?

— А иначе-то как же? — проворчал себе под нос отважный авантюрист. — Однако мне пора, — прибавил он, подымаясь с места. — До скорого свидания, шевалье! Будем надеяться на покровительство дьявола, которого так желает видеть господин регент.

— До свидания, полковник! Вечером увидимся. Можете положиться на меня, как на самого себя, — отвечал дю Терн.

— Да я и полагаюсь, мой друг, полагаюсь. Завтра в этот час Филипп Орлеанский будет уже за тридцать лье от Парижа, в дороге к своему любезному кузену, королю Испанскому, — усмехнулся Лажонкьер.

..............................................................................................................

В жизни бывает зачастую странные, непостижимые совпадения.

В тот самый час, как Лажонкьер и дю Терн окончательно условились на счет имевшего совершиться в ночи похищения правителя Франции, Дюбуа, в своем кабинете, давал окончательные инструкции Ларфайлю, который должен был воспрепятствовать исполнению этих преступных замыслов.

Министр ждал сыщика с нетерпением и лишь только Ларфайль показался в дверях, закричал ему еще издали:

— А ведь я перехитрил тебя, любезный! Ты еще все гоняешься за негодяями, высунув язык, а я уже успел сгрести их в лапы.

— Монсеньор, — смиренно отвечал агент, — без вашего милостивого содействия я, конечно, никогда не мог бы достигнуть благоприятных результатов.

— Да, раз взявшись за полицейское дело, я уже справлюсь с ним получше педанта д’Аржансона, — похвалялся, заикаясь страшнейшим образом, министр. — Я сумел обделать все без городской стражи, без объездной команды, не выходя из кабинета, сидя в своем кресле.

— Господин Венье наконец сообщил мне, что монсеньору уже известны замыслы ловкого итальянца.

— Немалых хлопот стоило мне узнать все это, потому что господин регент счел за лучшее скрыть все от меня и если бы не доверенный камердинер монсеньора, Кош, я бы и сам не знал до настоящей минуты, что этот вызов сатаны назначен именно на сегодняшнюю ночь.

— Осмелюсь спросить монсеньора, почему он не счел нужным арестовать дерзкого нахала при выходе его из Пале-Рояля?

— Но шельмец уже успел дать тягу, когда я узнал о его непрошенном визите. Да и стоило ли поднимать возню из-за одного гуся, когда сегодня же ночью их можно всех переловить.

— Совершенно верно, совершенно верно, монсеньор, — поспешил подхватить сыщик. — Но, осмелюсь заметить, что было бы может статься не лишним, — выследить итальянца по выходе его из апартаментов господина регента, — прибавил он самым невинным тоном.

— Повторяю же тебе, что я был извещен уже слишком поздно, да и то узнал все потому только, что Кошу показалось подозрительным приказание принца приготовить ему к вечеру темный плащ и боевую шпагу и отменить обычный ужин с маркизой, Конильяком, Носе и Симианом. Кош ведь не дурак, он сейчас смекнул, дело что-то неладно, да и выпытал все до ниточки у монсеньора, а затем со свеженьким-то запасом новостей махнул ко мне, да и выложил все дочиста. Барони будет ждать регента у Круа-дю-Травеа, и в десять часов вечера они отправятся вместе в заброшенную Глориетскую каменоломню.

— Мне каменоломня эта хорошо знакома, монсеньор, потому что она долго служила убежищем одной разбойничьей шайке, с которой мне было немало хлопот.

— Вот и чудесно. Тебе значит легче будет действовать в местности известной. Но как же думаешь ты взяться за дело, чтобы, знаешь, забрать их всех разом, чтобы ни один из негодяев не удрал?

— Ни один и не минует наших рук, монсеньор. В каменоломне этой можно устроить немало засад, удобно расположить людей за глыбами, да за камнями. Как только стемнеет, мы туда и заберемся. А пятеро или шестеро из наших будут, переодетые крестьянами, бродить вокруг да около, так как все данные заставляют предполагать, что негодяи запасутся на всякий случай дорожным экипажем. Нашим молодцам будет отдан наказ сейчас же после заката солнца загородить дорогу в Шатильон, так как это кратчайший путь к Орлеану и злодеи, конечно, направятся в эту сторону. Если нам удастся принять все эти меры, монсеньор, то негодяям не придется сделать шагу без нашего ведома.

— Ты придумал все это как нельзя лучше, — одобрил Дюбуа, — но на кого же будет возложено поручение арестовать этого мнимого Барони, именем которого, как мне сдается, воспользовался сам Лажонкьер.

— Если монсеньору угодно, то я сам могу взяться за это дело. Только, по-моему, нет расчета арестовать его у Круа-дю-Травеа.

— Почему так?

— Потому что, если это действительно Лажонкьер, то он не сдастся без сопротивления.

— А-а! Ты, кажется, уже струсил?

— Только не за себя, монсеньор. К чему же подвергать опасности его королевское высочество, так как Барони, по всей вероятности, покажется не ранее, как заметит приближение принца?

— Не могу не согласиться с тобою. Признаюсь, я и не подумал об этом. Как же быть?

— Самым лучшим было бы, конечно, то, если бы монсеньеру удалось отговорить его высочество от этой поездки. Вместо монсеньора регента можно было бы отправить какого-нибудь конюха, похожего ростом и сложением на его высочество.

— Это, братец, невозможно, немыслимо. Я хорошо знаю своего Филиппа — он не поддастся.

— В таком случае я поставлю у креста одного из своих помощников, человека, на которого можно вполне положиться и дам ему еще двоих на подмогу. Когда его королевское высочество встретится с Барони, наши-то и пойдут за ними следом до самой каменоломни, так что если бы итальянцу и взбрело что-нибудь на ум, то монсеньор регент будет в полнейшей безопасности.

— Недурно придумано, недурно. Хотя, правду говоря, это верх безумия — дозволять регенту Франции подвергать себя из-за какой-то дурацкой выдумки серьезной опасности! Но кто может остановить его? Попробуй я его отговаривать — он подымет меня же на смех и все равно сделает по-своему.

— План мой имеет еще то важное преимущество, — продолжал Ларфайль, — что попади к нам в руки один Лажонкьер, мы никогда бы не нашли его сообщников. Человека этого не напугаешь ни пыткой, ни эшафотом, никакие муки не вырвут у него признания. Но ему не придется отрекаться от вины, когда мы захватим его вместе с бандой. Однако и это еще не все. Очень может случиться, что некоторые из его молодцов тоже запрячутся в каменоломне или где-нибудь поблизости и не покажутся до условного сигнала, поданного самим полковником, так что нашим и не найти их, если сигнал-то не будет подан.

— Ты обсудил все прекрасно, дружок. Посмотрим, что выйдет на деле.

— Монсеньор, можете быть спокойны, все будет сделано осмотрительно и обстоятельно и мы, наверно, будем иметь успех. Разместив своих товарищей, сам я буду до времени держаться в маленьком темном, хорошо знакомом мне проходе. Дело должно, по всей вероятности, разыграться так: подставной Барони доведет принца до самого края и затем поможет ему спуститься вниз; там он подаст своим молодцам условный сигнал, я в это самое время созову своих, и поверьте, монсеньор, что банда встретит здоровый отпор с нашей стороны.

— Прекрасно! А если негодяй, видя что дело проиграно, вздумает покончить с регентом?

— Я имел в виду и эту случайность, монсеньор.

— Как имел в виду? — привскочил даже на своем кресле Дюбуа. — Да ты с ума что ли спятил, бездельник, что осмеливаешься говорить таким спокойным и равнодушным тоном о возможности преступного покушения на жизнь правителя Франции!

— Монсеньор, вы не имели терпения выслушать меня до конца, — продолжил сыщик, — я хотел сказать, что в момент подачи сигнала я кинусь между принцем и Лажонкьером и защищу своей собственной грудью его королевское высочество.

Эти слова были сказаны так просто, что нечувствительный от природы Дюбуа был невольно тронут преданностью и самоотвержением скромного героя.

— Вижу, что в тебе, дружок, я не ошибся, что выбор мой на этот раз был удачливый, — мягко сказал министр, — и я сам полагаю, что действительно нечего изменять в твоем отличном плане. Отправляйся же с Богом, действуй по своему усмотрению и возвращайся ко мне сегодня же ночью с радостным известием об аресте Лажонкьера и его банды. Я велю тебе отсчитать за эту услугу тысячу пистолей.

— Монсеньор, уже одно то, что я сумел сделать вам угодное и что мне удастся наконец отомстить за смерть Фирмена Дегре, одно это будет для меня достаточной наградой.

— Ладно, ладно! Сказано-то хорошо, а денежки все же не помешают, и ты завтра же утром получишь тысячу пистолей, если вернешься победителем. За безопасность герцога Орлеанского ты, само собой, отвечаешь, и в случае чего...

— Отвечу собственной головой, — уверенным тоном договорил агент.

— Ну, мы, кажется, обо всем переговорили, — продолжил министр. Спеши! Не теряй драгоценного времени.

Ларфайль отвесил низкий поклон и вышел.

Сыщик отправился собирать своих товарищей.

В это же самое время Лажонкьер и шевалье дю Терн расставались до вечера на пороге квартирки на улице Сент-Антуан.

Жребий был уже брошен. Опасная игра начиналась; с одной стороны ставилась на карту судьба регента, а с ним целой Франции, с другой — жизнь дю Терна и счастье двух юных неопытных созданий.

В эту минуту одному Богу было только известно, кто выйдет победителем.

Глава 8

VIII

Хотя церемония вызова духа тьмы должна была совершиться теперь ранее новолуния, ранее прежде назначенного срока, ночь выдалась темная, безлунная. Когда Ларфайль пришел на Ваивскую равнину около десяти часов, то уже совсем стемнело.

Много успел сделать в этот день опытный агент д’Аржансона. От Дюбуа он прошел прямо в Шателе, чтобы сговориться со своим старшим помощником; затем отряжены были ими на дежурство на Ваивскую равнину самые опытные, самые ловкие и способные из слуг д’Аржансона, знавшие свое дело в совершенстве. Ларфайль ясно и точно определил обязанности каждого, указал каждому его место. Главной задачей было — окружить со всех сторон Глориетскую каменоломню по первому свистку Ларфайля. Переодетые нищими, мещанами, крестьянами, люди эти должны были целый день бродить вокруг равнины и зорко следить за всеми проходившими и проезжавшими. Ларфайль хорошо знал своих подчиненных и умел руководить ими. Перед отправлением он сказал им маленькую напутственную речь; напоминал им страшную смерть Дегре, и то, что безвинно пролитая кровь требует отмщения. В заключение, старший сыщик посулил им в случае успеха по пятидесяти пистолей награды каждому. За такой приличный куш усердные служаки готовы были забрать хоть самого короля Испанского, а красноречие Ларфайля было встречено с восторгом.

Времени на все эти распоряжения ушло немало, а Жан Ларфайль должен был еще, на всякий случай, привести в порядок собственные дела. Он написал два письма: одно на имя нотариуса, у которого хранились его скромные сбережения и завещание в пользу единственной его наследницы Гудулы, другое — на имя монсеньора Дюбуа; в этом последнем письме Ларфайль умолял первого министра не покинуть бедную сироту. Оба эти послания были вручены одному приставу, приятелю Ларфайля; тот должен был в случае невозвращения агента передать их по назначению.

Очень хотелось ему зайти домой, проститься с Гудулой, мало ли что могло случиться? Но девушка растревожится, расплачется, расстроит и его, а ему необходимы теперь хладнокровие, спокойствие духа. Искушало его тоже желание забежать по дороге на улицу Сент-Антуан, в квартиру Лаперелля, хотя бы только для того, чтобы порасспросить соседей, но, по некотором размышлении, осторожный агент воздержался и от этого. И так Ларфайль отправился в свою опасную ночную экскурсию прямо из тюремного замка.

В Шателе у Ларфайля был такой же богатый склад всевозможных костюмов, как у Лажонкьера в доме Седой Бороды. Сыщик прибегал к тем же средствам, что его неуловимый противник. В этой гардеробной, которая в то же время была и богатым арсеналом, Жан Ларфайль запасся теплым широким плащом, здоровым охотничьим ножом и парой пистолетов.

Свисток же был у него всегда в кармане. Дежурство на пустыре могло затянуться, ночь же была сырая и холодная, хорошее вооружение было предосторожностью тоже не излишнею.

Уже в сумерки вышел сыщик из Шателе и пошел не торопясь к Новому мосту; миновав Шартре и затем Монруж, он повернул направо к Ваивской равнине.

И в наше время однообразная голая местность эта, мыльная, пустынная, покрытая горбатыми кочками и глыбами серого ноздреватого песчаника, очень мало застроена; в те же далекие времена она была настоящей пустыней, изрытой по всем направлениям, так как уже целые столетия тут работало более двадцати поколений каменоломов, выворачивавших громадные глыбы песчаника.

Из глыб этих вырос знаменитый город, а под сухой бесплодной почвой равнины тянутся бесконечные галереи катакомб, где вместо камней, ушедших на постройки для живых людей, покоятся теперь кости умерших.

В 1720 году смельчаки, решавшиеся проходить этой мрачной пустыней после заката солнца, были очень редки, а потому и Ларфайль не встретил ни души. Он не обманул министра, сказав ему, что хорошо знаком с этой местностью, потому что, несмотря на темноту, без малейшего затруднения нашел сейчас же проход к Глориетской каменоломне. После часовой ходьбы добрался он наконец до громадной, глубокой ямы, на дне которой должно было произойти свидание регента Франции с князем подземного царства.

Во время нелегкого перехода этого Ларфайль уже недалеко от указанного места вдруг совершенно неожиданно наткнулся на какое-то человеческое тело, которое сейчас же отскочило, и приготовившийся уже было к защите Ларфайль услышал знакомый голос:

— Все на своих местах и пока все обстоит благополучно.

Сыщик наступил на одного из своих и тот сумел узнать Ларфайля даже среди ночной темноты.

— Ладно! Будьте готовы к сигнальному свистку, — шепнул Ларфайль своему подчиненному и тот опять улегся в расщелину громадного камня. Глориетская каменоломня отличалась от других тем, что в нее можно было удобно спуститься со стороны Парижа. Однако и тут единственным проходом была узкая, еле приметная тропинка; сама же яма была очень глубока и края ее обрывисты и неровны. Общий вид каменоломни был далеко не заманчив и мрачное место это очень смахивало на разбойничий притон; да и, наконец, немало совершено было тут преступлений, потому что Глориетская каменоломня с давних пор служила убежищем бродягам соседних предместий.

Смелым, уверенным шагом спустился сыщик в самую глубь воронкообразной ямы и выбрал себе укромное местечко за скалой песчаника, в которой от наносов и времени образовалась большая трещина, имевшая вид ниши; от любопытного глаза трещина эта была скрыта огромным камнем, так что человек мог влезть в нее не без труда.

— Вот и знакомое, насиженное местечко, — бормотал Ларфайль, пролезая в воздвигнутое самой природой укрепление. — В 1709 году скоротал я здесь подряд три ночи, подкарауливая Арпалена и Маленького Жака. Не успели тогда удрать ловкачи, попали ко мне в лапы и поплатились за все проказы виселицей. Местечко-то счастливое, нечего сказать!

Опытный агент д’Аржансона и на этот раз не сомневался в успехе; он был так доволен своим планом, так удачно разместил людей...

На колокольне соседнего селения пробило одиннадцать... С незапамятных времен диавол всегда являлся своим поклонникам ровно в полночь и потому Анжело Барони был теперь, конечно, уже недалеко.

«Не передумал бы только принц, да не случилось бы с ним что-нибудь на дороге. Да нет! Наши ребята следят, не может быть никакой опасности». И сыщик принялся в сотый раз перебирать все мельчайшие подробности придуманного им плана.

«Это он!» — решил Ларфайль, твердо и смело выжидая появления врага и ощупывая оружие. Вытянув шею, прислонясь к выступу, он стал опять прислушиваться, но странное дело — все вдруг смолкло, только ветер завывал и разгуливал на просторе, бешеными порывами проносясь над мертвой пустыней.

«Мне послышалось», — успокоился сыщик.

Но в это самое мгновение две здоровые руки схватили его сзади, а другая ловкая рука накинула ему на голову мешок, который сейчас же крепко затянули вокруг шеи, так что бедный Ларфайль чуть не задохся. Он не успел и вскрикнуть, потому что поверх мешка ему засунули в рот здоровый кляп — и вся эта сложная операция совершилась в несколько секунд.

Ларфайль считал себя уже погибшим, но в эту ужасную минуту он думал не о себе; первой его мыслью была мысль о бедной Гудуле, которая оставалась теперь одна в целом мире, второй — забота о регенте, который должен был попасть в руки врагов. Как проклинал он свою неосторожность, как мог он придти сюда один, зачем не взял с собою кого-нибудь из своих! В бессильном бешенстве ждал он, как острое холодное лезвие кинжала пронзит ему грудь и как враги надсмеются над его трупом, как надсмеялись над телом бедного Дегре. Но никакого удара не последовало; вместо того связанного сыщика подхватили как перышко, взвалили кому-то на плечи и потащили куда-то. Куда его несли — того Ларфайль никак не мог понять; самое дно ямы имело в длину не более двадцати шагов, тропинка же была слишком узка и крута для такого скорого шага с такой нелегкой ношей на плечах. Его, конечно, тащили вниз, в какое-нибудь мрачное подземелье, в котором укрылся Лажонкьер со своей бандой.

«Как мог я поддаться нелепому предположению, что ловкий авантюрист решится собрать своих негодяев на таком видном, открытом месте! Мне необходимо было самому еще раз внимательно осмотреть каменоломню, а не полагаться на старые воспоминания, — мучил себя уже несколько поздними сожалениями бедный Жан Ларфайль. — А впрочем, одиннадцать лет тому назад, когда я забрал на этом самом месте Арпалена и Маленького Жака, каменоломня не имела никаких сообщений с подземельями».

Но горькая действительность шла совершенно вразрез с воспоминаниями о прошлом: ноги сыщика колотились и царапались об острые концы выступающих камней, почему можно было догадаться, что проход довольно узок; притом он ясно ощущал теперь, что человек, тащивший его, спускался, а не подымался; в довершение всего, холодный сырой воздух подземелья давал себя чувствовать даже через ткань накинутого ему на голову мешка. Дрожь пробегала по телу бедного сыщика и тоскливая, мучительная мысль о том, что хотят с ним сделать, тревожно копошилась у него в мозгу. Удар кинжала или выстрел из пистолета казались ему теперь менее страшными, чем это мучительное путешествие во мраке подземелья, чем эта ужасная, томительная неизвестность.

Вдруг человек, тащивший его, остановился, скрипнули ржавые петли отворяемой двери — и Ларфайля так и обдало удушливым, спертым воздухом, а ужасный, невообразимый гвалт чуть не оглушил его. Тут он брошен был на землю как мешок с картофелем, колпак с головы был сдернут и Жан Ларфайль открыл отяжелевшие веки. Глазам его представлялось странное зрелище.

Над головой его высились мрачные своды обширного подземелья, слабо освещенного копотью нескольких железных лампад, прицепленных к громадным столбам песчаника, Направо, налево и посредине стояли в беспорядке наскоро сколоченные, плохо выструганные столы, а вокруг них пустые опрокинутые бочки и грубое подобие скамеек. Там и сям дымились над кострами из виноградных лоз громадные котлы, утвержденные на кольях, стояли ведра с вином, валялись пустые бутылки. За столами и у столов сидели и лежали, пили, играли и кричали какие-то оборванцы, женщины в лохмотьях, нагие ребятишки.

Была ли это оргия бандитов или привал цыганского табора? — Что угодно, только никак не банда Лажонкьера.

Мог ли полковник устроить пир в ту самую минуту, как собирался словить в ловко расставленные сети самого правителя Франции?

— К кому попал я? — спрашивал себя удивленный Ларфайль.

Пока он приглядывался к галдевшей толпе, стараясь найти в ней хоть что-нибудь знакомое, к нему подошел тощий длинный старик, похожий более на скелет, чем на живого человека. Совершенно обнаженный, череп его блестел, как слоновая кость, беззубый рот настолько ввалился, что, казалось, не имел губ, желтое лицо было все в морщинах, которые как бы прилипли к костям, одни только глаза горели как два угля под щетинистыми седыми бровями.

Субъект этот, достигший уже. Вероятно, самой глубокой старости, но державшийся прямо, как позорный столб, был облечен в обтрепанный камзол и какие-то жалкие лохмотья, долженствовавшие изображать собою нижнее платье; на кожаной портупее болталась у него длиннейшая шпага.

— Узнаешь ли ты меня? — спросил он голосом, напоминавшим визг пилы по сырому дереву.

Ларфайль глядел на выходца с того света удивленными глазами, но не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел это странное лицо.

— Нет? — переспросил бандит. — А я так сейчас узнал тебя, полицейский соглядатай!

По особому воровскому жаргону Ларфайль понял, что попал в руки одной из разбойничьих шаек, опустошавших города и селения Иль-де-Франса. В прежние годы, когда они пошаливали в окрестностях Парижа, немало доставалось им от преследований этого сыщика. Злая судьба привела его к логовищу этих кровопийц, они узнали в нем давно знакомого им, опытного агента д’Аржансона — ему не миновать теперь гибели.

— Плоха же у тебя память, д’аржансонская собака! — продолжал бандит. — Ты уж успел забыть Арпалена и Маленького Жака?

Ларфайль вздрогнул: он попал в когти атамана двух злодеев, пойманных им в 1709 году и затем казненных на Гревской площади. Ему оставалось только приготовиться к смерти.

— Эй, вы! — крикнул человек-скелет. — Подымите негодяя! Поставьте его передо мною!

Два бандита поспешили исполнить приказание начальника.

— Освободите его от ножа и пистолетов, — продолжал атаман. — Это игрушки для него опасные, он может еще поранить себя ими, а это было бы противно нашим целям и интересам. Я — Коэрс (главный атаман), и потому имею право подвергнут тебя допросу. Что делал ты на дне каменоломни?

— Я поджидал одного человека, который должен был туда придти сегодня ночью. Но, поверьте, что вас и ваших людей я совсем не имел в виду.

— Рассказывай побасенки свои кому-нибудь другому. Ты просто пронюхал своим собачьим чутьем, что ребята наши подошли к Парижу, и, чтобы подслужиться д’Аржансону, предложил ему открыть их убежище и забрать нас всех. А какой магарыч обещала тебе эта старая плешивая собака?

— Ничего не мог мне обещать д’Аржансон, потому что я даже и не видал его, да и вашу-то шайку не предполагал здесь встретить, а то бы, конечно, не пришел сюда один.

— Да ты, наверно, и притащил с собою всю пешую и конную полицейскую стражу. Но, шалишь, не придется на этот раз начальнику твоему угощать нас на Гревской площади... нет! Потанцуй-ка сам на веревке — а мы только поглядим да посмеемся.

— Делайте со мной, что хотите, — махнул рукой Ларфайль, — но, клянусь, что я не следил за вами!

Коэрс расхохотался и продолжал:

— Дело твое ясное как день, и ты давно уже выслужил себе пеньковое ожерелье, но мы хотим честно разделаться с тобою, чтобы совесть ни в чем не могла упрекнуть нас. Мы предадим тебя суду и прочтем тебе беспристрастный приговор.

Пировавшая банда до сих пор не обращала никакого внимания на Ларфайля, но последние, громко сказанные атаманом слова заставили ее прервать пирушку и подойти поближе.

Тусклым, равнодушным взглядом обвел бедный сыщик зверские, испитые лица окружавшей его толпы и на беду встретил между ними немало старых знакомых, давно когда-то прошедших через его руки. Мог ли он ожидать от людей, бывших у него в долгу, хоть капли сожаления.

В последний раз вспомнил Ларфайль о бедной Гудуле, пожалел брошенного на произвол судьбы герцога Орлеанского и стал просить Всевышнего о ниспослании ему крепости и мужества в последний, смертный час.

— Отвечай, полицейская ищейка! — крикнул ему Коэрс. — Продолжаешь ты отрицать то, что пришел сюда шпионить, подглядывать за ними?

— Отрицаю, — твердо отвечал Ларфайль.

— Ладно! Ребята! — обратился затем импровизированный судья к бандитам, притащившим пленника: — Ты, Капуцин, давай первый твое показание.

Разбойник, окрещенный этим монашеским именем, вышел вперед и сказал:

— Я сторожил у входа, когда полицейская собака прокралась в каменоломню. Десять минут наблюдал я за нею и убедился, что она подкарауливает кого-то.

— Только не вас, — пробормотал обвиняемый.

— Теперь твоя очередь, Хвастун! Говори, что ты видел? — обратился Коэрс к другому бандиту.

— Я накрыл собаку на деле. Для опыта нарочно кинул я камень и видел своими глазами, как ищейка пригнулась к земле и стала осторожно прислушиваться. Тут мы ее и забрали.

— Видишь, — обратился страшный старик к Ларфайлю, — оба свидетеля дают равные показания. Что можешь ты сказать в свою защиту?

— Повторяю вам, что я подкарауливал не вас.

— Кого же?

Ларфайль помолчал немного, он как бы колебался с минуту, но затем, смело взглянув в глаза Коэрсу, сказал:

— На этот вопрос я не желаю отвечать.

— Ты ловко водишь нас за нос, дружище! Но мы ведь не судейские куклы, что позволим насмехаться над нами! Одумайся и скажи нам откровенно, зачем пришел ты в каменоломню в такой поздний час? Именем Коэрса клянусь я, что как только откочуем мы отсюда, возвращу я тебе свободу, если ты действительно невинен.

Злодей говорил, по-видимому, чистосердечно, и Ларфайлю стоило только, может быть, сказать одно слово, чтобы спасти свою жизнь! Но это слово могло предать в руки негодяев самого регента — и Ларфайль устоял против искушения. Скромный сыщик, герой безвестный, решил принять мученическую кончину за долг службы и чести.

— Мне более нечего говорить, — холодно ответил он Коэрсу. — Делайте со мной, что хотите.

— Мы признаем тебя виновным, — торжественным тоном провозгласил судья, — и ты будешь казнен через повешение!

— Это безразлично, — равнодушно пожал плечами пленник.

— Тащите другого подсудимого! — скомандовал скелет.

Приказание это очень удивило Ларфайля, и он, невольно забыв весь ужас положения, спрашивал себя, кто мог быть этот другой несчастный, которого судьба забросила так же, как его, в этот разбойничий вертеп.

— С этим надо обойтись поделикатнее, — насмешливо прибавил атаман. — Подайте мой парик!

Рослая, рыжая девка с нахальным взглядом и разухабистыми манерами сейчас же подскочила к Коэрсу с париком, который таскала до тех пор на руке, и, привстав на обрубок дерева, почтительно надела его на плешивую голову своего повелителя. Парик был, конечно, необходимой принадлежностью судьи во время заседания. В эту самую минуту телохранители ввели новую жертву.

У Ларфайля были связаны руки, но лицо открыто, товарищ же его по несчастью не был связан, но голова его была скрыта под безобразным, завязанным вокруг шеи мешком.

Тревожно, внимательно, с горьким, тоскливым чувством оглядел вошедшего Ларфайль — он боялся узнать кого-нибудь из своих товарищей. Перед ним стоял человек высокого роста, атлетического сложения, хотя уже, вероятно, зрелых лет, так как осанка его не походила на осанку молодого человека. На нем было простое, но хорошее, черное суконное платье, какое носят зажиточные парижские буржуа. Однако все это очень мало уясняло как самую личность пленника, так и причину его появления.

— По какому праву осмелились вы меня схватить? — спросил этот человек, не дожидаясь вопроса.

— А по тому самому праву, по какому ты хватаешь наших ребят — по праву сильного! — важно и медленно отвечал ему Коэрс.

— Вы заблуждаетесь. Мне право это дает сам закон.

— Послушай, приятель! Мы собрались здесь не для того, чтобы переливать из пустого в порожнее, и я сейчас в двух словах скажу тебе, что намерены мы с тобой сделать.

— Уже целые сутки я сам спрашиваю вас об этом — и не получаю ответа.

— Успокойся! Тебе не накладно будет узнать все — немного позже. Во-первых, ты, конечно, должен понять, что без важных причин мы не взяли бы на себя труда тащиться из лесов Орлеанских на какие-нибудь два-три дня к Парижу.

— Ну, вы можете еще пожалеть об этом, — сказал пленник как бы про себя.

— Тоже не из любви к искусству подкарауливали мы тебя вчера вечером на улице Бу-дю-Монд (ныне Монторгейль), зная, что ты будешь по ней возвращаться, исполнив свою некрасивую обязанность у базарных столбов.

— Вы напали на меня из-за угла, вы убили моего слугу и потом притащили меня сюда, потому что пошли десятеро против одного! Я хорошо все помню сам, потому и нет никакой надобности напоминать мне об этом. Что же вам нужно от меня?

— Ты уж больно прыток, товарищ, имей немного терпения, дай договорить. Я уже сказал тебе, что мы имели важные причины для твоего захвата, и удивляюсь, как ты сам до сих пор не угадал их.

— Да я и не намерен утруждать себя предположениями и догадками, — презрительно кинул ему обвиняемый.

— Я охотно могу освободить тебя от этого труда, — продолжал Коэрс. — Тебе ведь хорошо известно, какая участь ожидает Пьеро-Горбатого, касательно которого тобою получен приказ.

— Да этот Пьеро — гнусный злодей, изверг, которого...

— Он из наших. И так как мы уже все подготовили к его побегу сегодня вечером из тюрьмы, то, конечно, не желали проиграть дела. Понимаешь теперь, почему мы не дали тебе вернуться в твой отель в предместья Пуассоньер?

— Я понимаю только то, что ценою жизни моего слуги вы хотите спасти одного из своих сообщников — и ничего более.

— Хе-хе! — ухмыльнулся Коэрс. — Из этого немногого ты, однако, должен понять, что тебя ожидает, приятель. С незапамятных времен вражда наша с тобою оканчивалась смертью и потому едва ли можешь ты рассчитывать на ласковый прием с нашей стороны.

— Вы хотите, кажется, и меня зарезать, — холодно сказал неизвестный. — Убивайте, режьте, жгите, но не забудьте, что сын мой заступит на мое место и что настанет день, когда и вам придется иметь с ним дело.

Все смолкло на минуту. Сам судья-разбойник не мог не содрогнуться от этой страшной угрозы в будущем. Молча глядел он исподлобья злыми глазами на свою жертву.

Ларфайль, бывший безмолвным и неподвижным свидетелем этой странной сцены, забывая собственную беду, старался угадать, кто был этот невозмутимый человек с завязанным лицом — голос его казался ему знакомым.

— Капуцин, — крикнул вдруг Коэрс, — сдерни скорее мешок! Мы хотим видеть лицо господина Шарло!

В одно мгновение приказание было исполнено и пораженный агент д’Аржансона увидел перед собою слишком знакомое ему лицо Сансона, парижского палача.

Легкая дрожь пробрала всю банду, когда негодяи очутились лицом к лицу с человеком, от руки которого должны были раз погибнуть. Эшафот — не шутка и сам отважный Коэрс, казалось, забыл на время свое хвастовство и чванство и бросал на страшного пленника уже далеко не такие уверенные взгляды, как прежде.

Ларфайль же положительно не верил своим глазам и считал все совершавшееся вокруг него странным сновидением. Как мог попасть в это логовище Шарль Сансон?

Из всех присутствующих один Сансон сохранял полное хладнокровие и относился равнодушно, бесстрастно ко всему происходившему. Этот представитель знаменитого поколения парижских палачей, поколения, сохранившегося до наших дней, подобно предкам и потомкам своим, гордился наследственным ремеслом.

И действительно, в те времена палач занимал весьма видное место на ступенях общественной лестницы. Судьи применяли закон, а он являлся лишь бесстрастным его исполнителем. Гордясь дарованным ему законом, особым правом лишать жизни подобного себе, он наносил удар без сожаления и без угрызений совести, при ярком блеске ликующего солнечного дня, среди многотысячной толпы, которая трепетала перед ним, но не презирала его.

Шарль Сансон, бывший палачом уже с 1703 года, имел и в пятьдесят лет еще твердую, сильную руку, ловко и метко наносившую удар. Его смелые и хладнокровные ответы Коэрсу ясно показывали, что он нисколько не испугался злодеев, к которым попал совершению неожиданно.

Накануне он выставлял на базарной площади к позорному столбу трех асессоров, уличенных в измене, и около десяти часов вечера возвращался домой. В пустой безлюдной улице напали на него какие-то злоумышленники, схватили, связали и увезли в Глориетскую каменоломню. Слугу же, бросившегося на защиту господина, убили наповал.

Сперва Сансон не мог понять, чего хотят от него эти негодяи; но теперь дело разъяснилось: на следующий день должны были колесовать Пьеро-Горбатого, разбойника, имя которого гремело тогда по большим дорогам; товарищи-бандиты рассчитывали еще освободить его из тюрьмы и для выигрыша времени захватили палача.

Между палачом и теми, которые рано или поздно должны были пройти через его руки, всегда существовала тайная, невидимая связь. Эти подонки человечества глядели на палача с таким жутким чувством, с каким солдат на войне смотрит на неприятельскую пушку, которая вот-вот разнесет его на мелкие куски. Они старались уберечься от опасного знакомства, но не презирали этого страшного для них человека. Они даже предпочитали заплечного мастера какому-нибудь шпиону или изменнику.

Люди эти знали, что настанет день, когда им пригодится еще сострадание этого человека: от него будет зависеть — усилить или смягчить пытку, продлить или сократить удар страшного колеса, разом великодушно покончить с преступником. Из-за этих немаловажных услуг негодяи всегда старались ладить с палачом. Шарль Сансон знал все это и потому считал себя вне опасности, был уверен, что атаман только пугает его.

— Если действительно правда, что вы схватили меня только для того, чтобы иметь время спасти Пьеро-Горбатого, то теперь вы можете отпустить меня, так как товарищ ваш вероятно уже на свободе, — проговорил палач, пристально глядя на Коэрса.

— Тише едешь, дальше будешь, дружок Шарло, — насмешливо ответил ему атаман. — Подожди возвращения Пьеро, а там уж и ступай на все четыре стороны. Да и притом, мне надо еще поговорить с тобою.

— О чем это? — с пренебрежением спросил Сансон.

— Слушай, Шарло! Ты — в моих руках и мне стоит сказать только слово, чтоб молодцы наши отправили тебя в одну секунду в селения горние, куда немало отправил ты лучших из наших ребят. Но я не желаю тебе зла. Ремесло твое уж такое, что ты должен вешать, да колесовать нашу братию; да и стоит ли изводить тебя, когда завтра же на твоем месте будет новый мастер. Притом, всякий из нас предпочтет познакомиться с тобою, чем тащиться на королевские галеры. Я и не намереваюсь задерживать тебя: как только явится Пьеро — ты в ту же минуту будешь свободен, но кроме того мы хотим предложить тебе еще одно пустяшное условие.

— Какое?

— Видишь ты этого человека? — указал Коэрс костлявым пальцем на Ларфайля.

Сансон обернулся — он и не заметил другой жертвы.

Агенту д’Аржансона нередко приходилось дежурить на Гревской площади и потому лицо палача было ему знакомо; но сам палач не знал Ларфайля и потому принял его за путешественника, ограбленного бандитами.

— Это наемный шпион д’Аржансона. Мы забрали его, потому что он шлялся тут, да подглядывал за нами. Мы уже прочли ему смертный приговор, но не хотим марать рук кровью полицейской собаки, — закончил презрительной гримасой бандит.

Глухой ропот пробежал в толпе: злодеи вообразили, что Коэрс хочет помиловать пленника.

— Да и к тому же, — продолжал ужасный старик, — зачем нам пользоваться чужими правами и привилегиями? Мы сдадим осужденного тебе, Шарло, и ты, конечно, не откажешься показать нам на нем образчик своего искусства?

Атаман еще не договорил, как со всех сторон раздались веселые крики и одобрения.

— Шарло будет его танцмейстером!

— Да здравствует Коэрс!

Но по знаку атамана все смолкло.

— Итак, Шарло, ты повесишь этого негодяя, — продолжал он. — У нас есть здоровые веревки — и полицейская ищейка весело задрыгает на этой природной перекладине, которая у нас над головами. Негодяя надо бы было колесовать, но, к сожалению, нет необходимых препаратов, так что поневоле приходится довольствоваться тем, что есть под рукою. Как только ты справишь свое дело и вернется Пьеро, двое из наших ребят накинут тебе опять мешок на голову и целого и невредимого доставят на то самое место, где тебя схватили. Ты спокойно заснешь на своей постели и завтра же можешь рассказать обо всем случившемся с собою начальнику полиции, так как мы будем тогда уже далеко отсюда.

Бедный Ларфайль не проронил ни слова из торжественной речи Коэрса и был уверен, что настал его последний час.

— Ну, Шарло! Берись живее за работу! — крикнул старик. — Хватай молодца, да и вешай без разговоров.

Но палач не двигался с места, не шевельнулся даже.

— Чего же ты ждешь? — спросил бандит.

— Я жду, чтобы мне показали форменный смертный приговор, — спокойно отвечал палач. — Вы говорите, что человек этот осужден на смерть. Кем? Где приказ о казни? Где актуариус, который должен мне передать все по форме.

— Вот он — приказ... — сказал какой-то шутник, выдвигаясь вперед с пистолетом в руке.

Но Коэрс грубо оттолкнул нахала и сказал Сансону:

— Ты упрямишься совершенно напрасно, Шарло, потому что все равно мы заставим тебя насильно сделать то, чего ты не хочешь исполнить по доброй воле. Не хочешь потешить нас, так мы сами натешимся вволю над тобою. Мы вздернем тебя самого на виселицу, и это будет презабавная штука, потому что виданное ли дело, чтоб бандиты казнили палача! Выбирай же, Шарло, одно из двух и выбирай скорее: ночь на исходе, а на рассвете нам надо уже отсюда убираться.

— Я избираю смерть, — смело отвечал Сансон. — Я казню по повелению закона, но не убиваю.

— Одумайся, Шарло! Мы даем тебе пять минут на размышление.

— Я уже все обдумал, — продолжал палач, — и повторяю, что отказываюсь от исполнения предложенного мне условия.

— Он отказывается! — вскричал Коэрс. — Слышите, ребята, он отказывается исполнить пустую просьбу, с которой я имел глупость обратиться к нему, как к ровне, как к товарищу.

Толпа зарычала и заволновалась.

— Пусть будет по его желанию! Мы рассчитывали устроить одну виселицу — теперь их будет две! Нам придется самим работать, но мы от этого не проиграем. Кто из вас, ребята, вызывается заменить на сей раз господина Сансона?

— Я! Я! — раздалось с разных сторон.

Пока атаман обводил ястребиными глазами свою свиту, выбирая двух или трех палачей, к нему подошел бандит, грозивший Сансону пистолетом, и сказал:

— Хозяин! Веревки мало! Надо сжечь палача и четвертовать полицейскую собаку! Воспользуемся столь редким случаем, чтобы позабавиться, потешиться вволю над негодяями, которые столько времени тешились над нами.

— Ого! Ты, Курятник, расходился не на шутку! — отвечал старый проныра. — Идея твоя очень недурна, но ты забываешь, что у нас нет под рукою средств к ее выполнению. Где же костер, на котором можно бы было поджарить господина Сансона? Где лошади, которые бы разодрали на части шкуру этого подлеца в черном камзоле?

— Ба! Огонь, на котором бабы наши варят похлебку, годится и на то, чтоб поджарить палача, а полицейскую муху мы сами, без лошадей, сумеем разодрать на четыре части.

Сансона не смутили эти ужасные слова, у Ларфайля же выступили на лбу капли холодного пота. Он приготовился к смерти, но не предвидел пытки.

Сам Коэрс, уже привыкший к всевозможным ужасам, казалось, колебался.

— Что скажете, ребята? — обратился он к бандитам.

Вырвалось несколько одобрительных возгласов, но слышен был и недовольный ропот. Большинство молчало.

— Послушайте-ка меня, что я придумала! — закричала рыжая фаворитка старого Коэрса.

— Говори, красотка, говори! — поддержал ее атаман.

— Я согласна, конечно, с тем, — начала она, — что смешно не воспользоваться такой неожиданной прибылью, не вытянуть из нее все что можно... Не меньше Курятника потешило бы и меня сжигание палача и четвертование полицейской мухи; но в интересах самой банды этого не следует делать. Какая нам польза от того, что мы растреплем муху на куски и поделим их между собою? Оставим лучше негодяя у себя заложником, это будет гораздо прибыльнее.

— Хе-хе! С какой же это стороны? — усмехнулся атаман.

— Закованного в цепи, мы можем увести его с собою в Орлеанские леса. Там он будет нам рабом и псом покорным. Мы натешимся вволю над подлой собакой — заплюем и заколотим его, не останемся в долгу за прежние услуги. Если же в руки полиции попадет кто из наших, мы предложим его в обмен.

Коэрс прочел на лицах слушателей одобрение. Каждый из членов почтенного собрания мог ожидать, что судьба когда-нибудь бросит его в руки правосудия и потому такой проект обмена пленных представлялся бандитам очень уместным.

— Красотка, совет твой так хорош, что я должен прижать тебя к своему сердцу, — вскричал Коэрс, привлекая к себе рыжую подругу сердца. — Итак, одного берем с собою, а что же сделаем с другим? — спросил он опять свою красотку.

— Ну, с этим-то надо покончить, — мрачно проговорила рослая Миретта, погрозив кулаком в сторону Сансона. — В 1713 году он повесил мою мать, в прошлом году колесовал моего мужа... Да я сама собственными руками готова ему выцарапать глаза!..

— Успокойся, успокойся, красотка, — остановил расходившуюся фурию Коэрс. — Даю тебе слово, что ты будешь отомщена!

Любимица старика поутихла и продолжала уже гораздо спокойнее:

— Он должен быть убит, только не здесь, так как убежище наше вероятно известно д’Аржансону, если он послал сюда свою полицейскую ищейку. Объездная стража может завтра же нагрянуть в подземелье, и если она найдет здесь труп этого кровопийцы, то, конечно, кинется в погоню за нами и тогда...

— Стоит только сжечь его, и тогда все будет шито и крыто, — попытался опять высказать свое мнение Курятник.

— Нет, это будет слишком долгая песня, нам некогда с ним валандаться, — нетерпеливо мотнула косматой гривой атаманша. — По-моему, его просто надо с крутой, обрывистой скалы сбросить в яму — он сам тогда покончится и мы не будем в ответе. Пошел прогуляться, оступился и размозжил себе башку — это так просто и понятно.

Дружный крик восторга покрыл смелый голос находчивой Миретты. Сам Коэрс, не питавший такой непримиримой ненависти к палачу, как его отважная подруга, сам Коэрс был доволен; но он еще раз хотел попробовать уговорить Сансона.

— Ребята! — начал он возвысив голос, — я стою тоже на стороне большинства, но долг обязывает меня еще раз предложить Сансону отвергнутое им условие: повесить на наших глазах полицейского шпиона и взамен такой пустяшной услуги сохранить собственную жизнь. Он, конечно, должен умереть, если и теперь не согласится, то я тогда уже умываю руки...

Презрительная усмешка скользнула по губам палача, когда разбойник заговорил о долге и чести.

С тоскою и ужасом глядел Ларфайль на человека, от которого зависела его жизнь; невыносимое, позорное рабство было все-таки лучше казни, потому что тогда оставалась хоть слабая надежда на спасение, на возможность хоть когда-нибудь увидеть бедную Гудулу.

Тишина была полнейшая: банда ждала ответа.

— Ну, что же, Шарло, хочешь ты исполнить наше требование? — резко крикнул атаман.

— Нет, — спокойно и твердо ответил палач.

— Берегись! Возврата не будет!

— Убивайте, но не издевайтесь надо мною, — резко сказал Сансон. — Выслушивать приказания таких презренных негодяев я считаю для себя оскорблением.

— В таком случае, нам говорить больше не о чем, — изрек Коэрс, поворачиваясь к нему спиною.

И он опять уселся на пустой бочке, с которой встал только для того, чтобы допросить пленников.

— Капуцин! Хвастун! — скомандовал старик со своего импровизированного трона. — Тащите палача наверх, да заткните ему хорошенько глотку, чтоб он не орал на чистом воздухе. А как втащите на крутизну, так и спустите его вниз головою, чтобы Шарло познакомился с нежностью и мягкостью камней на дне Глориетской каменоломни.

Злодеи, указанные Коэрсом, были те самые, которые схватили Ларфайля. Они сейчас же кинулись исполнять приказание атамана, а Коэрс продолжал, указывая на несчастного сыщика:

— А ты, Курятник, волоки ищейку в конуру, где наши бабы сваливают котлы. Пусть он отдохнет немножко... Подождем еще часика два — да и в дорогу, придется уйти и без Пьеро-Горбатого. А вы, ребята, собирайтесь помаленьку! — закончил он обращением ко всей банде.

Приказания Коэрса исполнялись всегда немедленно, а потому мужчины и женщины сейчас же засуетились, и принялись торопливо собирать и увязывать свои пожитки, между тем как Хвастун и Капуцин ловко запихивали в рот Шарля Сансона толстый ремень, а Курятник грубо толкал Ларфайля в какую-то темную яму.

Несчастный сыщик хотел кинуться к ногам своего великодушного спасителя, но он не успел даже проститься с ним.

— Эй, вы! Чего застряли? — крикнул Коэрс ребятам, вязавшим палача. — Прощай, Шарло! Поклонись от меня нашим молодцам, которых ты, вероятно, сегодня же встретишь в подземном царстве!

Был ли действительно героем Шарль Сансон, парижский палач? Утверждать это было бы может быть чересчур смело; вернее то, что отвага его происходила единственно из чувства уважения к своей профессии, чувства весьма редкого в наши дни; но заурядного в то далекое от нас время.

Палач считал недостойным своего звания убивать противозаконно; он признавал обязанности, возлагаемые на него его званием, и не хотел быть убийцей.

Он дал связать себя, не оказав ни малейшего сопротивления. Хвастун и Капуцин просто вытолкали его, им не пришлось даже тащить пленника.

Но и палач был человек, человек с сердцем и душою, и притом у него была семья. Тринадцать лет назад он женился на Марте Дюбю, которая подарила ему двух сыновей, обреченных уже с самого дня своего рождения на страшное ремесло отца.

Этот Шарль Сансон, счастливый супруг, счастливый отец, был к тому же и богат. Тягостная должность его приносила ему большой доход, так что он получал не менее шестидесяти тысяч в год и потому мог доставлять себе все материальные удобства.

У него был богатейший отель на углу улицы Пуассоньер и улицы Анфер, отель, выстроенный среди обширного двора, обнесенного красивой решеткой; за отелем расстилался тенистый сад, который, в наши дни, был бы назван парком.

Там жил Шарль Сансон, любимый семьею, уважаемый соседями. Там отдыхал он душою и телом. И вот, злодеи своими нечистыми руками вырвали его из этой счастливой жизни и он должен был умереть, не имея даже того слабого утешения, что геройская кончина прославит его имя. Но идя на пытку, человек этот говорил себе, что он не преступил долга, что Господь справедлив, и что злодеи рано или поздно поплатятся за свое позорное преступление и погибнут на эшафоте от руки его собственного сына.

Когда палач был выведен из подземелья, тучи рассеялись и небо очистилось, так что ночь была уже не так темна. Осторожные бандиты остановились на минуту за глыбой песчаника и стали прислушиваться. Кричать и работать руками связанный Сансон не мог, но у него оставались глаза и уши. Он тоже глядел и слышал. Слабый луч надежды сверкнул в его полупотухшем взоре: в конце тропинки обрисовывались какие-то две тени и под чьими-то осторожными шагами шуршали и скатывались голыши и щебенка.

На беду, обстоятельство это не скрылось и от зоркого глаза и чуткого слуха тащивших его людей.

— Несет кого-то нелегкая!.. — выругался Капуцин. Хвастун, само собой, поддержал товарища.

— Что же нам делать? — шепнул он.

— Подождать... поглядеть, что будет.

— Вернемся пока в подземелье.

— Не к чему! Нас не заметят за этой глыбой.

— Гм! Как знаешь!.. — недоверчиво пробормотал Капуцин. — Черт бы подрал старого Коэрса с его поручениями!

— А я так очень доволен им! Никогда еще не приходилось мне расправляться с заплечным мастером!

— Да и мне забава-то по сердцу, но можно было покончить с ним и там, внизу, дело-то было бы куда вернее! А тут, того гляди...

— Чего глядеть-то! Слышишь... никого нет... нам померещилось...

И правда — мертвая тишина царила вокруг и ничто, ничто не нарушало безмолвия угрюмой пустыни. Луч надежды, блеснувший в душе Сансона, померк, угас.

— Как бы там ни было, — продолжал Капуцин, — нам не к чему лазать наверх. Полицейская-то муха, попавшая к нам в лапы, залетела сюда верно не одна. Надо держать ухо востро.

— Чего тут долго рассуждать, — прошипел Хвастун. — Бери нож, да и коли его в глотку, между плечом и шей, а я подержу молодчину. Жарь смелее! Он не успеет и шевельнуться...

— Ладно. А потом-то как? — спросил Капуцин.

— Потом... потом, известно, стащим тушу подальше, да и бросим ее где-нибудь в стороне.

— Видно, что ты давно не пробовал палок, приятель! А что скажет Коэрс за ослушание?

— Время ему возиться с нами, когда еще до свету надо собраться в дорогу! Коэрс может еще и не увидать тела. Что ж, согласен ты, Капуцин?

Все слышал бедный Шарль Сансон, хотя злодеи и сговаривались шепотом. Страшная минута настала... Возносясь сердцем и мыслью к Творцу, палач закрыл глаза, чтобы не видеть ужасного ножа, не видеть занесенной над ним руки убийцы.

Но Капуцин придумал новое средство.

— Шарло богат, — шепнул он товарищу, — он дает нам хороший выкуп за свою шкуру.

Сансон вздрогнул: еще не все погибло — была возможность откупиться и он закивал в знак одобрения головою, так как не имел возможности говорить.

— Видишь, и Шарло доволен оборотом дела, — усмехнулся Капуцин.

— Еще бы он-то был недоволен! — захрипел Хвастун. — Сам-то вот ты дурак; что предлагаешь ему такую выгодную сделку!

— Я-то, положим, не дурак. Ты и сам согласишься с тем, что весьма недурно заработать по тысячке пистолей?

— Ах, ты ослиная морда! Да как получишь ты эти тысячи? Что ты сам что ли пойдешь за ними к Шарло? Хочешь, верно, угодить на Гревскую площадь?

— А у Шарло, может быть, и при себе есть деньги? — заметил Капуцин.

— Ты, кажется, рехнулся. А, впрочем, спроси у него.

Сансон избавил бандитов от излишних расспросов и мотнул головой, что, дескать, нет, нет у меня с собой денег.

— Что? Видел? — злобно прошипел Хвастун.

— Шарло — честный человек, ему можно поверить и на слово, снова возразил Капуцин, видимо, клонивший на сторону менее суровых, мягких мер.

— Ну, брат, кредит — последнее дело! Стоит ли тогда ссориться с Коэрсом? А он много разговаривать не любит, как раз закатит горяченьких! Мы вот с тобою путаемся тут больше двадцати минут, а он порет там горячку: отчего, да почему так долго? Нечего переливать из пустого в порожнее, бери молодца, да и потащим его кверху, чтобы потом сбросить вниз, как приказал хозяин. Тропинка свободна... ведь, слышишь, никого нет.. Идем же скорее!

Капуцин не возражал более, и они потащили Сансона вверх.

Палач не отбивался, он знал, что сопротивление напрасно, что неоткуда ожидать помощи в этой неприступной, чертовской яме, что лучше приберечь силы к борьбе с врагом там, наверху, потому что на равнине можно было скорее ожидать откуда-нибудь поддержки.

Живо протащили злодеи свою покорную жертву на противоположный край каменоломни, приволокли ее к началу тропинки и стали уже подниматься с нею на крутизну, как вдруг перед ними, совершенно неожиданно, появились две человеческие фигуры, словно выросшие из земли.

— Кто идет? — спросил кто-то сдержанным голосом.

Бандиты, державшие палача, соединяли в себе все отличительные свойства тигровой породы: они были кровожадны и в то же время легки и проворны. В один миг выпустили они из рук свою бессловесную жертву, опрокинули ее навзничь, выхватили из-за пояса длинные ножи и бросились на врага. Но они встретили отпор. Хвастун, кинувшийся первым, наткнулся на острый конец длинной шпаги, которая вонзилась ему в правую сторону груди и проколола его насквозь. В эту же самую минуту здоровый удар палки раскроил череп Капуцину. Оба разбойника тяжелой, безжизненной массой грянулись наземь, не успев даже вскрикнуть.

— Они еще, может быть, живы? — спросил тот же голос, который окликнул непрошенную встречу.

Спутник его нагнулся над распростертыми на каменистом грунте телами и стал их внимательно осматривать.

— Нет, господин граф, — проговорил он наконец. Молодчики готовы, в том не может быть сомнения. И черт их знает, кто они такие... На уме-то у них, должно полагать, было недоброе — у каждого длинный и острый нож в руке.

— Что за странность! Уж не приняли ли мы за неприятеля кого-нибудь из людей Лажонкьера?.. Должны же они наконец когда-нибудь придти, ведь ночь уже на исходе.

— Господин граф! — вскрикнул вдруг человек, наклонившийся над убитыми. — Тут лежит еще третий!

— Третий? — переспросил с удивлением граф.

— Да. Но это еще живой, не мертвый...

— Как сильно бьется у него сердце! Он, должно быть, очень напуган.

— Откуда взялся третий? Я видел перед собой только двоих. Посмотри, не ранен ли он.

— Этого не могу вам сказать, господин граф. А вот, что он связан...

— Связан!

— Да, и какой еще здоровой веревкой!.. Постойте... да и рот у него заткнут...

— Не забрали ли негодяи эти кого из наших? Или, может быть... это... Впрочем, нет... они не смели бы связать герцога Орлеанского... Льевен, загляни ему в лицо.

— Господин граф, можно ли разглядеть что-нибудь в этакой темноте!

— Ну, так развязывай его поскорее, вынь у него изо рта кляп, чтобы можно было его расспросить.

— Да как же можно его так зря развязывать? — укоризненно качнул головой Льевен. — Ведь мы еще не знаем, кто он такой. Вынуть кляп — и того довольно.

И он принялся распутывать толстый ремень, стягивавший рот бедного Сансона.

— Готово! — крякнул Льевен, справившийся наконец с туго и ловко затянутым ремнем. — Теперь мы будем знать, что и как нам делать. Ну, молодец, докладывай господину графу о том, как и зачем ты сюда попал.

Но полузадохшийся пленник не мог говорить, не пришел еще в себя и только жадно втягивал полной грудью свежий ночной воздух.

— Да будешь ли ты говорить, негодяй! — крикнул нетерпеливо господин, между тем как слуга кормил упрямца пинками и толчками.

— Ради бога, тише, сударь! — едва мог выговорить измученный палач.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мы в двух шагах от разбойничьего притона... вход в подземелье там... за этой скалой... малейший шум может нас выдать и мы тогда пропали.

— Разбойники! — сказал про себя граф. — Несчастный лишился, кажется, со страху рассудка и принял людей Лажонкьера за шайку разбойников.

— Тут укрывается целая банда, так что сопротивление с нашей стороны невозможно.

— Ладно! Ладно! А что же сам-то ты тут делал, приятель?

— Я имел несчастье попасть к ним в руки, они осудили меня на смерть и люди, убитые вами, уже волочили меня к месту казни.

— Для этого-то и связали тебя, как теленка? — осведомился допрашивавший его слуга.

— Это одна из самых зверских шаек Иль-де-Франса... От нее никому не бывает пощады.

— Черт возьми! Значит, мы отлично сделали, что отправили на тот свет этих двух негодяев.

— Они, конечно, умертвили бы вас без сожаления. Надо, говорю вам, бежать отсюда не медля ни минуты, ни секунды...

Льевен быстро поднялся на ноги и сказал своему господину:

— Мне сдается, что человек этот говорит правду и что нам и в самом деле надо удирать поскорее из этого проклятого места.

— Но я никак не могу уйти! — нетерпеливо отвечал граф де Горн (так как это был он). — Полковник взял с меня слово...

— Господин граф, настаивал слуга, — мы играем в опасную игру, оставаясь здесь долее. Готов ручаться головою, что полковник не придет сегодня.

— Это почему?

— Да потому, что назначенный час давно уже прошел.

— Лажонкьер мог запоздать. Я не хочу, чтобы сказали, что я ушел со своего поста.

— Но почему же не хотите вы допустить какой-нибудь непредвиденной случайности, изменившей прежний план полковника?

— Как бы там ни было, я решил остаться здесь до рассвета.

— Сударь, — решился наконец сказать ничего не понимавший в этом разговоре Сансон, — клянусь вам и настоящей, и будущей жизнью своею, что через пять минут будет уже поздно. Атаман может сейчас выслать людей, чтобы узнать, отчего не возвращаются так долго молодцы, потащившие меня на расправу. Ведь если нас встретят тут — мы пропали.

— Мы можем, наконец, защищаться, — заметил граф. — У меня есть шпага...

— Которой вы умеете храбро владеть сударь, доказательство у меня перед глазами, — сказал Сансон. — Но ради бога, не мешкайте, бегите, спасайтесь скорее! Такое пренебрежение к видимой опасности не может считаться отвагой, это будет просто безумие. Что поделаете вы одни против десяти, может быть двадцати хорошо вооруженных негодяев? Ведь нас только трое.

— А ведь он, пожалуй, прав, — тихо сказал де Горну его слуга.

— Сам я, клянусь вам, не боюсь смерти, — продолжал палач, — но не отнимайте же у меня возможности доказать вам когда-нибудь свою горячую признательность.

В словах этих звучало столько искреннего, неподдельного чувства, что де Горн не мог устоять и поддался совету спасенного им человека.

— Хорошо! — сказал он резко, уйдемте.

— Однако и хочется же мне поскорее увидеть этого полковника и передать ему, что никогда никому не позволю я смеяться над собою, — ворчал он сквозь зубы. — Как смел он заставить меня придти сюда просто на потеху.

Шарль Сансон попросил, чтобы его развязали, и догадливый слуга де Горна сейчас же воспользовался острым ножом одного из убитых и освободил наконец несчастного палача.

— Оружие-то это не мешает вам захватить с собою на случай, — сказал он, подавая затем нож Сансону. — Да и вам вероятно лучше нас известна кратчайшая дорога к Парижу, так что мы с господином графом будем следовать за вами.

— Да, я хорошо знаю эту местность, — отвечал палач. — Ближайшею должна быть дорога в Шатильон и нам надо идти левее.

И все трое стали гуськом взбираться на крутизну каменистого обрыва. Горн шел сзади всех и не переставал бранить себе под нос обманувшего его Лажонкьера.

Без приключений и препятствий добрались наши путники до Шатильонской дороги. Ночь стала темнее прежнего, небо заволокло тучами, моросил дождь и сильные порывы ветра превратились в настоящую бурю. Непогода эта была, должно быть, причиною того, что беглецы не были замечены полицейскими стражами, расставленными по всей Ваивской равнине; строгие исполнители раз отданного им приказания все ждали условного свистка Ларфайля и притихли в своих засадах за скалами и глыбами песчаника.

После часа скорой ходьбы, де Горн с Льевеном подходили уже к Парижу в сопровождении спасенного ими человека.

Во время этого долгого перехода путники не обменялись ни единым словом. Взбешенный неудачей де Горн думал только о предстоявшем объяснении с Лажонкьером. Льевен благословлял счастливый случай, помешавший опасному предприятию и втайне радовался тому, что вышел цел и невредим из этой подозрительной ночной прогулки. Шарль Сансон горячо благодарил Бога за спасение и ему очень хотелось узнать имена своих избавителей, посланных в трудную, страшную минуту самим Провидением; но палач, конечно, не торопился сообщать им свое собственное.

Де Горн же, занятый личными делами, очень мало интересовался своим случайным спутником. Возможность отомстить Филиппу, смыть кровью нанесенное ему в ложе маркизы оскорбление, опять ускользала, а сердечные дела его не подвинулись ни на шаг со дня получения записки, которой ободряла его мадам де Парабер. Страшно злился граф на Лажонкьера и решил прервать с ним и его бандой всякие сношения.

Но прежде чем идти искать надувшего его авантюриста, де Горну надо было отделаться от непрошенного товарища. Он предвидел расспросы, на которые уже заранее решил не отвечать и потому поспешил предупредить их. В ту самую минуту, когда Сансон хотел обратиться к своему спасителю с выражением чувств самой горячей благодарности, де Горн коротко и довольно резко сказал ему:

— Я совершенно случайно избавил вас от беды, вы тоже заплатили услугой за услугу, предупредив меня об угрожавшей мне опасности — мы квиты и, следовательно, ничто не мешает нам теперь разойтись в разные стороны.

— Но неужели я не буду иметь счастья узнать, кому я обязан своим спасением? Неужели жена моя и дети не будут знать имени человека, которого будут благословлять до конца дней своих! — вскричал Сансон.

— Имя мое тут не при чем. Семья ваша, конечно, очень беспокоится и вам надо торопиться, добрый человек. Прощайте.

Слова эти были сказаны на углу безлюдного переулка; неровный свет уличного фонаря, каждую минуту почти задуваемого ветром, слабо освещал недовольное лицо де Горна.

Он сделал уже несколько шагов вперед, но палач загородил ему дорогу.

— Ну что же вам еще нужно? — нетерпеливо спросил аристократ, хватаясь за эфес шпаги.

— Мне нужно только узнать имя своего избавителя! Я погибну от вашей руки, но не пущу вас пока вы не скажете мне своего имени, — отвечал Сансон.

— Но я не имею ни малейшей охоты убивать вас, равно как и называть вам свое имя, — холодно бросал ему граф.

— Сударь, — вмешался Льевен, обращаясь к Сансону, — господин мой очень нетерпелив и вспыльчив, и я просил бы вас не настаивать. Да и притом, к чему вам знать его имя? Общественное положение ваше, самые условия жизни — совершенно различны и вам, по всей вероятности, не придется с ним более встречаться.

— Да разве я из каких-нибудь расчетов умоляю сказать мне это имя, — вскричал Сансон. — Без вашей помощи я лежал бы теперь с раскроенным черепом на дне этой ужасной ямы...

— Честные люди не считаются такими мелочами, — заметил Льевен, — это пустая, маленькая услуга, о которой не стоит даже говорить.

— Так ведется, может быть, между людьми высшего круга, — возразил палач, — но я простой парижский буржуа, не понимаю этих тонкостей и готов бы был, кажется, пожертвовать всем своим состоянием за возможность запечатлеть в своем сердце...

— Что за скучный человек! — нетерпеливо топтался на месте уже окончательно потерявший терпение де Горн. — Да кто мешает вам запечатлеть в своем любвеобильном сердце мою физиономию; ведь я не могу ее скрыть, как свое имя.

— Я, конечно, и постараюсь запомнить черты вашего благородного лица, но мне этого мало. Ну что стоит вам сказать свое имя. Вы сами говорите, что я оказал вам услугу, предупредив вас об опасности, ну так, хоть ради этой услуги, не мучьте меня долее неизвестностью, откройте мне ваше имя, — молил палач.

Мольбы Сансона не тронули графа, а только пробудили в нем подозрения. Настойчивость этого человека, такая упорная, неотвязная заставила де Горна призадуматься. Эта воображаемая жертва бандитов была, может быть, просто шпионом Дюбуа или д’Аржансона... Нельзя было уйти, не убедившись предварительно в неподдельности возвышенных чувств спасенного пленника.

— Послушайте! — начал граф, глядя прямо в глаза Сансону, — вы хорошо умеете допрашивать, но, кажется, очень мало расположены давать ответы. Предположим, что я, может быть, и должен удовлетворить вашему любопытству, но, согласитесь, что не мешает и мне узнать, по крайней мере, как и почему очутились вы в руках этих негодяев?

— Сударь! — вскричал Сансон. — Видит Бог, что я действовал без всякой задней мысли! Я ни о чем вас не допрашивал и ничего у вас не выпытывал. О неприятности же, случившейся со мною, я, если не ошибаюсь, коротко упомянул вам при самой встрече с вами.

— Вы сказали мне, что разбойники приговорили вас к смерти, но ни слова не упомянули о том, зачем пришли вы в такой поздний час в заброшенную каменоломню. Согласитесь, что встреча с мирным парижским буржуа, ночью, в таком пустыре, может показаться странной? — усмехнулся граф.

— Вы совершенно правы, сударь, — отвечал Сансон, — и я сейчас же расскажу вам, как все случилось. Вчера вечером, уже довольно поздно возвращался я домой со своим слугою. На улице Бу-дю-Монд на нас напали вооруженные люди; человек мой был убит наповал; меня же схватили, связали и увезли в Глориетскую каменоломню.

— Как! Разбойники еще взяли на себя труд тащить вас такую даль, когда просто могли обобрать на месте! Нечего сказать — осторожные злодеи!

— Да, им нужен был я сам, а не кошелек мой.

— Почему же не покончили они вас разом, как покончили слугу вашего?

— У них был на это свой расчет, — пробормотал Сансон.

Палач уже начинал замечать, что откровенность завела его дальше, чем бы он желал.

— Хорошо-с, — холодно продолжал де Горн. — Но как могли они вас продержать в своей берлоге целые сутки?

— На это у них тоже была причина, — тихо проговорил палач.

— Я, кажется, начинаю угадывать эту таинственную причину, — угрожающим голосом проговорил граф. — Итак, разбойники эти стащили вас в свое подземелье только для того, чтобы предать своему домашнему суду, прочитать вам приговор и привести его в исполнение.

— Именно так. Вы сами, сударь, были, кажется, тому свидетелем.

— А, знаете, любезный, — сказал, уставившись на него, де Горн, — знаете, я уверен, что вы действительно заслужили этот приговор.

— Заслужил?

— Да, заслужили, были его достойны, — повторил граф. — Они хотя и разбойники, но имеют свои понятия о чести и потому хотели достойным образом покарать плута и шпиона.

Сансон содрогнулся, но не промолвил слова. Только, если бы свет уличного фонаря был несколько ярче, а нетерпеливый граф внимательнее, то он, конечно, заметил бы две крупные слезы, скатившиеся по лицу старого палача.

— Я разделяю в этом случае взгляды этих отважных молодцов, — продолжал глухим голосом де Горн, — и нахожу, что шпион действительно достоин смерти.

Фонарь в эту минуту опять вспыхнул. Граф обнажил шпагу, ту самую шпагу, которая спасла Сансона от смерти. Теперь, это самое оружие угрожало спасенному им человеку. Но это было уже слишком — Шарль Сансон не хотел погибнуть от благородной руки, так великодушно спасшей ему жизнь, — он решился сказать горькую правду.

— Вы можете убить меня, если хотите, жизнь моя в ваших руках, тем более, что вы же сами и спасли мне ее. Но я должен сказать вам, что перед вами не шпион, а Шарль Сансон, палач города Парижа.

— Палач! — повторил де Горн, невольно отступая от человека, носившего это страшное имя.

— Да, сударь. Теперь вы, вероятно, поняли, почему хотели меня убить бандиты?

Граф не ответил. Он был изумлен, поражен и глядел с какой-то смесью любопытства и отвращения на ужасного человека, своего случайного спутника, с которым так странно свела его судьба. Льевену же что-то не стоялось на месте — его так и подмывало уйти подальше.

— Если вы не верите мне, сударь, то я предложил бы вам следовать за мною до моего дома на улице Пуассоньер. Но благородный дворянин погнушается перешагнуть порог дома палача, а я по всему вижу, что вы дворянин, сударь, — печальным тоном проговорил Сансон. — Прошу извинить, что медлил сказать вам свое имя. Теперь мы можем разойтись. Нам, вероятно, не придется более увидеться в этой жизни, а потому позвольте мне теперь же сказать, что если бы когда-нибудь понадобилась вам услуга Шарля Сансона, то, помните, что он всегда, при всяких обстоятельствах исполнит то, чего вы от него потребуете.

И палач быстро удалился; де Горн, конечно, не удерживал его.

Глава 9

IX

На следующее утро де Горн отправился к дю Терну. Граф, как мы знаем, тихо провел эту столь богатую приключениями ночь и был не в духе. Нетерпеливый и невыносливый по природе, граф терпеть не мог никаких шуток. Извещенный накануне Лораном де Миллем, он сломя голову кинулся на Глориетскую каменоломню и решился взять с собою Льевена только по строгому наказу Лажонкьера. Ни позднее время, ни опасность со стороны грабителей, ни чертовская, невозможная дорога изрытой каменистой местности — ничто не изменило раз принятого им решения. Никогда не позволил бы себе граф Антуан-Жозеф де Горн не выполнить обещания, не сдержать данного слова — и того же требовал он и от других. Лажонкьер был виноват перед ним, кругом виноват и должен был, конечно, представить уважительные причины своего более чем странного поведения. Но где найти этого неуловимого полковника? Легкий заговорщик так же часто менял квартиры, как свои разнообразные костюмы.

Граф мог, конечно, обратиться в таверну «Деревянная шпага», но ему уже слишком претил самохвал-хозяин, да и притом зоркая д’аржансонская полиция, может быть, уже распоряжалась в этом святилище Лажонкьеровской банды, так что показываться туда теперь было, может быть, и не безопасно.

Де Горн решил отправиться к дю Терну. Он знал, что шевалье живет под именем Лестана на улице Сент-Антуан, да и к тому же Луи дю Терн де Гранпре был человек благородный, симпатичный и нравился графу более других заговорщиков. Этот деликатный молодой человек был, конечно, не при чем в неприятной мистификации вчерашней ночи, и де Горн отправился отыскивать дом торговца Лаперелля.

Проделка Лажонкьера значительно остудила рвение де Горна и он охотно порвал бы теперь с заговорщиками — оставалось только окончательно убедиться в недобросовестности их предводителя. Да и притом, граф приехал в Париж повеселиться и вдруг вместо того, сам не зная зачем и почему, впутал себя в опасный заговор. Как нарочно, в это самое утро получил он длинное письмо от матери, принцессы Антуанетты; она писала ему, чтобы он был рассудительнее и осторожнее, бранила, как бранят матери, за безумные денежные траты и умоляла его скорее возвращаться во Фландрию. О возвращении под сень родительского крова пламенный обожатель маркизы де Парабер думал менее чем когда-либо, не соглашался он с матерью и касательно вопроса денежного, в одном только упрекал он себя, — в том, что имел глупость связаться с Лажонкьером.

Без особого труда нашел де Горн дом Лаперелля, так как имя этого торговца красовалось на огромной яркой вывеске. От приказчика узнал граф, что М. Лестан живет в четвертом этаже и что он еще не выходил из дома. Проворно вбежал де Горн по грязной полутемной лестнице и постучался в низенькую дверь у самого чердака. Дверь эта сейчас же отворилась и на пороге показался сам шевалье, крайне удивленный неожиданным визитом надменного аристократа. Приложив палец к губам, он ввел гостя в комнату.

— Ах, господин граф, как я рад вас видеть! — приветствовал он его тихим, сдержанным голосом. — Мы так беспокоились о вас...

— Неужели? Верится с трудом... — отвечал гость.

— Говорите, Бога ради, тише! Мы здесь не в безопасности.

— Как! Да ведь вы сами же говорили мне...

— О! Со вчерашнего дня много воды утекло, господин граф, обстоятельства значительно изменились, так что поневоле приходится не доверять. Но пройдемте в заднюю комнату, мы можем там говорить без опасений быть подслушанными и к тому же вы встретите там человека, который не менее моего порадуется вашему возвращению.

Граф пошел за дю Терном и пройдя вторую комнату очутился наконец в последней, где не без удивления увидел у камина преспокойно сидящего Лажонкьера.

Полковник был все еще в своем вчерашнем гвардейском мундире и лицо его, против обыкновения, было чем-то сильно озабочено. При появлении де Горна он повеселел и радостно приветствовал его.

— Как! Это вы, милейший граф! — встретил авантюрист де Горна с распростертыми объятиями.

Но молодой аристократ уклонился от непрошенных излияний и холодно спросил:

— Позвольте, сударь, прежде всего узнать, кто дал вам право издеваться надо мною?

— Понимаю... понимаю! — рассмеялся принужденным смехом Лажонкьер, — вы намекаете на маленькую неудачную экскурсию.

— Да, — коротко отрезал граф. — Я и пришел сюда только для того, чтобы дать вам возможность объяснить свое странное поведение, извиниться передо мною...

Авантюрист побледнел и закусил губы. Старый шут не привык к такому тону, да и вообще тоже не отличался большим терпением.

— Для молодого петуха, вы поете, я нахожу, слишком громко, — сухо возразил он де Горну. — Вы, вероятно, не знали, что полковник Лажонкьер никогда еще ни перед кем не извинялся и потому не мешает вам запомнить это на будущее время. Что же касается необходимых объяснений, то я, конечно, не откажусь дать их благородному и деликатному дворянину.

— Вы, следовательно, и себя считаете благородным, честным человеком?

Лажонкьер готов был кинуться на дерзкого нахала, но сдержал себя.

— Я вижу, господин граф, что вы пришли поучиться у меня, что вам нужен хороший урок, — спокойно и медленно проговорил он, обнажая шпагу.

— Полковник!.. Умоляю вас!.. — кинулся к нему дю Терн.

— Не вмешивайтесь, шевалье! — отстранил его полковник. — Граф вне себя и потому не может вести дельного разговора. Его надо немного успокоить... Прошу вас только отодвинуть стол, так как он нам мешает.

Дю Терну стоило только взглянуть на графа, чтобы убедиться, что все попытки к примирению будут напрасны: де Горн даже позеленел от злости и тоже уже обнажил шпагу. Рассчитывая на уменье и сдержанность Лажонкьера, который, конечно, не даст убить себя, да не убьет и своего противника; шевалье, старавшийся успокоиться этим немаловажным аргументом, торопливо сдвинул стол и стул стал настороже у дверей.

Подмигнув незаметно дю Терну, полковник принял чисто академическую позу. Крепко и надежно, как мостовая арка, стоял богатырь на своих здоровых ногах, смело вызывая дерзкого мальчишку на неравный бой.

Де Горн первый с невероятной яростью кинулся на противника. Он тоже прекрасно владел шпагой и притом, как, человек молодой, был проворнее Лажонкьера. Борьба не обещала, следовательно, быть неравной. Ловко отбивала удары та и другая сторона, иногда притворно, как бы поддаваясь сопернику; с невероятною быстротой скрещивалось и перекрещивалось оружие в искусных руках бойцов. Так продолжалось минуты две. Вдруг Лажонкьер ловким, неожиданным ударом выбил шпагу из руки де Горна и выбил ее так ловко, что она отскочила на противоположный конец комнаты. Обезоруженный граф вскрикнул и, задыхаясь от бешенства, кинулся было на полковника, рискуя наткнуться на его шпагу, но дю Терн ловко удержал его. Пока шевалье держал де Горна, Лажонкьер спокойно вкладывал оружие в ножны. Затем полковник поднял шпагу графа и, подавая ее побежденному противнику, сказал ему самым вежливым тоном:

— Теперь, господин граф, после того как вы удостоили меня чести посчитаться с вами, надеюсь, вы не откажетесь выслушать причины, помешавшие мне и господину дю Терну отправиться прошедшей ночью в Глориетскую каменоломню?

Граф де Горн, от природы надменный и страшно вспыльчивый, был в то же время благороден и великодушен. Деликатность Лажонкьера заставила его сейчас же опомниться — он даже покраснел немного, когда брал протянутую ему шпагу и опускал ее в ножны.

— Я действительно несколько поторопился обнажить оружие, — отвечал он полковнику, — и вы доказали мне, что вашему неопытному противнику не мешает еще поучиться. Не могу не признать себя побежденным, а потому не считаю даже себя в праве требовать теперь от вас каких бы то ни было объяснений.

— А я, господин граф, душевно рад служить вам, чем могу, — поспешно отвечал полковник. — Скажу вам даже откровенно, что сам я ужасно рад случаю обстоятельно переговорить о предмете, столь интересном для нас обоих.

Де Горн без отговорок воспользовался стулом, тут же пододвинутым любезным хозяином и через несколько минут гости дю Терна вели самую дружескую мирную беседу.

— Господин граф, — начал Лажонкьер, — нисколько не удивляюсь тому, что вы так строго отнеслись ко мне, что вы сочли меня даже, может быть, обманщиком, прождав напрасно целую ночь. Но вы, конечно, охотно простите мне мою неаккуратность, когда узнаете важную причину, заставившую меня совершенно неожиданно отсрочить на время исполнение нашего проекта.

— Все это так, полковник, — живо подхватил де Горн, — но почему же не предупредили вы меня?

— Да я и отправил к вам в отель «Фландрия» опять Лорана де Милля, но он, к сожалению, уже не застал вас. Не зная, какой дорогой вы отправились, посланный не мог идти за вами. Мне это было тем более неприятно, что я боялся, как бы вы не попали в когти д’аржансонской стражи. Но, как видно, вы счастливо еще отделались, вернулись целы и невредимы с опасной ночной прогулки — чему я, верьте, очень, очень рад, — добавил полковник, крепко пожимая руку де Горна.

— Действительно, я каким-то чудом избавится от больших неприятностей, — возразил де Горн. — Но скажите, ради Бога, как могло все так измениться в такое короткое время?

— Вы бы уже давно узнали это, граф, если бы не горячились так сначала. Дело в том, что в ту самую минуту, как я уходил вчера от дю Терна, шевалье был извещен о том, что замысел наш открыт д’Аржансоном и Дюбуа, что вся полиция поднята ими на ноги, что Ваивская равнина окружена... Могли ли мы после всего этого иметь неосторожность отправиться в каменоломню? Людей наших я еще успел нагнать и вернуть, не смог только предупредить вас вовремя.

— Осторожность ваша действительно достойна похвалы и восхищения, — с презрительной холодной усмешкой проговорил де Горн. — Мне только сдается, что тот, кто уведомил господина дю Терна, захотел просто посмеяться над вами, потому что я всю ночь продежурил в каменоломне и не видал никаких полицейских агентов.

— Как! Вы никого не встретили, граф? Вас никто не останавливал? — удивился Лажонкьер.

— Ни часовых, ни объездной стражи не было, — уклончиво подтвердил граф, не имевший ни малейшего желания сообщить полковнику свою странную встречу с палачом.

— Им, может быть, приказано было действовать только в случае сбора всех наших, — продолжал заговорщик.

— Шаткие предположения! — усмехнулся граф, — Согласитесь же наконец, полковник, что гораздо проще остановиться на том, что уведомление это не стоило никакого внимания. Я на вашем месте поостерегся бы даже такого услужливого доносчика.

— Напрасная предосторожность, граф. Обмана тут не могло быть.

— Но как можете вы говорить так уверенно о том, чего не знаете? — пожал плечами де Горн.

— Спрашивайте об этом не меня, а господина дю Терна.

Де Горн взглянул на шевалье и ему показалось, что тот покраснел.

— Разве вас предупредил кто-нибудь из ваших друзей или знакомых? — спросил он дю Терна.

— Меня предупредила женщина, вернее — ребенок, — отвечал шевалье.

— Как! Цветочница? — вырвалось у графа.

— Нет, не она, а простая бедная девушка, которая гладит мне белье и которой нет уже никакого расчета лгать. Вчера только узнал я, что она дочь полицейского агента. Провидению угодно было устроить так, что она из своей комнаты слышала разговор отца с секретарем первого министра и из разговора этого узнала, что в тот же вечер полиция намеревается накрыть заговорщиков в Ваивской равнине. Девушку поразило то, что в разговоре этом упоминалось имя Лестана — фамилия, под которой я ей известен. Сыщик говорил обо мне. Она плохо поняла суть дела, но каким-то чутьем угадала, что мне грозит беда — прибежала сюда и все мне рассказала.

— Конечно, без разрешения своего достойного родителя? — усмехнулся де Горн.

— Отец ее уехал в это время в Пале-Рояль, куда быль спешно вызван самим Дюбуа именно по этому делу.

— Черт возьми! Вот так счастливец! — с презрительной усмешкой вскричал граф. — На каждом шагу влюбляются в него молоденькие девушки, обманывают отцов и матерей, лезут из-за него в огонь и воду... а господин дю Терн и верит, и поддается им.

— Но я сам был при этом, вмешался Лажонкьер, — сам видел девушку и подтверждаю, что она говорила правду.

— Очень может быть, что вы и правы. Но Дюбуа-то как же мог узнать обо всем? — продолжал де Горн.

— Я думаю, что сам регент предал нас, — отвечал полковник, — Он, вероятно, проболтался кому-нибудь о том, что вот в следующую ночь ему обещали показать сатану в таком-то месте. А наперсник или наперсница, чтобы подслужиться министру, поторопились поделиться с ним интересной новостью — хитрая лисица-то и пронюхала недоброе, да сейчас же и сделала нужные распоряжения.

— Действительно, могло быть и так, — пробормотал де Горн. — Но как мог узнать этот сыщик, что шевалье называет себя Лестаном? Что этот Лестан тоже замешан в заговоре?

— Я полагаю, — нерешительно начал дю Терн, — я полагаю, что дочь, по неопытности, сама как-нибудь проговорилась об этом и навела отца на мысль... К несчастью, случилось так, что она видела однажды, как я разговаривал с дочерью Седой Бороды в Венецианском переулке. Сыщик же тот самый, с которым мы имели стычку из-за цветочницы на улице Кенкампуа. По описанию дочери, он, конечно, и узнал меня. Девушка, притом, вероятно, часто упоминала мое имя. Все вместе взятое и доказало ему, что я заговорщик.

— Черт возьми! Так негодяй этот может нагрянуть к вам каждую минуту, — сказал де Горн. — Взбешенный неудачей в каменоломне, он накинется теперь на вас, как хищное животное.

— Очень может быть, — сказал полковник. — Но мы уже приняли некоторые предосторожности, да и притом, с утра сыщик не пойдет рыскать, захочет же он отдохнуть после такой тревожной, бессонной ночи. Да едва ли и рассчитывает он накрыть нас здесь.

— Но, полковник, ведь это только одни предположения ваши, — недоверчиво качнул головой его неподатливый собеседник.

— Благоразумие, действительно, вынуждает дю Терна бежать с насиженного места; но ведь надо еще приискать другую квартиру, а пока на время мы вот что придумали. В перегородке этой комнаты есть незаметная пружинка, которая открывает выход на лестницу соседнего дома, выходящего на улицу Пети-Мюск. Так что в случае непрошенного визита сыщика с городской стражей мы имеем возможность ускользнуть.

— Ловко придумано! Очень ловко! Но что же полагаете вы делать далее? Надеетесь ли каким-нибудь иным путем устроить похищение регента или же намереваетесь совсем бросить это неудавшееся предприятие?

— Бросить! Что вы! Что вы, граф! — вскричал заговорщик. — Пока я в состоянии вскочить на лошадь или, вернее, пока в жилах моих будет еще хоть капля крови, я останусь горячим поборником своей идеи! Ненависть моя к Филиппу Орлеанскому угаснет во мне только с самой жизнью, а шевалье дю Терн питает к этому очаровательному принцу чувства тоже не особенно нежные... Только я должен предупредить вас, граф, что выполнение нашего плана теперь немыслимо и что придется совершенно иначе повести дело.

— Но прежде чем снова впутываться в ваши дела, полковник, должен же я узнать, как намерены вы повести их? — сказал де Горн.

— Совершенно верно, совершенно верно, господин граф, — заторопился Лажонкьер. — С настоящей минуты, вы свободны в своих действиях, можете принимать или не принимать в нашем деле участие — это как вам будет угодно. Я обещал вам устроить вашу встречу с регентом, но теперь не могу ручаться за верное исполнение данного мною слова.

— Почему так?

— Потому, во-первых, что счастье мне не вывезло, а во-вторых, что Дюбуа не будет теперь сидеть сложа руки и постарается убедить своего воспитанника в том, что воображаемый итальянец был просто ловкий авантюрист, хотевший заманить принца в искусную западню. Нам, значит, уже не приходится больше мечтать о заброшенной Глориетской яме, в которой было так удобно устроить поединок. Мне, видите, и неловко искать теперь при таких обстоятельствах вашего содействия, любезный граф.

— Но как же намерены вы теперь повести дело?

— Да уж придется отказаться от всяких военных хитростей, а прибегнуть просто к грубому насилию. У мадам де Парабер есть маленький загородный дом в Аньере. С наступлением первых весенних дней она переедет в Аньер и регент будет навещать ее там инкогнито. В один прекрасный вечер мы подкараулим его за поворотом большой дороги, да и наляжем на его конвойных, — их бывает всегда очень немного, так что справиться с ними будет нетрудно. В крайнем случае, если слуги вздумают сопротивляться, мы можем покончить их без разговоров. Двое из наших вскочат в карету и взведенным курком пистолета заставят Филиппа молчать. Третий взберется на козлы и погонит лошадей на Орлеанскую дорогу, где уже будут готовы перекладные. Мы с шевалье на резвых скакунах будем охранять дверцы экипажа. Я уже заранее почти уверен в успехе, но согласитесь, граф, что поединку между вами и принцем тут не будет ни времени, ни места.

— Как знать? — живо подхватил де Горн. — Нападение будет устроено уже недалеко от Аньера, не так ли, полковник?

— В нескольких саженях от реки, ранее места переправы.

— А... скоро предполагаете вы устроить это?

— Да я полагаю, что случай может представиться даже в марте, — отвечал Лажонкьер.

— Очень благодарен вам, полковник, за сообщенные мне сведения. Теперь мне остается только попросить вас известить меня утром того дня, в который будет назначено похищение принца.

— Вы тоже присоединитесь к нам?

— Может быть.

— С меня и того довольно. Даю вам слово, что вы можете совершенно свободно располагать своим временем.

— Я и сам намеревался предложить вам свое содействие на таком условии. Только попрошу вас, полковник, указать мне надежное место, где бы я всегда мог найти вас, если бы мне нужно было переговорить с вами.

— Кроме таверны на улице Кенкампуа право не могу, граф, указать вам другого места. В доме Седой Бороды мы, знаете, спокойны, полиции там трудно нас накрыть, а в другом месте еще как, да что... В дом дяди Пьера вы можете придти в какое угодно время, вас всегда проведут ко мне по потайной лестнице.

— Я же, со своей стороны, всегда буду душевно рад видеть вас у себя, господин граф, — прибавил дю Терн.

Де Горн дружески пожал протянутую ему руку, потому что наконец симпатизировал дю Терну.

Затем, граф встал и взялся за шляпу.

— Уделите нам еще одну минутку, — остановил его Лажонкьер. — Когда наступит день развязки, где же найти вас, милейший граф?

— Да в той же гостинице на улице Дофина, — ответил не сразу де Горн. — Если бы меня и не застали в отеле, записку могут оставить моему слуге, Льевену, он передаст мне ее.

Уговор был закончен. Простились любезно, расстались без злобы.

«Когда настанет этот день, — говорил себе де Горн, спускаясь с грязной лестницы Лаперелля, — когда настанет счастливый день, я уже, конечно, воспользуюсь случаем, потому что буду тогда жить в Аньере и маркиза сама поможет мне отомстить Филиппу».

Глава 10

X

На другой день после этого незаконного сборища врагов принца Орлеанского во внутренних покоях самого принца происходило тоже совещание. Для этого важного случая были призваны Дюбуа и Ло, потому что герцог Орлеанский терпеть не мог вмешательства фаворитов и фавориток в дела серьезные. Этим похвальным качеством Филипп резко отличался от дяди своего Людовика XIV, который в последние годы своего царствования принимал министров с докладами в комнате мадам де Ментенон.

Уже целые двадцать четыре часа бесновался Дюбуа. Он не мог даже усидеть на месте. Досталось бедным секретарям первого министра, досталось и начальнику объездной стражи, солоно пришлось и д’Аржансону. Двадцать яростных посланий было отправлено в разные стороны от имени самого Дюбуа. Со всех сторон пытались собрать сведения о Лажонкьере и его сообщниках, но старания были безуспешны — никто ничего не знал о банде неуловимого полковника. Наконец, выведенный из всякого терпения министр кинулся к герцогу Орлеанскому. Он не стеснялся со своим бывшим воспитанником, принц по мягкости характера снисходительно выслушивал упреки и дерзости своего ментора. У регента Дюбуа встретил Ло, который в сотый раз уже развивал неслыханные выгоды и преимущества своей финансовой системы, пересыпая скучный деловой разговор скабрезными анекдотами.

Регент, как назло, был к отличнейшем расположении духа и принялся, по обыкновению, подшучивать над съехавшим набок париком первого министра и над его пылавшей физиономией. Дюбуа знал, чем остановить припадок неуместной веселости Филиппа: он принялся упрекать правителя Франция в бездействии и равнодушном отношения к делу, которое может повредить самому королю. Лишь только заходила речь о Людовике XV, как регент сейчас же бросал шутки и терпеливо выслушивал своего полезного, но несносного руководителя. Нежными заботами и попечениями окружал он слабого, обожаемого им ребенка, несмотря на то, что смерть Людовика XV сделала бы Филиппа королем.

— Ну, если наглость этих наемников иноземца дошла до того, что они осмеливаются угрожать его величеству, я позволяю тебе, Дюбуа, перетравить их, как бешеных волков, — сказал регент, — и не откажусь подписать против негодяев какой угодно приговор. Но, ради бога, брось ты заниматься моей особой! Ведь если это будет еще продолжаться, мне невозможно будет наконец навещать в Люксембурге мою дочь, герцогиню де Берри, нельзя будет ужинать у маркизы! Ведь не таскать же мне за собою по Парижу всю полицию и пешую и конную стражу.

— А это, право, было бы не лишним! — изрек ненасытный Дюбуа.

— Друг мой, ты преувеличиваешь!

— Вы думаете? А знаете ли вы, какую штуку выкинул этот проклятый полковник, после того, как он так ловко вас надул?

— Я знаю только то, что я напрасно прождал его у Трагорского Креста — он не явился на назначенное место. Но это обстоятельство еще ничего не доказывает, мой любезный Дюбуа, и бить тревогу пока совершенно не из-за чего. Ведь может быть одно из двух: командор или опять явится в Пале-Рояль и тогда мы узнаем, шут он или настоящий итальянец; или же совсем более не вернется; в последнем случае бояться, кажется, не приходится, потому что плут догадался, значит, об опасности и поспешил удрать заграницу.

— Прекрасно! А что скажете вы, ваше королевское высочество, когда я выложу вам как на ладони, что все было подготовлено к похищению вашей особы и что негодяи эти так хорошо знакомы со всеми вашими привычками, со всеми мельчайшими подробностями нашего образа жизни, что они ждут только удобного случая, чтобы опять повторить неудавшуюся комедию.

— Тогда уже я поневоле должен согласиться с тобою, — сказал принц. — Говори, говори, Дюбуа, это очень интересно, — прибавил он.

— Я и расскажу вам все, не беспокойтесь. Только позвольте прежде всего спросить, помните вы сыщика, которого видели на прошедшей неделе у меня в кабинете? Он еще говорил, что Лажонкьер перерядился итальянцем...

— Как же, как же, отлично помню, — сказал Филипп, — Это тот самый, который на оперном балу вызвался разыскать убийц несчастного товарища. Он, кажется, очень неглупый малый.

— Настолько даже неглупый, монсеньор, что я сейчас же призвал его к себе, как только узнал от вашего камердинера, что вы намерены шляться ночью по заброшенным пустырям с вашим приятелем-командором. Человеку этому было поручено собрать немедленно значительный отряд и окружить каменоломню, в которой вы, монсеньор, рассчитывали встретить дьявола.

— И человек этот отправился туда, — спросил регент.

— Отправился — но не вернулся.

— Как! Неужели и этого осмелились убить? — спросил Филипп, нахмурив брови.

— Я и сам ничего не знаю. Известно мне только то, что, сделав нужные распоряжения — в сумерки он отправился к Ваивской равнине и затем уже его более не видали. Знаю я еще то, что сыщик этот должен был стоять на дне каменоломни, тогда как товарищи должны были расположиться вокруг. Знаю я еще, что его старший помощник напрасно выжидал условного свистка до самого рассвета; тогда только решился он покинуть свой пост и спуститься на дно чертовской ямы и увидел там кровяной след — и ничего более. Или Вельзевул в угоду командору утащил Ларфайля в преисподнюю, или бедняк был просто-напросто убит Лажонкьером и его братией.

— Дело слишком ясно, и ужасное преступление не должно остаться безнаказанным, — гневно сказал принц.

— Это сделается, монсеньор, в свое время, но теперь у меня есть другие заботы, — возразил Дюбуа. — Вы подумайте только о том, каковы эти нахалы! Они все пронюхали, все вызнали, сумели не попасть в ловко расставленные мною сети, не побоялись зарезать моего агента в нескольких шагах от его помощников, сумели ловко скрыть самый труп несчастного и скрылись наконец сами быстро и искусно, что никто и не заметил ни появления, ни исчезновения этих негодяев. Верите ли вы теперь тому, монсеньор, что полковник противник опасный?

— Я думаю что сыщик твой попал в руки какой-нибудь разбойничьей шайки, смелой и ловкой, и решительно не могу понять, почему ты винишь по всем непременно Лажонкьера?

— Почему? А не хотите ли узнать мнение самой жертвы, мнение самого сыщика обо всех этих негодяях? Будет, конечно, вернее показать вам вот это, — прибавил Дюбуа, вытаскивая из кармана какую-то бумагу и подавая ее регенту.

— Это еще что такое? — спросил тот с удивлением.

— Прочтите, монсеньор, прочтите.

Филипп развернул бумагу и прочел вслух:

«Монсеньор, письмо это будет вам передано в том случае, если я не вернусь из сегодняшней командировки. Если завтра, меня целый день не увидят в Шателе, значит, меня уже нет в живых, значит, я погиб от злодейской руки убийц моего сослуживца — Фирмена Дегре. Вот почему осмеливаюсь обеспокоить вас, монсеньор, просьбою о бедной, беззащитной сироте, которую я вырастил как родную дочь. Ее зовут Гудулой, она живет у меня и нотариус Шателе, господин Кроза, может дать о ней подробные сведения. Я отказал ей в своем завещании те малые крохи, которые успел скопить, но этой ничтожной суммой ей не прожить безбедной.

«Удостойте, монсеньор, своего милостивого внимания нижайшую просьбу ее названного отца, хотя во внимание к тому, что он погиб из-за долга службы».

— Мужественный и честный человек! — вскричал регент. — Просьба его должна быть непременно исполнена.

— Ах! Мы это еще увидим, — нетерпеливо остановил его Дюбуа. — Читайте до конца!

Принц стал читать дальше прошение несчастного Ларфайля:

«Если я погибну в этой борьбе, значит я имел дело с полковником Лажонкьером. Он один способен покончить со мною и, пока ужасный человек этот не будет в руках правительства, самой жизни герцога Орлеанского угрожает большая опасность. Для блага и спокойствия самого государства заговорщик этот должен быть подвергнут немедленному и строжайшему преследованию. Умирая, я унесу е собой в могилу сожаление о том, что мне не удалось схватить этого неуловимого хитреца. В случае нужды, заменить меня по этому делу может мой старший помощник Пиллавуан».

«В надежде на то, что вы соблаговолите, монсеньор, принять благосклонно мою просьбу, имею честь быть вашим покорнейшим слугою».

— Дюбуа! Сколько геройства, сколько благородного чувства самоотверженности в поступке этого мелкого, незаметного человека! — сказал тронутый письмом этим принц. — Бедняк предвидит свою гибель и в такую страшную минуту думает только о своей дочери и обо мне! Редкая и благородная натура!

— Ах, монсеньор! Да разве я для того дал вам читать это письмо, чтобы вы трогались участью какой-то мелкой полицейской сошки! Дивлюсь вашей беспечности! Убедитесь ли вы, наконец, что здесь, в Пале-Рояле, был тогда сам Лажонкьер?

— Так несчастный и не возвращался? — сказал как бы про себя герцог Орлеанский, не отвечая на вопрос министра.

— Письмо это было передано сегодня моему секретарю тюремным приставом, а тот получил его из рук самого Ларфайля. Пристав этот был с ним в очень хороших отношениях. Целый день прождал он вчера своего приятеля и видя, что тот не возвращается, принес сюда это как бы предсмертное завещание.

— Ну, и как же ты распорядился? Подумал ты о бедной сироте?

— Еще что! Нет... вы положительно неисправимы, монсеньор! Да была ли у меня хоть свободная минута?.. Вы спрашиваете, что я делал? Я, во-первых, сейчас же призвал этого Пиллавуана и обстоятельно расспросил его обо всем, что говорил и что наказывал ему покойный Ларфайль по делу Лажонкьера.

— Посмотрим, что ты узнал.

— Во-первых, погибший сыщик был уверен, он говорил мне это сам, что главный притон банды Лажонкьера — некий кабачок под вывеской «Деревянная шпага» и помощник Ларфайля того же мнения.

— Я и сам припоминаю, как этот агент говорил тогда о таверне на улице Кенкампуа.

— Видите, монсеньор, сам господин Ло подтверждает, что Ларфайль говорил это мне, когда был здесь на прошедшей неделе...

— Да я и сам был тогда у тебя, но прекрасно помню, что речь шла об одном Барони.

— Осмелюсь напомнить вашему королевскому высочеству, что, получив записку маркизы, вы ушли до окончания разговора. После вашего ухода сыщик и указал нам на притон банды Лажонкьера.

— Он, кажется, говорил тогда и о цветочнице, которую намеревался забрать только из-за одного подозрения?

— Точно так, монсеньор. Пиллавуан тоже утверждает, что эта девчонка — любовница одного из помощников Лажонкьера. Ему очень хочется накрыть негодяев в этой таверне «Деревянная шпага», которая служит им местом сборища, да и, вообще, надо же нам наконец на что-нибудь решиться, монсеньор.

— Хорошо. На что же ты решился, Дюбуа?

— Да на что же я мог решиться, когда пропал этот противный Ларфайль, которого вы так превозносите? Ему известно, где скрывается один из главных помощников Лажонкьера и он не поделился этим секретом ни с одним из сослуживцев!

— Да ты то сам откуда же узнал, что он это знает.

— Ларфайль говорил об этом моему секретарю, Венье. Но досадно то, что он не захотел поделиться своим важным открытием с Пиллавуаном. Нам остается теперь или окружить таверну сегодня ночью и сделать в ней повальный обыск, или воспользоваться проектом Ларфайля, схватить цветочницу, запереть ее, припугнуть пыткой, чтобы развязать ей язык; а по городу распустить слух, что девчонка посажена в городскую больницу, и таким маневром приманить туда ее любезного, которого берется выследить Пиллавуан. Если же не удастся ничего выпытать у этой девчонки, ее можно отправить на благодатные берега Миссисипи. Но с цветочницей будет слишком много возни и потому я полагаю остановиться на обыске таверны. В крайнем случае можно даже сжечь это проклятое гнездо — гадкие птицы поневоле разлетятся.

— Я протестую, — с улыбкой вмешался Ло. — В таверну «Деревянная шпага» залетают разные птицы, монсеньор. Достаточные и даже богатые биржевики посещают заведение Седой Бороды и если вы подожжете таверну, то принесете этим большой вред акциям Вест-Индской компании.

— Кроме шуток, монсеньор, — обратился затем шотландец к регенту, — кроме шуток, я полагаю, что в интересах самого государства — наблюдать за тем, чтоб не было никакой задержки, никакой помехи разным финансовым операциям. Если желаете благоденствия страны, процветания финансов, не обижайте тех, кто поддерживает систему, монсеньор.

— Вы представляете, действительно, очень важные доводы, мой милый Ло, — сказал герцог Орлеанский. — Но что же предлагаете вы взамен неодобренного вами плана Дюбуа?

— По-моему, надо поторопиться с арестом цветочницы.

— О! — рассмеялся Филипп. — Не потому ли говорите вы с таким жаром об аресте девочки, что она вам приглянулась, друг мой Ло, и что, вместо скучной прогулки в Луизиану, вы, вероятно, хотите поместить красотку в своем отеле?

— Клянусь, монсеньор, что я имею в виду только благо королевства и вашу собственную безопасность. Мне кажется, что разгромом кабака ничего не достигнут, напугают только мирных негоциантов, тогда как арестом этой девчонки достигнут многого.

— Что скажешь, Дюбуа? — спросил нерешительно Филипп.

— Правду то говоря, с чего ни начинать — все равно. Не удастся одно — возьмемся за другое.

— Ну, делай, как находишь лучше, только, смотри, не забудь просьбы погибшего агента. Дочери его должно положить пенсию, и я желал бы даже дать ей какое-нибудь место в Пале-Рояле.

— Можете быть покойны, монсеньор, я все устрою, распоряжусь сейчас же, — сказал Дюбуа, вставая, чтобы отдать нужные приказания. — Сперва-то я займусь цветочницей, это дело более спешное, — прибавил он себе под нос.

Глава 11

XI

С того памятного дня, как дю Терн умолял Виолетту бежать с ним, девушка не видала шевалье.

Луи дю Терн поспешно скрылся, пообещав Виолетте придти за нею в тот же вечер, но он не пришел в этот вечер, не пришел и на другой день, не явился и на третий. Обман этот был тем мучительнее для дочери трактирщика, что после ухода любимого человека она решила уступить его просьбам, решила бежать с ним в Испанию.

Немалую роль играла в этой внезапной решимости бедная Гудула, и не подозревавшая, что могла произвести такие важные перемены. Она не знала, что одна только догадка о существовании соперницы могла рассеять нерешительность и сомнения Виолетты, что незнакомое ей до тех пор чувство ревности заставит ее преодолеть всевозможные трудности и препятствия, разлучавшие ее с любимым человеком.

Итак, дочь Седой Бороды решилась покинуть отеческий кров, ввериться обещаниям и клятвам Луи дю Терна де Гранпре. Ей было тяжело огорчить мать, которая была всегда очень добра к ней, об отце же, от которого она с самого детства ничего не слыхала кроме грубостей и брани, Виолетта, правду сказать, и не думала. Для успокоения совести девушка давала себе слово написать матери сейчас же после венца, вымолить у нее прощение и взять ее впоследствии к себе. Этого было, конечно, мало для искупления столь крупной вины, но печальное детство и невеселая юность уже значительно умаляли проступок. Никогда не могла бедная Виолетта поделиться радостью или горем даже с матерью — отец терпеть не мог нежностей, и сама тетушка Марго была постоянно в безусловном повиновении или, вернее, рабстве у своего страшного супруга. Молча любила она свою Виолетту, не выказывая ни нежности, ни ласки, так как этого не любил ее тиран-супруг.

Но если бедная девушка и решила обойти родительскую власть, то она была уже достаточно наказана тем одним, что целые долгие три дня ничего не знала о дю Терне.

Чего не передумала, чего не перечувствовала бедняжка в эти ужасные три дня!

Ей было и больно, и обидно; узнала она и все муки ревности. С горечью говорила она себе, что шевалье изменил ей с соперницей, стоявшей гораздо ниже ее. Другая женщина и не обратила бы внимания на некрасивую Гудулу, но Виолетта была прозорливее: она понимала, что обиженная природой Гудула могла внушить серьезную страсть, могла очаровать мягким блеском своих прекрасных голубых глаз и выразительностью лица, могла настолько очаровать полюбившего ее человека, что он невольно забыл бы ее природный недостаток.

Фантазия Виолетты работала сильно. Девушка представляла себе, что человек, обманувший ее, обманул и эту несчастную. Горько упрекала она себя в легкомыслии, в том, что поверила ложным клятвам и обещаниям, предпочла родной матери совершенно постороннего человека. Целый вечер и целую ночь провела бедняжка под гнетом этих мыслей; но на утро ей уже стало жаль дю Терна и она бранила себя за то, что могла так необдуманно клеветать на любимого человека. Он не появлялся... А ведь не сам ли шевалье сказал ей накануне, что ему грозит большая опасность. С ним, вероятно, случилось какое-нибудь несчастье, а она обвиняет его в измене! Виолетта решила наконец, что дю Терн умер или попал в Бастилию.

«Если бы он был жив, — говорила она себе, — то, конечно, пришел бы утешить и успокоить меня».

И она забывала Гудулу и думала опять только о том, кого так любила. Что с ним? Где он? Виолетта знала, что Лажонкьер, конечно, мог бы вывести ее из этой мучительной неизвестности, и хотя человек этот внушал ей какой-то невольный страх, она все-таки решилась бы спросить его о дю Терне, но, как нарочно, и полковник не показывался, против своего обыкновения, в таверне «Деревянная шпага». Де Милля, и того не было видно. Даже подозрительная свита Лажонкьера как бы провалилась в преисподнюю. Внезапное исчезновение это можно было объяснить двояко: все они или арестованы, или покинули Париж, в случае удачи, как и предупреждал ее дю Терн.

Отцу ее было, конечно, все известно, но разве могла она расспрашивать своего сурового отца? Грубый, мрачный кабатчик был к тому же грубее и суровее, чем когда-нибудь и ходил, положительно, как черная туча. Он так упорно следил за девушкой хмурым, недобрым взглядом, что она не могла даже урвать хоть минутку, чтоб поговорить с матерью наедине — тетка Марго все-таки могла хоть что-нибудь ей сказать.

Каждое утро неумолимый кабатчик сам проводил свою послушную Жанетку к безобразной бочке и морил ее там до вечера. Двадцать раз в день приходил он убедиться, сидит ли она на своем месте, выполняет ли она в точности его приказание. Когда наступали сумерки, Виолетта шла прислуживать посетителям таверны, а на ночь Седая Борода сам отводил девушку в ее комнату и собственноручно запирал ее там на ключ. Бедняжка безропотно покорялась, потому что ей некому было жаловаться, но такая жизнь была ей невыносима.

Под вечер третьего дня сидела девушка, разбитая и телом, и духом, у своей бочки и штопала чуть не сотую пару чулок. Она так изнемогла, так ослабела, что не могла даже ни о чем думать. Кабатчик, все время перед этим стоявший в дверях таверны и следивший за штопальщицей, только что вошел в дом. Подняв голову, Виолетта вдруг увидела перед собой какого-то незнакомого ей человека, по внешности — мелкого буржуа, который держал пару чулок в руках. Появление это было ей не особенно приятно, потому что и так она была завалена работой. Девушка только что хотела спросить запоздалого заказчика, что ему надо, как он сам обратился к ней со следующими словами:

— Мадемуазель, удостойте выслушать меня без удивления и, в случае появления какого-нибудь постороннего лица, взять от меня только для виду эту пару чулок, как бы для починки.

Виолетта вскинула на него удивленными глазами, но он имел такой порядочный вид, что девушка сейчас же успокоилась.

— Мадемуазель, — продолжал неизвестный, понизив голос, — я послан к вам человеком, которого вы любите и который сам любит вас.

— Шевалье дю Терном! — радостно вырвалось у Виолетты.

— Точно так, — отвечал посланный и в глазах его блеснул странный неприятный огонек.

— Что с ним?.. Говорите, ради Бога, что с ним? Целые три дня не имею я о нем никакого известия и это меня ужасно беспокоит.

Если бы человек этот не знал даже, что дю Терн не показывается более в таверне «Деревянная шпага», Виолетта своей неосторожной откровенностью помогла ему подобрать подходящий ответ на вопрос ее.

— Ох! — вздохнул он. — Бедный шевалье очень болен и горит желанием повидать вас.

— Болен!.. Может быть, ранен? — вскрикнула она. — Но где же он?

— Шевалье и послал меня сюда с тем, чтобы я привел вас к нему.

— Пойдемте! — решительно поднялась изменившаяся в лице Виолетта.

— Вместе нам идти неловко.

— Да, да, я знаю, что он скрывается от преследований полиции... Вместе идти нельзя.

— Я подожду на углу улицы Кенкампуа, близ отеля Вест-Индской компании. Только смотрите, приходите скорее.

Сказав это, услужливый малый поспешно удалился.

Так как это был час наплыва посетителей в таверну «Деревянная шпага», Седая Борода не выходил на улицу.

Обезумевшая, мечтавшая об одном свидании с дю Терном Виолетта поспешила воспользоваться благоприятной минутой и, накинув на плечи легонькую мантилью, выскочила из своей бочки и побежала к указанному ей незнакомцем месту. Он ждал ее и они пошли узким, уже опустевшим переулком, на который выходили службы отеля Вест-Индской компании. Но едва миновали они эти здания, как из-под ворот соседнего дома выскочили четыре человека, схватили Виолетту, крепко обвязали ей голову ее мантильей, так что молодая девушка не успела даже вскрикнуть, и, подхватив ее, как перышко, скрылись в темноте.

Глава 12

XII

По весьма важным причинам не показывался шевалье дю Терн в кабачке «Деревянная шпага», и пока Виолетта мучилась неизвестностью о любимом человеке, сам он бесновался в своей квартирке на улице Сент-Антуан.

Лажонкьер решил в своей премудрости, что шевалье не должен делать из дому ни шагу, пока Лоран де Милль не приищет ему нового, более надежного помещения.

Дю Терн не владел, подобно своему патрону, талантом гримировки и потому ему было действительно небезопасно показываться на улице в такое неблагоприятное время, когда вся полиция была поставлена на ноги для розыска Лажонкьера и его сообщников; сидеть дома было все-таки спокойнее, потому что даже в случае беды можно было скрыться потайным ходом через лестницу соседнего дома. Дорого дал бы он за возможность написать Виолетте, хоть немножко успокоить ее — но с кем переслать письмо? Лажонкьер, не признававший никаких чувствительных нежностей, отказался бы, конечно, от такой глупой, по его мнению, миссии, да шевалье сам не обратился бы к нему с такой щекотливой просьбой. Еще менее было у него желания посвящать в свои сердечные тайны де Горна: гордый аристократ относился с высоты величия полупрезрительно к молоденькой цветочнице и в душе смеялся над ухаживаниями дю Терна. Что же касается Лорана де Милля, то благородный шевалье считал его слишком низким и недостойным для такого поручения. Об остальной же свите полковника, конечно, не стоило и думать.

Пришлось поневоле скрыть досаду и ждать, пока Лажонкьер разрешит ему выйти из дому. Три дня ждал бедный дю Терн — на четвертый не выдержал. Оделся он опять простым буржуа и, рискуя навлечь на себя большие неприятности со стороны Лажонкьера, рано утром вышел из дому и отправился прямо в Венецианский переулок. Седая Борода отправлялся обыкновенно в этот ранний час на рынок за провизией и потому дю Терн рассчитывал повидаться и переговорить с Виолеттой наедине. Обыкновенно, еще издали замечали влюбленные друг друга и только нежной благодарности, сколько счастья было в этих мимолетно, украдкой брошенных взглядах. Но на этот раз, увы!, бочка была пуста. Тоскливо сжалось сердце бедного шевалье и он хотел было повернуть назад, но, чувствуя, что уйти, не повидав любимой девушки, будет уже выше сил его, решил подождать ее на улице, в случае же надобности зайти даже в таверну и поговорить с тетушкой Марго. Стоя между бочкой и дверью кабачка, шевалье грустно поглядывал на опустевшее местечко хорошенькой штопальщицы, как вдруг дверь за его спиною с шумом отворилась. Шевалье живо обернулся и очутился лицом к лицу с необходительным хозяином таверны, которого ему так не хотелось встретить.

— Кого вы тут караулите? — грубо крикнул он дю Терну. — Поджидаете, небось Жанку? Ищите ее где-нибудь подальше, ее здесь нет и она сюда уже более не вернется.

— Ее нет! — растерянно повторял уже чуявший беду дю Терн.

— Да, она вчера ушла вечером с каким-то неизвестным, который поджидал ее на улице Кенкампуа. А там подхватили ее четыре молодца, да и поволокли дуру куда следует. Недурненький сюрприз, недурненький!.. — захихикал кабатчик.

— Бессовестный человек! И вам не стыдно говорить так о родной, единственной дочери! — вскричал в отчаянии шевалье. — Но что же сделали вы для освобождения Виолетты?

— Ровно ничего.

— И вы воображаете, что дело этим и кончится? Вы думаете, что и я буду сидеть сложа руки? Где ваша дочь?.. Я должен это знать, потому что я хочу ее спасти, потому что я не такая бесчувственная тварь, как вы, родной отец ее!

— Спрашивайте об этом у начальника полиции или, вернее, у господина Ло, — насмешливо ответил Седая Борода.

— Что хотите вы этим сказать?

— А просто-напросто то, что Жанка кончила так как и должна была кончить. Смазливые девчонки, привыкшие бегать по улицам да торговать цветочками, не очень-то любят работать и попадают в конце концов в городской госпиталь, если не найдут знатного или богатого покровителя. Ведь вы не богаты, сударь, на что же вам и претендовать?

— Нет!.. Это уже слишком! — побагровел дю Терн, наступая с угрожающим видом на дерзкого нахала.

— Потише! потише, господин! При вас нет шпаги, а где же вам справиться со мною — ведь кулаки у меня здоровые и я уложу вас на месте. Уходите-ка лучше, подобру-поздорову и отвяжитесь от меня с вашей Жанкой.

Проговорив эту поучительную сентенцию, Седая Борода вошел в таверну и сердито захлопнул за собою дверь. Взбешенный, оскорбленный шевалье пустился чуть не бегом из проклятого переулка. Куда спешил он? Он и сам того не знал. Страшная новость, так нахально, так безжалостно брошенная ему кабатчиком, чуть не свела его с ума. Жестикулируя и разговаривая сам с собою, как безумный, шел он куда глаза глядят и прохожие невольно сторонились, принимая его за убежавшего из приюта душевнобольных. Дю Терн пришел в себя уже на улице Сент-Антуан, какой-то инстинкт привел его туда.

В его расстроенном мозгу зарождался теперь вопрос: кто мог похитить Виолетту? Сам собою, естественно, рождался и ответ: похитил ее агент д’Аржансона, человек в сером плаще, с которым уже пришлось раз иметь дело на улице Кенкампуа. Затем бедный шевалье припомнил, что у агента этого была дочь, которую звали Гудулой, и что дочь эта приходила к нему, предупредила его об опасности, грозившей ему в Глориетской каменоломне.

Дю Терн понял, какое чувство привело девушку-полу­ре­бенка, он сразу угадал, что Гудула его любит, его — шевалье де Гранпре, который до сих пор едва удостаивал ее равнодушного взгляда, двух-трех пустых, ничего не значащих слов.

Открытие это даже несколько опечалило молодого человека, потому что ему было жаль бедняжку — безнадежная любовь эта должна была причинить ей много горя. Как честный человек, он хотел как-нибудь осторожным дружеским словом дать ей понять, что не может отвечать взаимностью. Но тут был тогда Лажонкьер, а с того памятного дня Гудула более не приходила.

Затем вспомнилась дю Терну встреча Гудулы с Виолеттой. Вспомнил он смущенное личико Гудулы, ее глаза, полные слез, тоскливое их выражение, когда она его узнала, когда она услышала его мольбы и клятвы перед другой женщиной. Она, конечно, ревновала...

— Это она! — вскричал шевалье, как бы обрадованный приятной находкой. — Это она, и я теперь все понимаю! Меня она хотела спасти, потому что любит, а ее решила погубить, потому что ненавидит. Она выдала Виолетту своему отцу, а презренный шпион устроил девушке ловушку.

Недобрым огнем горели глаза дю Терна.

— Я отомщу! — прохрипел он. Но тут опять озарила его новая мысль. Чем искать случая покарать жалкое создание, даже недостойное его гнева, не практичнее ли воспользоваться его содействием в розысках Виолетты?

«Она, конечно, еще придет ко мне, — говорил себе дю Терн, — она осмелится показаться, потому что не подозревает, что я угадал ее подлое предательство. Надо во что бы то ни стало вырвать у нее секрет. Для достижения такой важной цели можно будет пустить в ход и ложь, и хитрость, и угрозы, и даже ласку. Я заставлю ее сказать, куда увезена Виолетта, где заперли изверги свою несчастную жертву».

Новый план, был составлен, по-видимому, очень недурно, но дю Терн и не подозревал исчезновения Ларфайля, который никоим образом не мог принимать участия в похищении Виолетты.

Для выполнения этого плана необходимо было увидеться с Гудулой, а предполагаемая тайная перемена квартиры уничтожила надежду на возможность этого свидания. Оставаться у Лаперелля было тоже невозможно: пришлось бы ожидать с минуты на минуту появления полиции. Бегство через потайной выход могло и не удасться по той простой причине, что у соседнего дома мог быть выставлен караул.

Разбирая выгоды и невыгоды своего нового плана действий, дю Терн подошел к вывеске Лаперелля. Достойный торговец стоял перед окном и барабанил по стеклу. Он дружески кивнул дю Терну, который молча ответил на поклон и поспешно шмыгнул на лестницу. Вежливость Лаперелля служила ясным доказательством того, что пока все обстоит благополучно, потому что торговец, конечно, не стал бы любезно раскланиваться с жильцом, которого сейчас хотят арестовать.

Быстро вбежал дю Терн по лестнице и на верхней площадке перед дверью своей квартиры увидел какую-то женскую фигуру, которая плакала. Когда она подняла голову, он узнал Гудулу.

— Вы — здесь! — изумился дю Терн.

Гудула подняла на него свои заплаканные глаза, но не имела сил ответить. Расспрашивать на лестнице было не удобно и потому шевалье поспешно отворил дверь и, взяв девушку за обе руки, ввел ее в свою квартиру.

«Само Провидение посылает мне ее!» — думал он в эту минуту.

Тщательно задвинув солидную задвижку, чтобы иметь время спастись в случае чьего-нибудь непрошенного визита, дю Терн провел Гудулу в последнюю комнату, ту самую, в которой несколько дней тому назад Лажонкьер дрался с де Горном. Там он усадил ее в кресло, а сам отошел к камину.

— Зачем пришли вы сюда? — спросил он ее жестко, почти грубо. — Не думаете ли найти здесь ту бедную девушку, на которую вы донесли своему отцу? Должны же вы знать, что он гнусно, подло похитил ее! Чего же вам еще нужно?.. Хотите, верно, выдать и меня своим услужливым друзьям?

Девушка побледнела, судорожно всплеснула руками, хотела что-то сказать и вдруг как бы застыла в своем большом кресле — с ней сделался обморок.

Злоба дю Терна мгновенно стихла; перед ним была все-таки беспомощная, слабая женщина... Торопливо и заботливо начал он ее приводить в чувство: холодной водой смачивал ей виски, давал нюхать уксус, старался влить в рот ложечку вина — но все безуспешно: Гудула не приходила в чувство.

Прошло несколько минут, которые показались дю Терну очень долгими и мучительными... Наконец, бедняжка приоткрыла глаза, но сейчас же опять опустила отяжелевшие веки, увидев перед собою стоявшего на коленях дю Терна.

Воображение рисовало ей, может быть, любимого человека у ее ног, с нежными словами любви на устах — и Гудула закрыла глаза, чтобы продлить чудный сон, чарующую мечту...

— Ради Бога, простите... — говорил тот, кого она называла М. Лестаном. — Я был груб... имел дерзость оскорбить вас, может быть, напрасно... Объясните мне все, прошу вас!

— Боже мой!.. Боже мой!.. — зарыдала Гудула. — Что же я-то могу объяснить вам?

— Я хочу знать, что сталось с бедной девушкой, которую вы видели тогда со мною в Венецианском переулке. Я люблю ее, я не могу без нее жить!.. — вырвалось из наболевшего сердца дю Терна.

— Я помню эту девушку и знаю, что вы ее любите, — ответила Гудула. — Но что же с ней случилось?

Слова эти были сказаны так печально и так наивно, что подозрения дю Терна начинали понемногу рассеиваться.

— Вчера вечером, — резко отчеканивая слова, начал он, — девушку эту заманили в пустынный переулок, где ее сейчас же схватила полиция. С той минуты никто ее больше не видал и никто не может указать, куда утащили бедняжку. Я знаю, что негодяи добираются до меня, из-за меня они схватили и невинного ребенка.

— Это верно! Ее зовут Виолеттой, — тихо проговорила Гудула, проводя рукой по лбу, как бы стараясь что-то припомнить.

— Полиции я уже известен как заговорщик, за мной следят, мне расставляют сети, вы сами сказали мне это в тот день, как высокое благородное чувство, за которое и вам очень, очень благодарен, побудило вас предупредить меня о грозившей мне опасности. Только благодаря вам был я тогда спасен. Но отец ваш опытный, искусный сыщик; после неудачи на Ваивской равнине он, конечно, не признал себя побежденным и продолжал раз начатое дело. Его, его одного виню я в похищении этой девушки.

— Вы подозреваете моего отца? — спросила Гудула.

— Конечно.

— Меня тоже? — продолжала дочь Ларфайля, подняв на дю Терна уже спокойный, холодный взгляд. Шевалье отвечал утвердительным кивком.

— И вы, конечно, сказали себе, — продолжала с негодованием Гудула, — что я решилась на такое гадкое, бесчестное дело единственно из чувства ревности и зависти к счастливой сопернице? Вы решили, что жалкое, обиженное природой создание должно возненавидеть красивую, очаровавшую вас женщину? Вы думали, что я буду работать исподтишка, буду искать случая отомстить, погубить ее и вас? Не так ли? Хорошая награда за то, что я изменила долгу и чести, чтобы предохранить вас от опасности! — вздохнула девушка.

— Я очень желал бы ошибиться, — сухо отвечал дю Терн, — но согласитесь, что обстоятельства сложились так неблагоприятно, что, по-видимому...

— По-видимому! — с горечью повторила Гудула. — По одному только подозрению, основанному на каких-то предположениях, вы решились обвинить и даже осудить меня! Положим, что я заслужила такое несправедливое обвинение... Но все-таки, попрошу вас выслушать и меня.

— Говорите.

— Тот, кого вы считаете главным виновником, тот человек уже не существует.

— Как! Ваш отец умер? — вскричал шевалье.

— Отец мой отправился тогда по приказанию самого министра — и не возвратился. Он знал, что рискует жизнью в этом опасном деле, а потому поручил одному из своих друзей передать мне, в случае если он не вернется на следующий день после страшной, роковой ночи, что я не увижу его более. Но я все еще ждала его, надеялась... Сегодня утром... уже четыре дня оплакивала я своего бедного отца... пришел ко мне какой-то незнакомый человек, весь в черном... я угадала, что он принес мне какую-нибудь ужасную весть... Человек этот сказал мне, что отец мой убит врагами короля... а потом он говорил о пенсии... о завещании... он старался меня успокоить... я слушала, но не понимала... потом он ушел, сказав, что зайдет в другой раз, когда я буду поспокойнее... но он не найдет меня, потому что я ушла оттуда... и не вернусь больше...

Долго сдерживаемые рыдания заглушили голос Гудулы. Шевалье тронулся участью бедной сироты, взял ее за руку и с жаром сказал ей:

— Я верю, верю вам, мадмуазель, и прошу у вас прощения.

В глазах девушки, устремленных на дю Терна, загорелся луч надежды. С усилием поднялась она с места и невнятно, еле слышно сказала:

— Благодарю! Прощайте!

— Но куда же вы идете? — спросил дю Терн.

— Куда?.. Я одна в целом мире, мне некого любить, не для кого жить... все постыло...

Правдивые слова звучат всегда искренно, и дю Терн понял сердцем, что этот бедный, несчастный ребенок не виноват, не способен на такой гадкий, подлый поступок.

Нет, она не упала так низко, чтобы выдать соперницу начальнику полиции.

— Кто же сказал вам, что вас никто не любит? — с чувством вырвалось у дю Терна. Да я первый разве могу бросить вас, когда вы спасли мне жизнь?

— Верю, что вам, может быть, немножко жаль меня, но...

— Тогда, зачем же вы пришли сюда?

Неожиданный вопрос этот заставил Гудулу опустить глаза.

— Я не умею лгать, — ответила она. — Пришла я сюда для того, чтобы проситься к вам в служанки.

— В служанки? — переспросил удивленный шевалье.

— Да, мне хотелось быть вашей служанкой, рабой, если нужно, — оживилась Гудула. — В этом нет ничего предосудительного, ничего дурного. Ведь я бедная, несчастная сирота, мне некуда приклонить голову... Я должна считать за счастье возможность заплатить вам хоть трудом за покровительство, оказанное вами такому низкому, ненужному созданию. Но я, конечно, недостойна такого счастья, да и к тому же... это была безумная фантазия... пустая мечта... где же вам возиться со мною... да и на что я годна? Слишком слаба и неловка, чтобы заменить вам лакея... слишком безобразна для того, чтобы вы могли полюбить меня, как любите...

Гудула не договорила — у нее не хватило сил произнести имя Виолетты.

— Поверьте, — сказал тронутый более, чем желал то выказать, дю Терн, — поверьте, что с этой минуты вы найдете во мне всегда искреннего, преданного друга и надежного защитника. Будь я свободен, я сейчас сказал бы нам: идите за мною, мы будем впредь неразлучны как брат и сестра. Но, вы знаете, я не принадлежу себе и к тому же на мне лежит еще святая обязанность освободить женщину...

— Не пригодится ли вам моя помощь?

— Как?.. Я не совсем понял...

— Я хотела умереть, так как не для чего было жить; но если я буду знать, что жизнь моя хоть на что-нибудь, может быть, вам пригодна, то я буду иметь силу вернуться в дом моего несчастного отца, видеться там иногда с его друзьями, стараться выведать от них, что замышляют против вас, что сделали с нею... Я буду передавать вам все и — как знать?.. — мне, может быть, и удается спасти ее.

— Вы сделали бы это? — вскричал дю Терн.

— Сделала бы.

— Но вы не знаете, каким опасностям можете вы себя подвергнуть. Я под надзором, меня преследуют. А ведь если откроют, что вы моя сообщница, то...

— Да разве мне не все равно? Я готова разделить вашу участь, какова бы она ни была. Да и притом, кто же может заподозрить дочь сыщика?

— Но я должен бросить эту квартиру, потому что она не надежна! Но я сам не знаю, где буду завтра! Мне придется скитаться и скрываться от преследований полиции.

— Нам достаточно будет видеться с сами ежедневно хоть на несколько минут.

— Но как могу я ходить к вам, не компрометируя вас?

— Вы и не будете ходить. Каждый вечер мы будем встречаться на Королевской площади.

— Я могу гримироваться.

— Будьте покойны, я всегда узнаю вас, — печально улыбнулась девушка. — Но вы должны дать мне слово...

— Какое?

— Что если нам удается найти ту, которую вы любите, и если Господь поможет вам покинуть Францию...

— Кончайте!

— Вы позволите мне следовать за вами.

— Клянусь вам, Гудула, что сочту за счастье взять вас с собою! — торжественно произнес шевалье де Гранпре, почтительно целуя руку бедной сироты.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Глава 1

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

Прошел месяц со дня исчезновения сыщика Ларфайля.

Наступила весна. Душистые, молодые почки показались на деревьях, птицы весело щебетали в ветвях еще не одевшихся зеленью садов. Яркое мартовское солнце весело играло на остроконечных крышах старого Парижа. Небо было безоблачно, в теплом воздухе стоял весенний аромат раскрывающихся почек. В 1720 году весна так же перерождала человека, с такой же силою влекла его к себе, как и в наши дни. В такую благодать не сидится дома; человека тянет на волю, на простор...

Зато улицы кишели народом. Прогуливались расфранченные приказчики с дамами сердца в коротеньких полосатых юбках, молодцеватые гвардейцы, имевшие с правого фланга тоже быстроглазых красоток в ситцевых жакетах с большими цветами. Попадались и счастливые семейные пары, вышедшие подышать чистым воздухом на набережную Де-Ла-Рапе. Левый берег Сены не отличался в те времена таким отсутствием развлечений для простого народа, как в наши дни, и обитателям его не представлялось надобности переправляться непременно на противоположную сторону, переходить Новый мост, который был тогда еще только недавно выстроен. В праздничные дни левый берег был необыкновенно оживлен и густая толпа валила к ограде Шартре, где устроена была игра в шары, или на Сен-Жерменскую ярмарку, манившую любопытных разнообразием игр и развлечений.

В один из таких прекрасных весенних дней, перед самым Вербным воскресеньем два прилично одетых господина вышли из отеля «Фландрия» и направились, весело болтая, вдоль улицы Дофина.

Тот, который был моложе и шел, гордо закинув голову назад, был знакомый нам граф де Горн. Спутник его, державшийся поскромнее и одетый попроще, был Лоран де Милль.

Люди эти, столь различные по взглядам и общественному положению, находили, однако, пищу для веселой болтовни и имели вид самых закадычных приятелей. Говорили они с таким оживлением, смеялись так от души, что прохожие невольно оборачивались на веселых франтов.

— Итак, вы говорите, любезный капитан, что все это будет устроено на Пасху? — говорил де Горн.

— Надо полагать, что на Пасху, — отвечал де Милль. — Полковник говорил вчера, что регент сейчас же после страстной недели собирается съездить к маркизе в Аньер.

— Да, маркиза уехала уже туда.

— О! Мы получаем сведения самые наивернейшие и всегда готовы к атаке. По первому сигналу люди наши будут на ногах и на этот раз дело уже не разыграется так, как разыгралось в каменоломне, где вы провели такую скверную ночь.

— От души желаю вам успеха, потому что и сам имею в вашем предприятии не малую долю интереса. Однако, препотешную штуку устроили вы всей д’аржансонской свите! Ха-ха-ха!

— Видно, что вы плохо знаете нашего полковника, — отвечал де Милль. — После проигранного сражения он способен творить чудеса! Вы думаете, что он теперь как угорелый мечется по Парижу, скрываясь под всевозможными личинами и переодеваниями и собирает вас по-прежнему в таверне Седой Бороды? Нисколько. Он исчез с лица земли. Итальянский командор уже слишком известен парижской полиции, также как и все эти комиссары, фермеры, фантастические гвардейцы... Требовалось изобразить что-нибудь новенькое и вот, наш Лажонкьер превращается в францисканского монаха из Бургоса. Монах этот является к настоятелю капуцинов в предместье Сен-Жак и уверяет его, что он послан в Париж для сбора пожертвований в пользу их бедного монастыря в Бургосе. И настоятель охотно дает приют этому испанскому монаху в своей обители. Заговорщикам приказано пока держаться отдельно друг от друга и ежедневно в определенный час прогуливаться по Новому мосту, через который аккуратно в это самое время проезжает на своем навьюченном осле дон Блаз, собиратель пожертвований.

— Понимаю. Когда наступит благоприятный момент, монах даст это понять своим сообщникам намеком, условным знаком.

— И тогда все эти смельчаки отправятся в Аньер. Кроме того, полковнику показалось, что небезопасно собираться в таверне Седой Бороды, и мы туда уже почти не заходим. Что касается лично меня, то, по счастью, физиономия моя мало знакома полицейским мухам и потому я могу свободно разгуливать по Парижу, выдавая себя за провансальца, который приехал сюда по делам.

— Прекрасно. Но вы ничего не говорите о шевалье дю Терн де Гранпре.

— О! Этот сплоховал.

— Неужели он перешел на сторону врага?

— Нет. Но он влюбился совершенно некстати.

— Да... припоминаю... Он без ума от этой девочки, которая торговала прежде цветочками и которая штопает теперь чулки в Венецианском переулке.

— Полковник говорит, что женщина создана диаволом на погибель человеку, и он прав. В один прекрасный вечер девчонка эта пропадает. Увезли ли ее, сама ли она ушла — это неизвестно; но дело в том, что бедный шевалье совершенно потерял голову, пренебрегает своими обязанностями и думает только о том, как бы разыскать свою сбежавшую красавицу. Мы его даже совсем не видим. Поселился он у самой городской больницы, так как воображает, что девчонка сидит там и только изредка заходит он к тетке Марго и поверяет ей свои печали.

— Мне его очень жаль, — сказал де Горн, — господин де Гранпре — благородный человек и приятный товарищ. Жаль, если не придется его видеть среди нас в день, назначенный для захвата регента.

— Очень может быть, что вы и увидите его, господин граф, потому что я все-таки надеюсь, что он не бросит нашего дела и в решительную минуту явится к товарищам. Так как вы уже заговорили об Аньере, кстати, скажите пожалуйста, где именно выстроен домик, который вы намерены приобрести?

— В ста шагах от Сены, у самого парома.

— Значит, очень близко от дома мадам де Парабер?

— Да, недалеко.

— Но когда же рассчитываете вы переехать, граф?

— О, скоро, очень скоро, капитан. Завтра... после завтра... наверно, я еще и сам не знаю.

— Простите за нескромность... но я воображал, что вы не будете медлить, так как маркиза уже два дня в Аньере?..

— Да кто же вам сказал, что я буду медлить, — нетерпеливо прервал его де Горн. — Если бы дело зависело только от меня... а то этот болван нотариус, который продал мне маленький домик в Аньере, не отдает ключей, пока не получит всей условленной суммы.

— Дерзкий скряга!

— Ну, а я жду и не могу дождаться денег, которые должна мне выслать моя мать... Время, между тем, идет, и маркиза...

— И маркиза скучает, — договорил пьемонтец. — Приходится последовать мудрому правилу нашего полковника, который всегда советует во время безденежья прибегать к игре, как к единственному спасительному средству. Кстати, на Сент-Жермен­ской ярмарке, куда мы с вами идем теперь, ведется соблазнительная игра в «фараон», и вам будет весьма нетрудно заработать те несколько тысяч луи, которые в настоящую минуту вам так нужны, граф.

— Можно попробовать, — угрюмо проговорил де Горн.

Хитрый Лоран де Милль и не подозревал, насколько совет его пришелся по сердцу де Горну. Он предлагал графу попытать счастья в игре, тогда как сам де Горн уже целых три дня мечтал об этом.

Молодой аристократ, которого де Милль считал богачом, был, напротив, очень стеснен в денежном отношении. Несмотря на свое высокое происхождение, Антуан-Жозеф де Горн, как младший представитель царственного рода, должен был довольствоваться весьма скудной законной частью. Правда, мать его, вдовствующая принцесса, получала значительную пенсию и щедро делилась ею со своим младшим сыном. Не раз уже платила она долги Антуана-Жозефа еще во время службы его в Австрии, скрывая это от его старшего брата, Максимилиана-Эммануила; но едва уплачивалась старые, как младший де Горн успевал уже наделать кучу новых. Расточительность молодого безумца сделала то, что родные заставили его уехать из Вены и вернуться в замок де Боссиньи; но он так соскучился в жилище своих предков, так напугал мать и брата угрозами бежать в Турцию, что, с общего согласия, было наконец решено отправить несносного повесу месяца на два-три в Париж, чтобы дать ему перебеситься.

Но средство оказалось пагубнее самого недуга.

Вместо того, чтобы посещать дом маркиза де Креки, дом герцога де Крои и дома других знатных своих родственников, вместо того, чтобы представиться регенту и королю, как и подобало представителю дома де Горнов, Антуан-Жозеф кинулся очертя голову в рассеянную, разгульную жизнь, завел себе товарищей в низкой, темной среде.

Встреча его с принцем Орлеанским на маскараде и едва завязавшаяся интрига с маркизой де Парабер были почти единственными эпизодами, за которые можно было не краснеть, да и те — увы! — бросили сбившегося с пути молодого аристократа в банду Лажонкьера.

Антуан-Жозеф до того сорил деньгами, траты его были так безумны, что бедная мать наконец устала платить и твердо решила отказывать вперед сыну в денежных субсидиях. Она намеревалась даже отправить в Париж какое-нибудь доверенное лицо и вернуть Антуана-Жозефа во Фландрию.

Вот почему пришлось сумасбродному отпрыску славного рода так долго ожидать высылки требуемой суммы, необходимой на покупку домика в Аньере, куда обещала залетать его красивая летучая мышка.

После первой раздушенной записочки, переданной де Горну на Новом мосту Льевеном, маркиза послала графу еще два многозначащих и многообещающих послания. В последнем высказывалась даже некоторая досада на небрежное отношение к скорейшему приобретению укромного гнездышка в Аньере. Маркизы вообще не понимают и не допускают препятствий, а мадам де Парабер не привыкла ждать.

Бедный граф, между тем, совершенно не заслуживал столь жестоких, несправедливых упреков, потому что сейчас же по получении первого письма маркизы полетел как птица к нотариусу Шателе Кроза и поручил ему, как можно скорее и за какую угодно цену выискать ему в окрестностях Аньера удобное помещение. Кроза поспешил исполнить приказание графа и живо нашел то, что требовалось: прелестный, изящно меблированный домик, который был выстроен каким-то богатым откупщиком для оперной танцовщицы и теперь, по случаю разорения владельца, продавался за скромную цену — тридцать тысяч ливров.

Но, увы! И этих жалких тридцати тысяч не было в тощем бумажнике де Горна. В кошельке его, туго набитом заботливой матерью при отправлении сына, едва ли нашлось бы теперь и сто пистолей.

Напрасно старался он уломать упрямого нотариуса, напрасно грозил ему, напрасно убеждал — Кроза оставался непреклонен и не поддавался ни на какие сделки.

Время, между тем, шло, а нетерпеливо ожидаемая субсидия не приходила. Мадам де Парабер уехала на целую неделю в Аньер, и де Горну поневоле приходилось упускать благоприятную минуту, которая могла не повториться более.

Господин Кроза, безжалостно хранивший ключи этого земного рая, и не подозревал того, какие последствия повлечет за собой его ревностное исполнение обязанностей.

Время от времени Лоран де Милль заходил к графу, так как надо же было следить за столь важным членом их ассоциации.

В описываемый нами день ему пришлось зайти к де Горну в минуту наиболее накипевшей злобы, едкой досады на неблагоприятно сложившиеся обстоятельства, и потому предложение ловкого пьемонтца испробовать счастья на зеленом поле было принято более чем благосклонно.

— Действительно на этой ярмарке ведется серьезная игра? — спросил он де Милля. — Из-за пустяков не стоит и начинать.

— Игра ведется большая, это мне хорошо известно, потому что делом этим орудует мой соотечественник — Рацетта. Каждое утро аккуратно выставляет он банк в две тысячи луидоров и в продолжение всего дня держит его против всех желающих.

— Две тысячи луидоров, — пробормотал де Горн, — я обойдусь этой суммой... А кто такой этот Рацетта? — обратился он к пьемонтцу.

— Он родом из Генуи, человек очень предприимчивый... В Париже он уже более года и теперь получил разрешение от начальника полиции на устройство игорного барака на все время ярмарки.

— И вы говорите, что у него можно выиграть пятьдесят тысяч ливров?

— Можно-то оно можно, только, конечно, не так легко, как вы предполагаете.

— И он не плутует, этот итальянец?

— За это уж могу ручаться, он человек честный.

— В таком случае мы можем познакомиться с достойным генуэзцем и его заманчивыми экю.

— Но вы, конечно, извините меня, господин граф, что я буду держаться в стороне — финансы мои в настоящую минуту не в блестящем положении...

— Ах, капитан! Зато мои фонды довольно крепки, — улыбнулся де Горн, побрякивая в кармане своей так кстати прихваченной сотнею пистолей. — В случае успеха, на который я, признаться, сильно рассчитываю, поделюсь и с вами.

— Ах, господин граф! Вы так умеете обойтись с человеком, что всякий кинется за вас в огонь и воду! Если бы когда-нибудь понадобилась вам моя услуга, то я всегда готов по первому вашему слову...

— Очень благодарен вам, капитан. А далеко еще до этой благословенной ярмарки?

— Да она тут и есть. Видите, вон эти ряды шалашей...

Фланеры наши среди приятной беседы и не заметили, как подошли к перекрестку улиц Конде и Катр-Ван, выходившему прямо на ярмарочную площадь.

Сент-Жерменская ярмарка, начинавшаяся всегда 3 февраля и продолжавшаяся до Вербного воскресенья, была одною из самых оживленных. Она занимала громадное незастроенное место, принадлежавшее Сент-Жерменскому аббатству. Площадь эта в ярмарочное время пестрела наскоро сколоченными из досок шалашами, которые строились так, что образовывали большой четырехугольник вокруг лужайки, обсаженной вековыми деревьями. Самые нарядные, самые заманчивые бараки выходили на улицу де Турнон.

Торговали тут и галантерейным товаром, и готовым платьем, сластями и игрушками; были тут и канатные плясуны, и марионетки, забавные зверьки и птички и всякие бьющие в глаза ярмарочные диковинки. Была там даже комическая опера, которая привлекала массу публики и могла часто поспорить с итальянской комедией.

Но главной притягательной силой этой ярмарки была публичная азартная карточная игра, разрешенная после смерти Людовика XIV самим правительством и продержавшаяся во все время регентства.

В описываемое нами утро густая толпа наполняла, по обыкновению, аллеи, лужайки и проходы между шалашами. Как и всегда на ярмарках, покупателей было не столько, сколько зевак и праздношатающихся, а потому и давка была невообразимая. Кричали гуляющие, кричали фигляры, зазывавшие публику, надрывались под открытым небом певцы и певицы, орали и визжали детские голоса всех возрастов, гремела трубы и барабаны...

Лоран де Милль, знавший все ходы и переходы, был прекрасным чичероне для неопытного иностранца; ловко пробрался он ярмарочным лабиринтом и подвел графа к просторному разукрашенному и расцвеченному балагану.

На фронтоне его красовалась следующая заманчивая надпись:

Один пистоль может дать выигрыш в пятьдесят тысяч ливров.

Несмотря на такую многообещавшую вывеску вокруг жертвенника, воздвигнутого в честь слепой фортуны, не было давки. Мелкие игроки, которых на Сент-Жерменской ярмарке было гораздо более, чем крупных, предпочитали игорные убежища менее блестящие; там нельзя было, конечно, рассчитывать на столь крупный выигрыш, но зато можно было начать игру с одним экю в кармане, иногда даже с ничтожной монеткой в пятнадцать су...

В игорном же бараке генуэзца Рацетты меньшей ставкой был целый пистоль, — так что клерки прокуроров, приказчики, мелкие торговцы, сержанты, вербовавшие рекрутов, спокойно проходили мимо. Но не один мелкий люд толпился на Сент-Жерменской ярмарке, посещала ее и золотая парижская молодежь, и знатные богатые иностранцы, заезжали туда иногда и дамы высшего круга, уже пресыщенные светскими удовольствиями и не знавшие, как и где искать развлечения. Люди этой категории считали для себя постыдным и унизительным бросать свои луидоры у какого-нибудь другого банкомета. Рацетта гремел, генуэзец был в моде — только его красивый балаган и посещался цветом парижского общества.

Сам счастливый содержатель заманчивого балагана в ожидании посетителей важно восседал за большим столом, накрытым зеленым сукном; по правую его руку лежали карты, по левую — симметрично расположенные кучки луидоров. Балаган был открытый, в нем не было даже решетки — игра велась на виду у всех.

У банкомета было, правда, надежное прикрытие с обоих флангов — два рослых, здоровенных негра в ярких костюмах стояли по бокам стола, опираясь на палки весьма внушительной толщины и вида. Итальянец же был тощий, невзрачный субъект с пронырливыми, необыкновенно быстро бегающими глазками.

Любезной улыбкой приветствовал он остановившихся перед его заманчивой вывеской де Горна и де Милля и привстал, обязательно протягивая новым посетителям два livrets (тоненькую пачку карт). В XVIII веке игра в «фараон» была в большой моде. Каждый из играющих клал перед собой данные ему тринадцать карт и выставлял свою ставку на одну или на несколько из них. Банкомет метал, то есть выкидывал из двух смешанных колод одну карту за другою; на первую карту выигрывал банкомет, на вторую — игрок, если только вышедшая карта соответствовала той, на которой была выставлена его ставка. Когда выходили сряду две одинаковые карты, выигрывалась только половина поставленных денег; другим преимуществом игры этой было то, что последняя выигравшая карта талии не уплачивалась.

Все эти подробности были хорошо известны Антуану-Жозефу, потому, во-первых, что всякий порядочный человек знал все тонкости «фараона», а во-вторых, де Горн и сам был игроком чуть не с колыбели. Твердой, уверенной рукою взял он свое livret и разложил его перед собою на стол.

Лоран де Милль сделал то же самое со своими картами, но только так, для виду, потому что шепнул Рацетте, дотронувшись пальцем до кармана своего камзола:

— Он пуст, товарищ. Сегодня я буду понтером только для смеха. Зато приятель мой настолько силен, что может один сорвать весь ваш банк.

— Это как вам будет угодно, — любезно улыбнулся генуэзец.

Пока он спокойно, не спеша тасовал карты, граф занялся необходимыми приготовлениями. Он вытащил из кармана пригоршню золота, единственную, которую мог оттуда извлечь, и стал раскладывать луидоры на известное число карт своего livret. Он так самоуверенно делал все это, что можно было подумать, что карманы его плотно набиты золотом и банковыми облигациями. Стасовавший карты итальянец, стараясь, казалось, своими неприятными глазами пронзить насквозь энергию и кошелек неизвестного противника, предложил ему снять.

— Не одобряю вашего метода, — сказал де Милль на ухо де Горну, — крупные игроки никогда не ставят больше одной карты.

Де Горн слегка пожал плечами, но не снял ставки.

Ровно и спокойно стал метать Рацетта. Бесстрастно и неподвижно, как черные кариатиды, стояли негры по бокам своего повелителя.

Перед балаганом остановилась кучка любопытных. Довольно долго игра шла ровно: счастье клонилось то на одну, то на другую сторону. Де Горну три раза вывозила дама треф, а на ней стояла большая ставка — шесть луидоров, так что шесть луидоров превратились уже в сорок восемь.

— Ого! Какая-то брюнетка принесла вам счастье, граф, — усмехнулся де Милль.

Едва проговорил он это, как дама треф опять выиграла.

Рацетта молча подвинул две кучки луидоров, де Горн же, подзадоренный успехом, увлекался все более и более игрою; только, следуя благоразумному совету капитана, он выставил две карты.

Пятьдесят луидоров стояло на счастливой даме треф и сорок — на червонном тузе.

Через пять минут дама, выиграв еще три раза, стала проигрывать, туз же, напротив, все выигрывал и взял наконец четыреста восемьдесят луидоров.

— Маркиза что-то дурно ведет себя, — усмехнулся Лоран де Милль, — на вашем месте, граф, я бы бросил эту даму.

Де Горн, действительно, перенес все свои надежды на червонного туза. Туз вышел вторым раз, другой...

Фортуна улыбалась графу: он выиграл тысячу девятьсот двадцать луидоров, что составляло более чем сорок шесть тысяч ливров.

Маленький домик в Аньере стоил всего тридцать тысяч.

Пока Рацетта подвигал счастливцу целую груду золота, де Горн уже мечтал о том, как через час, много через два, он бросит деньги презренному Кроза и будет, наконец, владетелем земного рая, так ревниво охраняемого этим драконом в очках.

Глупо ворочали своими громадными белками стражи-негры, де Милль чуть не прыгал от радости, собравшаяся толпа громко выражала свое восхищение. Один банкомет оставался по-прежнему невозмутим и спокоен — можно было подумать, что он проиграл только несколько экю. Опытный наблюдатель заметил бы, может быть, что тонкие губы генуэзца сжались еще плотнее — но и только.

— Должен сказать вам, милостивый государь, — обратился он к графу ровным, ровным, спокойным топом, — что я считаю своим непременным, неизменным правилом — никогда не идти выше стоимости банка. В нем было пятьдесят тысяч ливров, вы выиграли сорок шесть, следовательно, в обороте остается только около четырех тысяч; рад служить и ими, если фортуна все еще будет вам благоприятствовать.

Граф уже протянул руку, чтобы забрать выигранный куш, но ему вдруг показалось, что итальянец смеется над ним.

«Этот голодранец думает, кажется, что я боюсь проиграть эти четыре тысячи», — мелькнуло у него в голове.

И он живо повернулся к банкомету.

— Ставлю четыре тысячи ливров.

— Согласен! — ответил Рацетта и разом выкинул туза. Горн проиграл. Итальянец потянул к себе четыреста пистолей и пристально поглядел на графа.

— Иду на восемь тысяч! — крикнул де Горн.

Третьей картой вышел опять туз — счастье положительно изменяло графу.

У неосторожного обожателя маркизы де Парабер оставалось еще достаточно денег на покупку домика в Аньере и он уже хотел благоразумно ретироваться с остальным выигрышем; но какой-то досадный, назойливый голос шептал ему, что, заплатив нотариусу, он все равно останется ни с чем и что с пустым кошельком ему придется разыгрывать весьма незавидную роль перед такой женщиной, как избалованная роскошью маркиза.

Граф поставил шестнадцать тысяч и проиграл их. С этой решительной минуты бой перешел в окончательное поражение.

Еще четыре раза выпал роковой туз на карту банкомета, выхватив у де Горна его последний пистоль.

Тоскливо следил за ходом игры Лоран де Милль.

— Болван же я, болван! — хлопнул он себя рукою по лбу. — Ведь я и забыл предупредить вас, граф, о том что Ло и Червонный Туз — одно и то же. Как черти не удавят этого проклятого шотландца! Это он принес нам несчастье!

Лоран де Милль, как итальянец, был очень суеверен, и хотя де Горн понимал, что винить в проигрыше ни в чем неповинного Ло было простым ребячеством, однако, и он, как человек проигравшийся, рад был свалить тягость своего несчастия на кого-нибудь другого.

— Вы правы, капитан, — поддержал он своего подозрительного друга, — своим несчастьем я действительно обязан этому негодяю-шотландцу.

Затем, повернув спину Рацетте, который занялся тщательным и аккуратным раскладыванием симметричных кучек золота, так дерзко разрушенных посторонней рукою, де Горн нетерпеливо очистил себе дорогу в густой толпе досужих зрителей и быстрыми шагами удалился с поля битвы, на котором только что потерпел такое страшное поражение. Генуэзец только улыбнулся ему вслед, а де Милль поторопился нагнать графа.

— Сам черт валит деньги в загребистую лапу проклятого Рацетты! И дернула меня нелегкая посоветовать вам испробовать счастья именно у него... На ярмарке немало и других крупье... зайдемте, граф.

— Нет, капитан, у меня нет больше денег.

Увы! Это была жестокая правда — кошелек де Горна был пуст, граф выкинул из него последний пистоль на зеленое сукно итальянца. Проигрыш, вероятно, сильно задел за живое надменного аристократа, если он решился сознаться в безденежье такому незавидному товарищу.

Положение графа было наконец не из завидных. Кроме того, что ему положительно нечем было существовать до получения субсидии из Фландрии, он должен был поневоле отказаться от дорогой заветной мечты. Нет денег — нет и гнездышка в Аньере, нет, следовательно, и очаровательной маркизы. Как отомстить обидчику Филиппу, когда нет ни одного су в кармане, без денег ведь не доедешь до Испании.

Перебирая все эти некрасивые обстоятельства, де Горн страшно бесился.

Де Милль понимал состояние духа своего спутника и считал неуместным соболезнования я успокоения; он старался только доказать де Горну, что не все еще потеряно, что можно еще как-нибудь устроить дело.

— А если бы мы пошли вместе к этому неподатливому нотариусу?.. — спросил он графа.

— Думаете вы что ли напугать его? — сухо возразил де Горн. — Выкиньте это из головы! Кроза такой невозможный человек, так упрям, так настойчив, что, право, легче, кажется, справиться с целым эскадроном, чем с этим педантом в коротком парике. Да если бы мы вздумали пригрозить ему, то он из-под земли созвал бы к себе на помощь весь штат большого и малого Шателе.

— Да, такой, оборот дела шел бы уже совершенно вразрез с воззрениями нашего полковника, который только и твердит об осторожности. Надо, действительно, придумать что-нибудь другое.

— Что тут придумывать, когда все пропало! Исход один — покончить с собою...

— Что вы, что вы, граф! Стоит ли так волноваться из-за пустяшной суммы, которую вы сейчас же можете достать у кого угодно. Да сам полковник с величайшим удовольствием снабдит вас деньгами, стоит только сказать слово Лажонкьеру, он имеет большой кредит в Испании и сейчас же напишет знакомому банкиру...

— Нет. У Лажонкьера я не стану просить денег.

— Но почему же не хотите вы, граф, обратиться к кому-нибудь из родных? Например к герцогу Буйльонскому, к Франциску Лотарингскому или...

— О! Ни один из них не выручит меня. Все откажут, потому что они пойдут против моего старшего брата.

— Черт возьми! Как ни кинь — везде клин! Ну, вы можете наконец достать эти деньги у любого ростовщика за хорошие проценты. Протянется это только довольно долго, потому что все эти обязательные господа, ух, как осторожны! Напишут сперва во Фландрию, наведут основательные справки насчет вашего состояния и тогда только...

— Оставим это, капитан. Я буду ждать присылки денег от матери.

Де Милль покорно умолк и задумался. Через несколько минут он, однако, опять заговорил:

— Ну, на этот раз уж вы одобрите то, что я придумал! — весело прищелкнул пальцами находчивый пьемонтец.

— Посмотрим, что такое вы там придумали, — равнодушно бросил на ходу де Горн.

— Бродяга-шотландец принес вам несчастье, он же обязан вознаградить потерпевшего.

— Я вас не понимаю, капитан.

— Как! Вы не знаете того, что в один день, иногда в несколько часов, система червонного туза обогащает бедняков? — вскричал де Милль.

— Слыхал я об этом, но сам очень мало знаком с системой этого голодранца-шотландца.

— А дело, между тем, так просто: стоит только запастись акциями накануне их повышения.

— Позвольте вас спросить, как же это я узнаю, что акции повысятся вот именно в такой-то день? — усмехнулся де Горн.

— Уверенности полной, конечно, не может быть; но знаете, граф, это как-то предвидится, угадывается каким-то особым чутьем... Немало наслушался я разговоров миссисипских барышников в таверне Седой Бороды и уверяю вас, что сумел бы обделывать эти дела почище всякого биржевого зайца.

— И вы уверены в том, что в настоящую минуту акции повышаются?

— Да как же! Не далее как вчера слышал я на улице Кенкампуа толки и рассуждения крупных заправил миссисипской компании — финансисты решили единогласно, что через три дня акции должны подняться вдвое против номинальной стоимости.

— Любопытные, однако, вещи рассказываете вы, капитан. А можно ли эти лоскутки бумаги, именуемые акциями, обратить потом опять в золото?

— Без сомнения! Любой маклер без слова выдаст вам за них сейчас же наличные деньги.

— А ведь, говоря откровенно, я считал эту ловкую аферу обманом, шарлатанством.

— Да какое нам дело до того, обман это или нет. Ловкие люди наживаются — последуем их примеру.

— Можно, конечно, попробовать.

— Я же знал, что вы наконец согласитесь! — вскричал ликующий пьемонтец.

Граф ничего не ответил на это восторженное восклицание и долго шел молча, не говоря ни слова. Размышлял ли он о том, какие быстрые успехи в сближении с ним успела сделать эта подозрительная личность, внушившая ему такое отвращение при первой встрече, или остановился хоть на минуту на мысли, что низкий проходимец, не брезговавший никакой профессией, был, конечно, не под пару потомку славного графа де Горна, погибшего мученической смертью за независимость Нидерландов, — неизвестно. Если и промелькнула у него в голове какая-нибудь благая, спасительная мысль, то он все-таки не остановился на ней.

— Все это прекрасно, капитан, — начал он, — но откуда же взять денег на покупку акций?

— Об этом-то уж нечего беспокоиться! Барышники и биржевые маклеры сговорчивее, покладистее нотариусов. Я знаю даже одного еврея, который охотно верит акции в кредит. Дядя Авраам имеет их всегда при себе на целые сотни тысяч и, конечно, с удовольствием снабдит вас требуемым количеством, как только узнает, с кем имеет дело.

— Объясните пожалуйста, как все это устраивается.

— Очень просто. Еврей этот постоянно стоит на одном и том же месте, против отеля Вест-Индской компании. Я пойду к нему и скажу, что вы желаете приобрести пятьсот акций, которые будут вами оплачены через три дня. Авраам торговал в прежние годы в Брюсселе и потому ему хорошо известны богатейшие владения вашего дома, так что он без всяких отговорок согласится на сделку и в тот же вечер отсчитает вам пятьсот акций в кабачке «Деревянная шпага». В следующие же за тем два дня акции подымутся на двести-триста ливров, я уверен, что они подымутся, и дядя Авраам, на третий день, отсыплет вам светленькими луидорами громадную сумму. Понятно, вам придется уплатить ему куртаж.

— А вдруг, на беду, акции-то понизятся?

— Тогда уж вам придется остаться у него в долгу. Может еврей и подождать — не важная птица!

Граф содрогнулся. Он понимал, что де Милль втягивает его в гадкую, низкую спекуляцию.

Добрый гений еще боролся в душе его с демоном-искусителем, была еще надежда, что потомок славного рода не свернет с честного, прямого пути своих достойных предков... Но дух зла вызвал перед ним чарующий образ маркизы де Парабер: с презрительной усмешкой на губах указывала ему красавица на маленький домик в Аньере, дверь которого оставалась запертою для младшего де Горна, так как он не в состоянии уплатить даже такой ничтожной суммы... Возмущенная гордость заставила замолчать заговорившую было совесть...

— Я согласен на то, что вы мне предлагаете, — неровным, нервным голосом сказал он соблазнителю-пьемонтцу. — Только надо устроить все это поскорее.

— Приходите завтра вечером в Венецианский переулок. Я буду уже в таверне с дядей Авраамом. Дело обделается в какие-нибудь полчаса. Итак, решено?

— Решено, — ответил Антуан-Жозеф де Горн.

И отлетел от него добрый гений.

Глава 2

II

Шевалье дю Терн, которого недаром обвинял Лоран де Милль в нерадении к делу ассоциации, прогуливался в этот самый день, только уже под вечер, на Королевской площади.

Уже целый месяц аккуратно каждый вечер приходил он сюда. Дочь сыщика и шевалье оба никогда не запаздывали, были пунктуальны, как влюбленные, зато попадавшиеся им навстречу запоздавшие торговцы и мелкие буржуа принимали их за жениха и невесту или за счастливую молодую чету, переживающую медовый месяц.

Жестоко ошибались эти люди, потому что в разговорах аккуратной юной парочки не было и помину о любви. Гудула ни за что не дала бы прорваться наружу чувству, которое хранила в самой глубине своего сердца; дю Терн же, понимавший все, что происходило в душе бедного ребенка, тщательно воздерживался от всякого намека на признание, вырвавшееся у девушки в тот памятный день, когда он встретил ее, всю в слезах, у дверей своей квартиры. Деликатность молодого человека простиралась даже до того, что, говоря о Виолетте, он старался всегда сдерживать свои порывы, казаться спокойным и хладнокровным, тогда как тревога об участи любимой женщины разрывала на части его наболевшую душу.

Если бы кто из прохожих мог подслушать их длинные рассказы о бесследно пропавшей девушке, о их стараниях разыскать бедняжку, то он, конечно, подумал бы, что дело идет о сестре или какой-нибудь подруге, но никому не пришло бы в голову, что такое юное создание жертвует счастьем всей жизни, разыскивая свою счастливую соперницу.

Розыски эти, однако, до сих пор ни к чему не привели. Напрасно поселился дю Терн в мансарде, окно которой выходило в сад городской больницы, куда, как он думал, заперли несчастную Виолетту. Напрасно старался он подкупом или хитростью проникнуть в это страшное убежище, куда в те времена бросали безразлично и увечных, и неизлечимых, и нищих, и падших женщин. Напрасно пытался он узнать хоть что-нибудь от соседей, напрасно подкупал больничных служителей — никто не видал, чтобы в госпиталь была привезена девушка, похожая на ту, которую он им описывал.

Парижский госпиталь — нынче смирительный дом — состоял из нескольких громадных зданий, охранявшихся так же строго, как тюремный замок. Туда имели доступ только лица, получившие разрешение начальника полиции.

Несчастные, томившиеся в смрадных палатах вместе с сумасшедшими и неизлечимыми, никуда не выпускались и содержались в очень тесных помещениях. Обитатели же печального предместья так свыклись с тележками, подвозившими заблудших овечек к решетке грозного здания, что не обращали на них почти никакого внимания.

Целый месяц провел дю Терн в напрасных томительных поисках; иногда он уже останавливался на страшной мысли, что девушку погребли заживо в каком-нибудь подземелье. Было у него и другое предположение, на котором, однако, ему никак не хотелось остановиться; с ужасом думал он о том, что похищение Виолетты могло быть устроено кем-нибудь из сильных мира сего... Надо было следить за негодяем Ло в его собственном отеле на улице Нёв-дес-Пети-Шам или в отеле Вест-Индской компании.

Но тайны этих роскошных отелей охранялись от глаз и ушей любопытной толпы целой армией слуг и настоящих солдат, так как генеральный контролер имел в своем распоряжении, по приказанию регента, особый отряд, долженствовавший защищать как его собственную особу, так и финансы государства. Бедному шевалье пришлось опять напрасно убить несколько дней: он ходил вокруг неприступных дворцов, но расспрашивать прислугу не решился.

Нередко бродил он по улице Кенкампуа, но в таверну «Деревянная шпага» никогда не заглядывал, избегая встречи с неприятным кабатчиком. Отношения его к Лажонкьеру значительно охладились; видался он теперь с начальником банды очень редко, причем, однако, тот всегда успевал упрекнуть молодого человека в нерадении делу, в слабости, но дю Терн пропускал все мимо ушей и думал только об одной Виолетте. Теперь у него была одна надежда на Гудулу. Но и бедная сиротка была не счастливее шевалье в собрании сведений относительно пропавшей дочери кабатчика, хотя и была далеко не так стеснена как он, потому что кому же могло придти на ум, что дочь Ларфайля работает в пользу врагов правительства. С твердостью и решимостью опытной женщины принялась за свое дело молоденькая девушка, почти ребенок.

Дюбуа, поглощенный другими заботами, совершенно забыл дать ход просьбе Ларфайля и, несмотря даже на то, что сам регент отнесся так благосклонно к участи бедной сироты, бедняжка до сих пор не получила ни места, ни пособия. По счастью, тот самый нотариус Кроза, который так держал в руках де Горна, оказался таким же точным и совестливым исполнителем последней воли Ларфайля. Он пригласил к себе сироту, прочел ей завещание ее отца и объявил ей, что с двенадцати тысяч ливров, уже давно положенных на ее имя покойным, она может ежегодно получать пенсию в шестьсот ливров; во время самого заседания Гудуле была вручена первая четверть.

Девушка тратила на себя очень мало, за квартиру же было уплачено вперед, так что этого скромного дохода ей было вполне достаточно. Освобожденная таким образом от материальных забот, она могла всецело отдаться делу освобождения Виолетты.

День у нее делился теперь на две части: одну посвящала она молитвам об отце, умершем или плененном, другую — поискам пропавшей девушки. Вставала Гудула очень рано и все утро проводила в храме, где молила Бога о том, чтоб он возвратил ей отца, если он еще жив, но больше молилась она за него, как за умершего. Все время между обедом и вечером посвящалось Виолетте, а самый вечер — господину Лестану.

Почти всякий день принимала она у себя после своего скромного обеда бывшего помощника Ларфайля — Пиллавуана. По старой памяти агент этот относился к ней доверчиво и почтительно, что было теперь очень на руку молоденькому политику и он ловко выпытывал у друга своего отца все, что было нужно. Немало драгоценных сведений удалось собрать Гудуле, хотя не касательно Виолетты, так как она не смела прямо приступить к главному предмету. Узнала она, что заговорщики, преследование которых так дорого обошлось ее бедному отцу, куда-то исчезли, но что, несмотря на это, розыски ведутся самые тщательные и что одного из банды надеются накрыть в самом непродолжительном времени. Господин Пиллавуан хотя не говорил прямо, каким способом надеются этого достигнуть, но из намеков достойного агента можно было догадаться, что рассчитывают заманить заговорщика в известный квартал, где полиции будет удобнее схватить его.

Все эти подробности передавались аккуратно каждый вечер дю Терну, которого Гудула все еще называла М. Лестаном, так как шевалье не считал нужным сообщать девушке свое настоящее имя.

Обсуждая вместе все переданное Пиллавуаном, молодые люди догадались наконец, что Виолетту схватили для того, чтобы скорее забрать ее поклонника. Сведения эти были, конечно, очень бедны, но Гудула надеялась узнать еще кое-что. Более всего заботилась она о том, чтоб шевалье держал себя как можно осторожнее, и находила, что жить так близко к городской больнице было большим риском с его стороны.

Дела были в таком положении, когда вечером того дня, в который де Горн проигрался на Сент-Жерменской ярмарке, молодые люди встретились, по обыкновению, на Королевской площади.

Шевалье пришел раньше и на этот раз ему пришлось ждать довольно долго появления своего маленького друга. Он начинал уже беспокоиться. Завидев наконец еще издали Гудулу, он радостно кинулся ей навстречу.

— С вами ничего не случилось? — спросил он.

Гудула была взволнована более обыкновенного, как показалось дю Терну.

— Неужели вам удалось наконец выпытать у этого человека, куда заперли они бедную Виолетту? — радостно вскричал он.

Гудула вздрогнула и шевалье уже упрекал себя в излишней поспешности в том, что так необдуманно, неделикатно задел больную струну отвергнутой им девушки.

— У меня сегодня много нового, М. Лестан, — начала Гудула.

— Говорите, говорите, мой друг, — сказал дю Терн, стараясь казаться спокойным.

— Если бы вы только знали, как я боялась, что уже не встречу вас здесь, — продолжала девушка. — Запоздала я не по своей вине и думала, что вы уйдете, не дождавшись меня.

— Значит, вы узнали что-нибудь важное? — сгорая от нетерпения, уставился на нее Лестан.

— Как же! Очень, очень важное. Вам никак, никак нельзя долее оставаться в этой квартире.

— Как! Вы только это и узнали?

Восклицание это вырвалось у шевалье против его воли, и опять выбранил он себя за неумение сдерживать свои порывы. А Гудула, как бы в наказание за излишнюю заботливость господина Лестана об этой пропавшей красавице, не спешила точными ответами и мучила бедного влюбленного.

— Так, по-вашему, то, что замышляется против вас самих — ничто? — печально подняла она на него свои прекрасные глаза.

— Простите, дитя мое, я и сам не знаю, что говорю, — поправился шевалье. — Разве я могу отвечать грубой неблагодарностью за все, чем обязан вам, своему ангелу-хранителю. Итак, вы видели этого агента и он опять говорил о нашем деле?

— Он был у меня сейчас и говорил, что дела его поправляются, потому что ему удалось наконец напасть на след одного из главных помощников Лажонкьера. По описанию этой личности я сейчас же догадалась, что дело идет о вас.

— Но кто же мог выдать меня? — пробормотал дю Терн.

— По всей вероятности, никто и не выдавал вас. Пиллавуан мог узнать из простого полицейского донесения, что рядом с больницей поселился какой-то молодой человек приличного внешнего вида, который проводит целые дни у окна, выходящего в сад этого заведения. При настоящем положении дел, личность эта, конечно, показалась им подозрительной и за ней стали следить. Как люди опытные, они ловко взялись за дело и им нетрудно было узнать, что молодой человек этот не имеет никакого определенного занятия и выходит из дому только по вечерам.

— Все эти улики слишком неопределенны и по ним не имеют права арестовать меня.

— Но Пиллавуан говорил, что они имеют основание предполагать, что неизвестный этот поселился близ госпиталя с целью содействовать побегу одной из заключенных.

— А-а! Видите!.. Я угадал их адские умыслы! — вскричал дю Терн. — Схватили они Виолетту только для того, чтоб устроить мне ловушку.

— Я и сама так думаю, — холодно продолжала Гудула, — потому-то и советую вам не возвращаться более в эту квартиру.

— Это было бы, конечно, вернее, — согласился дю Терн. — Но неужели агент, сообщивший вам так много интересного, ни слова не упомянул о самой несчастной жертве их отвратительных махинаций?

— Он говорил и о ней.

— Что же говорил он? Это она? Виолетта?

— Да.

— Как! Это она! И вы не сказали мне этого сейчас же! Не начали с того, что узнали о ней!

— Да и так вы узнаете все слишком, слишком рано, — вздохнула девушка.

— С ней, значит, случилось какое-нибудь несчастье? Говорите, говорите все... не скрывайте, умоляю вас, ничего! Я готов выслушать, что угодно... только ради Бога, не томите меня этой ужасной неизвестностью!

— Хорошо. Я передам вам все. Только дайте мне слово, что вы не вернетесь более в свою квартиру.

— Не вернусь! Только говорите же скорее!

— Ну, слава Богу! — сказала девушка облегченным голосом. — Могу теперь сказать вам, что слышала от Пиллавуана: идея похищения приписывается, кажется, самому министру, по его приказанию были посланы на улицу Кенкампуа надежные молодцы...

— Да ведь это я знаю, — прервал ее дю Терн, умиравший от нетерпения. — Главное-то то, куда потащили тогда Виолетту?

— В отель Вест-Индской компании.

— В этом не обмануло меня предчувствие! Я знал, что это дело рук бесчеловечного Ло!

— Но она там не осталась. На другой или на третий день ее отвезли в замок Фор-л’Эвек.

У дю Терна вырвался вздох облегчения. Как ни ужасна была участь любимой женщины, ему было легче видеть ее в тюрьме, чем в руках этого противного Червонного Туза.

— Все было пущено в ход, чтобы вырвать у нее признание в том, что она знает одного из заговорщиков, — продолжала Гудула, — но ни угрозы, ни увещания, ни ласки — ничто не помогло, она не созналась.

— И вынесла она все это из-за меня! Бедная, бедная Виолетта!.. — говорил шевалье, у которого готовы были брызнуть слезы.

— Они пустились даже на хитрости, — продолжала молодая девушка. — Уверенная в сношениях содержателя «Деревянной шпаги» с заговорщиками, полиция нарочно, из своих видов, сама известила его о том, что дочь его заперта в Фор-л’Эвек. Они думали, что трактирщик передаст об этом своим соучастникам и что тот, который интересуется пленницей, конечно, кинется сейчас же к месту заключения.

— А плут-то никому и не проговорился?

— Да это-то, может быть, и спасло вас, потому что к захвату вашему у Фор-л’Эвек было все готово, так же, как теперь все готово у городской больницы.

— Виолетта, значит, теперь там? — вскричал дю Терн.

— Ее привезли туда третьего дня, а в три дня полиция, конечно, могла узнать, что тот, кого она так старательно разыскивает, живет стена об стену с настоящим местом заключения своей возлюбленной. Теперь, я полагаю, вы убедились в том, что возвращение в эту квартиру погубит вас?

— А между тем, я должен вернуться, — процедил сквозь зубы шевалье.

— Вы, значит, забыли, что дали мне слово?

— Гудула! Да вы ли это советуете мне бросить бедную, невинную девушку в руках ее мучителей! Постыдитесь. Вы должны бы были, напротив, сами помочь мне в этом добром деле!

— Бросить ее! Бог тому свидетель, что никогда, никогда не приходила мне даже на ум такая гадкая мысль Но...

— И в такую благоприятную минуту я откажусь от возможности спасти Виолетту!

— Как же думаете вы это устроить?

— Да я еще и сам не знаю — как... знаю только, что из окна моей квартиры можно спуститься по веревочной лестнице прямо в больничный сад... можно подпилить решетки, выломать двери, убить сторожей...

— О-о! Если бы все это было так легко сделать, как сказать... да и притом вы забываете, что за каждым вашим шагом следят.

— Я сумею увернуться от своих преследователей.

— Но если бы вы даже каким-то чудом увернулись от зорких глаз своих преследователей и, преодолев невозможные преграды, спустились в больничный сад, то и тогда вам не удалось бы добраться до заключенной. Ведь вы не знаете, в какой именно части громадного больничного здания она помещена.

Слова эти были сказаны так твердо и уверенно, возражение дышало такой ужасающей правдой, что дю Терн замолчал и опустил голову.

Было уже очень темно и Гудула не могла видеть лица своего собеседника, но она догадывалась, что он плачет. Долго шли они молча по громадной пустой площади; обоим было жутко и шевалье страдал в эти минуты, может быть, не менее Гудулы.

— Но что же, наконец, должен я сделать? — обратился он к ней, ломая в отчаянии руки.

— Я сейчас скажу вам это, — мягко ответила Гудула. — Скажите мне только прежде — известно вам настоящее убежище Лажонкьера?

— Он приютился в капуцинском монастыре, в предместье Сен-Жак.

— Не может ли он поместить вас у себя?

— Право, я не знаю. Он выдает там себя за испанского монаха, приехавшего из Бургоса во Францию для сбора пожертвований в пользу их монастыря. Удастся ли ему убедить настоятеля в том, что и я такой же монах-собиратель милостыни — не знаю и, признаюсь, мне и самому кажется это не совсем возможным.

— Между тем, все-таки надо попробовать, потому что это единственное средство избежать преследований полиции. Агенты Дюбуа уже напали на ваш след, и если вы вздумаете вернуться в свою квартиру, то вас арестуют там сегодняшней же ночью. Вы не можете нанять другой квартиры, не можете оставаться и под открытым небом. Вас везде найдут, везде, кроме монастыря.

— Платье-то монашеское я еще, может быть, как-нибудь достану у Седой Бороды, у него хранятся склады наших разнообразных костюмов; но надо будет для этого обратиться к самому трактирщику, а я ненавижу и презираю этого гадкого человека.

— Вы можете выбрать такое время, когда его не будет дома, можете обратиться к жене. А вот, как увидеть вам полковника.

— О, это очень легко. Каждый день, перед закатом солнца, он проезжает по Новому мосту. Я могу подождать его на мосту и передать ему все, что нужно. Ум у него живой, изобретательный, он не задумается над сочинением приличного случаю рассказа для убеждения настоятеля.

— В таком случае чего же вам медлить? Не откладывая в дальний ящик, вы сегодня же ночью отправляйтесь к содержательнице «Деревянной шпаги».

— Идти теперь невозможно, потому что Седая Борода уходит из дому только днем.

— Ну тогда хоть завтра постарайтесь улучить удобную минутку. Да я сама могу все это разузнать. Все полицейские агенты хорошо знают меня и, конечно, раскланяются со мною, если встретят у таверны «Деревянная шпага». Если путь свободен — вы и отправитесь в таверну, живо переоденетесь там монахом и тогда уже спокойно пойдете к Новому мосту.

— А куда же я денусь до завтрашнего утра?

— Вы переночуете в моей квартире, — храбро ответила Гудула. — Там вы будете уже в полнейшей безопасности.

— Очень, очень благодарен вам, Гудула, за ваше великодушное предложение, но, право, не могу им воспользоваться. Если я буду прятаться, то кто же спасет Виолетту?

— Я спасу ее, — тихо вымолвила девушка.

— Каким способом? Каким чудом спасете вы ее? Можете ли вы что-нибудь сделать в таком деле, в котором и мне не сулите успеха?

— Надеюсь на успех.

— Ради Бога, объясните мне эту загадку!

— Слушайте. Я сама придумала, что можно сделать, и ни за что не откажусь от своего плана, потому заранее прошу вас не отговаривать меня. Я создала его во время разговора с Пиллавуаном и сам агент доставил мне средства для выполнения моего намерения.

— Как! Этот самый агент?

— Да, один Пиллавуан мог мне быть полезен, так как он имеет свободный доступ в госпиталь и притом находится в прекраснейших отношениях с больничным экономом. Не раз предлагал он выхлопотать мне какое-нибудь место в больнице, но я все отказывалась, так как рассчитывала избрать другую дорогу. Сегодня же, я сказала Пиллавуану, что согласна взять место, которое он мне недавно предлагал, и с завтрашнего же дня я уже буду проводить весь день в госпитале, как служащая, и, следовательно, буду иметь полное право расхаживать по всем отделениям этого громадного здания.

— Боже мой! Неужели вы...

— Да, шевалье, вы угадали! — оживилась Гудула. — Я отказалась от свободы именно для того, чтобы вернуть ее той, которую вы так любите!

Она еще не договорила, как дю Терн кинулся к ней и покрыл горячими поцелуями ее маленькие руки. Живо отдернула их Гудула и спросила:

— Согласны вы теперь исполнить мою просьбу?

— Могу ли я не согласиться! Могу ли я не повиноваться беспрекословно вам, моему ангелу-хранителю! Вы спасаете меня от гибели, вы возвращаете мне надежду.

— Итак, если вы согласны, нам надо окончательно условиться, — сказала благородная девушка, стараясь скрыть свое волнение. — Не переговорив с вами, я все еще как-то не была уверена в успехе, теперь же, я знаю, мы добьемся своего, потому что будем действовать дружно, общими силами. Завтра же примемся мы за дело. Как только мне удастся провести вас в таверну, я отправлюсь в госпиталь и, благодаря содействию Пиллавуана, сейчас же буду принята экономом. А вы, тем временем, запасетесь в таверне монашеским платьем и отправитесь к Новому мосту поджидать полковника. Необходимо, чтобы Лажонкьер устроил вас пока в монастыре.

— Да я уверен, что он устроит это. Притом и святых отцов нетрудно провести, так как испанский язык я знаю не хуже Лажонкьера.

— Если все это устроится, как монах, вы прекрасно можете заходить каждый день в госпиталь для сбора пожертвований в пользу вашей обители.

— Сам Бог внушил вам эту прекрасную мысль, Гудула, — сказал с чувством тронутый до глубины сердца шевалье.

— Можете вполне положиться на меня, друг мой. Даю вам слово, что с этой минуты все мои старания и помыслы будут направлены на одну святую цель: как можно скорее освободить Виолетту. Я вырву ее из этого ада, хотя бы при этом пришлось мне поплатиться своею собственной свободой, — горячо закончила девушка.

— Что вы говорите! — ужаснулся дю Терн.

— Я говорю, что сделаю все, что только могу, что будет в моих силах для освобождения несчастной. Зато потом... Я напомню вам ваше обещание и буду молить вас увезти меня куда-нибудь далеко, далеко от этого проклятого города.

— Я сдержу свое обещание, Гудула.

— Очень может быть, что мне придется обменяться с нею платьем, если иначе не устроить дела. Я, конечно, совсем не похожа на нее, но в сумерки, может быть, и удастся обмануть больничных сторожей. Тогда мне придется уже только пожелать вам обоим доброго пути и счастья, а самой остаться.

— Ну, это было бы уже слишком большой жертвой с вашей стороны.

— Да если это мое собственное желание, какая же тут жертва? — твердо сказала девушка. — Да и притом, — продолжала она уже тихим, мягким голосом, — разве вы, переехав границу и повенчавшись с Виоллетой, не можете известить меня о том, где скрываетесь? Разве я не могу потом приехать к вам, конечно, только если на это согласитесь вы и жена ваша? Если же все это устроится, о!.. Как я буду счастлива и довольна!

Ночь была темна, Королевская площадь пустынна. Шевалье дю Терн де Гранпре кинулся к ногам дочери полицейского агента. Он задыхался от волнения, радости, горячего чувства благодарности к этой маленькой женщине-герою. Пораженная, испуганная Гудула быстро отшатнулась, вырвалась и чуть не убежала, потому что не доверяла своим сердечным влечениям, так как не имела сил бороться с ними. Не убежала она только потому, что вспомнила, что у шевалье нет приюта, что она ему нужна до той минуты, когда ему можно будет отправиться в таверну «Деревянная шпага». Она вернулась к молодому человеку со словами:

— Прошу вас, М. Лестан, встаньте... не пугайте меня.

И сейчас же заговорила она опять о том, как устроить побег заключенной, как предупредить ее, как устроить ее свидание с воображаемым монахом. Она говорила так быстро и так дельно, что бедному шевалье не удалось вклеить ни одного слова, и страстная благодарность его, так напугавшая Гудулу, осталась невысказанной.

— Однако, поздно, пора и домой, — сказала девушка. — Вы должны идти за мною, потому что квартира, в которой жил мой бедный отец, представляет для вас единственное безопасное убежище в эту ночь. Завтра вы уйдете из нее и не вернетесь более, но теперь выбирать не из чего.

Дю Терн все еще колебался; он никак не мог допустить необходимости бегства, укрывательства от подлых шпионов д’Аржансона, да и жаль ему было расстаться с заветным окном, у которого он провел столько мучительных часов, пожирая мрачным взором фасад больничного здания, солидные решетки его окон и печальные сады темницы своей Виолетты. Но надо же было на что-нибудь решиться и он сбросил с себя тягость этих печальных воспоминаний, говоря себе, что Гудула права, что созерцание мрачных больничных зданий ни к чему не приведет. Квартиру он мог без затруднения бросить сейчас же, потому что давно уже имел привычку все свое состояние (тысячу луидоров, зашитых в поясе) носить всегда с собою, платья там оставалось очень немного, компрометирующих бумаг не было. Стесняться же наивным и в то же время великодушным предложением дочери полицейского агента не приходилось.

— Готов идти за вами, — сказал о молодой девушке, — и если только нам удастся спасти Виолетту, то вам, вам одной будем мы обязаны этим чудесным спасением. Поверьте слову честного дворянина, что никогда, ни при каких обстоятельствах, не покинем мы вас, Гудула, никогда не забудем того, что именно вам обязаны своим счастьем. Если узнают, что вы скрывали меня в своей квартире, способствовали побегу Виолетты, то вы, конечно, сами будете тогда лишены свободы. Но если бы случилось такое несчастье, помните, Гудула, что у вас есть верный, преданный друг, который во что бы то ни стало вырвет вас из когтей презренных негодяев.

— Верю вам, — сказала тихо сирота. — Но Бог не допустит такой несправедливости, не накажет невинных. Пойдемте же скорее, — продолжала она, — я не имею привычки возвращаться слишком поздно, соседи еще станут рассуждать о том, почему я запоздала так сегодня. И она быстро пошла вперед, а дю Терн последовал за нею.

Обыватели улицы Пон-Окс-Шу ложились рано и, когда молодые люди подходили к квартире Ларфайля, лавки были уже заперты. Никто, следовательно, не мог заметить, что Гудула вернулась не одна. Девушка ввела своего гостя в опустелую квартиру Ларфайля и отдала в его распоряжение именно ту комнату, в которой бедный агент писал рапорты и донесения начальнику полиции. Его рабочий стол, заваленный деловыми бумагами, стоял на прежнем месте. Вид всех этих протоколов, грозных приказов о взятии под стражу, об аресте того-то и того-то, не особенно приятно подействовал на дю Терна; не по себе было заговорщику, правой руке отчаянного Лажонкьера, в этой комнате. Шевалье принялся размышлять о превратностях судьбы.

Гудула не дала ему даже поблагодарить себя. Указав молодому человеку большое, покойное кресло и поставив около него ночник, она сейчас же убежала и заперлась в своей комнате.

Нельзя сказать, чтобы шевалье провел спокойную ночь в кресле врага своего, Жана Ларфайля. Сердце его было слишком переполнено живейшей признательностью к великодушной спасительнице, чтобы он мог спать спокойно и беззаботно под кровлей исчезнувшего агента д’Аржансона. Долго ворочался он, долго не мог найти покоя ни душевного, ни телесного. Воспоминания, надежды, несбыточные проекты мешались в его возбужденном мозгу. Образ Гудулы сливался с образом Виолетты. Будет излишне добавлять, что в этом хаосе не было ни одной мысли, за которую ему пришлось бы краснеть — он преклонялся перед чистотой непорочного ребенка и даже мысленно не потревожил сон дочери своего заклятого врага. Дю Терн уснул уже на рассвете. Как и всегда после сильного изнеможения физического или морального сон его был очень крепок.

Проснулся шевалье, когда уже солнце стояло высоко на небе. Взглянув на стенные часы, он увидел, что часовая стрелка стоит на четырех и решил сначала, что часы стоят, но стук маятника указал ему, что он жестоко ошибается, проспав более половины дня. На маленьком столике возле себя удивленный шевалье увидел приготовленный заботливой рукою завтрак и какую-то записку. Он прочел следующее:

«Я ухожу, чтобы все подготовить. Вернусь, чтоб освободить вас, ранее наступления ночи».

«Бедняжка! Как заботлива, как внимательна! Сколько преданности, самоотвержения...» — говорил про себя тронутый шевалье.

Действительно, Гудула обо всем подумала. В большом медном тазу была налита свежая вода, камин был затоплен, на столе были все принадлежности для письма. Она, конечно, хотела доставить ему возможность приготовить весточку Виолетте, так как теперь можно будет передать ей письмо. Входную дверь Гудула замкнула с наружной стороны, вероятно, для того, чтобы никто не потревожил дю Терна непрошенным визитом.

Такая нежная заботливость прелестной девушки заставила молодого человека даже прослезиться и еще раз поклялся он никогда не покидать отважного ребенка.

Наскоро поправив свой туалет, шевалье с аппетитом позавтракал; надо было запастись силами, потому что он никак не мог предвидеть, чем окончится для него этот день.

Едва успел он докончить завтрак, как в замке входной двери щелкнул ключ и на пороге показалась Гудула. Личико ее было необыкновенно оживлено, глаза горели.

— Я ее видела! — торжествующим тоном объявила она дю Терну.

— Где же она? — вскричал шевалье.

— В той части здания, которая составляет левое крыло. Она помещена в отдельной комнате, но каждый день в час прогулки заключенных она выходит во внутренний двор. Я вступаю в свою новую должность завтра и добилась того, что мне сдадут белье именно того отделения, в котором помещена Виолетта. Как видите, мне нетрудно будет найти случай поговорить с нею.

Обезумевший от радости дю Тен подлетел к Гудуле с распростертыми объятиями, но она тихонько оттолкнула его.

— Теперь, надеюсь, все пойдет хорошо, — продолжала она, — я даже сказала бы, что почти уверена в успехе, если бы не привыкла к непредвиденным несчастьям. Однако вам нечего терять время попусту. Я сейчас была в таверне «Деревянная шпага». Полицейские агенты уже несколько дней не показываются в тех местах и вы можете смело отправляться. Хозяин таверны уехал сегодня с утра в Сен-Дени принимать пиво, присланное ему из Фландрии, так что вернется он уже поздно вечером: так сказала мне его жена.

— Вы говорили с нею?

— Да, и теперь я знаю, что она очень любит свою дочь и сделает все, что может, чтобы помочь нам спасти бедняжку. Она ждет вас к четырем часам, а теперь уже гораздо больше... Вы войдете в таверну с улицы Кенкампуа и подниметесь прямо в отдельный кабинет первого этажа. В настоящую минуту там, вероятно, никого не будет, потому что перекупщики Миссисипских акций собираются гораздо позже. Жена Седой Бороды сама придет туда к вам и вы можете обстоятельно переговорить с нею, только она умоляет вас не запоздать.

— Иду! — вскочил с места шевалье. — Скажите только, где и когда должны мы теперь с вами увидеться?

— Завтра примерно в это же время у главного входа в Королевский сад, потому что было бы, конечно, большой неосторожностью устраивать наши свидания у больничных ворот. Для того, чтобы иметь возможность туда являться, вам необходимо запастись прежде монашеским платьем.

— Хорошо, я буду завтра около четырех часов у входа в Королевский сад.

— В эти часы я буду уже свободна и могу уйти из бельевой, да к тому же, может быть, успею уже и переговорить с Виолеттой. Но, ради Бога, уходите скорее! Минуты дороги...

Дю Терн поцеловал руку сиротки, сказав:

— До завтра, Гудула! Буду молить Бога о том, чтоб Он хранил вас от всяких бед и наградил за великодушие.

И он поспешно вышел, чтобы скрыть душившие его слезы.

На воздухе молодой человек оправился и хладнокровие и мужество, в которых он теперь так нуждался, опять вернулись к нему. Быстро миновал он пространство, отделявшее улицу Пон-Окс-Шу от таверны «Деревянная шпага». Подходя к кабачку, дю Терн еще издали увидел, что опасаться, действительно, некого и нечего, потому что на дороге таверны стояла на этот раз тетушка Марго. Кивнув ему еще издали самым дружеским, ободрительным образом, трактирщица опять вошла в таверну. Пантомима эта говорила ясно: мужа моего нет и я подожду вас наверху.

Шевалье прибавил шагу и поспешил войти в кабачок. Зала была почти пуста: за столиками виднелось три-четыре посетителя. С первого же взгляда дю Терн заметил, что за прилавком никого нет. Тетушка Марго, восседавшая там обыкновенно, уступила на этот раз свое председательское место толстой фламандке, своей служанке. Но дева с льняными волосами не осмеливалась занять места своей повелительницы, а носилась с примерным усердием и рвением между и вокруг столов. Дю Терн, которого она не знала, вошел с деловым, озабоченным видом биржевого маклера, прошел не останавливаясь к лестнице и стал быстро подниматься наверх.. Все уже давно привыкли к этим приемам акционерных торговцев и потому никто не обратил особенного внимания на вновь пришедшего.

Шевалье не ошибся: мать Виолетты ждала его в верхней комнате, где обыкновенно собирались по вечерам продавцы миссисипских акций. Дю Терну никогда не случалось входить в эту комнату и потому его неприятно поразил убогий вид убежища, где ворочали миллионами. Это были узкие, низкие антресоли, освещенные единственным небольшим окном, выходившим на Венецианский переулок. Вся мебель этой невзрачной комнаты состояла из стола и нескольких скамеек. Неприятное впечатление производила она с первого взгляда; так и казалось, что тут должно совершиться что-нибудь постыдное или ужасное.

Вошедший со света дю Терн не мог оглядеть сразу в полутемной комнате тетушку Марго; но трактирщица окликнула его и он пошел ощупью между нагроможденными скамейками на ее голос.

— Ах, как я рада видеть вас, господин шевалье, — вскричала добрая женщина. — Мы уже так давно не могли поговорить с вами без посторонних. Когда девушка эта пришла сказать мне, что вы очень бы желали меня видеть, но боитесь грубостей Пьера, я чуть не запрыгала от радости, потому что, как нарочно, именно сегодня-то его нет и вернуться он должен не ранее как к ночи. Да и притом, вот уже две недели все спокойно у нас, полиция не заглядывает в таверну с тех пор, как полковник со своими перестал бывать у нас, так что вам нечего опасаться...

— Тетушка Марго, — прервал ее дю Терн, — я пришел просить вас помочь мне спасти дочь вашу.

— Виолетту! Да разве вы знаете где она? Вы ее видели?

— Я ее не видал, но знаю, где она.

— Господи, куда ее утащили?

— В городскую больницу.

— Как они смели это сделать! — залилась несчастная мать неутешными слезами.

— Да, это бесчеловечно, не только подло! — согласился с ней дю Терн. — Негодяи, осмелившиеся пуститься на такую наглость, еще поплатятся, не беспокойтесь!.. Мы сумеем отомстить! Но это еще впереди, теперь же надо думать единственно о том, как бы скорее вырвать бедняжку из их когтей. Вы поможете мне?

— Говорите, говорите, господин шевалье. Я на все готова, готова даже вынести бурю от Пьера.

— Услуга-то от вас, тетушка Марго, потребуется небольшая: дайте мне только ключи от кладовой с платьем. Чтобы попасть в госпиталь, мне необходимо другое платье и я решился одеться...

— К величайшему сожалению, я никак не могу исполнить вашей просьбы, господин шевалье.

— Почему? Разве вы не можете дать мне ключ от потайной лестницы. Я хорошо знаком со всеми переходами и, конечно, сумею один найти все, что мне нужно.

— Ах, господин шевалье! — вздохнула тетушка Марго. — Ничего вы там не найдете, потому что Пьер все уничтожил.

— Как! — вскричал в ужасе дю Терн. — Он осмелился распорядиться так самовольно вещами полковника.

— Ах, господин шевалье! — еще глубже вздохнула жена Седой Бороды. — Пьер взломал шкафы и сундуки и сжег все, что в них было.

— Однако, — мог только выговорить ошеломленный дю Терн.

— Но он не удовольствовался и этим, — продолжала трактирщица. — Он выломал даже дверь, отделявшую эту часть дома от остальных комнат, так что теперь все посетители таверны могут свободно проходить и в то отделение. Кроме того, Пьер сам заложил кирпичами тайный проход в садовой стене, так что спастись этим удобным путем от преследований полиции теперь уже невозможно.

— Он, значит, изменил нам.

— Нет, какой же ему расчет выдавать вас, когда он этим должен погубить самого себя. Он только почему то воображает, что дело полковника проиграно и что, так как дом наш уже намечен начальником полиции, нам надо быть как можно осторожнее.

— Ну, предосторожности эти очень смахивают на измену, и когда полковник узнает, что осмелился сделать этот негодяй...

— Да он, я думаю, уже догадывается, потому что и не заглядывает к нам. Помощник его, Лоран де Милль, проходит еще иногда мимо таверны и останавливается поговорить с Пьером. Он, вероятно, уж знает о происшедшем и передал все господину Лажонкьеру.

— Несчастия, однако, не перестают меня преследовать! — сказал как бы про себя взбешенный шевалье. — Извольте теперь разыскивать необходимое платье у старьевщиков! Шляйся по городу, убивай драгоценное время, да еще бойся на каждом шагу!.. Не стеснился ваш супруг, тетушка Марго, не стеснился! Бесцеремонно насмеялся он над людьми, которые так доверяли ему.

— Ах, господин шевалье! Никогда не поступил бы так Пьер, если бы в заговор не вмешали тогда этого молодого господина.

— Какого это господина?

— Графа де Горна, — сказала добрая фламандка, опуская глаза.

— Что вы там рассказываете? Причем тут де Горн? — нетерпеливо крикнул все более и более бесившийся дю Терн. — Хозяин ваш подлый негодяй, ясным доказательством чему служит уже его равнодушие к несчастной участи единственной дочери.

— Ах, господин шевалье! Это не равнодушие, а просто ненависть, такая же ненависть, какую он питает к молодому графу.

— Да ведь не по одной и той же причине ненавидит он их обоих?

— Не совсем, конечно...

Ответ этот подействовал успокоительно на расходившегося молодого человека, воскресив в его памяти давнишний разговор его с тетушкой Марго.

— Выражайтесь, пожалуйста, яснее. Вы раз уже говорили мне, что муж ваш ревновал вас к кому-то, имел какие-то ужасные подозрения... Но причем тут граф де Горн — решительно не могу понять.

— Дело касается не молодого графа, а его отца, — сконфуженно пробормотала толстая фламандка.

— Как! Покойный принц де Горн...

— До переселения нашего во Францию мы жили в его владениях, и Пьер покинул Фландрию из-за того только, что не хотел служить у принца. Но рассказ об этом печальном прошлом был бы слишком долог и для вас неинтересен.

— Ошибаетесь, тетушка Марго. Меня все это очень интересует уже потому, что я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться, — сказал решительным тоном шевалье.

— Как! Вы — благородный дворянин? Такой же благородный, как сам король, вы не гнушаетесь бедными людьми!

— Послушайте, — прервал ее излияния дю Терн, — какого бы происхождения ни была Виолетта, я поклялся, что она будет моей женою. Мы уже давно порешили этот вопрос с вашей дочерью, тетушка Марго, и ждали только благоприятной минуты, чтобы бежать в Испанию и там повенчаться. Устроив свои дела, мы рассчитывали вызвать вас к себе, но я дал себе слово скрыть все это от отца Виолетты, так как он мучает и преследует ее с самого детства. Я твердо иду к раз намеченной цели и с Божьей помощью достигну своего. Теперь, кажется, вы уже должны быть откровеннее со мною.

— Если так, я уже скажу вам всю правду, господин шевалье. Не вошел бы только кто — лучше, чтоб нас не видали вместе. На всякий случай я укажу вам удобный выход.

И фламандка приподняла грязную, обтрепанную полосу обоев на задней стене комнаты и показала дю Терну очень узкий и совершенно темный проход.

— В крайнем случае вы можете меня тут подождать, господин шевалье; если не захотите ждать, то коридором этим можете выйти в сад, так как коридор идет вокруг всего дома.

— Благодарю вас, тетушка Марго. Но рассказывайте же мне скорее эту любопытную историю! Мне необходимо видеть полковника, а я могу его встретить только в известный час. Время не терпит, рассказывайте скорее.

— Восемнадцать лет тому назад, я сделалась женою Пьера. До замужества я находилась в услужении у принцессы Антуанетты. Пьер же был лесным сторожем в Боссиньи. Устроил этот брак покойный принц. Так как отец мой тоже служил у графа, то с самого детства вертелась я постоянно в замке и граф очень любил меня. Пьер родился тоже на графской земле и пользовался всегда большим уважением принца, так как был надежным и преданным слугою.

Если бы спросили моего согласия, я, может быть, и не пошла бы за него, потому что он слыл за человека бессердечного и даже жестокого; но как сирота я была в полной зависимости от своих господ. Согласия моего никто не спрашивал и я не смела отказаться. К тому же Пьер имел хорошее, выгодное место и многие девушки завидовали мне. Итак, я вышла за лесника и первое время была довольно счастлива.

Мы жили в хорошеньком домике, выстроенном в самой глубине леса, в равном расстоянии от замка и небольшого старинного женского аббатства. Так как я выросла в деревне, то и, выйдя за Пьера, была очень довольна своим положением. Первый год моего замужества прошел мирно и спокойно; но в начале следующего, за несколько месяцев до появления на свет Виолетты, с мужем моим произошло что-то странное, непонятное. Он сделался мрачен, задумчив, необщителен: целые дни стал он проводить в лесу, видимо, избегая оставаться дома. Скоро я заметила, что он подглядывает за мною, когда я выхожу из дому, прячется, подслушивает. Видимо, Пьер ревновал меня к кому-то.

— Но к кому же? Ведь вы жили одни...

— К самому графу, господин шевалье, к самому графу. И так как он не смел ничего сказать своему господину, то все бешенство его обрушивалось всегда на меня одну.

— Но разве принц де Горн подал когда-нибудь повод к таким подозрениям?

— Никакого, господин шевалье. Кроме разве только того, что граф каждый день проезжал верхом мимо нас в аббатство д’Овериске, и которое, как я говорила, было недалеко от нашего дома. Проезжая мимо нас, принц иногда останавливался на минуту и удостаивал нас ласковым разговором. Ездил он в аббатство это к одной канониссе, своей родственнице. Случалось даже, что граф иногда заходил к нам. Всего этого было достаточно для того, чтобы в голове Пьера зародились самые недостойные подозрения.

— И из-за таких ни на чем не основанных подозрений человек этот преследует Виолетту?

— Он возненавидел и проклял ребенка еще до появления его на свет. Девочка родилась хворая, больная. Отец глядел совершенно равнодушно на страдания бедного ребенка, но на следующую ночь мне удалось наконец уговорить его сходить за доктором в селение Боссиньи. Это было зимою, снег выпал глубокий, ночь была холодная, морозная, а до Боссиньи было довольно далеко.

Я осталась одна со своей малюткой. Виолетта лежала в люльке возле кровати. Меня трясла страшнейшая лихорадка, которая скоро перешла в бред и я впала в тяжелое забытье, продолжавшееся довольно долго. Что было кругом меня — ничего не помню. Мне мерещилось в бреду, что вошел какой-то человек весь в черном, схватил плачущего ребенка и унес его с собою. Когда я пришла в себя, возле меня был уже Пьер с приведенным им врачом; они сказали мне, что за ребенка теперь бояться нечего, что он вне опасности. При одном только воспоминании об этой радостной минуте сердце мое и теперь бьется так, что, кажется, готово выпрыгнуть из груди. Малютка, так страдавшая, почти умирающая спокойно спала теперь в своей колыбельке. Можете себе представить мою радость! Но увы! Она была очень непродолжительна. На девятый день, только что я встала с постели, Пьер велел мне собираться в путь. Приказание это было отдано таким грубым тоном, что я не посмела даже спросить, куда мы отправляемся. Взяв на руки ребенка, я вышла из дому вслед за Пьером. На дворе было уже темно. Две оседланные лошади стояли перед дверью. Муж посадил меня на одну из них, сам вскочил на другую и, невзирая на мольбы мои и слезы, заставил меня, полубольную, проскакать с ним рядом всю ночь. На следующий день мы уже въезжали во Францию и через неделю были в Париже, где и прожили безвыездно до сих пор.

— Или муж ваш сумасшедший, или же действительно... Не может же быть, чтобы он никогда не объяснил вам, что заставило его уехать, или, вернее, бежать из Боссиньи.

— Он даже слишком часто упоминал об этом, господин шевалье. Чуть не каждый день упрекает он меня; это обратилось у него даже в привычку. Поверите ли, ему показалось тогда, в эту роковую ночь, что в ту минуту, как он подходил к дому, из дверей вышел...

Дю Терн ожидал с нетерпением окончания рассказа, но тетушка Марго вдруг остановилась и пугливо шепнула ему:

— Кажется, кто-то идет по лестнице!

Действительно, по лестнице раздавались чьи-то шаги и снизу явственно доносились голоса.

— Спрячьтесь, спрячьтесь, скорее! Не надо, чтобы вас видели здесь! — засуетилась тетушка Марго. И, не дожидаясь согласия дю Терна, она втолкнула его в узкий, темный коридорчик, который опять тщательно прикрыла лоскутьями шпалер. Затем достойная фламандка принялась старательно вытирать пыль углом своего передника со стола и скамеек. Надо же было для виду хоть чем-нибудь заняться, потому что в комнату мог сейчас войти грозный супруг, вернувшийся, может быть, раньше обыкновенного. Но бедная женщина скоро успокоилась: в комнату вошел всем известный на улице Кенкампуа перекупщик акций, еврей Авраам. За ним следовал де Милль, которого тетушка Марго тоже часто видала, но почему-то недолюбливала. Встретив вошедших самым любезным реверансом, трактирщица осведомилась, не прикажут ли они что-нибудь подать.

— В настоящую минуту ничего не требуется, потому что нам надо переговорить о деле, — резко ответил ей пьемонтец. — А когда нам вздумается промочить горло, мы позовем вас. Сейчас должен сюда придти один молодой господин, хороший мой знакомый; он, может быть, затруднится найти эту лестницу, так будьте любезны указать ему, как пройти наверх.

— А как же я его узнаю? — спросила фламандка.

— Это молодой граф де Горн, — важно протянул капитан. — В вашей таверне редки такие знатные посетители и потому вам, конечно, будет нетрудно признать графа, тем более, что вы, кажется, уже видели его раз.

— Конечно, конечно, — сконфуженно пробормотала удивленная и смущенная трактирщица.

Едва успела она докончить историю об умершем графе де Горн, в ту самую минуту, как голова ее была полна воспоминаниями об отце, ей вдруг объявляют, что сейчас должен придти его сын, тот самый аристократ, которого так дурно принял ее муж.

«Что он тут будет делать? Каких товарищей подобрал он себе! — тревожно думала тетушка Марго, спускаясь с лестницы. — Боже мой! Боже мой! Хоть бы Пьер-то вернулся попозже».

Пока трактирщица пробиралась к своему прилавку, дю Терн тоже страшно волновался в своем темном убежище. Он сейчас же узнал голос пьемонтца и ясно слышал произнесенное им имя де Горна; не знал он только того, с кем вошел капитан и потому не решался выйти из своей засады. Ему даже хотелось пробраться коридором опять через таверну, где, вероятно, еще было немного посетителей, на улицу; но любопытство, какое-то непонятное любопытство удержало его. Да и при том торопиться было некуда, так как встретить Лажонкьера на Новом мосту он мог только на закате солнца, а теперь был еще шестой час в начале. Обои, скрывавшие то место, где он стоял, были очень ветхи, так что ему нетрудно было найти дырочку, в которую можно было видеть все происходившее в комнате. Если бы де Миллю вздумалось осмотреть местность и найти в темном углу своего запрятавшегося сообщника, то дело кончилось бы, конечно, миролюбиво. Но пьемонтец и не думал даже ни о каких предосторожностях. Подвинув еврею ногой скамейку, он знаком пригласил его сесть, и сам сел против него, с другой стороны стола.

— Да, — важно начал он, — такие выгодные дела навертываются нечасто, дядя Авраам, и вы должны быть очень благодарны мне, доставившему вам такого крупного покупателя, как граф де Горн.

— Вы обращаетесь ко мне только потому, что не можете обратиться ни к кому другому, — сухо ответил еврей старческим, разбитым голосом.

— А почему бы это не могли мы обратиться к кому-нибудь другому, позвольте вас спросить? — запальчиво кинул ему пьемонтец.

— Потому, что я один, слышите ли, я один во всей улице Кенкампуа, могу продавать и покупать акций на целые миллионы и днем, и ночью, платя всегда наличными деньгами.

Капитан закусил губы, но промолчал, потому что не было расчета ссориться с человеком, у которого надо было во чтобы то ни стало достать акции. Он бросил еврею только красноречивый взгляд, но тот даже не моргнул глазом.

Этот перекупщик процентных бумаг очень мало походил на остальную израильскую братию, жившую доходами с миссисипских россыпей, не выезжая никогда из Парнаса. Возгордился ли Авраам богатой наживой или уже был таков от природы, только это был самый несносный, своенравный, непокладистый старик. В то время как его собратья заискивали и низкопоклонствовали перед покупателями из-за грошовых выгод, Авраам относился к ним с разбором и нередко спроваживал покупателя, который казался ему сколько-нибудь ненадежным. Но зато это был самый состоятельный из всех перекупщиков, и крупные спекуляции шли всегда через его руки, потому что все знали, с какою точностью и аккуратностью производил он платежи.

По этой единственной причине обратился именно к нему Лоран де Милль. Он постарался пропустить мимо ушей далеко неободрительные ответы еврея. Капитан попытался даже обратить все в шутку.

— Вернемтесь же, однако, к делу, — прервал его Авраам. — Мне некогда терять время попусту. Я спешу в отель «Де Конде», так как мне надо покончить крупное дело с герцогом Бурбонским. Ведь вы искали меня для того, чтобы я продал вашему знакомому, графу де Горну, несколько сот акций? Где же этот граф? И сколько именно требуется ему этих процентных бумаг?

— Граф должен сейчас придти сюда, и тогда он уже сам определит вам цифру. Да вот, не он ли подымается по лестнице...

Действительно, на лестнице раздались чьи-то шаги и все еще стоявший в своей засаде шевалье увидел входившего в комнату де Горна.

Граф был очень бледен и дю Терн, уже хорошо его знавший, сейчас же угадал по выражению его усталых глаз, что он не в духе.

— Здравствуйте, граф! — развязно приветствовал его де Милль. — Вы подошли очень кстати, потому что дядя Авраам горит желанием покончить дело скорее. Вы, кажется, желали приобрести пятьсот акций у этого достойного потомка древних евреев?

— Да, — пробормотал неуверенным, смущенным тоном Антуан-Жозеф, — пятисот было бы достаточно, я полагаю; но только с условием уплатить за них через три дня.

Еврей равнодушно, глядевший до этой минуты на вновь вошедшего, вскочил вдруг как ужаленный.

— Только для того, чтоб выслушать такое вздорное предложение, позвали вы меня сюда? — обратился он к пьемонтцу.

— Успокойтесь! Успокойтесь! — остановил его Лоран де Милль. — Клянусь вам священной бородой Моисея, что вы из мухи делаете слона. Позвольте вас спросить, из-за чего вы так волнуетесь? Из-за того только, что вам предложили открыть кредит на какие-нибудь три дня? Что значат ваши жалкие пятьсот акций для представителя знатного, царственного рода! Богатые владения матушки графа де Горна, могут, полагаю, служить надежной гарантией в уплате такой ничтожной суммы!

— Ах, сударь, — сказал ему с сердцем старик еврей, — я не граф, не владетельный вельможа, но зато у меня тут в кармане одних акций на восемьсот тысяч ливров, да других процентных бумаг тысяч на полтораста, да кроме того еще тысячи две звонкой монетой. И неужели вы можете серьезно думать, что я соглашусь променять хоть малую часть своего состояния на какие-то пустые обещания, не имеющие ничего солидного.

— Что вы сказали? — крикнул взбешенный граф.

— Ах, ты, жидовская образина! — проворчал де Милль, вскакивая с места. — Таскает с собой целые миллионы, да еще задирает нос!

— Я говорю только, — закричал жид, страшно напрягая свой диапазон наподобие трещотки, — я говорю только, что веду серьезные дела, а не привык вступать в сделки с подозрительными авантюристами.

Едва успел он договорить последние слова, как де Горн, задыхаясь от бешенства, кинулся к нему.

— Отрекайся! Отрекайся от подлых слов своих, презренный жид!.. Сейчас... Сию минуту проси прощения! Не то я убью тебя как собаку! — крикнул он, побледнев как полотно.

Но старый еврей не потерял присутствия духа, не испугался гнева оскорбленного им аристократа и только старался удержать благоразумную, надежную позицию под прикрытием большого стола, отделявшего его от грозных, наступательных действий графа.

Между тем де Милль, желавший, по-видимому, сохранить полнейший нейтралитет, с самым беззаботным невинным видом, с веселой улыбкой на губах, подвигался все ближе и ближе к Аврааму, засунув руки в карманы своего камзола.

Де Горн же поневоле приостановился, задержанный столом, за которым укрывался ловкий старик, по глаза его горели недобрым огнем и рука его нервно теребила эфес шпаги.

— Угрозы ваши мне не страшны, — кинул ему невозмутимый Авраам, — и советую вам, сударь, очистить мне дорогу, а не то я позову на помощь.

— Нет, старик, шалишь — без выкупа ты не уйдешь! — злобно прошипел пьемонтец.

— Ого! Вы, кажется, собираетесь обокрасть меня, — славно!.. Я сейчас...

Старик не договорил: мгновенно выхваченная из ножен шпага де Горна пронзила ему горло. Еврей упал навзничь. Один, только один крик вырвался из его старческой груди, но крик или, вернее, раздирающий стон этот был так ужасен, что привел в неописанное смятение посетителей таверны и пригвоздил к месту прохожих улицы Кенкампуа.

Все, кажется, сделал Лоран де Милль, чтобы заглушить этот страшный крик: он кинулся на несчастную жертву и принялся зверски доканчивать ее ударами кинжала.

Презренный пьемонтец предвидел трагический конец, и ждал того момента, когда взбешенный граф учинит расправу над евреем, и рука его, опущенная в карман, уже заранее сжимала рукоятку острого кинжала.

Он не ошибся, рассчитал верно, и страшное преступление, задуманное им, было им же доведено и до конца: он принялся обшаривать карманы несчастной жертвы.

Пока убийца торопливо вытаскивал из окровавленных карманов умирающего толстые пачки акций и банковых билетов, Антуан-Жозеф де Горн, посиневший, безмолвный, дрожащий глядел вокруг диким блуждающим взглядом; он не принимал участия в этом ужасном грабеже, но не думал и помешать. Он забыл даже вложить в ножны свою окровавленную шпагу и, как окаменелый, стоял на одном месте, не выпуская смертоносного оружия из руки, нанесшей первый удар.

Снизу доносился, между тем, шум торопливых шагов и гул голосов. Предсмертный стон несчастного еврея долетел до слуха посетителей таверны и они спешили к нему на помощь.

Граф, конечно, не двинулся бы с места, но ловкий пьемонтец, прошедший огонь и воду, был в совершенстве знаком с искусством прятать концы в воду и вовремя спасаться с места преступления.

— Граф! Чего же вы медлите? — крикнул он на ходу де Горну, подбегая к окну и торопливо отворяя его. — Положение наше так некрасиво, что выбирать уж не приходится. Бегите, пока есть еще время!

И, говоря это, он уже влезал на подоконник и осторожно спускал ноги за окно. На его счастье под самым окном приходился выступ толстого бревна, по которому капитан ловко и удивительно быстро спустился в Венецианский переулок.

Совершенно потерявший голову де Горн, не сознавая почти того, что делается, последовал его примеру.

Спустились оба беглеца благополучно; но в ту самую минуту, как они были уже, казалось, вне опасности, сбежавшиеся на крик несчастного еврея посетители таверны стояли у окна и кричали изо всей силы праздным уличным зевакам, указывая на бежавших:

— Держите! Держите!.. Ловите убийц!

И толпа, как остервенившийся охотник, отчаянно кинулась по горячему следу спасавшегося зверя.

Быстроногим оленем несся Лоран де Милль, прижимая к груди свою позорную добычу, де Горн же, со своей окровавленной шпагой в руках, отчаянно, как дикий вепрь, летел за ним, отбрасывая и опрокидывая прохожих, заграждавших ему путь.

А разъяренная толпа рычала, разрасталась все больше и больше и все гналась за ними. Шевалье дю Терн не видел уже этого отчаянного преследования, но он все слышал. Слышал он проклятия людей, поднимавших безжизненный труп, в каких-нибудь трех-четырех шагах от него; слышал он и вопли и крики гнавшейся за преступниками толпы. Донеслись до его напряженного слуха и громкие победные крики охотников, должно быть, одолевших наконец ускользавшего зверя. Но некогда было теперь дю Терну заниматься участью несчастных, по всей вероятности, уже арестованных беглецов; надо было подумать о собственном спасении, так как оставаться долее в ненадежном убежище представлялось в настоящую минуту не безопасным: его могли накрыть и признать за соучастника. Молодой человек благоразумно поспешил воспользоваться добрым советом тетушки Марго и прокрался темным потайным коридорчиком, огибавшим, как уже было сказано, весь дом до бывших комнат Лажонкьера, и преспокойно спустился по открытой теперь для всех лестнице, считавшейся прежде потайною, в нижнюю залу «Деревянной шпаги».

На его счастье, теперь там была одна только тетушка Марго, полумертвая от страха, так как все посетители кинулись на верх. Путь был свободен и взволнованный шевалье поспешно вышел из ужасной таверны, в которую завела его несчастная судьба. Улица тоже опустела, так как все кинулись к зданию Вест-Индской компании, близ которого остановили беглецов. Дю Терн мог, никем не замеченный, пройти улицу Кенкампуа; благополучно выбравшись из нее, он со всех ног пустился к Новому мосту.

Уже вечерело. Приближался час проезда Лажонкьера пробиравшегося ежедневно, в известное время, в приютившую его монастырскую обитель.

Дю Терн уже не мог просить полковника выдать его тоже за бедного монаха, так как у него не было монашеской одежды, но ему все-таки непременно хотелось переговорить с ним о своем деле и в то же время сообщить ему об ужасной катастрофе в доме Седой Бороды.

Хотя сам шевалье начинал уже чувствовать отвращение и к заговору, который не приводил ни к каким результатам, но все еще считал себя в известной степени связанным с человеком, направлявшим ход дела и рассчитывавшим на его содействие. У дю Терна не было уже теперь никакого определенного плана действий, он думал только об одном: как бы сохранить собственную свободу, чтобы не лишить любимую женщину возможности вырваться из когтей врагов.

Благополучно добрался он до Нового моста и решил поджидать проезда Лажонкьера у подножия статуи Генриха IV.

Немало попадалось ему по дороге знакомых лиц из банды неуловимого авантюриста; все были на своих местах, готовые пройти поодиночке перед начальником, делавшим аккуратно каждый вечер секретный смотр своему маленькому войску. Все эти люди были искусно переодеты, кто солдатом, кто нищим, кто аббатом...

Они тоже узнали дю Терна, стоявшего спиной к Сене и размышлявшего о том, как остановить полковника. Конечно, всякий мог свободно подходить к монаху, сборщику подаяний, но к монаху-самозванцу, разыскиваемому полицией, заговорщику-сообщнику подойти было не так легко.

Ломая еще голову над тем, как приступить к делу, шевалье вдруг увидел вдали подъезжавшего к мосту на своем навьюченном осле Лажонкьера. Хитрец прицепил себе фальшивую бороду, скрывавшую почти половину всего лица, а длинные, босые ноги его, обутые в сандалии, болтались чуть не до земли. Полковник был положительно неузнаваем. Когда импровизированный капуцин подъехал ближе, дю Терн, к величайшему своему удивлению увидел здоровенную фигуру Седой Бороды, шагавшую рядом с полковником.

Отвратительный кабатчик говорил что-то Лажонкьеру. Что это значило? И как могло случиться, что муж тетушки Марго очутился на Новом мосту на возвратном пути из Сен-Дени? Уже давно зародились у дю Терна подозрения насчет содержателя таверны на улице Кенкампуа и странная встреча эта опять расшевелила их.

Как бы там ни было, только шагах в пятидесяти от статуи, кабатчик, вежливо раскланявшись с монахом, отошел от него и затерялся в толпе.

Дю Терн вздохнул свободно: он мог подойти к полковнику, не боясь столкнуться с неприятным человеком. Еще не зная как и с чего начать, шевалье сделал несколько шагов вперед, на встречу Лажонкьеру. Тот его сейчас же приметил и пришпорил своего осла.

— Бог да благословит путь твой, — крикнул он ему по-испански, когда был уже на таком близком расстоянии, что шевалье мог его услышать. Это неожиданное приветствие на иностранном наречии вдруг просветило все еще недоумевавшего дю Терна; он знал испанский язык, а полковник говорил на нем как природный уроженец Кастилии и потому им, конечно, удобнее было говорить по-испански среди многолюдной любопытной толпы.

Молодой человек поспешил ответить на приветствие капуцина и продолжал разговор. Невозможно было говорить прямо среди такой массы разношерстного люда, но молодому человеку удалось без особенного труда прибрать несколько звучных, двусмысленных красивых фраз, сказанных высокопарным наречием страны за Пиренеями, наречием того королевства, в котором каждый чеботарь считает себя благородным и говорит благородным языком. Чистейшим испанским акцентом выложил он, что только что прибыл из Бургоса и горячо благодарит Бога, пославшего ему навстречу соотечественника, что он очень желал бы идти некоторое время за сеньором padre, чтобы поговорить с ним о родной стране, благословенной Испании. Святой отец любезно отвечал, что тоже очень рад встретить соотечественника и что с удовольствием готов выслушать благородного идальго, если только он возьмет на себя труд проводить его до монастыря, в котором он остановился, так как уже довольно поздно и он спешит домой. Благородный испанский дворянин рассыпался в благодарностях и тихо пошел рядом с ехавшим капуцином, поглаживая шею его послушного осла.

Едва ли кто из прохожих слышал этот разговор, а если и слышал, то, конечно, вынес из него очень мало интересного, а тем более подозрительного. Итак, Лажонкьер и его помощник могли спокойно продолжать путь, не привлекая постороннего внимания. Достигнув улицы Дофина, воображаемые испанцы свернули на набережную Августинцев, где в сумерки было всегда мало прохожих.

— Надо, однако, сознаться, что вы явились как нельзя более кстати, мой милейший! — радостно сказал Лажонкьер, когда они очутились в полной безопасности на безлюдной набережной. Знаете, что сказал мне сейчас этот ехидный кабатчик, явившийся нарочно, несмотря на мое строжайшее запрещение, к Новому мосту?

— Нет, не знаю, — отвечал дю Терн, — но я сам принес вам очень важные известия...

— Это животное, этот подлый изменник осмелился сказать мне, что ему надоело служить нам и нашему делу без всякой выгоды, что, как человек состоятельный, он легко может прожить без заговоров и что он уже решил навострить лыжи куда-нибудь подальше от д’Аржансона и его сыщиков!

— Я ожидал этого, — ни мало не удивился шевалье.

— Слушайте, слушайте! это еще не все. Не предупредив меня ни единым словом, нахал этот побросал в огонь все богатые склады нашего платья, выломал двери занимаемого нами помещения, уничтожил потайной ход — одним словом, подлец этот просто-напросто выгоняет нас из своего дома. Что скажете насчет всего это, любезнейший шевалье? Какова скотина!!

— Я уже знал все это.

— Как! Вы знали?

— Да. Я был сейчас в таверне и узнал все от жены кабатчика. Но главная-то суть не в этом.

— Вот тебе раз! Не в этом! Так в чем же? Понятно, первым делом надо достойным образом наказать эту вредную гадину! Неужели вы не понимаете, что измена этого предателя может погубить всех нас и что надо же нам как-нибудь оградить себя? Нас и так уже порядочно прижал ловкий преемник этого проклятого Ларфайля, и мне стоило немалого труда увернуться от его преследований. Теперь же я со дня на день должен ожидать приятного сюрприза от этого цепного пса — того и гляди, но он донесет на нас! Хоть бы черти унесли его скорее! При таких обстоятельствах, право, надоест работать для Испании, и если бы день поездки регента в Аньер не был уже так близок, а главное, если бы я не рассчитывал на ваше содействие...

— Не рассчитывайте на него более, полковник, потому что то, что случилось...

— Как! И вы туда же! — вскричал Лажонкьер. — Неужели вы ждали меня только для того, чтоб объявить, что разрываете со мной? Славно! Из-за какой-то дрянной девчонки вы нарушаете клятву!

— Сударь!..

— Делайте, как знаете, молодой человек! Позорьте себя из-за прекрасных глаз какой-то трактирной служанки! У меня есть еще надежные, верные друзья, так что я обойдусь и без ваших услуг. Дело мое не пропадет, пока его поддерживают такие смельчаки, как Лоран де Милль и граф де Горн.

— Послушайте, полковник, — холодно сказал дю Терн, взяв его за рукав его монашеской одежды, — вы так серьезно оскорбили меня, что во всякое другое время, при иных обстоятельствах, я сейчас же потребовал бы от вас должного удовлетворения, но минуты дороги и я поневоле принужден отложить это до более благоприятного дня. Знайте и помните только то, что не я отказываюсь от дальнейшего содействия успеху вашего дела — само Провидение обрекло его на гибель.

— Бросьте, пожалуйста, свое глупое, пустое фразерство — оно не скрасит вашего поступка.

— Вы рассчитываете на Лоран де Милля и на графа де Горна? Ни тот, ни другой не будут более помогать вам. В настоящий момент они оба арестованы и вы их более не увидите.

— Арестованы! Где? Как?.. За что?

— Вы уже давно знали бы это, если бы дали мне возможность объяснить вам, как все произошло. Они убили жида, которого привели с собою в верхнюю комнату таверны Седой Бороды. Убили они его за то, что он не давал им в долг миссисипские акции, и де Милль ограбил уже безжизненный труп еврея. Но раненый барышник успел еще вскрикнуть и на крик этот сбежались посетители таверны... Де Горн и капитан успели выскочить из окна, но за ними погнались и в конце улицы Кенкампуа их схватили.

— От кого узнали вы это?

— Я сам был свидетелем. Тетка Марго, к которой я пришел за монашеским платьем, спрятала меня в узкий, темный коридорчик, позади комнаты, в которой было совершено преступление и я все слышал и даже видел. Мне удалось благополучно выбраться на улицу и я со всех ног пустился сюда, чтобы передать вам скорее обо всем случившемся.

— Благодарю вас, шевалье! — сказал Лажонкьер, легко и проворно спрыгивая со своего осла, к немалому удивлению дю Терна. — Благодарю! Прошу извинения и затем честь имею откланяться.

— То есть как это... что хотите вы этим сказать? — спросил изумленный такой внезапной переменой тона шевалье.

— Да очень просто... хочу сказать, что, хотя и очень люблю короля Испанского, но полковника Лажонкьера люблю, однако, гораздо больше и не имею ни малейшего желания, чтоб ему отрубили голову. Дело заговора погибло безвозвратно, хотя и не по моей вине — и я теперь ничего не могу поделать и потому ухожу. Филипп V не будет иметь удовольствия запереть в неприступной башне своего кузена, принца Орлеанского, но зато моя шкура останется цела.

— Как! Вы уже отчаиваетесь! А мне, напротив, казалось...

— Вам казалось, вероятно, не то, что следует. Я — старый воробей, меня не проведешь! Я уже отсюда вижу, какую рожу скорчит Лоран де Милль, когда его начнут пытать. Чтобы избавиться от мучений — он выдаст всех нас.

— Это верно! — пробормотал дю Терн. — Человек, способный на такое гадкое, низкое преступление, конечно, не задумываясь, выдаст своих сообщников. Другое дело, если бы попал в их руки один де Горн...

— О! У этого есть сердце и совесть; он не выдаст. Да и к тому же регент, вероятно, помилует его; но захочет же он кинуть на эшафот сына владетельного принца, к тому же еще своего родственника. Но помните, что первый же допрос пьемонтца погубит нас безвозвратно, и потому я решил навострить лыжи и вам советую последовать моему примеру.

— Я остаюсь, полковник.

— Как хотите! Не попасть бы вам только в Бастилию, а оттуда на плаху. Вы дворянин, но не имеете счастья принадлежать к королевскому роду, а в настоящую минуту на площади в Нанте рубят, может быть, головы такие же благородные, как ваша. Тальгуеты, Понткальеки, Монлуи и множество других знатных бретонцев должны будут поплатиться жизнью за участие в заговоре де Челламаре. Вас ожидает тоже не лучшая участь, если вы попадетесь. Послушайтесь меня, уезжайте скорее!

— Я не могу уехать из Парижа, пока...

— Да... я и позабыл — вас околдовала эта смазливенькая цветочница. Желаю вам успеха! Но если вам придется из-за всего этого очутиться в один прекрасный день на обитой черным эстраде с отвратительным обрубком посреди — вспомните добрый совет Лажонкьера.

— Легче давать советы, чем выполнять их! — с сердцем отвечал дю Терн. — Как же это, позвольте вас спросить, доберусь я до границы, когда за каждым моим шагом следят агенты д’Аржансона? В Париже мне удобнее скрываться, чем в каком бы то ни было другом месте, и я никуда не двинусь отсюда.

— Послушайте, шевалье, — продолжал Лажонкьер, — я, конечно, не должен бы был настаивать, потому что солдат под бабьей юбкой не стоит и плевка; но я всегда чувствовал к вам какое-то особенное расположение и не хочу быть причиной вашей гибели. Бегите со мною; сегодня же вечером добуду я хороших лошадей, я уж знаю, где достать их, — и завтра утром мы будем уже далеко от этого проклятого Парижа. Через десять-двенадцать станций мы доскачем до Морганской губы, заберемся вглубь Бретани. Там, у мыса де ла Шевр, стоит испанская каравелла, готовая сняться с якоря по первому слову вашего покорного слуги, чтобы унести его немедленно в Сантандер или Бильбао. Уезжайте-ка со мною в благодатную Испанию, решайтесь! Только решайтесь скорее, потому что я не хочу, чтобы утренняя заря застала меня еще в Париже.

— Нет, полковник, это было бы с моей стороны подлостью, — отвечал дю Терн, думавший о Виолетте.

— В таком случае, прощайте, шевалье! Буду молиться об упокоении души вашей! — крикнул ему Лажонкьер и, подгоняя своего осла здоровыми пинками, достойный капуцин, приподняв для большого удобства полы своей монашеской одежды, со всех ног пустился к Новому мосту.

Глава 3

III

На следующий день, часа в три, дю Терн, пробродивший почти всю ночь по пустынным окраинам Парижа, сидел на берегу Сены. Он был разбит и физически, и нравственно. Еще до зари совсем случайно набрел он на это место и усталый, измученный повалился на сырую землю и заснул крепким, непробудным сном, с большим камнем в головах вместо подушки.

Он приучался к новой жизни, которую ему приходилось теперь вести до самого дня освобождения Виолетты, так как пристанища у него не имелось. Не смел он вернуться в свою квартиру, так как ее стерегли теперь агенты д’Аржансона, не смел и прибегнуть снова к гостеприимству Гудулы, потому что боялся ее скомпрометировать; приходилось поневоле жить под открытым небом, питаться в грязных тавернах низшего пошиба, избегать людных кварталов и прятаться в отдаленных уголках старого Парижа.

Такая незавидная перспектива обескуражила бы многих, но дю Терна она не пугала. Как человек военный, он привык к лишениям, неудобствам и невзгодам. Денег, которые были при нем, должно было хватить еще надолго, костюм его был настолько скромен, что не бросался в глаза и не мешал ему заходить в мелкие таверны; следовательно, долго еще мог шевалье вести свой странный образ жизни парижского бродяги, стоило только избегать неприятных встреч и, главным образом, никак не показываться близ городской больницы.

Видеться с Гудулой, на которую он возлагал все свои надежды, было необходимо и он мог, конечно, устраивать эти свидания только вечером.

Молодой человек храбрился, но он не мог быть спокоен. Измена Седой Бороды, арест де Горна и де Милля, разговор с Лажонкьером — все это страшно тревожило его. В случае несчастья, беды ему не на кого было теперь рассчитывать — у него не было ни друзей, ни поддержки.

Лажонкьер, конечно, никогда не принял бы прямого участия в деле освобождения Виолетты, но, как лицо расположенное к дю Терну, все-таки не отказал бы ему в необходимой поддержке и содействии. Полковник был человек со средствами и с весом, имел значительные связи и потому мог всегда помочь, выручить из беды. Через него можно было достать лошадей, обеспечить себе надежные убежища во время переезда до испанской границы.

Но Лажонкьер уехал. Лажонкьер скакал теперь по дороге в Бретань. С быстротой решимости, бывшей отличительной чертою его характера, бросал он разом дело, которое считал погибшим и отправлялся искать счастья под более гостеприимным небом. Банда полковника, служившая любимому начальнику верой и правдой, едва ли могла быть полезна дю Терну, который имел на нее очень мало влияния. Да и притом, где найти этих людей теперь, когда полковника уже нет в Париже? Многие из подозрительных личностей могли даже перейти на сторону полиции, так что надо было скорее избегать, чем искать встречи с ними.

Благодаря убийству этого старика Авраама все полетело теперь вверх дном. Дю Терн проклинал пьемонтца, но не мог не жалеть его несчастного соучастника. Красота, молодость, отвага — все теперь погибло безвозвратно для бедного де Горна. Дю Терн считал даже себя косвенной причиной его гибели, потому что собственным примером втянул пылкого аристократа в заговор, который сблизил его с де Миллем.

Вспоминал дю Терн благородную защиту Виолетты гордым графом на улице Кенкампуа и великодушный порыв этот заслонял собою небрежность, с которою де Горн всегда относился к скромной цветочнице.

Шевалье считал его почти другом; да и к тому же рассказ тетушки Марго непонятным, странным совпадением связывал судьбу Виолетты с судьбою графа. Что-то ожидает теперь этого младшего представителя знатного рода, этого несчастного Антуана-Жозефа, которого роковая судьба подтолкнула на ужасное преступление? Может ли он надеяться на пощаду, как говорил полковник? А если настоящему убийце, настоящему злодею придется погибнуть на эшафоте, не выдаст ли он для спасения своей головы тайну их заговора?

От такого злодея можно было всего ожидать; но шевалье не боялся его показаний, потому что, не имея постоянного места жительства, он мог увернуться от преследований полиции, да и к тому же мог найти надежный приют у дочери Ларфайля в крайнем случае.

Более часу сидел дю Терн на крутом берегу Сены, задумчиво склонив голову на руки, как вдруг раздавшиеся вблизи шаги заставили его обернуться. Он увидел невдалеке от себя человека, отчаянно махавшего руками и о чем-то громко рассуждавшего; субъект этот очень смахивал на сумасшедшего и беспрестанно останавливался и пристально глядел на воду, имея как бы желание кинуться с крутого берега в реку. Выбирал он себе место для того, чтобы утопиться или просто любоваться красотами природы — до этого дю Терну не было никакого дела и он уже привстал, чтобы пройти подальше; но в эту самую минуту жестикулировавший чудак заметив дю Терна, кинулся к нему.

— Как, сударь, это вы! Сама судьба свела меня с вами!

Удивленный шевалье отступил невольно на несколько шагов, так как не имел ни малейшего желания вступать в разговор с личностью совершенно неизвестной; но поневоле пришлось выслушать продолжение, так как бежать было бы по меньшей мере странно.

— Вы шевалье де Гранпре? — продолжал подошедший. — Неужели вы меня не узнаете, сударь? Я видел вас только один раз, но лицо ваше глубоко запечатлелось в моей памяти.

Дю Терн глядел во все глаза на человека, одаренного столь счастливой памятью. Перед ним стоял здоровый, плотный малый лет сорока; белокурые волосы, румяное, открытое лицо, приличное темное платье — все производило приятное впечатление и не имело на вид ничего подозрительного.

— Я Льевен, слуга графа де Горна, — скороговоркой продолжал неизвестный. — Месяц тому назад я встретил вас с моим господином на улице Дофина... я еще подал тогда письмо графу.

— Теперь припоминаю! — вскричал дю Терн, и лицо его просветлело. — Но зачем вы сюда пришли?

— Ах, не спрашивайте меня, сударь. Я и сам не знаю зачем пришел сюда. Целый час брожу я по Парижу, но нигде не нахожу покоя. С тех пор, как с бедным господином моим случилось такое несчастье, я совершенно потерял голову.

— Он ведь арестован?

— Вам это уже известно?

— Да весь Париж знает об этом, — уклончиво ответил шевалье, не имевший ни малейшего желания пускаться в подробности.

— Конечно! Такой ужасный случай! Но я рад, что все знают, потому что тогда лучше разберут дело и скорее возвратят графу свободу.

— А где он теперь? — спросил, печально покачавши головою, дю Терн. Он, конечно, не разделял радужных надежд Льевена на сочувствие парижан к чужеземцу.

— Графа посадили в Консьержери, сударь. Бросили его в темницу, заковали в цепи, а хуже всего то, что господина моего заперли вместе с этим негодяем-пьемонтцем, который один виноват во всем.

— Вы, значит, видели графа в тюрьме?

— Нет, сударь, я не имел этого счастья. Меня самого чуть не отправили в Шателе, когда я пришел к комиссару Консьержери наведаться о графе. Поверите ли, битых два часа мучили они меня своими расспросами о том, как жил мой господин, где бывал, кого принимал...

— А что вы отвечали? — с живостью спросил шевалье.

— Правду, сударь. Я сказал, что граф никого не принимал у себя, любил повеселиться и что, не встреть он этого проклятого итальянца в каком-то игорном доме, никогда не случилось бы с ним такой беды.

Дю Терн вздохнул свободнее. Было ясно, что слуга де Горна человек надежный, что ему можно довериться.

— А известно, при каких обстоятельствах совершилось это ужасное убийство? — спросил дю Терн.

Никто не знал этого лучше его самого, но он не имел желания пускаться в откровенности с Льевеном и притом ему хотелось знать, что говорят о катастрофе в таверне «Деревянная шпага».

— Граф, кажется, был не при деньгах, — печально начал Льевен, — потому что накануне он сильно проигрался на Сент-Жерменской ярмарке. Этот проклятый пьемонтец предложил ему достать акций в кредит и господин мой согласился. О! Граф мог купить акций, потому что он очень богат; доказательством тому служит то, что принцесса, матушка графа, выслала ему на днях с одним доверенным человеком значительную сумму; но, увы! Деньги эти пришли в Париж только сегодня утром.

— А того, как именно произошло все в той таверне, вы не знаете?

— Как не знать, сударь! Знаю, все знаю, — вздохнул верный слуга. — Жид, предлагавший им эти проклятые бумаги, требовал немедленной уплаты и позволил себе сказать графу что-то оскорбительное. Господин мой очень вспыльчив; он не захотел, конечно, выслушивать дерзости от всякого торгаша-еврея, не выдержал, ну... и ранил нахала ударом шпаги. Тогда на жида кинулся пьемонтец и лежачего он его и прирезал, как барана, и ограбил. На крик еврея сбежались люди, граф же тем временем выскочил вслед за пьемонтцем в окно; но на улице Кенкампуа их нагнали и схватили.

У дю Терна гора свалилась с плеч. Он боялся искажения фактов, ложных показаний, признанных самим комиссаром. При таком обороте дела ему, очевидцу страшного преступления, необходимо было явиться в суд со своими показаниями, так как они могли спасти де Горна. Но как засвидетельствовать перед судьями истину, не подвергнув самого себя немедленному аресту? Рассказ Льевена успокоил бедного шевалье: истина не пострадала, следствие велось на верных, не искаженных основаниях.

— Граф невинен, сударь, видит Бог, невинен, — продолжал преданный служитель. — Господь не допустит его до погибели. Да и притом у нас есть сильные, могущественные друзья; они уже хлопочут о том, чтоб как-нибудь замяли процесс, не втягивали в него неопытного молодого человека. Герцог Орлеанский не захочет, конечно, позорить своего родственника и притом довольно близкого; ведь он приходится нам кузеном по матери.

В другое время шевалье от души посмеялся бы наивности слуги, сливавшего настолько свое собственное существование с существованием своего господина, что, говоря даже о славных связях дома де Горнов, выражался во множественном числе.

— Полиция нагрянула и в отель «Фландрия», в котором мы остановились. Все изрыли, перешарили, и я еще должен был их водить и все им показывать.

— А что нашли в бумагах графа? — спросил тревожно дю Терн.

— Да ничего кроме раздушенных записок. Наш граф имел ведь большой успех у женщин; это-то его и погубило.

— А насчет отношений его к этому пьемонтцу?

— Письменных доказательств никаких. О! На этот счет можете быть покойны, сударь, об участии господина графа в заговоре этом не было и помину. Да ведь, по правде-то сказать, господин мой очень мало занимался этим заговором.

— Как! Вам и это известно?

— Мне все известно, сударь. Граф никогда ничего не скрывал от меня, случалось даже, что и меня брал иногда с собою. Так, например, в ту ночь, как он поджидал господина регента в этой проклятой каменоломне, я был вместе с ним.

— Действительно, граф говорил нам, что брал с собою камердинера. Не дошел бы только слух об этой ночной экскурсии до Филиппа или до его министра.

— Да кто же может им сказать? Ходили мы в эту чертовскую яму одни и не встретили там ни души, кроме одного только человека, который, конечно, не станет болтать об этой встрече, так как мы спасли ему жизнь. Это был палач города Парижа.

— Парижский палач! — повторил изумленный шевалье. — Но как очутился он в такой поздний час в таком пустынном месте?

— Наверно, я и сам не знаю. Рассказывал он нам длинную историю о том, будто был схвачен какой-то разбойничьей шайкой: злодеи, видите, хотели потешиться, устроив казнь самого палача. Верно, одним словом, только то, что мы с графом порешили двух бандитов, тащивших свою жертву, и что, следовательно, человек этот обязан нам спасением жизни. Если только Богу угодно довести бедствия наши до того, что несчастный господин мой будет осужден на казнь, я отыщу палача Сансона и напомню ему его обещание. Я знаю, что человек этот поможет мне спасти бедного графа от эшафота.

— Надо, конечно, надеяться, что вы не будете доведены до такой крайности, — сказал шевалье, которому пришлось выслушать в такой короткий промежуток времени немало диковин, — но я должен вам сказать, что можно всего ожидать от подлого пьемонтца: для смягчения своей участи, человек этот способен выдать секрет заговора.

— А я думаю, что он, напротив, будет молчать, ожидая помощи полковника. Признаюсь, я уже нашел случай поддержать приятные надежды капитана на скорое освобождение.

— Вы позаботились и об этом!

— Конечно, — просто отвечал Льевен.

Дю Терна так и подмывало кинуться на шею честному фламандцу, который, несмотря на свой апатичный, сонливый вид, сумел сразу угадать самое верное средство для удержания на привязи языка болтливого пьемонтца.

— Я подумал и о многом другом, — продолжал находчивый слуга де Горна. Как только отвязался я от докучного комиссара, который наконец отпустил меня с строжайшим, однако, приказанием явиться к нему по первому его требованию, я, недолго думая, махнул к герцогу де Крои-д’Авре, нашему ближайшему родственнику, и рассказал ему обо всем случившемся. Господин герцог послал сейчас же за маркизом де Креки и за принцем де Куртене, тоже нашими кузенами. Достойнейшие господа эти заставили меня повторить рассказ и затем, после долгого совещания, решили все вместе отправиться к монсеньору регенту, чтобы представить ему на вид, что ужасный процесс этот затронет права и честь дворянства всех Нидерландов.

— Филипп, конечно, поддастся их просьбам и уступит; дело кончится, вероятно, высылкой графа из пределов Франции.

— Я на это и рассчитываю, сударь; но как сказать наперед, что будет! — вздохнул Льевен. — А если бы господина моего, несмотря на все это, осмелились предать суду и произнесли над ним смертный приговор, я все-таки попробую его спасти и уверен, что и вы, сударь, не откажетесь помочь мне в этом нелегком деле. Граф часто говорил о вас, называя благороднейшим и честнейшим господином.

— Всею душой рад бы я помочь бедному графу, но, к величайшему сожалению, никак не могу располагать собою. Я должен прятаться по окраинам Парижа, как какой-нибудь ссыльный, потому что за мной следит полиция, меня хотят тоже арестовать. Помощь моя была бы слишком ничтожна, да и притом могла бы еще повредить вашему господину.

— Как! Вы тоже в опасности, сударь? Ну, да полковник выручит вас из беды; ведь он имеет большую власть, граф не раз говорил об этом. Пока Лажонкьер стоит в главе партии...

— Никакой партии, никакого заговора более не существует. Полковник сегодня ночью уехал из Парижа, распустив всю свою банду.

— Ай-ай-ай! Что вы говорите, сударь! Хорошо, что пьемонтец-то еще ничего не знает, а то ведь беда!.. Но как же останетесь вы теперь в Париже, одни без всякой поддержки, рискуя попасть каждую минуту в руки начальника полиции? Вам необходимо бежать из Франции вместе с нами.

— Что хотите вы этим сказать?

— То, что граф во всяком случае будет освобожден; не добьются этого его знатные родственники, так я сам сумею вырвать его из когтей мучителей. И в том, и в другом случае нам придется как можно скорее уехать во Фландрию и мы возьмем вас с собою.

— Очень, очень благодарен вам, друг мой, за ваше великодушное предложение, но воспользоваться им не могу ни в каком случае.

— Почему?

— Потому что считаю своей святой обязанностью освободить бедную, невинную девушку, которую враги мои бросили в тюрьму. Пока мне не удастся возвратить ей свободу, я не оставлю Парижа, хотя бы мне пришлось поплатиться за это собственной головою.

— В таком случае уже мне надо будет предложить вам свои услуги, господин шевалье. Если бы я осмелился узнать теперь же имя особы, столь сильно вас заинтересовавшей?

— Это одна молоденькая девушка, без имени и состояния... одним словом — это дочь Седой Бороды, содержателя таверны «Деревянная шпага».

— Дочь Седой Бороды! Пьера по прозванию Седая Борода? Он был прежде лесным сторожем в Боссиньи и поселился в Париже лет шестнадцать тому назад?

— Именно. А разве вы ее знаете?

— Знаю ли я ее! Боже мой! Боже! Сама судьба... Господин мой часто говорил мне об этом трактирщике, но ни разу не упоминал его имени, которое, конечно, вызвало бы в моей памяти воспоминания...

— Какие воспоминания? — полюбопытствовал дю Терн.

— Воспоминания давно прошедших дней. Господин мой сам не знает этой истории, но я когда-нибудь на досуге расскажу вам ее, сударь. И вы вполне уверены, что девушка, которую вы хотите освободить, та самая воспитанница Седой Бороды, которую он вырастил как родную дочь?

— Конечно.

— В таком случае, господин шевалье, клянусь вам, что бедняжка будет на свободе! Дайте мне только сроку четыре дня; через четыре дня господин мой должен уже быть вне опасности. В будущий вторник, 20 марта, будьте на этом самом месте после заката солнца; я буду вас ждать. Если вам нужен верный, преданный человек, то знайте, что именно такого найдете вы во мне. Если вам нужны деньги для подкупа тюремщиков — я дам вам денег; нужны будут хорошие лошади — я достану вам и лошадей.

— Благодарю... благодарю, — смущенно бормотал тронутый до глубины сердца дю Терн. — Но, ради Бога, говорите же скорее, что известно вам касательно рождения этой молодой девушки?

— Слышите?.. — вместо того, чтобы ответить на вопрос, беспокойно вскричал Льевен. — На башенных часах Бернардинцев бьет четыре... В пять мне непременно надо быть в отеле герцога д’Авре, чтобы узнать от него самого ответ господина регента. Я едва успею добежать... Прощайте, господин шевалье! Прощайте! Во вторник вечером приходите непременно!

Льевен договорил последние слова уже на ходу. Шевалье, намеревавшийся было пуститься за ним вдогонку, должен был, однако, отложить свое намерение, потому что здоровые ноги фламандца работали слишком бойко и он был уже далеко от своего собеседника.

Слуга де Горна видимо решил не распространяться о судьбе Виолетты до той минуты, когда ему удастся спасти своего господина. Недосказанная тайна растревожила еще больше и так уже расстроенного шевалье.

Льевен, конечно, знал тайну рождения Виолетты, тайну, о которой можно было уже догадаться по рассказу тетушки Марго; но, казалось, сама судьба ревниво охраняла ее от дю Терна.

К счастью, молодому человеку некогда было углубляться в размышления и предположения насчет судьбы любимой девушки, потому что подходил час свидания с Гудулой у входа в Королевский сад. Свидание это должно было, может быть, окончательно решить судьбу дю Терна и потому, конечно, он должен был спешить.

Его маленькое провидение, как называл он нередко Гудулу, его маленькое провидение придумало уже, конечно, план побега и условилось обо всем с Виолеттой; а он не несет никаких утешительных вестей своему преданному другу. Измена Седой Бороды, внезапный отъезд полковника, распадение ассоциации — все эти несчастные обстоятельства сулили мало хорошего. Некоторым утешением являлась, конечно, неожиданная, имевшаяся теперь в виду помощь со стороны Льевена — но утрата была важнее приобретения. Да и притом, так как шевалье не разделял иллюзий верного слуги де Горна, граф, по всей вероятности, погибнет на эшафоте и Льевену будет не до спасения Виолетты.

С такими грустными, почти безнадежными мыслями направился дю Терн к Королевскому саду.

Как он ни торопился, Гудула пришла раньше. Она ждала дю Терна, присев на столбик на углу улицы Сен-Виктор. Заметив еще издали молодого человека, она сейчас же встала и смело пошла ему навстречу. Это была не ее обыкновенная походка, не ее приемы — девушка как бы преобразилась; дю Терн не мог не заметить и странной перемены в ее внешности; глаза Гудулы горели каким-то непривычным блеском и лицо ее, обыкновенно спокойное и ясное, дышало какой-то восторженной решимостью.

В руке у нее был маленький пучок зеленой травки с несколькими тощими цветочками, из тех, которые вырастают в трещинах старых зданий и на забытых, заброшенных могилках.

Дю Терну как-то невольно вспомнились душистые фиалки, которыми наделяла всех когда-то улыбающаяся, счастливая Виолетта, и лицо его омрачилось, тогда как за минуту перед этим он думал только о том, как бы ласковее, нежнее встретить своего верного, маленького друга.

Как далеки от него теперь эти светлые солнечные дни, дни счастья и любви — и как ужасна мрачная действительность.

Прелестный образ обожаемой девушки совершенно заслонял своей чарующей красой бледное, задумчивое личико бедняжки, обиженной судьбой и пожертвовавшей всем для счастья соперницы.

А между тем, перед ним стояла теперь не та Гудула, которую он привык видеть каждый вечер. Миловидное, но обыкновенно печальное личико ее так и сияло, какой-то таинственной прелестью дышало теперь и краска играла на бледных ее щеках, и сила жизни так и кипела в глубоких голубых глазах. Она не была хороша, но очаровательна, прелестна; не заметить этой прелести мог только человек, без ума влюбленный в другую женщину.

— Печальные новости принес я вам, дитя мое, — вздохнул дю Терн. — Несмотря на все старания, я, как видите, не мог достать себе монашеского платья. Проклятой кабатчик сжег все до последней нитки и объявил, что двери его дома заперты теперь для нас. Седая Борода изменил нам, да к тому же в кабаке его было совершено вчера ужасное преступление, из-за которого двое из наших арестованы. Все это так устрашило Лажонкьера, что он, бросив все и всех, уехал сегодня ночью из Парижа. Итак, я теперь остался один, не имею ни опоры, ни пристанища...

— Слава Богу! Выпутались вы наконец из этого гадкого заговора и будете по крайней мере в безопасности.

— Какая же безопасность, когда я должен вырвать Виолетту из рук ее мучителей! Или вы думаете, что я откажусь от своего намерения?

— Через три дня, в это самое время она будет уже свободна.

— Свободна! Виолетта свободна! Но это невозможно.. Неужели вы шутите надо мною? Не ослышался ли я? Как вы сказали?

— Я сказала, что через три дня она будет свободна, и сказала правду. Все уже устроено и подготовлено. Я была сегодня на дежурстве и во время прогулки заключенных успела переговорить с нею.

— Бедняжка в отчаянии? Плачет?

— Нет, она не падает духом и не теряет надежды, постоянно думает о вас и терпеливо ждет счастливой минуты освобождения, так как уверена, что вы ее освободите, — тихо проговорила Гудула, опуская голову все ниже и ниже, чтобы скрыть внезапно побледневшее лицо.

Великодушная девушка угадывала чутким сердцем все, что творилось в эту минуту в душе ее собеседника, и тяжело, и больно было отвергнутой Гудуле.

— Выслушайте меня, друг мой, и запомните хорошенько, что я скажу вам, потому что мне не придется более видеться с вами. Я должна быть осторожна; надзор в больнице очень строгий и мои отлучки могут заметить. Итак, я не могу больше приходить сюда. По той же самой причине не смею оставить вас в своей квартире, хотя и знаю, что вам придется скитаться по городу еще трое суток; но уже нечего делать, другого исхода нет.

— Но когда же все это кончится? — спросил дю Терн.

— По вторникам раздают заключенным белье, и так как мне поручена левая часть здания, та, в которой помещена...

Девушка запнулась, приостановилась на минуту, что всегда с ней случалось, когда приходилось произнести имя Виолетты, и затем продолжала уже несколько дрожащим голоском:

— Итак, во вторник вечером, в известный, назначенный для раздачи белья час, я войду к ней одна, так как пользуюсь полнейшим доверием больничного начальства. Я могу свободно расхаживать по всему госпиталю, не подымая своей траурной вуали, могу даже отлучаться на короткое время в случае крайней необходимости.

У влюбленных есть глаза только для любимой женщины, а потому шевалье и не заметил серого форменного платья Гудулы и ее скромного головного убора служащей при городской больнице.

— Обменяться с нею платьем будет делом нескольких минут. Мы почти одинакового роста. Я уже научила ее, как дойти до выходной двери. Никто не остановит ее, никто не заставит откинуть вуаль, так как я никогда не поднимаю вуали и выхожу за решетку несколько раз в день. На противоположной стороне бульвара, как раз против больничной решетки, на углу Конной площади, есть три громадных дерева, за которыми вы можете легко укрыться от зорких глаз больничных сторожей. Во вторник, около шести часов вечера, будьте на этом самом месте. Ровно в шесть часов из-за решетки выйдет и пройдет молча мимо вас женщина в таком же форменном платье, какое вы видите теперь на мне. Она перейдет Конную площадь и, так как местность тут заметно понижается, очень скоро совершенно скроется из виду, и тогда вы нагоните ее; уверившись, что это действительно она, вы уже сами можете решить — куда и как вам отправляться обоим, так как моя задача будет кончена, а продолжение ее будет уже лежать на вас самих.

— Но вы-то, вы-то, Гудула, как же? — тоскливо повторял дю Терн.

— Я буду молиться о вас в своей тесной келье, из которой меня не выпустят до часа обеда следующего дня, так что тогда только заметят побег заключенной. В нашем распоряжении будет, следовательно, восемнадцать часов, так что, если вы только сумеете распорядиться этим временем, вам будет нетрудно ускользнуть от преследований полиции.

— Но ведь негодяи схватятся за вас, Гудула! И кто знает, как заставят они вас поплатиться за высокое самоотвержение?

— Что могут сделать эти люди дочери агента, погибшего на королевской службе? — спросила девушка, подняв на дю Терна свои ясные глаза. — Я готова, я даже рада пострадать за вас... и за нее; но на этот счет можете быть покойны: я рискую разве только тем, что буду выгнана из госпиталя. Тогда я вернусь в квартиру покойного отца и буду там ждать исполнения данного вами обещания. О! Время покажется мне, конечно, очень долгим и немало придется мне выстрадать до того счастливого дня, когда я получу наконец от вас известие о том, что вы переехали за границу.

Дю Терн молчал. Он был счастлив, страшно, безмерно счастлив, но не мог выдержать ясного взгляда благородного, великодушного ребенка, жертвовавшего для него всем, даже собственной любовью. Только теперь понял он всю силу, все величие этого высокого, чистого чувства и бледный, смущенный искал слов для выражения того, что чувствовал; но, как нарочно, совершенно против воли и желания, не мог в то же время оторвать взгляда от жалких цветков, которые, может быть, были перед этим в руках Виолетты.

— Возьмите их, — сказала Гудула, вкладывая ему в руку тощие стебельки белой буквицы, сорванной, вероятно, на тюремной площадке. — Она сорвала их для вас. Вы скоро возвратите их ей. Одну травку сохраните на память обо мне.

И не дав ему даже времени ответить, Гудула убежала и скрылась скоро из виду.

Глава 4

IV

В восемнадцатом веке дела гражданские велись очень медленно, переходя иногда от одного поколения к другому; зато судопроизводство уголовное шло с невероятной, ужасающей быстротой. Уголовные процессы не откладывались в долгий ящик, их решали немедленно; но дело де Горна велось с какой-то особенной, лихорадочной поспешностью.

Убийство еврея было совершено в пятницу, 22 марта 1720 года, между пятью и шестью часами вечера. Виновные были арестованы почти сейчас же; им был сделан короткий допрос прибывшим на место преступления комиссаром и затем их заперли в Консьержери. Двух последующих дней, субботы и воскресенья, было вполне достаточно для производства следствия, так что в понедельник, 25 марта, уже открылось по этому делу заседание судебной палаты парламента, Ла Турнель, как называли ее в то время.

Пока судебная палата разбирала и обсуждала дело де Горна, регент Франции выдерживал во внутренних апартаментах Пале-Рояля приступы, против которых мог еле устоять.

Принц не любил чрезмерных строгостей, потому что был человек мягкий, гуманный, он скоро забывал обиды и оскорбления и охотно прощал врагам, которых у него было немало. Де Горн был тоже, конечно, не из числа его друзей и, несмотря на это, Филипп готов был воспрепятствовать процессу, готов был взять под свою надежную защиту врага, обреченного на позорную смерть. Но в то же время герцог Орлеанский был правитель правосудный и справедливый; в его глазах закон был равен для всех — и дворянин, унизившийся до преступления, заслуживал, конечно, меньше снисхождения, чем темный, погрязший в пороке человек. Два эти столь противоположные стремления боролись в благородной душе принца и он долго не знал, на что решиться, смущаемый еще более разнородными толками и советами своих приближенных. Измученный этой двухдневной нравственной борьбой, Филипп заперся, наконец, в своем кабинете, отдав первому своему камердинеру Кошу строжайший наказ не допускать в кабинет никаких просителей.

Утром регент принимал у себя своего первого друга и советника, герцога де Сен-Симона. Вельможа этот, славившийся умом, не хотел уехать в свое имение, где располагал провести Святую Пасху, не переговорив еще раз с принцем о деле, которое так затрудняло его. Совет этого герцога и пэра, человека строжайших нравственных правил и в то время горячего поборника прав и преимуществ благородного дворянства, был таков: учинить суд правый и скорый, не сообразуясь ни с высоким происхождением осужденного, ни с его родственными связями: «Всякий, кто будет просить вас о помиловании де Горна после совершения им такого гадкого, грязного преступления, будет думать единственно об интересах дома де Горнов и, поверьте, не будет вам верным надежным слугою», говорил Сен-Симон. По его мнению, надо было все предоставить решению парламента, хотя бы тот приговорил виновного к колесованию. Можно было только смягчить приговор, но ни в каком случае не отменять его.

Но де Горны были владетельные принцы и к тому же в Нидерландах и в Германии колесование считалось столь низкой, позорной казнью, что все родственники казненного до третьего колена лишались права дворянства. Отсечение головы не влекло за собой столь гибельных последствий; целый род не являлся ответственным за преступление, совершенное одним из его представителей.

Герцог де Сен-Симон был того мнения, что не следует повергать в отчаяние весь славный род де Горнов, и что потому регенту, сейчас же по произнесении приговора, необходимо заменить колесование обезглавлением и казнить молодого де Горна в тот же самый день. Совет герцога был одобрен принцем и Сен-Симон уехал от него вполне довольный тем, что сумел согласовать две такие разнородные вещи, как справедливость и неприкосновенность дворянских прав.

От этого решения до светлых надежд, питаемых Льевеном, было еще, как мы видим, слишком далеко. Впрочем, Филипп Орлеанский, уже, казалось, остановившийся на мнении Сен-Симона, все еще колебался и, для окончательного успокоения совести, решил посоветоваться с Дюбуа, Ло, а, может быть, еще и многими другими из своих приближенных.

Большими шагами ходил он по кабипету, как вдруг дверь тихонько приотворилась и в нее скромно проскользнула смиренная фигура Коша.

— Что еще такое? — резко повернулся к нему регент, принимая из рук камердинера какую-то бумагу со множеством подписей.

— Прошение, монсеньор.

— О графе де Горне, не так ли? Но я ничего не могу для него сделать.

— Монсеньор, бумага эта подписана всеми его родственниками и они принесли ее сюда уже после того, как в числе тридцати семи человек торжественно представлялись в судебной палате, в час заседания по уголовным делам.

— Неужели они позволили себе ворваться в парламент и оскорбить представителей судебной власти?

— Нет, монсеньор; знатные господа эти почтительно выстроились рядами и приветствовали проходивших мимо судей и советников низким иоклоном.

— Ну, это еще сносно, хотя и то не совсем уместно. Можешь идти. Смотри, не впускать никого!

Кош ретировался на цыпочках, а регент принялся опять беспокойно шагать по кабинету. Принцу не хотелось читать этого прошения, содержание которого было ему уже заранее известно, но первые строки как-то нечаянно попались ему на глаза и он прочел следующее.

«Монсеньор! Верноподданные его величества, имена коих следуют ниже, смиренно представляют на милостивое благоусмотрение вашего королевского высочества, следующие показания. Во-первых...»

«Вероятно, пойдут, по обыкновению, длиннейшие тирады о славном, древнем роде де Горнов. Напрасно рассчитывают господа эти тронуть меня такими аргументами! — пожимая плечами говорил про себя Филипп. — Дворянин-убийца не может причислить себя к благородному сословию. Любопытно, однако, ознакомиться с их доводами».

«Во-первых, принц Фердинанд де Линь и д’Амблиз, единоутробный дядя графа Антуана-Жозефа де Горн, ныне заключенного в Консьержери, законно отрешен с 1717 года от управления страной по причине сумасшествия.

Во-вторых, отец принцессы де Горн, дед упомянутого Антуана-Жозефа, тоже потерял рассудок за три года до своей кончины».

«Какое мне до всего этого дело!» — подумал регент.

Удивление Филиппа Орлеанского было очень естественно, потому что в те далекие от нас времена не научились еще злоупотреблять наследственным мозговым расстройством и процесс де Горна был, вероятно, первым, в котором старались оправдать преступление наследственным ненормальным умственным состоянием.

Принц продолжал чтение.

«В-третьих, граф Амбруаз де Горн, бывший форстмейстер, родной дядя Антуана-Жозефа, содержатся по той же самой причине уже семнадцать лет в уединенном замке, под строжайшим надзором».

«В припадке бешенства он убил свою супругу, Агнесу-Бригитту де Креки, но правительство Фландрии и Брабанта признало его только достойным отрешения от должности ввиду наследственных припадков сумасшествия».

«Вышеупомянутый дядя обвиненного Антуана-Жозефа нашел однажды возможность вырваться из своего строго охраняемого замка и на дороге ему попались навстречу два капуцина из Рюремонда, на которых он бешено накинулся, требуя, чтоб они отреклись от веры в Бога».

«Амбруаз де Горн был в это время вооружен четырьмя заряженными пистолетами, которые он отнял у проезжих путешественников».

«Один из монахов так перепугался, что имел слабость произнести требуемые страшные слова. Несчастный граф Амбруаз размозжил ему голову, крикнув, что негодяй-вероотступник должен быть по всей справедливости отправлен тотчас же к сатане».

«Другой же капуцин, хотя и не поддавался безумным требованиям графа Амбруаза, потерпел ту же участь. Граф убил его на том основании, что чистая душа его должна отлететь прямо в рай и что смертью этой он стяжает себе мученический венец».

«Хорош, нечего сказать, этот граф Амбруаз! — усмехнулся регент. — Каков дядюшка, таков и племянник! И если все эти де Горны в свойстве с моей матерью, то, признаюсь, у меня очень недурненькое родство. Надо, однако, дочитать интересную просьбу до конца, хотя не мудрено и так догадаться, к чему ведет этот перечень достоинств семьи де Горнов».

«В-четвертых, граф Антуан-Жозеф де Горн, имеющий от роду двадцать два года, внук и племянник предыдущих, и сам страдал недугом, признанным врачами брабантскими и судебными властями австрийских Нидерландов за легкое помешательство.

В-пятых, хотя мы, нижеподписавшиеся, и не вмешивались в дело ареста графа Антуана-Жозефа де Горна, но сделали это не из какого-либо опасения или страха, а единственно для соблюдения благопристойности».

— Какая дерзость! — вскричал с негодованием герцог Орлеанский.

И прочел далее:

«Правосудие внемлет этим резонным доказательствам, приведенным нижеподписавшимися; они должны значительно послужить в пользу упомянутого Антуана-Жозефа».

«Доведя все вышеизложенное до сведения вашего королевского высочества, нижайше просим исходатайствовать у короля, державного монарха, полного сложения вины с вышеназванного родственника нашего».

— И затем следуют подписи знатнейших, громких имен французского дворянства, — вскричал регент, выронив из рук прошение. — Люди эти хотят, чтоб я помиловал человека, совершившего такое гадкое, низкое преступление! Нет, господа! Я иначе понимаю правосудие, и если б этот самый граф Амбруаз, которого ваши брабантские судьи посадили в сумасшедший дом, если бы он убил этих несчастных капуцинов во Франции, я казнил бы его без всяких разговоров, как велю теперь казнить его племянника, Антуана-Жозефа. Вы говорите, что он не в полном разуме? Пусть будет по-вашему! Вы говорите, что его надо беречь и охранять, но не наказывать. Я и хочу его вылечить, только не иначе как на Гревской площади, рукой искуснейшего медика — парижского палача!

— Гревская площадь!.. Палач! Что за ужасы! Молчите, молчите, Филипп, если хоть немножко любите меня! — защебетал вдруг мягкий, приятный голосок над самим ухом принца, и миниатюрная пухленькая ручка зажала ему рот.

Регент быстро обернулся и увидел перед собой мадам де Парабер. Смугленькая, живая, очаровательная маркиза, Маленький Черный Вороненок, как называли ее на ужинах в Пале-Рояле, уговорила ни в чем не умевшего отказать ей Коша нарушить строгий приказ принца и впустить ее к нему. Осторожно приотворила она дверь и на цыпочках подкралась к Филиппу, погруженному в невеселые размышления.

— Ну, это уже из рук вон! — с досадой проговорил регент. — Я же сказал, чтобы никого не пускали! Вам ведь известно, маркиза, что после шести часов вечера я принадлежу вам и приятному обществу друзей наших, но до этого счастливого момента я должен, я обязан заниматься серьезным делом.

— Фи! Не говорите таким тоном, Филипп, это вам совсем не к лицу! Я не узнаю даже в вас своего обыкновенно любезного, приятного собеседника. Как! Я подкрадываюсь к вам для того, чтобы поцеловать вас, а вы фыркаете и чуть не становитесь на дыбы? Славная встреча! Приберегите лучше свои высокопарные громкие слова для этого противного Дюбуа, а мне до ваших серьезных рассуждений нет никакого дела!

— Маркиза, да повторяю же вам...

— Хороши дела! — продолжала расходившаяся мадам де Парабер. — Застаю вас в приятном разговоре с самим собою, слышу ужасные слова: палач, Гревская площадь... Готова держать пари, что дело касается бедного де Горна.

— А если бы и так? — нетерпеливо крикнул регент. — Не желаете ли и вы вмешаться в эту гадкую историю?

— А почему бы мне и не вмешаться? — кротким, смиренным голоском переспросила маркиза. — И при дворе, и по городу все теперь только и говорят, что об этой ужасной истории, да и к тому же несчастный де Горн еще так молод!

— Ну вот, и вы разжалобились над его судьбою! Не достает только того, чтоб вы пришли просить о его помиловании!

— А если бы я действительно просила вас об этом? Если бы я умоляла вас, Филипп, сжалиться над...

— Маркиза! — прервал ее регент, лицо которого омрачалось все более и более, — уже не раз говорил я вам, что терпеть не могу вмешательства женщин в дела управления королевством! А в настоящем случае должен вам сказать, что заботливость ваша о судьбе господина де Горна даже крайне удивляет меня.

— Как! Вы ревнуете? Не забудьте, что это еще первый, до сих пор небывалый припадок ревности! — И мадам де Парабер залилась звонким беззаботным смехом.

— Кто говорит вам о ревности, маркиза? Откуда явилось у вас такое глупое предположение?

— Но чего же вы так сердитесь, Филипп? Ревнует только тот, кто любит; не мешайте же мне хотя мечтать о том, что вы немножко любите меня. Притом, положа руку на сердце, признайтесь что встреча ваша с этим молодым безумцем на оперном балу в моей ложе до сих пор не выходит у вас из головы и что именно это неприятное воспоминание так волнует вас и в настоящую минуту?

— А вы, маркиза, со своей стороны, тоже должны сознаться в странности и неуместности такого горячего заступничества за виновника этой смешной сцены в вашей ложе, — отвечал задетый за живое герцог Орлеанский. — Или вы уже считаете меня слишком покладистым и сговорчивым, что осмеливаетесь...

— Я считаю вас благороднейшим, великодушнейшим человеком и потому только решаюсь обратиться к вам с просьбою о несчастном, молодость и высокое происхождение которого дают уже некоторую надежду на снисхождение.

— Молод! Благороден! Действительно, основательные, резонные причины к тому, чтоб заставить меня сделать несправедливость. Не советую вам, маркиза, попусту терять слова и отнимать у меня дорогое время.

— Подождите, подождите! Имейте терпение выслушать еще одно...

— Любопытно, очень любопытно узнать важный аргумент, который должен меня заставить помиловать убийцу-вора...

— О! Какие гадкие слова и как вы пожалеете о них сейчас же.

— Но вы положительно злоупотребляете моим терпением, маркиза. Скажете ли вы, наконец, почему должен я простить этого преступника?

— А между тем это так просто, так понятно... и я удивляюсь, что вы еще не угадали.

— Я не мастер угадывать загадки, маркиза, и вы лучше приберегли бы их для герцогини дю Мэн и для педантов, посещающих ее скучные салоны.

— Хорошо, хорошо, Филипп! Но я узнаю, что вы поймете и одобрите меня. Не забыли вы того вечера, когда мы были с вами в театре и смотрели трагедию Корнеля, в которой выставлен заговорщик-римлянин, идущий против своего покровителя и благодетеля?

— Цинна?

— Да, да, да! А как звали этого великодушного императора?

— Ну, Август! Что же дальше?

— Да, Август. И Август велит сесть этому виноватому перед ним римлянину, напоминает ему все милости, которыми он его осыпал, кротко упрекает его в измене и наконец протягивает ему руку примирения, произнося этот знаменитый стих:

«Soyons amis, Cinna, c’est moi qui t’en convie»[1].

— Я знаю, что благородный, высокий характер этот восхищает вас, Филипп, не меньше чем меня.

— Понимаю вас теперь, прекрасная маркиза, но советовал бы вам, прежде чем давать советы, изучить хорошенько римскую историю. Во-первых, я очень доволен тем, что совсем не похож на Августа, этого честолюбца и лицемера, а затем, откуда взяли вы, что де Горн может быть поставлен на одну доску с Цинной? Цинна был заговорщик, но, насколько мне известно, он не убивал бедняка-жида, чтобы обобрать его последние деньги.

— Монсеньор, — проговорила мадам де Парабер, — сравнивая вас с императором Августом, я имела в виду только высокие черты вашего характера. Так же как и он вы всегда готовы простить тому, кто оскорбил вас.

— Да, если бы граф оскорбил одного меня...

— Но ведь он совершил это ужасное преступление в припадке безумия. Достаточно уже одного того, что граф, оскорбил вас публично, при двадцати свидетелях вызывал на дуэль, достаточно и этого, чтобы убедиться в ненормальности его умственных способностей и простить ему, как человеку больному.

— Как! Я должен помиловать этого сумасбродного негодяя! Нет, маркиза! Вы сами, кажется, потеряли способность здравого суждения и не совсем понимаете то, что говорите.

— Ошибаетесь, монсеньор. Если я решилась говорить с вами об этом деле, то, поверьте, только для того, чтоб не пострадала ваша собственная честь. Я не хочу, чтоб сказали, что герцог Орлеанский дал погибнуть де Горну на эшафоте из личной мести.

— А кто же это скажет, позвольте вас спросить?

— Весь Париж, монсеньор; скажут все, кто знает о вашей ссоре с де Горном на оперном балу. Скажут, конечно, что граф был моим любовником и что смерть его освободила вас от соперника. Враги ваши, а их у вас немало, кричат и при дворе, и по городу, что вы отказались от поединка с благородным дворянином, своим родственником, и теперь ищете случая обесчестить весь род де Горнов позорной казнью счастливого соперника.

— Но это гнусно! Невозможно! — вскричал Филипп Орлеанский. — Если бы я был уверен в том, что это правда, что мне действительно приписывают такие низкие чувства, считают меня способным на такую подлость...

— Если бы вы уверились в этом, монсеньор, если бы я доказала вам, что это правда, что бы сделали вы тогда?

— Конечно, я сейчас же отправил бы безумца этого на родину. Принесла его нелегкая еще к нам во Францию!

— А-а! Наконец-то узнаю я вас, монсеньор! Узнаю в вас своего великодушного, благородного Филиппа! — вскричала мадам де Парабер.

И подбежав к двери кабинета, она отворила и сказала громко:

— Пожалуйте, господа! Дело наше выиграно!

Но ловкая маркиза прогадала. Так искусно, так проворно выхваченное помилование Антуана-Жозефа выскользнуло у нее из рук единственно из-за того, что она слишком поторопилась поделиться интересной новостью с другими. Она не ошиблась в благородном сердце Филиппа Орлеанского, но залетела уже слишком высоко, рассчитывая руководить решением и волей регента французского королевства.

Предупрежденная об опасности, грозившей бедному де Горну, которого, сама того не подозревая, женщина эта толкнула на гибель, назначая ему свидание в маленьком домике в Аньере, она решила теперь сделать все возможное для его спасения. Трудную задачу взяла на себя задам де Парабер, немало дипломатической женской хитрости пустила в ход прелестная фаворитка Филиппа Орлеанского, потому что не легко было смягчить и тронуть сердце принца, не возбуждая его ревности, не совсем-то приятным воспоминанием столкновения с де Горном в ее ложе.

Уговор маркизы с родными бедного графа испортил все дело.

Камердинер Кош, пропустив мадам де Парабер, спрятал за дверью кабинета депутацию избранных из числа всех подписавших прошение.

На зов маркизы вошли в кабинет: герцог д’Авре, маркиз де Креки и князь де Куртене. Появление этих господ в одно мгновение сделало из Филиппа совсем другого человека. Он сейчас же вспомнил, что они хотят вырвать у него решение, противное обязанностям честного правителя государства, и в тот же миг влюбленный, мягкий, снисходительный Филипп уступил место беспристрастному регенту Франции.

Принц сейчас же подошел к маркизе, взял ее под руку и почтительно довел до двери кабинета.

Мадам де Парабер поняла, что герцог ее выпроваживает и что де Горн пропал.

Затем регент подошел к благородным просителям и, гордо откинувшись назад, сказал им:

— Я знаю, господа, что привело вас ко мне: вы пришли просить помилования графа де Горна.

— Точно так, монсеньор, — отвечал герцог де Креки, — и мы надеемся столько же на правосудие, сколько на милость вашего королевского высочества.

— Мне крайне прискорбно отказать вам, господа, — продолжал герцог Орлеанский, — но я дал клятву следить за строгим исполнением законов королевства; и правосудие, к которому вы взываете, должно быть равно для всех... Долг запрещает мне щадить виновного.

— Монсеньор, соблаговолите обратить внимание на печальные последствия этой казни; позор отразится на благороднейших семействах Франции и других государств.

— Позор не в приговоре, не в казни, а в самом преступлении.

— Монсеньор, родственный нам дом де Горнов имеет честь быть связанным узами родства и с вашим.

— Что же делать, господа! — отвечал с достоинством герцог Орлеанский, — и я должен буду делить с вами позор и бесчестье.

И затем, властным, повелительным жестом регент дал им понять, что беседа окончена, и смущенные, пристыженные вельможи, потупив голову, вышли из комнаты, не осмелившись возражать ни слова.

Едва успели выйти из кабинета родственники де Горна, как герцог, кинувшись в кресло, позвонил Кошу.

Верный служитель, напуганный неудавшейся хитростью, в которой принимал участие, дрожа от страха, вошел в комнату и смиренно остановился у двери, покорно ожидая грозной бури, имевшей разразиться над его виновной головой.

— Подойди! Подойди ближе! — крикнул ему герцог Орлеанский. — Как осмелился ты нарушить отданное тебе приказание?

— Монсеньор... — пробормотал злополучный камердинер, — это уже не моя вина. Маркиза уверила меня...

— Оставь маркизу в стороне, но только помни: на этот раз я прощаю тебя за твою прежнюю службу; но если ты еще когда-нибудь осмелишься впустить ко мне кого бы то ни было без моего позволения, я сейчас же прогоню тебя, слышишь? Выгоню в ту же минуту!

— Монсеньор, клянусь вам...

— Довольно. Ты покажешь это мне на деле. В настоящую же минуту можешь только ответить на мои вопросы, но не советую тебе лгать, потому что за ложь придется жестоко поплатиться. Куда отправилась, выйдя отсюда, маркиза де Парабер?

— Монсеньор, маркиза бегом спустилась с лестницы и кинулась к своей карете, которая дожидалась ее на углу улицы Валуа. В карету с нею сел какой-то неизвестный.

— Мужчина?

— Точно так, монсеньор. По виду какой-то слуга. Он сопровождал маркизу и тогда, как она приехала в Пале-Рояль и, как я слышал, следует за нею всюду в последние два дня.

— Наверно, какой-нибудь агент де Горнов. Ну, и что же было дальше?

— Кучер повернул к улице Нёв-дес-Пети-Шам и пустил лошадей крупной рысью.

— Счастливого пути, прелестная маркиза! — сказал сквозь зубы все более и более раздражавшийся Филипп. — Убирайся, бездельник! Пошел, сыщи мне Дюбуа! — крикнул он лакею.

— Монсеньор, мне не придется далеко идти, потому что господин министр встретился в передней с герцогом д’Авре и его друзьями и уже приказал доложить, что желает видеть ваше королевское высочество.

— Он один?

— Никак нет, монсеньор, Господин министр привел с собою господина Ло.

— Тем лучше. Проси их обоих ко мне.

Кош, восхищенный тем, что отделался так легко, поспешил исчезнуть, и через несколько минут дверь кабинета снова отворилась и в ней показалась сперва холодная, надменная физиономия шотландца, а за ней улыбающееся, против обыкновения, лицо первого министра.

— Вы, вероятно, встретили господ, вышедших сейчас отсюда, и по физиономиям их, конечно, догадались о том, как отнесся я к их просьбе? — спросил регент.

— Да, да, достойнейшие вельможи эти имели очень расстроенный, смущенный вид. Они взялись, конечно, немного поздно за дело защиты своего благородного родственника.

— А разве приговор уже состоялся?

— Полчаса тому назад. Граф Антуан-Жозеф де Горн и соучастник его Лоран де Милль, величающий себя отставным капитаном, будут подвергнуты пытке, а затем колесованы на Гревской площади. О! Господа судьи не пощадили на этот раз виновных, в приговоре нет даже ретантума.

— Это еще что такое? — спросил Филипп.

— Так называется тайное предписание, которым уголовный суд смягчает иногда строгость приговора, уполномочивая палача задушить осужденного на смерть перед колесованием.

— Однако, господ, заседающих в уголовной палате, нельзя обвинить в слабости и нерадении; но рвение это я нахожу уже чрезмерным и потому считаю своей обязанностью обсудить его. Садись-ка к столу и пиши, что я продиктую.

— Что же именно?

— Я освобождаю обвиненных от пытки и колеса и заменяю колесование отсечением головы. Завтра утром обоим преступникам должны отрубить головы на главном внутреннем дворе Консьержери. Пиши же скорее, я должен подписать.

— Монсеньор, я не стану этого писать.

— Это почему?

— А потому, что осужденные непременно должны быть подвергнуты пытке и затем колесованы, не иначе как на Гревской площади.

— Но я не хочу, чтоб они были колесованы! Я сейчас только отказал трем благородным представителям высшего дворянства в помиловании де Горна, потому что совершенное им преступление действительно достойно казни, но бесчеловечные истязания и пытки считаю излишними и бесполезными.

— Бесполезными, монсеньор! Вы считаете бесполезным внушительный пример, долженствующий подействовать весьма благотворно на субъектов, замышляющих что-либо неблагонамеренное? Ведь дело идет об убийстве и ограблении скупщика акций королевского банка.

— Для меня положительно безразлично, были это акции или луидоры. Знаю только, что по праву происхождения де Горн должен поплатиться головой за совершенное им преступление и он будет обезглавлен, но никак не колесован. А так как было бы несправедливо применить более жестокое наказание к его соучастнику, то замена одной казни другою распространяется и на этого Милля.

— В таком случае, можете поискать кого-нибудь другого для сочинения вашего рескрипта, — холодно сказал министр. — Что же касается меня, то я не имею ни малейшего желания принимать участие в составлении акта, который повлечет за собою подрыв общественного доверия к делам банка и в конце концов совершенно расстроит финансы государства.

— Итак, ты отказываешься исполнить мое приказание? — крикнул выведенный из себя Филипп.

— Отказываюсь, и впоследствии вы сами будете благодарить меня за это.

Дюбуа говорил так уверенно и спокойно, что герцог, вместо того чтобы писать приказ об изменении казни, принялся ходить взад и вперед по кабинету.

— А вы, Ло, того же мнения? — спросил он, остановившись вдруг перед изобретателем системы.

— Да, монсеньор, — сказал уверенным тоном шотландец. — Энергичные меры необходимы для предупреждения новых преступлений. И без того уже распускают весьма неблагоприятные слухи касательно нашей новой системы, с которой, как вам известно, тесно связаны интересы и благоденствие королевства. Если уже убийство самого известного маклера улицы Кенкампуа не будет наказано с примерной строгостью, то доверие общества к делам нашего банка будет окончательно подорвано и мне, как ответчику, останется тогда только сложить с себя обязанности директора Миссисипской компании и генерального контролера финансов королевства и уступить их вашему королевскому высочеству.

— Да и к тому же, монсеньор, — подхватил Дюбуа, заметивший, что аргументы Ло уже несколько поколебали решение принца, — освободив осужденных от пытки и колеса, вы лишитесь удобного случая собрать важные сведения по заговору известного вам Лажонкьера.

— Как! Преступники эти замешаны и в заговоре полковника?

— Де Горн — едва ли; по крайней мере у нас нет данных, указывающих на его участие; но касательно пьемонтца почти достоверно известно, что он имел сношения с этим неуловимым Лажонкьером. Показания капитана могут быть очень важны, а ведь ничто не развязывает так язык, как ужасы и адские мучения пытки.

— Конечно, если бы ты был уверен в участии негодяя этого в заговоре Лажонкьера, то я, может быть, и согласился бы, для безопасности короля...

— Но тот, кто мог бы дать нам верные, основательные сведения, тот человек уже не существует, монсеньор. Сыщик, взявшийся арестовать лже-командира Барони и не вернувшийся из своей опасной экспедиции, был бы нам теперь очень и очень полезен, но его, вероятно, уже нет в живых. А все же, не мешает послушать господина де Милля.

— Ну, этого еще, пожалуй, можно, но только никак не де Горна. Правосудие требует одного — его казни, и он будет казнен, но освобожден от пытки.

— Однако, монсеньор, — улыбнулся Дюбуа, — давно ли вы так красноречиво отстаивали принципы справедливости, а теперь уже удаляетесь от своего первоначального воззрения. Справедливо ли изменять решение суда для главного зачинщика гадкого, гнусного преступления и оставлять во всей силе приговор его соучастника, лица уже второстепенного? Кто первый ранил еврея? — Граф де Горн, по собственному его признанию.

— Он, по крайней мере, не грабил, — поторопился добавить регент, чувствовавший, что почва уже ускользает у него из-под ног.

— Но вы и в этом не уверены, монсеньор, — продолжал Дюбуа. — Уже если пьемонтец взялся один покончить и ограбить жида, значит, все было заранее условлено и обдумано.

— Довольно! — прервал его Филипп. — Как я решил — так и будет! Приказ напишется и без тебя. Только упрямство твое ни к чему не поведет, — прибавил он резко, — потому что еще сегодня утром говорил я об этом деле с Сен-Симоном и дал ему слово не допускать кровавой расправы, щадя не преступника, а знатную родню его.

— А-а, наконец-то вы договорились, монсеньор, — обрадовался Дюбуа. — В угоду герцогу де Сен-Симону вы готовы даже идти против решений парламента и возбудить народное неудовольствие. Делайте, что угодно, монсеньор! Одобрение Сен-Симона и признательность фламандской мелюзги будут для вас, конечно, достаточным вознаграждением. Я умываю руки.

— Послушайте, любезный Ло, — обратился смущенный, взволнованный герцог к шотландцу, — забудьте на минуту свои финансовые расчеты и, как честный, благородный дворянин, скажите мне откровенно: имею ли я право позорить имя де Горнов, допустив колесование виновного?

— Монсеньор, — медленно отчеканивая слова, отвечал шотландец, — отец мой владеет богатыми поместьями в Шотландии; мать моя, Жанна Кемпбелл, состоит в родстве с герцогом д’Аржильским; следовательно, я действительно могу говорить, как благородный дворянин. Когда граф де Горн, один из славных предков Антуана-Жозефа, был казнен 15 июня 1568 года перед городской ратушей в Брюсселе вместе с кузеном своим Эгмонтом, то ему действительно была отрублена голова, и герцог Альбский не отказал осужденному в этой последней милости, потому что герой этот погиб за защиту своей родины, не совершив иного преступления. Полагаете ли вы, монсеньор, что потомок его — вор и убийца, заслужил то же самое?

— Вы правы, сударь, — сказал герцог Орлеанский, — на эшафот вступают только благородные дворяне, погибающие за благородную, святую цель. Граф де Горн будет колесован.

[1] Будем друзьями, Цинна, — это мне так же выгодно, как и тебе.

Глава 5

V

Червонный туз имел роковое влияние на судьбу де Горна: он был причиной фатального проигрыша на Сент-Жерменской ярмарке, он же, в лице шотландца Ло, изменил решение принца касательно смягчения казни.

Пока решалась участь несчастного графа во внутренних покоях Пале-Рояля, друзья его все еще не теряли надежды и хлопотали даже более именитых родственников осужденного. Вельможи, подписавшие прошение поданное регенту, думали не столько о спасении молодого де Горна, сколько о своих собственных интересах. Хотя они и старались исходатайствовать полное прощение, но примирились бы и с обезглавлением, которое избавляло их от беспокойного родственника и в то же время ничем не вредило им и их потомству.

Маркиза же и верный служитель Льевен любили не себя, а самого графа, особенно Льевен, который был предан своему молодому господину, как верная собака.

Анализировать чувства мадам де Парабер было, конечно, гораздо труднее.

Сердце женщины вообще очень изменчиво, а во времена регентства в женской любви было не столько нежности и глубины чувства, сколько мелкого тщеславия и чувственности.

Мадам де Парабер пленилась красотой, молодой отвагой гордого аристократа, который ничем не походил на окружавшую ее толпу льстецов и обожателей, да и самая завязка интриги на маскараде обещала так много новых ощущений пресыщенной светской женщине.

Победа над молодым безумцем льстила самолюбию маркизы и в то же время освобождала хоть урывками от золотых цепей, налагаемых на нее званием фаворитки герцога Орлеанского; цепи эти возмущали и тяготили мадам де Парабер.

Любовь к де Горну могла вызвать в ней вспышку, необдуманный, неосторожный шаг; но это была не та любовь, которая приносит жертвы. Одним словом, очаровательная маркиза не задумалась бы обмануть ради молодого графа своего высокого покровителя, но покинуть из-за него Филиппа она никогда бы не решилась.

Защищая Антуана-Жозефа, стараясь во что бы то ни стало спасти его, мадам де Парабер не имела, между тем, ни малейшего желания отказаться от веселой светской жизни и не собиралась бежать с де Горном.

Женщина эта просто следовала минутным влечениям своего сердца. Правда, сочувствовала она и несчастью ближнего, потому что брала всегда сторону слабого и угнетенного, но, главным образом, любила сильные ощущения.

Поражение, которое пришлось потерпеть бедненькой маркизе в кабинете принца, только разожгло ее упрямство и, садясь в экипаж, ожидавший ее на углу улицы Валуа, она дала себе слово во что бы то ни стало добиться освобождения де Горна.

С тоскою и нетерпением ожидал ее возвращения Льевен. В отчаянии он уже решился прибегнуть к посредничеству женщины, которая была косвенной причиной гибели его господина и которая одна только и могла повлиять на регента.

Честный фламандец уже целые три дня не находил нигде покоя. Без устали носился он по Парижу; то бежал в отель д’Авре, то к маркизе, то в Консьержери, где услужливый тюремщик, конечно, за хорошую плату, сообщал ему известия о бедном заключенном, надо было поспеть и в харчевню предместья Сен-Дени, содержатель которой, тоже фламандец, брался доставить помилованному или бежавшему де Горну лошадей и необходимое платье и помочь ему добраться до границы.

Но наступил уже понедельник, а верный Льевен добился только одних обещаний. Он знал, что в этот роковой день должно состояться решение парламента; знал и то, что в Пале-Рояль должна отправиться торжественная депутация от родственников графа, депутация, которую взяла под свое покровительство маркиза де Парабер, Льевен все еще не терял надежды и потому, завидев маркизу, он торопливо кинулся к ней, чтобы поскорее узнать, какая участь ожидает его бедного господина. Ему не пришлось долго томиться неизвестностью, потому что обманутая в своих надеждах маркиза крикнула ему еще издалека:

— Ничего не могла я сделать! Принц сперва поддался на мои просьбы, а потом, когда вошла депутация, заупрямился и даже рассердился. Меня он вывел из комнаты, чуть не выгнал, а в приемной зале я наткнулась на Дюбуа и Ло. Зловещие вороны прилетели, чуя добычу! Они не отстанут теперь от регента, пока не добьются своего. Они вырвут у него приказ о казни!

— О казни! — вскричал в ужасе Льевен. — Да разве приговор уже состоялся?

— Он только что подписан; Дюбуа кричал об этом во все горло в кабинете принца, так что я все слышала из соседней комнаты. Эти приказные негодяи приговорили его к колесованию.

— К колесованию! Боже милостивый! — зарыдал Льевен. — Двадцатидвухлетнего юношу могли приговорить к колесованию... Но где же... где тогда правосудие во Франции!

— Да! Вот что они сделали, — продолжала с негодованием мадам де Парабер. — У этих кукол в красном платье нет сердца, их не разжалобишь ничем! Стоило терять время попусту! Надо было действовать. Филиппу страшен этот грозный парламент, он боится вступать с ним в открытую борьбу. Ну а я еще попробую вырвать из ваших цепких когтей, несчастную жертву, бесчеловечные тираны!

— Сударыня! Да благословит вас сам Господь за то, что вы не покидаете моего бедного господина. Но, осмелюсь спросить, как надеетесь вы спасти его?

— Я еще ни на чем не остановилась, у меня нет определенного плана, но, как женщина, я добьюсь своего. Я осыплю золотом тюремщиков, подкуплю полицию — и двери темницы откроются. Если же не удастся вырвать бедного графа из тюремного замка, то можно будет освободить его уже на пути к эшафоту. Мне нужна твоя помощь. Садись скорее со мной в карету, потому что нам нельзя терять ни одной секунды!

— Но куда намерены вы ехать, сударыня? — спросил слуга.

— На Вандомскую площадь, в свой отель, — отвечала маркиза. — Я поскорее соберу своих людей, у меня их немало, и они сумеют справиться с конвоем, который будет сопровождать позорную колесницу от Консьержери до Гревской площади.

Льевен был очень тронут благородным порывом маркизы, но далеко не разделял ее уверенности в успехе. Печально склонив голову, раздумывал он о том, как шатки и как жалки надежды на спасение бедного графа; но вдруг какая-то новая мысль мелькнула у него в голове и он спросил маркизу:

— Вы, сударыня, действительно решились испробовать все, что возможно для спасения моего бедного господина?

— Говорю же тебе, что готова для этого пожертвовать всем своим состоянием, даже, если нужно, самой жизнью!

— Ну, в таком случае, я должен сказать вам, что знаю человека, который для спасения графа может сделать больше, чем целый полк солдат.

— Почему же ты до сих пор не пошел к нему?

— Я все надеялся, что можно будет обойтись и без его помощи, но теперь уже придется обратиться к нему.

— Чего же ты медлишь?

— А я не знаю, согласитесь ли вы, сударыня, ехать к нему со мною.

— Только-то! — вскричала мадам де Парабер, торопливо садясь в карету, так как Льевен уже отворил дверцу и спустил подножку. — Скажи кучеру, чтобы он вез нас скорее к этому человеку.

Фламандец не заставил повторить приказания. Сказав кучеру куда ехать, он осторожно влез в карету и смиренно уселся против мадам де Парабер. Экипаж быстро покатился по направлению к бульвару.

— Я имею при себе пятьсот луидоров, — начала маркиза, — и могу дать ордер в кассу Париса де Верне на уплату суммы еще вдвое большей. И потому могу хорошо заплатить этому человеку, к которому ты меня везешь.

— Деньги, конечно, не мешают, сударыня, но еще более значения имеет ваше имя и влияние ваше на монсеньора регента. Из-за этого только и просил я вас ехать со мною. Но я имею в запасе еще кое-что.

— Что же? Ты думаешь силою заставить этого человека исполнить твое требование?

— Силою тут ничего не поделать. Я хочу только напомнить ему об одной когда-то оказанной ему услуге.

— Кем же оказана была эта услуга?

— Моим господином, сударыня. Месяц тому назад граф спас ему жизнь.

— В таком случае мы уже заранее можем быть уверены в успехе, потому что надо быть чудовищем неблагодарным, чтобы забыть такую важную услугу. Ты говоришь, что этот спасенный графом человек может...

— Все в его руках.

— Ах, как мне хочется скорее к нему приехать! И как мы долго едем! Где мы теперь?

— Теперь нам уже недалеко, сударыня.

— Но, наконец, куда же мы едем?

— В конец улицы Пуассоньер; мы теперь уже в нее въезжаем.

— К кому?

— К палачу Сансону.

— Как! Ты осмелился везти меня к палачу? — вскричала в ужасе мадам де Парабер.

— Но, сударыня, в настоящую минуту он один может помочь нам в спасении несчастного графа, и я имею основание думать, что он не откажет нам в помощи.

— Ты говоришь, что господин твой спас ему жизнь? Но как могло это случиться?

— Сударыня, это длинная история, а теперь не время рассказывать ее, потому что мы уже подъезжаем к дому Сансона. Скажу вам только, что однажды ночью мы с графом освободили этого господина от двух разбойников, которые тащили его связанного, намереваясь покончить с ним.

— Он, значит, должен тебя узнать?

— Конечно, он узнает меня, и я напомню ему его обещание не забыть оказанной ему услуги.

— Я, со своей стороны, уверена, что он не откажет мне в моей просьбе когда узнает, кто обращается к нему. Палач! — содрогнулась маркиза, — Я приехала просить палача! Впрочем, лучше обратиться к палачу, чем умолять противного Дюбуа, или этого притворщика-шотландца.

— Сударыня, мы приехали.

— Боже мой! Я должна войти в дом палача! Меня ждут к ужину в Пале-Рояле, а я стою у дверей... Впрочем, что за беда. Пойдем! Мне уже давно хотелось видеть этого человека.

Льевен выскочил из экипажа и подал руку мадам де Парабер; она знаком приказала кучеру отъехать и ждать ее несколько подальше.

Дом Сансона имел вид богатого барского отеля.

Он существует еще и до сих пор и находится на углу улицы Папильон, но так как выдержал немало преобразований и переделок, то теперь уже почти неузнаваем. Купленный Шарлем Сансоном в 1717 году, он оставался собственностью семейства Сансонов до 1778 года. В этом году он был продан Шарлем Анри, тем самым, который позже казнил короля и королеву Франции, господам Папильону и Рибуте, которые на месте прекрасного сада палачей Сансонов провели улицы; улицы эти ими же были застроены и до сих пор сохранили имя своих основателей.

Во времена Шарля Сансона жилище парижского палача состояло из просторного двухэтажного здания, стоявшего среди обширного двора. За домом расстилался большой тенистый сад или, вернее, парк, переходивший наконец в настоящий лес.

Хозяин дома, дикарь и меланхолик, проводил в этом уединенном уголке своих владений большую часть дня во всякое время года и в минуту приезда маркизы был тоже в саду. Так было доложено и Льевену, который спросил у прилично одетого слуги, можно ли видеть господина Сансона.

— Нам необходимо переговорить с твоим хозяином сейчас же, — нетерпеливо проговорила маркиза. — Веди нас к нему!

Слуга, напуганный важным видом и повелительным тоном мадам де Парабер, не осмелился возражать и предложил посетителям следовать за собою. Он провел их большим двором в широкие проходные сени, выходившие в сад; затем, хорошо утрамбованной и усыпанной песком дорожкой он довел их до тенистой рощи.

Маркиза была до того поражена всем, что видела, что положительно не могла придти в себя от удивления. Никогда не воображала она, чтобы парижский палач жил таким барином, на такую широкую ногу. Но ей пришлось удивляться еще многому.

Еще издали увидела она сидевшего на дерновой скамье, под тенью векового вяза, человека высокого роста, приличного внешнего вида. Заметив подходивших, человек этот встал и держа шапку в руке, вежливо и деликатно подошел к маркизе. Провожатый исчез и мадам де Парабер со следовавшим за нею Льевеном очутилась лицом к лицу с парижским палачом.

— Сударыня! — обратился к ней Шарль Сансон, — дом этот редко пользуется честью посещения особ высокого звания. Не смею осведомляться о причине, приведшей вас сюда, пока самим вам не угодно будет сообщить ее.

Слова эти были сказаны таким вежливым, таким приятным тоном, что высокая посетительница даже несколько смешалась. Она ожидала услышать грубый, неприятный голос, встретить резкие мужицкие манеры — и вдруг увидела перед собой настоящего джентльмена, говорившего языком светского, образованного человека. Она переступила порог его дома с намерением бросить презренному мастеру горсть золота, собиралась снизойти до разговора с неотесанным грубияном, и вдруг увидела перед собой человека, которому не осмеливалась даже сказать «ты».

— Вы, значит, знаете меня? — спросила она запинаясь.

— Кто же в Париже не знает маркизы де Парабер! — отвечал с низким поклоном Шарль Сансон.

— Ну, если имя мое вам известно, то вы, конечно, не можете не знать того, каким влиянием я пользуюсь в Пале-Рояле и что покровительством моим не следует пренебрегать. Можете смело на него рассчитывать, если согласитесь спасти приговоренного к смертной казни.

— К сожалению, я не в состоянии сделать это, сударыня. Я не принц, не министр, не судья, не человек даже: я просто послушное орудие посторонней воли. Мне приказывают нанести удар — и я наношу его, мне говорят: «убивай» — и я убиваю. Монсеньору регенту дана власть прощать и миловать именем короля; мне же дано одно право смерти.

— Но вы можете способствовать по крайней мере побегу преступника, — продолжала маркиза. — На конвой, сопровождающий приговоренных к смертной казни, будет сделано нападение во время переезда из Консьержери на Гревскую площадь. Не препятствуйте бегству преступника и вы будете щедро вознаграждены.

И она принялась искать в кармане кошелек; но Сансон дал ей понять, что не возьмет денег.

— Вы, может быть, не догадываетесь, о ком я говорю? — с живостью продолжала маркиза. — Дело идет о графе де Горне. Он еще так молод: ему всего только двадцать два года. Его обвиняют в убийстве еврея с целью грабежа, но это неправда, этого не могло быть! Убил пьемонтец, а не он.

— Сударыня, я уже догадался, кому обязан честью посещения вашего. Мне было крайне прискорбно узнать суровый приговор парламента по делу графа де Горна; но сам я ничем, ничем не могу облегчить участь несчастного молодого человека.

— Неужели вы не понимаете того, что гибнет один из представителей славного, знатного рода, связанного узами родства с цветом французской аристократии? Его хотят спасти во что бы то ни стало. Шестьдесят именитых вельмож старались исходатайствовать помилование; они являлись и в судебную палату, и к господину регенту, но не имели успеха — бесчувственные судьи не тронулись их мольбами и сам принц, родственник де Горна по матери, сам принц не захотел пощадить графа. Вы, может быть, не верите, но клянусь, что говорю истинную правду. Регент уступил, по обыкновению, настойчивым требованиям первого министра, но поверьте, что сам он не совсем доволен решением парламента и, конечно, не станет преследовать тех, кто будет способствовать побегу осужденного. Вы можете помочь нам, нимало не компрометируя себя, ничем не рискуя.

— Сударыня, — грустно покачал головою Сансон, — я уже имел честь докладывать вам, что я не более как жалкое, слепое орудие закона, повеления которого обязан выполнять беспрекословно. Никогда в жизни не соглашусь я преступить долга службы.

— Я не постою за деньгами! — вскричала маркиза. — Берите все мое состояние, только, ради Бога, не отказывайте мне в этой услуге!

— Сударыня, — остановил ее Сансон, — за исполнение возложенной на меня обязанности я получаю жалованье от короля и не имею права пользоваться деньгами, предложенными лицом посторонним.

Слова эти были сказаны таким тоном, что мадам де Парабер поняла, что дальнейшие просьбы будут бесполезны. Она побледнела и пошатнулась.

Льевен подскочил, чтобы поддержать маркизу. До этого момента он стоял в стороне, в почтительном отдалении от мадам де Парабер.

Шарль Сансон не обратил на него никакого внимания, считая за слугу маркизы.

— Чего же ты прячешься? — нетерпеливо крикнула маркиза. — Ведь ты говорил, что тебе он уже ни в каком случае не откажет! Чего же ты молчишь! Подойди к нему и говори скорее!

Льевен скромно выступил вперед.

Палач в первый раз пристально поглядел на фламандца. В лице его мелькнуло что-то похожее на удивление: он как бы старался припомнить, где и при каких обстоятельствах видел он эту честную, открытую физиономию.

— Неужели вы меня не узнаете? — спросил слуга де Горна.

— Нет, не узнаю, — отвечал палач. — Но мне кажется...

— Я уверен, что вы не забыли памятную ночь в Глориетской каменоломне, потому что, если бы вы не встретили тогда нас...

— Я погиб бы от руки злодеев, — с жаром сказал Сансон. — Могу ли я забыть эту ужасную февральскую ночь! — вскричал он. — Могу ли я забыть, что обязан вам спасением жизни! Благодарю, горячо благодарю вас за то, что вы пришли ко мне. Наконец-то могу я заплатить услугой за услугу, наконец-то могу я хоть чем-нибудь выразить вам свою сердечную признательность! Вы, конечно, зашли сюда по делу, потому что иначе не решились бы переступить порог моего дома?

— Я пришел просить вас о своем господине. Сжальтесь над ним! Спасите его! — тихо проговорил Льевен.

— Как! Тому благородному, великодушному человеку, который тогда, несмотря на мольбы и просьбы мои, ни за что не хотел открыть мне своего имени, грозит опасность?

— Его имя! — печально покачал головою Льевен, — пришло время узнать вам это имя. Господин мой, спасший вам жизнь, и есть граф де Горн.

— Граф де Горн! Нет, это невозможно! Вы нарочно испытываете меня.

— К сожалению, это горькая действительность. Уже три дня томится он в тюрьме, как последний злодей, преступник... а сегодня... сегодня осудили его на смерть... и завтра он будет в ваших руках!

— О-о! Нет... не я, не я... — бормотал Сансон. Он дрожал как в лихорадке, зубы его стучали... — Могу ли я поднять руку на человека, спасшего мне жизнь!

— Да не все ли равно от чьей руки придется ему погибнуть? — вскричал Льевен, — Главное то, что он должен умереть, и умереть такой ужасной смертью! Не то сулили вы ему, сударь, когда возвращались с нами с Ваивской равнины в Париж, когда умоляли открыть вам имя графа, чтобы иметь возможность когда-нибудь отблагодарить его.

— Но, понимаете, я бессилен! Я ничего не могу сделать! — в отчаянии повторял палач, ломая руки.

— Если когда-нибудь понадобится вам услуга Шарля Сансона, — говорили вы тогда графу, — приходите к нему и помните, что он всегда исполнит вашу просьбу.

— И вы пришли теперь напомнить мне данную мною клятву? О-о! Никогда еще не тяготило меня так страшное наследие отца. И поверьте, что, если бы дело шло только о потере должности, я, конечно, не колебался бы ни минуты. Но вы не имеете понятия об ужасах колесования. Человек, захваченный страшным колесом, выходит из него уже раздробленной, безжизненной массой и не в моей власти остановить движение адской машины. В настоящую минуту граф де Горн заперт в Консьержери. Сегодня вечером принесут мне приказ о казни и я должен повиноваться, должен завтра в назначенный час явиться со своими помощниками в темницу и в присутствии тюремщиков, солдат, советников и актуариуса приступить к пытке.

Маркиза вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Да, сударыня, преступник, приговоренный к колесованию, подвергается предварительно пытке. Предположим, что граф вынесет ее после ужасных нечеловеческих страданий и сохранит еще остатки сил; но что же могу я с ним поделать, когда его полуживого втащат на роковую колесницу и под надежной охраной, среди враждебной, многочисленной толпы повезут к месту казни? Переезд до Тройской площади не долог, так что несчастный не успеет еще придти в себя, как будет уже у эшафота. Ужасна будет та минута, когда мне придется снять его с позорной колесницы и перенести на руках на эшафот! Буду молить Бога о том, чтобы земля разверзлась и поглотила все страшные принадлежности казни и самого палача вместе с ними.

Льевен стоял понурив голову, маркиза плакала.

— Поняли вы теперь, почему я отчаиваюсь? — с горечью спросил Сансон.

— Нам, значит, придется спасать его без вашей помощи, — вскричал честный фламандец. — Герцог д’Авре, конечно, не покинет своего родственника. Бегу сейчас в его отель и собираю всех его слуг. Было бы золото, а надежные руки найдутся!

— Можешь располагать и моими средствами, — прервала его маркиза.

— Я стану сам во главе этого отряда и сумею взбунтовать чернь. Ло иностранец, и парижане ненавидят его. Не любят они Дюбуа, не любят и самого регента. Я буду кричать со своими молодцами о несправедливости, о тирании и меня, конечно, послушают... и мы расстроим процессии, побьем солдат и вырвем у них несчастного графа. Полиции будет не до нас: она кинется к миссисипскому банку и к Пале-Роялю.

— Я помогу тебе, чем только могу, — прибавила мадам де Парабер, хотя по многим причинам ей не приходилось одобрять мятежные, революционные планы фламандца. Палач слушал молча, но было видно, что он не разделял иллюзий Льевена.

— Сударыня, — обратился он к маркизе, — не могу, конечно, предрекать вам верного успеха, но так как последняя попытка эта является теперь единственной надеждой на спасение несчастного, то и я, со своей стороны, тоже обязан содействовать ей, чем и как могу. Долг службы требует от меня только немедленного и точного выполнения приговора парламента: ни к чему более не обязывает меня закон. Так что, если бы люди ваши попыталась освободить графа во время печального переезда или у подножия эшафота, или даже на самом эшафоте — с моей стороны они не встретят препятствия. Следить за осужденным дело караула, солдат объездной команды, но не мое. Если они не сумеют укараулить его, я горячо возблагодарю Бога за то, что Он избавил меня от страшной необходимости нанести последний смертельный удар человеку, спасшему мне жизнь. Но этой пустой услуги будет, конечно, слишком недостаточно, так как я слишком многим обязан графу. Даю вам слово предупредить господина де Горна о том, что друзья его не покидают и надеются еще спасти по дороге к эшафоту. Известие это, конечно, ободрит графа и надежда на спасение поддержит его ослабевшие силы. Обещаю вам замедлить движение колесницы и прикажу даже совсем остановить ее, если только замечу какое-нибудь смятение в толпе. Да подкрепит Господь силы несчастного графа, да укрепит дух и тело его в решительную минуту! Но если он не будет в состоянии кинуться в руки своих спасителей, то я, конечно, сделаю все, чтобы помочь ему.

— Верю вашим обещаниям и понимаю теперь, что больше вы наконец не в состоянии сделать, — сказала мадам де Парабер. — Но предположим, что попытка наша будет неудачна, что между родственниками графа не найдется ни одной благородной души, что ловкие агенты Дюбуа помешают нашим намерениям, что бедному де Горну придется погибнуть на эшафоте...

— И тогда?

— Поклянитесь, — продолжала с одушевлением маркиза — поклянитесь, что в последнюю, страшную минуту вы шепнете ему на ухо мое имя и скажете ему, что я приходила к вам, что я сделала все, что только могла, чтобы спасти его, что молилась и молюсь за него и что воспоминание о нем никогда не изгладится из моего сердца. Поклянитесь...

Рыдания заглушили голос мадам де Парабер и взволнованный, растроганный Шарль Сансон преклонил колено и проговорил дрожащим голосом:

— Клянусь! Клянусь и в том, что если графу уже суждено погибнуть от моей руки, то рука эта пощадит страдальца в последние минуты и избавит его от продолжительных мучений. Чувство сострадания незнакомо суровым судьям, но оно не чуждо палачу.

— Благодарю и верю вам, — сказала маркиза. — Встаньте... Помните, что никогда не забуду я важной услуги оказанной вами. Вы отказываетесь от золота, но, конечно, не откажетесь от благодарности.

— Но, сударыня... вы ничем, решительно ничем не обязаны мне, — пробормотал Сансон. — Если же услуга моя может вам пригодиться в настоящем прискорбном случае, то, поверьте, что честь, оказанная мне сегодня вашим посещением, служит для меня уже достаточным вознаграждением.

— У меня есть к вам еще одна последняя просьба, — прервала его мадам де Парабер. — Если ему уже суждено умереть, я желала бы сохранить хоть что-нибудь на память....

— Я могу отрезать прядь волос.

— Еще раз горячо благодарю вас! Вы угадали мое желание, — сказала взволнованным голосом маркиза. — А в котором часу должно все это совершиться?

— В приказе, который я получу, вероятно, сегодня вечером, будет сказано, что завтра, к шести часам утра, я должен явиться в Консьержери. Соблюдение разных формальностей возьмет, конечно, немало времени, а там уже... придется приступить к пытке.

Льевен пригрозил здоровым кулаком, маркиза вздрогнула.

— Ответы осужденных, вырванные пыткой, будут записываться актуариусом и делегатами от суда. Все это протянется до полудня, если не дольше. Затем пока приготовят колесницу, пока перетащат на нее несчастных, пока процессия доберется до Гревской площади — будет уже около двух часов. Если уже Богу угодно, чтобы граф де Горн умер на эшафоте, к трем часам все должно быть кончено.

— Значит, времени будет более чем достаточно на то, чтоб вырвать бедного графа из рук его бесчеловечных мучителей! — почти обрадовалась мадам де Парабер. — Прощайте! Прощайте! Да смотрите, не забудьте своего обещания.

И, как безумная, кинулась она в темные аллеи сада и скоро скрылась из виду.

Льевен молча последовал за маркизой и Шарль Сансон остался один со своими мрачными, тяжелыми думами о завтрашнем дне.

Глава 6

VI

26 марта 1720 года приходилось во вторник на Страстной неделе. Это был последний день поста, в который допускалось еще совершение казни. Дюбуа, сильно не доверявший твердости характера принца Орлеанского, боялся изменения приговора и потому торопился с казнью де Горна и не хотел отложить ее до Фоминой недели. Да и сам регент рад был поскорее покончить с этим делом, причинившим ему столько тревог и волнений. Итак, ничто не мешало быстрому исполнению страшного приговора.

Шарль Сансон получил приказ о совершении казни наконец в тот самый вечер, как у него была мадам де Парабер. Плохо провел он эту ночь. Палач сознавал свое полнейшее бессилие, но еще утешал себя слабой надеждой на Льевена и маркизу. Дорого дал бы он за то только, чтоб отдалить ужасный момент, так как избегнуть его не было возможности. Сказавшись больным, Сансон мог, конечно, свалить свою тяжелую обязанность на старшего помощника, но он знал, что личное присутствие его у эшафота необходимо, что без него друзьям де Горна не удастся спасти несчастного. Придется выдержать полный укоризны взгляд бедного графа, выслушать его упреки... Но мучить, пытать человека, спасшего ему жизнь, было свыше сил Сансона и потому он объявил подчиненным, что приедет в Консьержери довольно поздно и потому к пытке могут приступить и без него.

На следующее утро, когда Сансон подъехал к тюремному замку со своей печальной колесницей, густая, неспокойная, почти враждебная толпа уже осаждала входы Консьержери.

До напряженного слуха Шарля Сансона долетели грубые шутки насчет системы и Червонного Туза, проклятия против регента и его министра; но громче, яростнее всех были крики нетерпеливых, требовавших казни графа — убийцы и капитана-грабителя. Чернь осмеивала власть и богатство, проклинала правительство и потому с тихим нетерпением ждала позорной казни одного из представителей ненавистного ему сословия. Она не признавала сословных прав и преимуществ, требовала равного применения закона ко всем без исключения, но нисколько не была благодарна регенту, который этой казнью принес в жертву равенству и справедливости все права и преимущества привилегированного класса.

Таково было беспристрастие парижан времен регентства.

Настроение толпы не сулило ничего хорошего и Шарль Сансон уже не надеялся на возможность спасения де Горна. Наемникам Льевена, конечно, не справиться с рокочущим недовольным морем, с этой густой массой, которая так жаждет крови, что готова сама растерзать преступников.

Колесница Шарля Сансона въехала под мрачный свод тюремного замка со стороны набережной. Актуариус ввел палача в низкую, большую комнату, в которой на больших пуках соломы лежали несчастные. Пытка сделала свое дело. Антуан-Жозеф де Горн и Лоран де Милль были страшно изувечены, потому что им пришлось пройти через восемь родов пытки, дойти до последнего, крайнего ее угла.

Тягостна была эта минута для палача. Как встретит граф ужасного человека, спасенного им от смерти, несущего теперь смерть своему избавителю? Сансону уже казалось, что он слышит проклятия и едкие упреки, и несмелым, неуверенным шагом вошел он в мрачный склеп, с ужасом которого уже так давно свыкся. Зрелище, представившееся глазам его, было действительно так ужасно, что могло потрясти нервы и человека привычного. В глубине мрачной комнаты виднелись страшные, отталкивающие орудия пытки: козлы, застенок, углы, веревки, железные полосы, колотушки... Из-за них выступали в полумраке зверские, равнодушные лица исполнителей, их голые окровавленные руки... Ближе к дверям выделялась строгая фигура актуариуса в коротком парике; он сидел за белым деревянным столом и писал что-то на длинном листе пергамента.

Два советника в длинных одеждах важно восседали в больших креслах и вели вполголоса оживленный, интересный разговор о празднике, устраиваемом маркизой де Парабер в Аньере.

Направо от входа лежали страдальцы. С одной стороны стоял возле них ученый богослов из Сорбонны, напутствовавший несчастных увещаниями и наставлениями; с другой — хирург, хлопотавший единственно о том, чтобы преждевременная смерть не помешала наполнению жестокого приговора парламента.

Дневной свет едва проникал сквозь решетчатое окно и потому под сводами мрачной залы царил полумрак, несмотря на то, что было уже около полудня. Сансон не спешил показаться де Горну и потому отошел в сторону, к той стене, где стояли его помощники. На Гревскую площадь печальный кортеж должен был двинуться по приказанию старшего советника, и все ожидали этого момента.

Шарль Сансон мог свободно наблюдать за осужденными, не быв сам замечен. Немало удивило его то, что Лоран де Милль выказывал гораздо более смирения и покорности судьбе, чем де Горн. Капитан спокойно и внимательно выслушивал увещания священника, из уст его не вырвалось ни жалобы, ни стона, ни упрека; только глаза пьемонтца горели каким-то странным огнем и каждую минуту обращались они к двери, как бы ожидая оттуда спасения.

Граф был ужасно бледен, но только что выстраданные муки не обессилили, не сломили его, а, напротив, еще как бы удвоили в нем жизненные силы; он лихорадочно жестикулировал и говорил без умолку; но речь его была не понятна и бессвязна. Вообще, жалкое нравственное состояние несчастного могло служить ясным подтверждением того, что умственные способности его были действительно не в порядке, что старались доказать родственники графа. Он грубо отталкивал красноречивого священника и громким голосом призывал монсеньора Франсуа Лотарингского, который исповедовал его накануне. Ученый пастырь кротко отвечал ему, что прелат должен был по весьма спешному делу вернуться в свою епархию и потому никак не может явиться в настоящий момент, но де Горн ничего не слушал и продолжал метаться и отчаянным голосом призывать епископа и просить его заступничества.

— Несчастный лишился рассудка, — шептал смущенный, взволнованный Сансон. — Он уже не в состоянии помочь тем, которые еще надеются спасти его.

Действительно, было маловероятно, чтоб Антуан-Жозеф имел еще довольно силы и хладнокровия, чтобы содействовать своему избавлению. Друзья могли, конечно, просто унести бедного графа, и Сансон, хотя и терявший уже почти всякую надежду, дал себе слово поддержать во что бы то ни стало их благородные усилия.

Время между тем шло и советники решили, что осужденные на казнь уже достаточно утешены напутствиями ученого доктора, да и к тому же подходил обычный час сытного, вкусного обеда... Достойные мужи поднялись со своих громадных кресел и, предложив преступникам несколько установленных формою вопросов и не получив на них ответа, сделали знак палачу.

Сансон и эту обязанность предоставил на сей раз своим помощникам. Здоровые, мускулистые руки подхватили графа и перетащили его на колесницу, то же сделали и с пьемонтцем.

Почтенные представители суда выполнили свою обязанность и весело разошлись по домам, хирург тоже был уже не нужен. Остался один священник; трудная обязанность его еще только начиналась: проповедник являлся теперь единственной опорой, единственным утешением. Красноречивый пастырь поместился со стороны пьемонтца, который с таким вниманием выслушивал его увещания.

Слуги тоже заняли свои места, кто у лошадей, кто на самих дрогах. Ждали только палача, но тот не спешил занять свое обычное место. Он страшился той минуты, когда несчастный граф наконец увидит, узнает его, заговорит с ним, станет просить, молить... Кое-как собрался он наконец с силами и полез на дроги. Преступники сидели, прислонясь к задней поперечной доске, разбитые ноги их были безжизненно вытянуты. Сансон поместился рядом с де Горном, решив заговорить с ним, когда колесница выедет на набережную.

Под сводом длинной подворотни было так темно, что сразу граф не разглядел лицо палача; но когда дроги выехали на набережную, залитую яркими лучами весеннего солнца, Антуан-Жозеф де Горн окинул сидевшего около него человека потерянным, блуждающим взором и благородные черты его мгновенно исказились, презрительно и гневно вглядывался он в Сансона, но не говорил ни слова.

Палач же, чтобы предупредить вспышку, которой так боялся, поспешил шепнуть на ухо:

— Надейтесь, монсеньор! В вас принимают большое участие и я сам...

— Ты лжешь! — злобно кинул ему несчастный, — никто не заботится обо мне, все меня бросили! Епископ должен был вернуться. Говори, где епископ?

— В настоящую минуту за вас молится женщина, знатная дама, имеющая силу при дворе. Она может сделать все, что захочет и употребит все средства, чтобы только спасти вас.

— Имя ее?.. Говори же скорее ее имя!

— Это маркиза де Парабер, — шепнул Сансон. Имя это как будто успокоило немного бедного Антуана-Жозефа и лицо его даже несколько оживилось.

— Казнь еще может быть отменена, — продолжал палач. — Еще может придти приказ о помиловании.

Презрительная усмешка скользнула по лицу де Горна.

— Если бы они хотели помиловать меня, то, конечно, не изувечили бы так, — с горечью проговорил он.

— Но вас еще могут освободить. Я дал слово маркизе не мешать и даже помочь, если нужно. Ведь не мог же я забыть, что вы спасли меня от смерти, монсеньор.

— Да, ты не забыл меня, но они мои благородные родные, забыли, бросили... Скажи, почему нет так долго епископа?

Несчастный опять вернулся к своей idée fixe и палач понял, что дальнейшие увещания будут бесполезны. Внимательно стал он вглядываться в толпу, стараясь уловить в ней какой-нибудь признак волнения или сочувствия к осужденным. Глаза Шарля Сансона, перебегая с одного лица на другое, совершенно нечаянно встретились с глазами Лорана де Милля.

Коленопреклоненный священник так углубился в усердное чтение молитв, что не замечал беспокойных взглядов, которыми Лоран де Милль оглядывал собравшуюся на набережной толпу.

«И этот еще надеется на что-то», — подумал удивленный Сансон.

Маркиза интересовалась, казалось, судьбой одного де Горна и в разговоре с палачом ни разу даже не упомянула имени пьемонтца. Но предусмотрительный и находчивый Льевен обо всем подумал; он боялся, что Лоран де Милль выдаст графа, вмешает его имя в заговор Лажонкьера и потому щедро платил тюремщику, который взял на себя труд поддерживать иллюзии пьемонтца до последней минуты.

Пытка не вырвала у капитана ни одного лишнего слова; измученный, искалеченный, он все еще не терял надежды, все ждал Лажонкьера, который в главе своей отважной банды должен был, конечно, ворваться в толпу и выручить из беды верного, смелого своего помощника. Вот почему молчал пьемонтец, вот почему ошибся в своих расчетах Дюбуа, возлагавший большие надежды на показания преступников во время пытки.

Льевен поделился своим секретом с дю Терном, но ни слова не сказал о нем Сансону, так что палач никак не мог понять, кого ищет, кого выглядывает этот преступник, которому кажется уже не от кого ждать пощады.

Да и настроение любопытной толпы было далеко не сочувственное и пытливый взгляд палача не мог уловить ни малейшего признака сострадания или жалости, но равнодушно апатичных или зверски возбужденных лицах черни сбежавшейся смотреть на кровавую расправу.

Между тем позорная колесница, окруженная конным и пешим конвоем, хотя и медленно, но подвигалась вперед, и расстояние, отделявшее несчастных от места казни, становилось с каждым оборотом колеса все меньше и меньше. Шарль Сансон уже начинал отчаиваться.

Вот процессия уже миновала мост. Де Горн, впавший в какое-то оцепенение, вдруг как бы очнулся и резко сказал Сансону:

— Ты просто хотел обмануть меня. Вот уже и Гревская площадь, а где же наши избавители?

— Монсеньор... — растерянно пробормотал палач, — клянусь вам, что маркиза де Парабер дала слово...

— Передай маркизе, что я простил ее, и скажи ей, что я умер благородным дворянином, — прервал его де Горн.

Это неожиданное спокойствие, так быстро сменившее лихорадочное возбуждение, этот твердый, решительный тон удивляли и глубоко тронули Сансона.

Палач охотно пожертвовал бы в эту минуту всеми своими доходами, чтобы только спасти несчастного графа. Но колесница подвигалась и послушная, любопытная толпа валила за нею.

Вот и страшная площадь. Печальный экипаж остановился у подножия эшафота, воздвигнутого среди площади, под балконом городской ратуши. На балконе этом помещался в своей красной одежде советник-делегат, долженствовавший присутствовать при совершении казни.

Сердце Сансона дрогнуло: страшный час настал.

— Объявляйте скорее, что имеете сообщить важные сведения и потому просите отсрочить казнь. Этот выигрыш времени очень важен, друзья ваши успеют еще что-нибудь сделать...

Но осужденный, кажется, плохо понимал, что ему говорили.

— Я знал, что епископ не приедет! — кричал он отчаянным голосом. — Они его арестовали за то, что у него тоже были эти проклятые акции. Но увидим еще, что будет! Дорого заплатят они за мою жизнь! Дайте мне только оружие... Они, конечно, не посмеют не дать мне оружия!

Взяв на руки задыхавшегося от бешенства уже почти терявшего остатки сознания де Горна, палач сошел с колесницы и стал медленно подниматься по ступенькам эшафота. Высоко над головой держал он трепещущее тело гордого аристократа, как бы призывая друзей семьи де Горнов и верных слуг маркизы де Парабер.

Толпа дрогнула, колыхнулась — но и только. Через несколько мгновений все опять пришло в прежний порядок и воцарилась гробовая тишина. Антуан-Жозеф погиб.

Помощники Сансона уже завладели несчастными и привязывали их к адским колесам, поставленным одно возле другого.

Священник преклонил колени и стал читать отходную.

Палач все медлил, все еще не решался приступить к исполнению своей страшной обязанности, тогда как помощник его уже брался за страшное орудие смерти и тяжелый железный брус уже грозил первым ударом несчастному пьемонтцу.

— Помогите!.. Спасите!.. — кричал ослабевающим голосом де Милль. — Лажонкьер!.. Друзья мои!.. Молю вас во имя...

Железо тяжело и глухо ударилось о помост, раздробив кость своей жертвы, и крики несчастного перешли в какие-то дикие, нечеловеческие рыдания. Он надеялся до последней минуты и, когда, наконец, понял, что обманут и покинут полковником, то разразился страшными, но уже слишком поздними проклятиями и угрозами.

Граф, между тем, покорно ожидал смерти. Бледные губы его шептали какие-то слова, которые были слышны одному священнику, потухающий взор его был обращен к небу...

Тогда Шарль Сансон, видя, что уже нет возможности спасти несчастного, решил исполнить обещание, данное маркизе и избавить страдальца от жестоких, адских мучений. Поставив на свое место к колесу старшего помощника, Николая Гро, человека преданного и надежного, он взял тонкую веревку, употреблявшуюся в секретных предписаниях, и ловко и проворно затянул ею шею Антуана-Жозефа. Тяжелое железо, спущенное привычной рукой Николая Гро, раздробило уже бездыханный труп графа де Горна.

— Кончай скорее другого! — резко крикнул Сансон.

Несколько секунд спустя искупил и Лоран де Милль совершенное им преступление.

Советник-делегат, наблюдавший за совершением казни с балкона городской ратуши, ничего не заметил.

Духовный пастырь снова подошел к графу для поддержки бодрости и силы духа в последнюю предсмертную минуту, но увидел, что смерть уже предупредила его: Сансон приложил палец к губам в знак молчания и добрый священник ответил ему печальным, утвердительным наклонением головы.

Все было уже кончено, а народ не расходился. Тела казненных преступников долго оставались на эшафоте, их убирали уже к вечеру, а потому любопытная толпа оставалась по несколько, часов перед эшафотом, не решаясь расстаться с кровавым зрелищем. На этот раз зрители были довольны: им удалось увидеть уже нечто совсем неожиданное и необыкновенное.

Через несколько минут после совершения казни пять траурных, запряженных шестерней карет, с гербами, шумно въехали на площадь. В первом экипаже помещался герцог д’Авре, во втором — князь де Линь, в третьем — герцог де Роган. Из предпоследнего вышел маркиз де Креки, в полной форме, с цепью ордена «Золотое руно» на шее и с лентой Святого Людовика на груди. Твердым, уверенным шагом прошел он площадь; толпа почтительно расступалась перед вельможей; она понимала его горе, хотя и не сочувствовала ему. Подойдя к подножию эшафота, маркиз подал знак, и по приказанию Сансона подчиненные его сейчас же сняли с колеса изуродованный труп Антуана-Жозефа и понесли его к последнему экипажу.

Маркиз де Креки, как бы в знак протеста против жестокости приговора, пожелал сам поддерживать ногу умершего, висевшую безобразными клочьями окровавленного мяса.

Тело графа бережно положили в карету и экипажи потянулись вереницей к отелю графини де Монморанси, урожденной де Горн.

Прах Антуана-Жозефа был торжественно переложен в богатый гроб, обставленный множеством зажженных свеч, и оставался в отеле графини двое суток; затем уже его перевезли в Нидерланды, в замок Боссиньи, где он и покоится в склепе славных предков Антуана-Жозефа.

Шарль Сансон не забыл просьбы маркизы де Парабер: он успел срезать с похолодевшего лба несчастного де Горна густую, вьющуюся прядь, и, запечатав волосы в пакетик, послал их маркизе, надписав только два слова: «обещанный сувенир». Немало клятв и громких обещаний было произнесено перед страшной кончиной младшего де Горна и один только палач сумел и смог сдержать данное им слово.

Глава 7

VII

День 26 марта 1720 года, отмеченный в истории двумя знаменитыми казнями — казнью графа де Горна в Париже и казнью четырех бретонских дворян в Нанте, — был отмечен и в жизни шевалье дю Терна де Гранпре.

С вечера субботы, когда он в последний раз виделся с Гудулой, дю Терн жил одним ожиданием той счастливой минуты, которая возвратит ему наконец его сокровище, его обожаемую, бесценную Виолетту. Четыре дня скитался он по парижским предместьям, терпеливо перенося всевозможные лишения и неудобства, проводя ночи под открытым небом, питаясь куском черствого хлеба и запивая его простой водой. Ни опасности, ни лишения, казалось, не существовали для него — сердце его жило одной любовью, ум был занят достижением определенной цели.

Распадение банды, отъезд Лажонкьера, ужасная кончина де Горна — все это изгладилось из памяти влюбленного и он думал теперь об одной Виолетте, о том как бы скорее вырвать бедную девушку из городской больницы.

Вспоминал он любезное предложение преданного слуги несчастного Антуан-Жозефа, но решил воспользоваться услугой Льевена только в крайнем случае.

Дю Терн создал новый простейший план бегства: они могли выйти из Парижа пешком и нанять первую попавшуюся крестьянскую лошадь.

Гудула же уверяла, что в их распоряжении будет по крайней мере восемнадцать часов; да и какая охота начальнику полиции подымать на ноги всю конную и пешую стражу из-за какой-то девочки-беглянки!

Шевалье де Гранпре решил, что ему не придется прибегать к чьей бы то ни было помощи; что он прекрасно устроит все и без Льевена, но ему очень хотелось повидать слугу де Горна, потому что желание узнать наконец тайну рождения Виолетты овладевало им все более и более.

Один Льевен мог сообщить ему действительно ли она дочь Седой Бороды, потому что у тетки Марго могли быть свои причины, по которым она скрывала тайну рождения воспитанной ею девушки. Шевалье решил теперь бежать во Фландрию, где мог, конечно, обвенчаться с Виолеттой так же, как и в Испании.

Первые два дня скитаний дю Терна по парижским предместьям прошли благополучно, настал наконец и третий — день освобождения Виолетты. Уже с самой утренней зари бродил шевалье около Королевского сада и его поразило какое-то странное, необычное движение на улицах этого уединенного квартала; целые толпы, преимущественно детей и женщин, торопливо направлялись к Сене и шли по берегам реки в сторону Ситé.

Если бы он подошел ближе, то, конечно, мог бы сейчас же узнать причину такого необыкновенного движения, на шевалье, как нам известно, избегал посторонних встреч и потому осторожно держался в стороне.

Ему не пришло в голову, что весь этот люд спешит на Гревскую площадь и, не любопытствуя узнать причину, собравшую в такой ранний час такую многолюдную толпу, шевалье поспешил занять то самое укромное местечко на берегу Сены, на котором встретил в последний раз слугу де Горна. Здесь он мог спокойно и безопасно сидеть до той счастливой минуты, когда ему наконец можно будет отправиться на указанное Гудулой место на Конной площади.

Дю Терн прилег под тенью старой ивы, которые еще раскидисто росли тогда по берегам Сены, и замечтался. Мало-помалу мысль его перенеслась к Гудуле, о которой, правду сказать, он вспоминал очень редко.

Из всех страстей любовь, конечно, страсть самая эгоистичная, и шевалье, страстно, до безумия влюбленный в Виолетту, забывал, что всем будущим счастьем своим обязан именно Гудуле, именно этой некрасивой дочери полицейского агента. Но по мере приближения решительной минуты, дю Терном овладевало чувство удивления, неполного восхищения этим возвышенным, благородным ребенком, который жертвовал всем для счастья соперницы.

Он знал, что Гудула любит его, хотя девушка и таила свое чувство, знал он и то, что сам не может полюбить ее, и тревожно спрашивал себя теперь, чем все это кончится. Если ему удастся пробраться за границу, то он должен же будет сдержать слово, данное Гудуле, и вызвать ее к себе. Было бы чудовищной неблагодарностью покинуть бедняжку во Франции, где у нее не было теперь ни друзей, ни родных. Но тут опять мучительно задавал он себе вопрос, будет ли возможна эта совместная жизнь под одной кровлей, не слишком ли много берет на себя Гудула, обещая довольствоваться своим скромным местом у их счастливого семейного очага, и что скажет Виолетта об этой жизни втроем?.. Ведь он еще ни слова не говорил ей о Гудуле. А если это будет ей неприятно, если она согласится принять Гудулу к себе в дом только из нежелания сделать неприятность мужу, какую адскую жизнь готовит он тогда и себе, и ей?

Долго думал шевалье об этом важном затруднении, но не мог найти выхода, не знал, на чем остановиться. Время между тем летело и заходящее солнце уже золотило верхушки собора Парижской Богоматери. Дю Терн поднялся со своего места и пошел на Конную площадь.

Квартал этот был ему хорошо знаком и он сумел добраться до базара глухими, безлюдными переулками. Конная была пуста и дю Терн прямо направился к группе деревьев, указанной ему дочерью Ларфайля. С этого места он действительно мог следить за всем, что происходило вокруг здания городского госпиталя, сам не будучи замечен.

С первого же взгляда дю Терну показалось, что там готовится что-то особенное. Железные решетчатые ворота госпиталя были отворены и перед ними стояла густая толпа, все увеличивавшаяся новыми любопытными. Весь этот люд шумел и волновался, но не уходил, видимо выжидая чего-то, но чего именно, того шевалье никак не мог понять. Во дворе были выстроены гвардейские солдаты и виднелись плащи полицейских офицеров.

Предчувствие чего-то недоброго сжало сердце бедного дю Терна.

Если бы даже и не готовилось ничего необычайного, Виолетта во всяком случае не могла пройти незамеченной в этой густой, любопытной толпе; беглянку, конечно, сейчас же узнают зоркие слуги д’Аржансона и тогда уже не будет надежды на спасение.

Пробило шесть — решительная минута настала. У дю Терна занялся дух и подкосились ноги. С горячей мольбой обратился он к Всевышнему... Вот приотворилась маленькая боковая дверь, которой шевалье и не заметил сначала, и из нее вышла женщина в сером форменном платье, с опущенной на лицо густой траурной вуалью.

«Это она!» — обрадовался дю Терн и хотел уже кинуться ей навстречу, но благоразумно удержался, вспомнив предостережение Гудулы.

Сердце у него билось так сильно, что он едва переводил дух; в глазах у него зарябило и потемнело. Он даже не заметил, что солдаты собрались в кучу и что толпа стала раздаваться.

Женщина под вуалью шла между тем тихо, спокойно вперед. Гудула предупредила дю Терна, чтобы он не останавливал Виолетты, когда она с ним поравняется, а догнал бы ее уже в конце Конной площади и потому бедный шевалье, притаив дыхание, ждал той блаженной минуты, когда очаровательная пленница пройдет мимо него. Но каково же было удивление молодого человека, когда женщина в сером платье, поравнявшись с деревьями, вдруг остановилась и быстро откинула вуаль.

— Гудула! — вскричал он, увидев перед собой дочь сыщика. — Это вы! Но почему же...

Но вместо ответа Гудула знаком дала ему понять, чтобы он не двигался с места и тем же тихим, спокойным шагом направилась в его сторону.

Пускаться в откровенности на глазах любопытной толпы было, конечно, неуместно и даже небезопасно. Итак, шевалье должен был сдержать свое нетерпение и отложить расспросы до той минуты, когда Гудула скроется с глаз любопытных зевак.

Тут только заметил он ее расстроенное лицо. Нагрянула, очевидно, какая-нибудь новая беда, но дю Терн не хотел верить, не хотел расстаться со своими сладкими иллюзиями.

— Что с вами, друг мой? — спросил он Гудулу, стараясь казаться спокойным. — Вас, вероятно, тревожат эти любопытные зрители и вы находите, что было бы небезопасно рискнуть сегодня?

Гудула опустила голову и залилась слезами.

— Зачем же отчаиваться, — продолжал шевалье, взяв ее за руки, — что не удалось нам сегодня, может быть сделано и завтра. Задержка эта нисколько не обескураживает меня, я готов ждать сколько угодно, лишь бы Виолетта была наконец свободна.

Гудула молчала и тихо плакала.

— Вы наконец пугаете меня своим молчанием, — говорил он. — Умоляю вас, скажите мне правду, не скрывайте, Гудула! Неизвестность эта мучительна, невыносима! Поверьте, что я сумею выслушать правду, какова бы она ни была. Говорите же, говорите скорее! План ваш открыт и вас выгнали из госпиталя?

— Нет, — тихо проговорила девушка.

— Значит, ничто еще не погибло, — с облегченным сердцем проговорил дю Терн. — Пока вы имеете доступ в этот вертеп позора, пока вы можете видеть несчастную, говорить с ней, утешать ее — надежда будет еще жить во мне.

— Надежда! — горько усмехнулась Гудула — надежды уже нет.

— Что вы говорите? Жизнь Виолетты в опасности?

— В настоящую минуту — нет.

— Но, ради Бога, говорите же яснее! Вы мучаете меня, Гудула.

Но девушка, казалось, не слышала его слов. Прислонясь к огромному вязу, за толстым стволом которого они стояли, она не отрывала глаз от решетки больничного сада.

Дю Терн, стоявший несколько позади, не мог видеть того, что там происходило; он слышал только грубые возгласы, хриплые голоса, лошадиный топот, грохот отъезжавшего экипажа, но до всего этого ему не было никакого дела — все мысли его были поглощены одной Виолеттой.

Гудула схватила его за руку.

— Смотрите! — шепнула она.

Шевалье машинально подвинулся вперед и взглянул на дорогу.

Толпа, собравшаяся перед госпиталем, рассыпалась по бульвару, дав дорогу трем всадникам городской стражи, круто поворачивавшим своих рослых лошадей. За этим маленьким авангардом ехала большая телега, запряженная шестерней. Авангард составляли семь пеших полицейских. Кортеж этот медленно заворачивал на Конную площадь.

Дю Терн сразу не понял в чем дело.

Он видел, что на телеге навалены, как бараны, какие-то человеческие существа, но не мог разобрать — мужчины это или женщины.

Скоро, однако, ему удалось разглядеть, что телега занята одним женским полом. Он насчитал пятнадцать или шестнадцать пассажирок; им было так тесно, что многие из них должны были стоять в этом лишенном всяких удобств экипаже. Кто эти несчастные, обреченные на посмешище всего города? Толпа провожала их свистками и насмешками. Эти подневольные пассажирки принадлежали, конечно, к одной из постыдных категорий кочевых обитателей городского госпиталя. Были тут и старухи, еле прикрытые грязными лохмотьями, были преждевременно увядшие, испитые лица, были и молоденькие девушки.

Очень немногие сознавали позор своего некрасивого положения и старались скрыть заплаканные лица от взглядов любопытной толпы; большинство относилось к позорной выставке с полнейшим равнодушием и отвечало плоскими шутками и здоровой бранью на сыпавшиеся со всех сторон насмешки.

И вдруг среди этих разгульных потерянных женщин, среди воровок, погибших созданий, давно утопивших остатки совести в вине — дю Терн увидел свое сокровище, свою чистую, непорочную Виолетту. Она сидела низко опустив головку и обильные слезы катились по ее бледному, сильно изменившемуся лицу.

— Так вот оно, несчастье, которое вы не решались сообщить мне! — глухим голосом сказал он Гудуле. — Ее увозят — я ее более не увижу! Нет.... уж лучше умереть! Умереть на ее глазах... Прощайте, Гудула, прощайте!

И в отчаянии, сам не зная что делает, шевалье грубо оттолкнул сироту и кинулся к позорному экипажу, увозившему ту, которая была теперь главной целью его существования. Но Гудула с невероятной энергией и силой схватила безумца за руку и ей удалось удержать его.

— Куда? — тихо проговорила она, стараясь удержать его обеими руками.

— Пустите! — нетерпеливо топнул дю Терн ногою. — Пустите! Я должен собственными руками задушить этих подлых негодяев! Расправа с ними не долга... Да и сам я покончу наконец со своим несносным существованием....

— Вы не сделаете этого, — тем же твердым тоном проговорила Гудула.

— Я должен, понимаете, должен умереть! — твердил дю Терн.

— А я говорила ей, что вы будете жить для нее. Она надеется на вас... — кротким умоляющим взглядом глядела на него девушка.

— Она надеется! — с горькой усмешкой вырвалось у него. — Она надеется — но как, скажите, как могу я теперь спасти ее?! Вы смеетесь, жестоко смеетесь надо мною. Эта проклятая телега уезжает все дальше и дальше, а вы не пускаете меня, Гудула. Ведь это безбожно! — чуть не плакал бедный дю Терн.

— Пускай ее уезжает, а вы стойте спокойно на своем месте, — отвечала Гудула.

— Но ведь это же невозможно, поймите, невозможно, — горячился шевалье. — Ее увезут и мне не найти бедную Виолетту! Ах!, если бы я мог узнать, куда тащат ее эти негодяи!

— Успокойтесь: я знаю, куда ее везут. Будьте только осторожны, могут заметить ваше волнение и тогда все погибло. Силой вы ничего не сделаете, — уговаривала Гудула.

— Но что же, что же тогда делать?

— В настоящую минуту — ничего.

— Но ведь ее увезут!!

— Дайте им уехать, дайте разойтись толпе, и тогда мы сами уйдем с этого проклятого места и я расскажу вам все, что успела узнать. Придумаем же мы с вами какой-нибудь новый план, выручим как-нибудь бедняжку. Только, ради Бога, не волнуйтесь, старайтесь быть мужчиной, не падать духом.

Дю Терн взглянул на свое «маленькое провидение» и уловил на милом, кротком лице Гудулы столько твердой решимости, столько бескорыстной, искренней преданности, что у него явились откуда-то сила, твердость и здравый взгляд на вещи.

Публика была так занята любопытным экипажем, что никто не обращал внимания на Гудулу и дю Терна; их не заметили даже зоркие агенты д’Аржансона. Было бы, конечно, большой неосторожностью кинуться одному на конвойных, затеять такую неравную борьбу и потому благоразумие заставляло последовать мудрому совету Гудулы.

Задыхаясь от бессильной злобы, изнемогая от отчаяния, провожал шевалье позорный экипаж, увозивший его сокровище, нехорошим, недобрым взглядом. Вот телега завернула наконец направо и поехала по Итальянскому бульвару. Больничные ворота, между тем, заперли; праздная толпа стала расходиться.

— Пойдемте! — сказала Гудула.

Дю Терн послушно, машинально пошел за нею, не зная куда и зачем он идет.

Волнение заменилось каким-то мертвенным равнодушием, и мерно шагал теперь шевалье, уже не пускаясь ни в какие рассуждения. Молодая девушка провела его в глухую, пустынную улицу и остановилась под навесом старой, заброшенной фабрики.

— Теперь мы можем поговорить с вами, — начала она. — Только сегодня утром узнала я, какая беда грозит вашей... невесте. Эконом сказал мне, что партия арестантов будет вывезена из больницы. Мне, конечно, не пришло в голову, что распоряжение это может касаться и Виолетты, что ее, такую чистую, невинную, благородную могут смешать с этими гадкими, порочными созданиями. Но мне удалось встретить ее на тюремной площадке и переговорить с нею, и она сказала мне, что и ей приказано собираться в дорогу.

— Боже мой, Боже! — вскричал шевалье. — И вы были свидетельницей ее горя, ее отчаяния?

— Да, бедняжка очень огорчена, но в ней много мужества, бодрости. Она сумела почти безропотно покориться воле Божией: она плакала, но у нее не вырвалось ни одной жалобы, ни одного упрека. Все жалеют ее, все сочувствуют ее несчастью. Грубые, бесчувственные создания, в среду которых так безжалостно бросила ее судьба, и те относятся к ней с участием. У нее хватит сил перенести всевозможные мучения, пока в ней живет еще надежда на вас, на вашу помощь.

— Но что же хотят они с ней сделать?

— Как! Вы еще не догадались? Вы, значит, не знаете, что шотландец, который устроил этот новый банк, задумал заселять силою пустынные берега Миссисипи и что, по его приказанию, по всему Парижу вербуют переселенцев, но так как добровольных охотников слишком мало, то агенты Ло захватывают силою кого попало и целые партии несчастных отправляются в Америку.

Дю Терн только печально покачивал головою.

— Когда враги увидели, что ни угрозой, ни гонениями им ничего не добиться от несчастной жертвы, — продолжала Гудула, — когда им пришлось отказаться от приятной надежды сделать важные открытия через признания заключенной, они решили поскорее отделаться от нее. Вчера был получен приказ...

— Но теперь-то куда же именно везут ее? — нетерпеливо прервал ее дю Терн.

— Теперь ее везут в Брест, а оттуда на корабле вся партия будет переправлена в Америку.

— Бесчеловечные изверги! Они хотят уморить ее в пустынях Миссисипи, они хотят потешить презренного Дюбуа, и я, я один буду причиной ее гибели! Губя ее, они надеются схватить меня. О! Я был бы, конечно, последним негодяем, если бы допустил такой бесчеловечный поступок.

— Вы и не допустите его, потому что Бог поможет нам, — кротко проговорила Гудула.

— Я сделаюсь пиратом, корсаром, кем угодно, но уж вырву у них Виолетту!

— Силой вы тут ничего не сделаете, — сказала Гудула.

— Почему же вы знаете, что не сделаю? — продолжал горячиться шевалье.

— А потому, что вы одни против шестерых и притом до самого Бреста с ними будет отряд объездной стражи.

— Все это подлые трусы, которые мне вовсе не страшны, а если бы пришлось и погибнуть, то, право, беда не велика.

— Но вы забываете, друг мой, что смерть ваша не принесет никакой пользы той, которую вы любите.

— Но вы ли, вы ли говорите это, Гудула? Не далее как вчера вы старались поддержать во мне мужество и бодрость духа, а теперь сами советуете бросить бедное, беззащитное, невинное создание. Вы, значит, забыли, что сами брались освободить Виолетту!

— Кто же сказал вам, что я уже окончательно потеряла всякую надежду на ее спасение, что я собираюсь сложа руки глядеть на ее гибель? Повторяю вам, что с Божьей помощью нам, может быть, и удастся еще спасти несчастную, но действовать надо хитростью, а не силой.

— Хитростью! Посмотрим, к чему приведет нас эта хитрость.

— Вот что нам надо сделать. Транспорт подвигается очень медленно вперед, так что на переезд до Бреста потребуется от пятнадцати до двадцати дней. От больничных сторожей я узнала места остановок и хорошо запомнила имена этих этапов.

— Как! Вы подумали и об этом, милая Гудула? — радостно вскричал дю Терн.

— А как же! Я могу даже сказать вам, где транспорт будет ночевать сегодня. Первый привал будет в корчме близ Севра; завтра же арестантки доедут только до селения Тропп, между Версалем и Рамбулье.

— Но мы можем быть там раньше их! — обрадовался шевалье.

— Можем-то можем, только не думаю, чтобы такая поспешность с нашей стороны была уместна. По-моему, будет гораздо благоразумнее пропустить некоторое время, дать транспорту подвинуться вперед и нагнать его уже в тридцати или сорока милях от Парижа. Нам надо только нагнать конвой и несколько дней ехать вместе с ними — вот и все; а чем позже мы это сделаем, тем будет лучше.

— Ехать вместе с этими презренными негодяями! Да подумали ли вы о том, что говорите, Гудула?

— Я так хорошо все обдумала, что предлагаю вам единственный возможный выход из вашего затруднительного положения. Вы же стремитесь к достижению известной цели, как же можете вы пренебрегать средствами? В дороге вы будете выдавать себя за торговца, покончившего с делами в Париже и возвращающегося в Бретань; я же назовусь, если только вам это не будет неприятно, вашей сестрою.

— И вы думаете, что конвой позволит нам ехать вместе с ним? Что у людей этих не зародится никаких подозрений?

— Конечно, нет, если только мы сумеем убедить их. Дороги эти далеко не безопасны и солдаты нисколько не удивятся, что торговец, покончивший с делами и, следовательно, возвращающийся на родину не с пустым кошельком, боится ехать один и ищет попутчиков. Да и к тому же, народ этот очень падок на подарки и угощения, так что поладить с ними вам будет очень нетрудно.

— Да, я начинаю соглашаться с вами, — сказал дю Терн.

— По счастью, ни один из этих полицейских служителей не знает меня, — продолжала девушка, — я убедилась в этом еще по дворе больницы. Солдаты эти принадлежат к отряду, который исключительно конвоирует транспорты ссыльных и не назначается на дежурство в самом Париже. Вам, следовательно, тоже нечего их бояться.

— Вы правы, моя умница.

— Почему же сомневаетесь вы в успехе? Продолжая путь вместе с ними, в одну прекрасную ночь мы...

— Похитим Виолетту и постараемся поскорее выбраться вместе с нею из пределов негостеприимного французского королевства, — подхватил дю Терн. — Очень может быть, что нам и удастся этот ловкий маневр. Преклоняюсь перед смелостью и находчивостью моего юного ментора, без его мудрых советов, я, конечно, потерял бы голову и наделал глупостей. Как и чем могу я отблагодарить вас, Гудула? — с чувством проговорил молодой человек.

— Вы же увезете меня с собою. Уже одно то, что вы позволите мне не расставаться с вами, будет для меня достаточной наградой.

Дю Терн вздрогнул. Скромное желание, выраженное с такой наивностью дочерью Ларфайля, напомнило ему всю ненадежность и шаткость будущего, о котором мечтала девушка. Имел ли он право располагать судьбою двух столь дорогих ему существ?

— Гудула, — продолжал он с некоторым замешательством, — я, конечно, всегда готов исполнить малейшее ваше желание, но вы позволите мае еще раз просить вас не подвергать себя случайностям и опасностям, которые неминуемо готовит мне судьба. Оставьте меня одного нести трудности и тягости этого смелого предприятия. Вам не выдержать даже всех неудобств дальнего путешествия в обществе грубых, неотесанных солдат.

— Я решила ехать с вами и ничто не может изменить этого решения; да и к тому же я дала слово...

— Кому, Гудула?

— Ей... — скорее прошептала, чем проговорила девушка. — Там, на тюремной площадке, я успела переговорить с нею, поверила ей свою тайну, поклялась, что до смерти буду делить с вами обоими и радость, и горе. Она надеется на меня так же, как на вас.

В великодушной борьбе этой Гудула опять одержала верх. Шевалье замолк: доводы его истощились.

— Рассчитывать на верный успех, конечно, невозможно, — продолжала сирота, — мало ли что может еще случиться, — вздохнула она. — Но прежде всего вы должны дать мне слово, что при встрече с нею ничем не выдадите своего волнения, что у вас не вырвется ни одного слова, которое могло бы возбудить подозрения конвойных.

— Я же и сам понимаю, что малейшая неосторожность может испортить все дело.

— Сумеете ли вы совладать с собою настолько, чтобы даже не глядеть на нее? — не без некоторого коварства спросила Гудула.

— Конечно, сумею! — серьезно и решительно ответил шевалье.

— Хорошо, посмотрим, — улыбнулась она. — Теперь, значит, остается только заняться планом самого путешествия.

— Денег у меня хватит на все расходы в дороге.

— Я тоже захватила с собою из дому свои небольшие деньги, но дело не в деньгах. Нам необходимо, во-первых, приобрести подходящее платье, а во-вторых, достать хороших лошадей; но кто же купит их? Я тут уж совсем ничего не смыслю, а вам нельзя показываться в людных кварталах.

— Я знаю верного, надежного человека, который может снабдить нас всем необходимым.

— И вы можете сегодня же найти его?

— Не только сегодня, но даже сейчас, сию минуту, потому что он, наверно, уже ждет меня, — сказал дю Терн, вспомнив очень кстати о Льевене, который назначил ему рандеву на берегу Сены, именно во вторник, 26 марта, вечером.

А между тем уже смеркалось.

— Пойдемте же к нему, — решительным тоном сказала Гудула.

Надежда опять вернулась к дю Терну, он уже опять видел возможность спасения Виолетты. Сена была под боком, так что молодые люди скоро добрались до крутого, обрывистого берега реки; но стало уже так темно, что пробираться по неровным, обрывистым кочкам было не совсем удобно и шевалье, хорошо знавший местность, повел Гудулу за руку. Он рассчитывал наверно встретить Льевена, который, конечно, уже давно ждал его прихода, так как назначенный час уже прошел; но берег был пуст. А между тем, шевалье прекрасно помнил, что это то самое место, которое указал ему честный фламандец; в десяти шагах была и старая ива, под тенью которой он спал уже не раз. Дю Терн уже начинал думать, что слуга де Горна просто подшутил над ним или же забыл свое обещание, как вдруг ему показалось, что кто-то копошится в густых ветвях раскидистого дерева. Вглядываясь внимательнее и подойдя ближе, он наконец совершенно явственно различил человеческую фигуру, висевшую на толстом, надежном суке, но теперь фигура эта уже более не шевелилась. Не рассуждая о том, кто этот несчастный и что побудило его покончить с собою, шевалье, не предупредив даже свою удивленную спутницу, кинулся к злополучной иве.

По счастью, ветвь, на которой покачивалось тело висельника, была невысоко от земли, так что схватить несчастного за ворот камзола и ослабить петлю веревки было для дю Терна делом одной минуты; ему удалось даже настолько пригнуть ветвь, что ноги спасенного им бедняги коснулись земли. Главное дело сделано — веревка уже не стягивала шею несчастного, так что шевалье мог теперь выпустить из рук спасенного им субъекта и заняться распутыванием смертоносного узла. Покончив и с веревкой, шевалье взял этого человека опять за ворот, стараясь разглядеть его лицо.

Жадно втягивал в себя воздух несчастный и долго не мог он произнести ни слова.

— Оставьте меня! — прохрипел он наконец. — Оставьте... Я хочу умереть...

— Льевен! — вскричал дю Терн, узнавший в спасенном им висельнике верного слугу де Горна.

— Вам известно и мое имя! — удивился тот.

— Да ведь я дю Терн де Гранпре.

— Ах, сударь, это вы! Плохую же оказали вы мне услугу: отняли у меня единственное утешение.

— Но почему же так опостылела вам жизнь?

— И вы можете еще спрашивать после всего того, что сегодня совершилось? Да, плохую услугу оказали вы мне, господин шевалье, потому что покончить с собою не так легко, как кажется; три раза брался я за веревку, три раза примерялся — все не хватало духу, и вдруг в самый благоприятный момент вы являетесь непрошенным избавителем, так что теперь надо опять все начинать сначала.

— Надеюсь, однако, что вы выбросите эту дурь из головы.

— Но могу ли я пережить своего доброго господина? — диким стоном вырвалось у фламандца.

— Вашего господина? Графа де Горна? Разве он...

— Он умер на колесе, как последний разбойник, как какой-нибудь злодей, и я не мог спасти его, не мог избавить от адских мучений! Я мог только облобызать уже безжизненный, обезображенный труп своего незабвенного господина.

— Но ведь это ужасно! Казнен!.. Как мог допустить исполнение такого бесчеловечного приговора Филипп Орлеанский? Что за жестокость с его стороны! А чего же смотрели все эти знатные влиятельные родные графа: они должны были освободить его.

— Они подавали просьбу, но регент отказал им, а более родные покойного графа ничего не предпринимали. Когда я прибежал к ним вчера сказать, что набираю людей для того, чтобы сделать нападение на конвой осужденных, во время движения печальной процессии на Гревскую площадь, господа эти ужаснулись, назвали меня безумцем и наотрез отказали мне в своей помощи. Тогда я кинулся к маркизе де Парабер...

— Она погубила графа, она должна была и спасти его.

— Маркиза и обещала помочь мне; она сначала горячо взялась за дело, говорила, что для спасения несчастного графа готова пожертвовать всем своим состоянием. Вчера днем она еще клялась мне, что подымет весь дом на ноги, что все люди ее пойдут за мною; а когда вечером, потерпев неудачу у герцога д’Авре, я прибежал опять в отель маркизы на Вандомской площади, привратник объявил мне, что госпожа его уехала в Аньер и затем, без дальнейших разговоров, захлопнул передо мною дверь.

«Вот вам и любовь к маркизе!» — думал дю Терн, невольно сравнивая с мадам де Парабер свою Виолетту.

— Ужасную ночь провел я, сударь, у дверей темницы моего бедного господина. Тогда же покончил бы я с собою, если бы не имел еще одной последней надежды, надежды на палача Сансона. Покойный граф выручил однажды этого человека из большой беды; Шарль Сансон не забыл этой важной услуги и обещал содействовать спасению моего несчастного господина! Но один, без посторонней помощи, палач, конечно, не мог ничего сделать.

— Итак, сегодня...

— Да, сударь, сегодня, ровно в три часа, господин мой скончался после ужасных страданий. Бог был так милостив, что избавил меня от страшного зрелища самой казни! Народу собралось такое множество, что я никак не мог пробраться вперед; издали только видел я страшную колесницу, и когда, после отчаянных усилий, мне удалось наконец протолкаться на Гревскую площадь — все уже было кончено, подъезжали экипажи родственников графа, приехавших взять его безжизненное тело. Я последовал за ними, и маркиз де Креки дозволил мне поцеловать изувеченную руку моего несчастного господина.

Дю Терну послышалось, что кто-то плачет позади его, и тут только вспомнил он об оставленной им Гудуле. Девушка, тронутая рассказом Льевена, действительно плакала. Шевалье взял ее за руку и тихонько притянул к себе.

— Господин де Креки хотел теперь же взять меня с собой во Фландрию, куда на днях повезут тело графа, — продолжал Льевен. Он слишком углубился в свои горестные воспоминания, так что не замечал появления постороннего лица. — Но что я теперь там буду делать? Принц Максимилиан-Эммануил никогда не любил своего младшего брата и, конечно, прогнал бы меня; матушка его, добрая принцесса Антуанетта, стала бы, может быть, укорять меня за то, что я не известил ее во время о том, в каком обществе вращался граф Антуан-Жозеф. Мне оставалось только умереть, но я вспомнил о вас, господин шевалье, и захотелось мне повидать вас перед смертью. Вот теперь вам все известно и вы, конечно, отомстите за смерть моего господина, так как он был очень расположен к вам и считал вас даже своим другом.

— Но, к сожалению, я ничего, ничего не могу сделать, — печально покачал головою дю Терн.

— Я знал, что вы придете сегодня — продолжал фламандец, — потому и прибежал сюда. Долго ждал я вас и, когда стемнело — решил, что вы уже не придете. Тогда желание покончить с собою с новой силой овладело мною; сотворив молитву, я принялся за трудное дело и вдруг... Ах, сударь, зачем остановили вы меня уже на половине пути! Вы подоспели или слишком рано, или же слишком поздно. Я уже испытал все ужасы предсмертных страданий — и все еще не умер, и все еще живет во мне самое страстное желание скорее покончить с собою.

— Но вы этого не сделаете! — решительным тоном сказал дю Терн. — Не сделаете уже из-за одного того, что, как честный благородный человек, не захотите бросить меня одного на произвол судьбы. Вы знаете, мой милый Льевен, как дорога мне ваша помощь, знаете, мое безвыходное положение.

— Нет, нет, сударь, мне нечего здесь делать, когда бедного господина моего уже нет в живых.

— Но послушайте же. Вы сейчас только говорили о мести, сейчас только упомянули о бесчеловечном регенте и его свирепых министрах... Но кто же, кто же отомстит им после вашей смерти? Один я ничего не могу поделать.

— Да, если бы я только знал...

— Поймите: я теперь ничто, — энергично продолжал дю Терн, — я — ноль, потому что наши соучастники разбрелись в разные стороны после отъезда Лажонкьера. Конечно, я еще могу собрать своих товарищей, могу еще продолжать дело, начатое полковником, но для этого мне нужно прежде всего выбраться из Франции вместе с несчастной девушкой, которая попала в руки наших врагов-мучителей.

— Вы говорите о девушке, воспитанной Пьером по прозванию Седая Борода, не так ли, сударь? — оживился несколько фламандец.

— Именно, именно, друг мой, — продолжал обрадованный этой внезапной переменой шевалье. — Вы, вероятно, помните, что я уже говорил вам о несчастном, бедственном положении этого невинного ребенка; вы еще сами на этом самом месте обещали мне идти со мною рука об руку, сделать все, что можете для спасения бедняжки. «Когда я освобожу своего господина, — говорили вы, — то буду весь к вашим услугам». Граф де Горн умер и теперь вы уже ничего не можете для него сделать, а бедная девушка еще жива и томится в руках тех самых людей, которые замучили вашего господина. Вам представляется удобный случай отомстить врагам погибшего графа.

У Льевена вырвалось какое-то странное восклицание, смысл которого было очень трудно определить. Дю Терн испугался: ему показалось, что тот отказывается.

— Гудула! Говорите скорее! — вскричал он, толкая вперед дочь сыщика.

— Сударь, — кротко обратилась к фламандцу сиротка, — господин де Гранпре уверил меня, что вы можете доставить нам средства к спасению одной молодой, горячо любимой нами особы, которая должна погибнуть в Америке, в далекой чужой стране, если нам не удастся освободить ее по дороге к Бресту. Вы, конечно, не обманете нас, не лишите бедняжку последней надежды?

— Богу угодно, чтоб я не покинул дочь... — отвечал Льевен, по-видимому, ни мало не удивленный появлением Гудулы. — Тем более, что и бедного господина моего уже нет в живых, — продолжал он. — А если бы он знал, если бы он только знал... Вы правы, господин шевалье, на мне лежит еще одна важная обязанность в этой жизни. Говорите скорее, чем могу служить вам в вашем благородном предприятии?

Дю Терну очень хотелось расспросить Льевена о всех его недомолвках касательно Виолетты, но минуты были дороги и потому он торопливо ответил:

— Вы говорили мне, что можете достать нам лошадей и дорожное платье, так прошу вас, устройте все это сегодняшней же ночью и сами уезжайте вместе с нами.

— Куда? В Бретань?

— Мы пустимся по горячим следам наемников д’Аржансо­на, которые везут несчастную жертву политики Дюбуа в Брест. Они опередили нас на целые сутки, но нам нетрудно будет нагнать транспорт, так как он подвигается очень медленно вперед, и под каким-нибудь уважительным предлогом мы примкнем к нему и до самого моря будем ехать вместе.

— Я ваш! — с жаром вскричал так недавно собиравшийся покончить с собою фламандец. — Чудовища эти дорого заплатят за благородную кровь, пролитую сегодня так позорно на Гревской площади! Идите за мною. В предместья Сен-Дени держит постоялый двор один брабантец, хороший мой приятель, — он снабдит нас всем необходимым. Лошади у него уже давно готовы, припасено и дорожное платье, так как оно могло понадобиться бедному графу, если бы ему удалось бежать из этой проклятой Франции. Мы воспользуемся всем этим, чтобы отомстить за его смерть.

И с сердцем швырнув веревку, на которой еще так недавно хотел повеситься, Льевен бодрым шагом направился в сторону предместья Сен-Дени. Дю Терн и его верная спутница последовали за фламандцем.

Глава 8

VIII

Во второй день Пасхи Дюбуа работал у себя в кабинете; в святилище это, по обыкновению, никто не допускался.

Регент проводил праздники за городом, у дочери своей, герцогини де Берри, и неутомимый министр спешил воспользоваться отсутствием принца, чтобы спустить скорее с рук кое-какие залежавшиеся дела. Дюбуа был человек неспокойный, придирчивый и довольно беспечный, но раз взявшись за дело, он уже доводил его до конца, работа кипела и поспевала всегда вовремя. Злые языки болтали, конечно, что государственному деятелю этому случалось не раз бросать в огонь кипы еще не распечатанных писем и конвертов...

Достоверно известно только то, что после его смерти, в августе 1723 года, таких никогда нераспечатанных пакетов нашлись целые груды.

Однако, в описываемый нами праздничный день министр работал за десятерых; кипа бумаг была уже им подписана, когда дверь кабинета осторожно приотворилась и господин Венье, секретарь министра, втолкнул в нее какого-то подозрительного, смешного оборванца.

Дверь, приотворенная и умелой, осторожной рукой секретаря, все-таки скрипнула; министр так привскочил на своем кресле, что сломал перо и забрызгал чернилами уже почти доконченное секретное письмо к господину Молеврие, французскому посланнику в Мадриде.

Можно себе представить гнев министра, не отличавшегося, как известно, большим терпением.

Неизвестный, осмелившийся потревожить господина Дюбуа в такие неуказанное время, очень походил на бандита; бледное, истощенное лицо его, всклокоченные волосы, безобразные лохмотья, едва прикрывавшие загорелое тело, стоптанные башмаки — все говорило не в его пользу; на нем не было ни парика, ни шляпы, ни верхней одежды. Личность эта показалась министру настолько подозрительной, что он, не долго думая, схватил чернильницу и хотел пустить ею в дерзкого нахала.

— Монсеньор! — отчаянно крикнул оборванец. — Я — Жан Ларфайль.

— Какой Ларфайль? — крикнул в свою очередь Дюбуа, не выпуская, однако, из рук грозной чернильницы.

— Монсеньор, неужели вы уже забыли мое имя? Я полицейский агент, которому вы поручили месяц тому назад арестовать полковника Лажонкьера на Ваивской равнине.

Дюбуа выпустил наконец из рук свою чернильницу и со стиснутыми кулаками кинулся на сыщика.

— Ах, ты плут! Ах, ты бездельник! — задыхался он. — Как осмелился ты показать сюда свои бесстыжие глаза! Через тебя все погибло, все мои прекрасно обдуманные планы расстроились, а ты еще имеешь нахальство просить награды! Прекрасно выполнил ты возложенное на тебя поручение! Получишь ты у меня награду, получишь! Как негодная собака сгниешь ты в подземелье! Сегодня же, сейчас же велю запереть тебя, негодяй!

Такое грозное вступление не обескуражило воскресшего из мертвых Ларфайля. Почтительно, но смело и спокойно отвечал он расходившемуся министру.

— Монсеньор, если бы я был виноват перед вами, то, конечно, не осмелился бы показаться к вам. Удостойте выслушать меня; я могу сделать важные указания по делу Лажонкьера.

Дюбуа пристально поглядел на Ларфайля.

— Хорошо! Я выслушаю тебя, — наконец решил он. — В Бастилию-то я еще успею тебя упрятать. Говори! Во-первых, куда ты провалился?.. Где ты пропадал столько времени? Откуда ты явился?

— Из лесов орлеанских, монсеньор. Я попал в руки разбойничьей шайки в ту самую ночь, как поджидал полковника в Глориетской каменоломне.

— Врешь, негодяй! Разбойники убивают сыщиков, а не валандаются с ними по целым месяцам.

— Меня и так чуть не повесили, монсеньор, да и в сравнении с муками, которые мне пришлось вынести, смерть была бы для меня благодеянием. Злодеи нарочно пощадили свою жертву, чтобы вволю натешиться над нею.

— Как же тебе удалось вырваться от них?

— Меня держали на цепи, в глухом подземелье, били с утра до ночи, кормили объедками, как какую-нибудь собаку. Но мне удалось наконец вырваться из этой трущобы. Однажды ночью вся шайка отправилась на грабеж богатой фермы и меня оставили одного; мне удалось подпилить цепи и бежать из страшного вертепа. Пешком добрался я до Парижа, побираясь по дороге, и наконец каким-то чудом спасся от преследования пустившихся за мной в погоню негодяев.

— Не распространяйся и говори скорее, что знаешь о полковнике.

— Монсеньор, — уже менее уверенным тоном продолжал Ларфайль, — дома меня ожидало большое несчастье: в то время, как я томился в плену у этих негодяев, сиротка, воспитанная мною как родная дочь, пропала без вести.

— Так ты пришел сюда болтать о своих семейных невзгодах, негодяй! Мне некогда выслушивать всякий вздор, говори скорее о полковнике, не то я велю сейчас же выкинуть тебя за дверь и упрятать в надежное место.

— Монсеньор изволит гневаться напрасно: я должен был упомянуть о несчастной пропавшей девушке, потому что ее похитил один из друзей Лажонкьера.

— Ну, говори яснее, а то ты меня только путаешь. Давно, еще прежде, ты говорил мне о какой то штопальщице, цветочнице или что-то в этом роде... В нее влюбился тип из помощников Лажонкьера , как я припоминаю?

— Дело идет о другой девушке, монсеньор.

— Тем лучше, потому что та уже арестована по моему приказанию. Целый месяц держали красотку взаперти, рассчитывая выпытать что-нибудь о ее возлюбленном, но, несмотря на все старания, не могли ничего добиться. Теперь она уже отправлена в Америку.

— Мне это известно, монсеньор.

— Как известно! Девчонку эту забрали, кажется, на другой же день после того, как ты пропал.

— Монсеньор, мне сообщил это помощник мой, Пиллавуан. Когда я вернутся в свою скромную квартирку и уже не нашел там Гудулы... ее зовут Гудулой, монсеньор, — когда я не нашел там своего милого ребенка... я кинулся к Пиллавуану, и тот сообщил мне такие подробности, что теперь я уже знаю наверно, кто осмелился увезти мою милую Гудулу. После ареста пьемонтца, сообщника графа де Горна, принадлежавшего и к банде Лажонкьера, полковник бежал из Парижа. Он боялся показаний пьемонтца, боялся, что тот выдаст его и всех соучастников заговора и потому счел за лучшее бросить свою банду и бежать без оглядки.

— Признаться, и я рассчитывал на показания этого негодяя, — прервал его Дюбуа. — И виноват во всем скороспелка — Ло, который думает только о своем банке и его интересах. Однако, продолжай, продолжай, я слушаю с большим интересом. Итак, Лажонкьер удрал.

— Точно так, монсеньор. Я знаю наверно, что полковника уже нет в Париже, но уверен и в том, что он не отказался от своих замыслов против господина регента. Скрывается ли он где-нибудь во Франции, или пробирается заграницу — ему во всяком случае надо подрезать крылья, так как он человек опасный и вредный.

— О полковнике и его банде действительно нет ни слуху ни духу, они все точно провалились сквозь землю с той знаменательной ночи в Глориетской каменоломне. Но где же их теперь найти?

— Я берусь разыскать их, монсеньор.

— Ты! Вот потеха! Человек целый месяц шлялся по каким-то лесам и дебрям и воображает, что знает больше, чем вся парижская полиция!

— Вы, конечно, не забыли, монсеньор, что эту молоденькую цветочницу я считал возлюбленной главного помощника Лажонкьера?

— Мог ли я забыть это, когда из-за этого и заперли красотку! Мы думали, что франт попадет в ловушку, будет бродить вокруг да около здания, в котором тоскует его одинокая подруга, но, к сожалению, ошиблись в расчете.

— Ловушка была плохо устроена, потому молодчик и не попался. Поверьте, монсеньор, что моих рук он не минует, если только вы дозволите мне арестовать его.

— Посмотрим, как возьмешься ты за это дело.

— Прежде всего я должен сообщить монсеньору, что возлюбленный молоденькой цветочницы и похититель моей приемной дочери — одно и то же лицо.

— Ловкий же парень этот победитель женских сердец!

— Да, монсеньор, — мрачным тоном продолжал сыщик, — человек этот из тех, которые ни перед чем не останавливаются и употребляют во зло доверие и наивность неопытных молодых девушек. Он отнял у меня мое сокровище, мою радость, он разбил всю мою жизнь. Я жил только для Гудулы, и негодяй отнял у меня и эту последнюю отраду. Будь я с нею, бедняжка, конечно, не задумалась бы пожертвовать для меня своей безумной страстью, но она, конечно, считала меня уже погибшим и потому так скоро отдалась в руки обольстителя. Негодяй воспользовался ее одиночеством, ее беззащитностью и горем и ему нетрудно было уговорить ее бежать вместе с ним. Но я еще найду его, я еще вырву у него мою Гудулу, мое сокровище!

Пока Ларфайль говорил с таким жаром, Дюбуа холодно, безучастно, но внимательно, глядел на него; человек, так страстно, так горячо преследовавший свою цель, мог быть, конечно, очень полезен по этому важному делу Лажонкьера. Он один мог еще избавить регента от этого искусного, неуловимого заговорщика. Человек этот уже добьется своего. Прозорливый Дюбуа не мог, конечно, отказаться от такого драгоценного помощника.

— Понимаю теперь, почему ты принимаешь дело это так горячо к сердцу, — сказал он Ларфайлю, — но ты еще ни слова не сказал о том, как думаешь взяться за него. Что тебе, во-первых, нужно для успеха в твоем нелегком предприятии?

— Мне нужно только, чтоб вы уполномочили меня действовать по моему усмотрению, монсеньор, ничего более.

— Ты однако просишь малого, приятель! Не вздумал ли уж ты шутить надо мною! — усмехнулся Дюбуа.

— Клянусь вам, монсеньор, что, обращаясь к вам с такою просьбой, я имею в виду единственно интересы государства. Полковник — противник далеко не заурядный, и чтобы иметь какие-нибудь шансы на успех в борьбе с этим человеком, надо рассчитывать на чью-нибудь поддержку, монсеньор.

— Не могу не согласиться с тобою. Что же далее?..

— Вам необходимо, монсеньор, взять в расчет и то немаловажное обстоятельство, что по полиции я теперь ничтожный ноль, так как меня все считают за умершего и уже давно вычеркнули из списка служащих у господина д’Аржансона, а на прежнем моем месте сидит другой. Я не ищу возвращения прежней должности и нисколько не жалею о потере места; под личным руководством самого господина министра я могу сделать, конечно, гораздо больше, чем скромный полицейский сыщик.

— Рассуждаешь очень, очень неглупо. Я наконец не ублажаю д’Аржансона. Но мы все удаляемся с тобою от самой сути дела. Чего же именно ты хочешь от меня?

— Во-первых, мне нужно письменное удостоверение за собственной вашей подписью, удостоверение в том, что я, Жан Ларфайль, секретный агент государственного секретариата, действительно уполномочен просить в случае необходимости помощи и поддержки интендантств и магистратов всех самых отдаленных уголков королевства.

— Бумага эта будет тебе выдана. Далее?

— Во-вторых, у меня в руках должно быть предписание, по которому я имел бы права сейчас же выбрать себе шесть надежных, хорошо вооруженных солдат из конной городской стражи. Им будет велено следовать за мною и беспрекословно повиноваться всем моим приказаниям.

— Согласен и на это. Нужно тебе еще что-нибудь?

— Нет, монсеньор, более мне ничего не нужно.

— Прекрасно. Но подумал ли ты о том, какую помощь могут тебе оказать все эти уездные суды, вся эта приказная дрянь, в таком серьезном деле?

— Будет одно из двух: или я приведу к вам всех главных заговорщиков в кандалах, или же сам погибну от их злодейских рук.

— Славное заявление! Вот так обнадежил меня. Да какая же мне польза от того, что злодеи тебя укокошат; смерть твоя не подвинет нашего дела вперед.

— Да я и не собираюсь умирать, монсеньор.

— Гм! Ну это уж твое дело. Попробуй, рискни, может быть, и добьешься чего-нибудь. Только не можешь же ты отрицать того, что шансов на успех у тебя очень мало.

— Успех дела обеспечивается уже одним моим страстным желанием найти пропавшую Гудулу. Я готов пожертвовать жизнью, лишь бы спасти несчастного ребенка.

— Ты компаньон надежный, человек решительный — это я давно знаю и потому и не отказываю тебе в своей поддержке. Боюсь только одного: не преувеличиваешь ли ты своих талантов опытной полицейской ищейки и не труднее ли тебе будет напасть на след полковника, нежели ты думаешь? Имеешь ли ты в настоящий момент хоть какие-нибудь данные насчет того, куда бежал этот негодяй Лажонкьер?

— Пока еще никаких, монсеньор; но надеюсь напасть на след полковника, выследив прежде его первого помощника, обольстителя моей бедной дочери.

— А тебе известно, где скрывается этот человек?

— К сожалению, нет, монсеньор; но я скоро узнаю это, так как могу расспросить, или, вернее, могу заставить говорить одного человека, который знает все тайны этой банды. К человеку этому я и намереваюсь отправиться сейчас же.

— Конечно, чтобы арестовать и его вместе с негодяями, которых он выдает.

— В данном случае испрашиваю у монсеньора позволения действовать сообразно с обстоятельствами. Указанный мною субъект может сообщить нам очень важные сведения и оказать нам большие услуги, пока будет на свободе; скрыться же ему не так легко, так что забрать его, в крайнем случае, мы всегда успеем и торопиться его арестовать пока еще не к чему.

— Его имя?

— Это содержатель таверны «Деревянная шпага» по прозванию Седая Борода, монсеньор.

— Который уже раз слышу я имя этого негодяя и дивлюсь — почему он до сих пор еще не арестован, — пожал плечами Дюбуа.

— Монсеньор, осмелюсь еще раз доложить вам, что мы выиграем больше, если оставим его пока на свободе. У него есть дом, есть деньги, он не может скрыться, как какой-нибудь бродяга; к тому же он скряга и страшнейший трус. Надо его только хорошенько напугать и не жалеть денег, тогда мы уже вытянем из него все, что нужно.

— Ты ведь на все найдешь ответ, — продолжал министр, — за словом в карман не полезешь, теперь ты говоришь, что надо не жалеть денег, чтобы развязать язык этому негодяю, а сам ни слова не упомянул о том, что тебе нужны деньги. Сколько надо тебе дать для подкупа трактирщика и вообще какую сумму должен я тебе выдать на все расходы по этому делу?

— Мне ничего не нужно, монсеньор!

— Как не нужно! Ты намерен, следовательно, принять все эти расходы на себя? — удивился Дюбуа.

— Точно так, монсеньор, — просто отвечал Ларфайль.

— Я не знал, что ты так богат, — сказал министр с усмешкой.

— Я не богат, монсеньор, но успел скопить на королевской службе маленькую сумму, откладывая понемногу на черный день. Деньги эти я поместил у своего нотариуса и завещал их своей приемной дочери; но она не тронула капитала и взяла у господина Кроза только проценты за первую четверть. Деньги эти я все равно назначил ей в приданое и потому могу теперь употребить их на розыски.

Такое беспримерное бескорыстие рассеяло наконец все сомнения неподатливого Дюбуа и он счел лишним продолжать свои расспросы. Сейчас же собственной рукою написал он два приказа: один на имя начальника городской стражи; другой — провинциальным властям королевства. Запечатав оба конверта большой статс-секретарской печатью, Дюбуа вручил их Ларфайлю.

— Можешь отправляться, но без Лажонкьера лучше и не показывайся мне на глаза. Живого или мертвого — ты должен притащить его ко мне.

Забрав оба документа т низко раскланявшись с министром, Ларфайль поспешил ретироваться. Ему хотелось поскорее приняться за дело. Ларфайлю наконец удалось бежать из лесов Орлеанских; претерпев немало бедствий и лишений, добрался он наконец до Парижа, Старые соседи Жана на улице Пон-Окс-Шу приняли его сначала за привидение; но, успокоившись немного, поспешили сообщить своему воскресшему из мертвых соседу, что Гудула куда-то пропала, что она ушла из его квартиры еще во вторник на Страстной неделе и до сих пор не возвращалась. Ларфайль вернулся в Париж в первый день Пасхи, а Гудула все еще не приходила.

Пораженный как громом этой ужасной новостью, Ларфайль кинулся к товарищу своему Пиллавуану, который встретил его хотя и с распростертыми объятиями, по не без затаенной тревоги. Он был посажен на тепленькое доходное местечко Ларфайля и ему, очень естественно, не хотелось расстаться с ним.

Однако, бескорыстный предшественник поспешил успокоить своего преемника, объявив ему тотчас же о своем намерении бросить службу и поселиться где-нибудь в провинции, подальше от Парижа, вместе с дочерью. Надо было только разыскать бедную Гудулу.

Пиллавуан поспешил тогда передать Ларфайлю все, что знал о пропавшей сиротке. Он рассказал о ее поступлении на службу в городской госпиталь и о внезапном исчезновении ее в самый день отправки транспорта, увозившего Виолетту.

Показания его на этом остановились, так как преемник Ларфайля и не подозревал даже возможности сношений между пленницей, Гудулой, и помощником Лажонкьера. Но Ларфайль хорошо помнил наивные признания своей приемной дочери, хорошо помнил имя шевалье Лестана и потому сейчас же догадался, что девушка бежала с обожателем Виолетты.

Бедняга чувствовал, что не может жить без Гудулы, а потому поклялся преследовать похитителя, пока не отнимет у него свое сокровище. Но где искать беглецов? По какой дороге бежали они из Парижа? Ларфайлю не приходило и в голову, чтобы Гудула могла пожертвовать собою для счастья своей соперницы.

Сведения, собранные Пиллавуаном насчет таверны «Деревянная шпага» внушили ему мысль взяться хорошенько за отца Виолетты; сделать это было очень нетрудно, потому что за трактирщиком уже давно следила полиция. Не откладывая своего намерения в долгий ящик, Ларфайль сейчас же отправился к министру, чтобы достать через него солдат и лошадей. После уже известной нам столь успешной беседы с Дюбуа, Ларфайль прямо из Пале-Рояля направился в Венецианский переулок.

Жалкие, едва прикрывавшие его лохмотья нисколько не повредили Ларфайлю в глазах министра, да и в таверне Седой Бороды могли оказать ему немалую услугу, так как скрывали его настоящее звание. Итак, не переменив костюма, он отправился в таверну.

Большие перемены произошли в заведении Седой Бороды с того памятного вечера, как рыжий горбун потешал своими забористыми песенками его обычных посетителей. Убийство еврея Авраама отозвалось на интересах содержателя таверны. Процветание кабачка было тесно связано с благоденствием миссисипского банка, так как завсегдатаями его были преимущественно продавцы и покупатели акций. К тому же дерзкое преступление это, совершенное в таком людном квартале, в нескольких шагах от здания Вест-Индской компании, известное всему Парижу имя убитого маклера — все это сделало то, что акции банка значительно упали, а быстрое понижение это не могло, конечно, не отозваться весьма неблагоприятно на делах банка. Ло действительно не ошибся в своих предложениях. Дела новой финансовой системы и без того были уже не в блестящем положении, так что остудить пыл парижан к покупке новых процентных бумаг было весьма нетрудно. Охотников посещать таверну, в которой среди бела дня убивали скупщиков акций Вест-Индской компании, стало очень немного и кабачок дяди Пьера пустовал с утра до ночи, тетушка Марго зевала за прилавком, толстая белокурая служанка храпела на всю таверну, а сам Седая Борода выкуривал ежедневно бесчисленное количество трубок на пороге входной двери, напрасно ожидая посетителей. Стоял он на своем излюбленном месте и в тот момент, когда в начале безлюдного переулка показалась оборванная, растрепанная фигура Ларфайля. Так как день был праздничный, биржа отдыхала, в таверне не было ни одного посетителя; фламандка с льняными волосами не налила еще ни одной кружки пива, ни одного стакана вина с самого утра и ничто не возвещало скорого окончания этого томительного бездействия. Под самой вывеской, жалобно скрипевшей и визжавшей при каждом порыве ветра, стоял с трубкой в зубах дядя Пьер; густые клубы табачного дыма скрывали его хмурое, недовольное лицо; но оно не укрылось от зоркого глаза Жана Ларфайля и он еще издали узнал содержателя таверны. Седая Борода был тоже не из близоруких; в оборванце этом он сразу угадал так нетерпеливо ожидаемого клиента, но, разглядев жалкий наряд незнакомца, кабатчик презрительно отвернулся, предварительно сплюнув в его сторону. Презрение это перешло очень скоро в самое яростное раздражение и глаза кабатчика загорелись недобрым огнем: оборванный бродяга осмелился подойти к нему и остановиться у него под носом.

— Ступай своей дорогой! — громовым голосом крикнул Седая Борода. — Здесь не подают милостыни.

— Я и не прошу у вас подаяния, хозяин, — холодно проговорил Ларфайль, — да и советовал бы вам не шуметь и не кричать на всю улицу, так как вы этим обращаете на себя внимание прохожих, а мне необходимо переговорить с вами секретно о весьма важном деле.

— Мне не о чем говорить с тобою, приятель. Проходи, проходи мимо! Я не вожу знакомства с вашей братией.

— Не полюбопытствуете ли взглянуть на эту бумажку? — продолжал Ларфайль, вытаскивая из-за пазухи и развертывая перед оторопевшим кабатчиком приказ министра.

Печать государственного секретаря и собственноручная подпись Дюбуа мгновенно произвели магическое действие на неподатливого, сурового кабатчика; поспешно сунув трубку в карман, Седая Борода шагнул в таверну; он даже заметно изменился в лице.

— Оставайтесь на своем месте! — повелительным тоном скомандовал Ларфайль. — Вы, конечно, узнаете во мне секретного агента самого министра; он поручил мне расспросить вас касательно одного очень важного дела. Попрошу отвечать мне здесь же, потому что я имею свои причины не входить в таверну.

— Если вы наконец полицейский агент, то почему же не одеты в форменное платье? — буркнул трактирщик.

— Потому что я не хотел делать скандала. Но если вам так желательно видеть у себя в доме полицию, то и сейчас же могу подать условный свисток и сюда сейчас же сбегутся мои сослуживцы; я захватил с собою на случай десять человек и они ждут только этого свистка.

Эта засада из десяти человек была плодом изобретательной фантазии Ларфайля, тем не менее известие это произвело должный эффект: дядя Пьер заметно смутился и поспешил понизить тон.

— Зачем же вам беспокоить своих товарищей, никто и не думает ослушаться приказаний господина министра. Я готов отвечать на все ваши вопросы. Позвольте же узнать, что вам угодно?

— Вы должны мне сказать, где находится в настоящую минуту известный вам полковник Лажонкьер, а также указать место укрывательства его главного помощника, именующего себя М. Лестаном.

— Не знаю, ничего не знаю... — растерянно бормотал смущенный кабатчик.

— Не советую вам запираться; за ложные показания вам придется строго поплатиться. Нам уже сообщено, что дом ваш служил местом сборища банде Лажонкьера и что тайны этого заговора вам хорошо известны: знаем мы и то, что заговорщики рассыпались теперь в разные стороны и уже не посещают более вашей таверны. Не арестовали вас до сих пор, потому, что вы разорвали всякие сношения с этими вредными людьми; но теперь я уполномочен немедленно препроводить вас в Шателе в случае вашего нежелания отвечать на предложенные мною вопросы. Там вам сумеют развязать язык.

— Не к чему тащить меня в Шателе, так как я могу говорить и здесь, — угрюмо процедил сквозь зубы кабатчик. — К тому же, я не знаю за собой никакой вины. Люди эти, действительно, посещали мою таверну, как и многие другие; но лишь только дошли до меня слухи о их затеях, я сейчас выгнал их из своего дома. Никто не осмелится сказать, что видел здесь хоть одного из них после того, что натворил этот злосчастный граф де Горн.

— Мы знаем все, хозяин, и, конечно, возьмем в расчет услуги, оказанные вами французскому правительству. Но возвращаюсь к своему первоначальному вопросу: где же находятся теперь главные заговорщики?

— Так как вам все так хорошо известно, вы, конечно, должны знать и то, что люди эти уехали из Парижа.

— Но надо же нам знать, куда они уехали.

— Куда девался полковник — мне неизвестно. Должно предполагать, что он пробрался к испанской границе.

— А его помощник?

— Про другого-то я, может быть, и смогу сообщить вам кое-что, только, пожалуйста, не подумайте, чтоб я был с ним более солидарен, чем с самим полковником. Простой случай открыл мне секрет этого молодчика. Во вторник на Страстной неделе совершенно случайно я натолкнулся на Лестана на Конной площади. С ним была какая-то женщина. Уже смеркалось и потому они меня не заметили. Меня разобрало любопытство и я пошел за ними.

— Не припомните ли внешность молодой девушка? Ведь с Лестаном была молоденькая девушка, не так ли?

— Да, на вид еще очень молодая; такая худенькая, бледненькая...

Трудно было Ларфайлю не выказать своего волнения, но он сдержался.

— Продолжайте, — с усилием проговорил он.

— Свернув в глухую улицу, они остановились под навесом заброшенной фабрики; я осторожно подкрался к ним и мне удалось подслушать. Спутница Лестана говорила ему, что готова следовать за ним куда угодно, но что предварительно надо еще освободить какую-то девушку, которую полиция потащила из городской больницы в Брест, чтобы оттуда с другими подобными ей отправить в Луизиану.

— Как! — вскричал Ларфайль, — неужели дело идет и той же самой хорошенькой цветочнице, которая торговала улице Кенкампуа?

— Вы угадали. Эта смазливая девчонка наделала и мне хлопот, так как ее всегда считали моей дочерью. Она влюбилась в этого Лестана, а молодчик-то не промах, умеет вертеть головы молодым дурам. Ее и арестовали и только для того, чтоб выследить этого ловкача. Лестан гоняется теперь за своей возлюбленной и, если вы ему не помешаете, поверьте, что он выкрадет ее. Выследите их хорошенько, да и забирайте скорее, я от души желаю вам успеха, потому что ненавижу их обоих.

— Можете ли вы ненавидеть свою дочь! — сказал Ларфайль, возмущенный такой грубой откровенностью.

— Я ненавижу ее и так же ненавижу ее мать, — отвечал, насупив свои густые брови, Седая Борода. Если не верите, могу представить доказательства.

— Продолжайте, я слушаю, — отвечал Ларфайль.

— Знайте же, что мне здесь все страшно надоело и что я думаю только о том, как бы уехать подальше от этого противного дома, подальше от женщины, которую я давно возненавидел. Я богат и жду только удобного случая, чтоб пробраться за границу, боюсь только, чтоб меня не арестовали. Помогите мне выбраться из Франции, а я помогу вам нагнать Лестана. Когда вы заберете и молодца, и девчонку, которую он тащит за собою, когда я уже наверно буду знать, что другая его возлюбленная увезена в Америку, я распрощаюсь с вами и с облегченным сердцем укачу в Испанию или в Англию.

— И вы утверждаете, что человек этот уехал не один, что он увез с собою и молоденькую девушку, которую вы тогда с ним встретили?

— Да как же! Если вы не верите мне, то, конечно, поверите собственным глазам, когда нам удастся нагнать беглецов.

— Хорошо, — холодно проговорил Ларфайль, — с этой минуты вы принадлежите мне и душой, и телом. Сегодня же ночью мы выезжаем из Парижа.

Глава 9

IX

Франция XVIII века не могла похвалиться удобством путей сообщения; большие дороги, соединявшие главные города, были окончены уже при Людовике XVI, а в 1720 году они находились еще в первобытном состоянии. Между широким шоссе окрестностей Версаля и узкими, кривыми, грязными проселками середины не существовало. По некоторым главным линиям ходили дорожные кареты, предшественники дилижансов, появившихся уже гораздо позже; но путешественники редко пользовались этими общественными экипажами, потому что, помимо медленности передвижения, они были дорогие и неудобные. Люди побогаче ездили на почтовых, рискуя каждую минуту переломать и шею, и экипаж по этим невозможным дорогам; бедняки путешествовали пешочком, а мелкие дворяне и зажиточные буржуа предпочитали верховую лошадь. Очень часто вместо чемодана позади седока помещалась его жена или дочь, так что целые семьи добирались таким способом до Парижа, проезжая пространства в сто или полтораста миль. Как пассажиры дорожных карет, так и верховые, с закатом солнца всегда останавливались на станциях, не рискуя продолжать путь ночью.

Итак, во времена регентства такой первобытный способ передвижения был не редкостью, так что друзья Виолетты могли ехать спокойно, не возбуждая ни в ком ни удивления, ни любопытства.

Льевен сдержал слово, данное дю Терну на берегу Сены 26 марта. Услужливый соотечественник его, содержатель постоялого двора в предместье Сен-Дени, хотел угодить приятелю, да в то же время имел большую слабость к деньгам. В лошадях и платье у него не было недостатка, так как он торговал лошадьми и старым тряпьем. Ему нетрудно было одеть с ног до головы маленький караван, пустившийся в погоню за транспортом, увозившим Виолетту.

Дю Терн выбрал себе красивого лимузенского коня, Гудуле он дал смирную, послушную кобылу. Льевен взял рослого, гнедого мекленбуржца, несколько тяжелого на ходу, но могучего и выносливого, как всякий боевой конь. Он составлял арьергард этого маленького отряда и на него навьючен был и багаж путешественников.

Дю Терн надел простое платье из грубого темного сукна, высокие, толстые сапоги, стянутые у коленей ремнем, простой плащ без галуна и фетровую шляпу без перьев. В таком наряде он очень походил на купца, разъезжающего по своим торговым делам.

Льевен взял на себя роль его служащего, полуприказчика, полуслуги и выполнял ее отлично.

Выбрать подходящий наряд Гудуле было гораздо труднее. После долгого раздумья сиротка решила наконец остановиться на амазонке с длинной баской и широкими обшлагами и широкой шляпе с отогнутыми полями. Чтобы несколько смягчить резкость этого полумужского наряда, девушка накинула на плечи короткий плат с капюшоном и надела темно-серую юбку. Она была очень мила в этом новом наряде и ловко сидела в большом дамском седле со спинкой. Спутники ее старались, напротив, придать себе воинственный, отважный вид, у обоих были шпаги на боку и грозно выглядывали пистолеты из-за пояса. В те отдаленные от нас времена самые мирные, благонамеренные люди отправлялись в дорогу не иначе как вооруженные.

Приготовления к отъезду заняли целый день. Гудула являлась главной распорядительницей, так как твердо заучила имена всех этапов, на которых должен был останавливаться транспорт, направлявшийся к Бресту.

Импровизированные торговцы выехали из Парижа в среду вечером и спокойно, не спеша, направились к Версальской дороге, располагая добраться в ту же ночь до уединенной гостиницы по ту сторону Версаля. Торопиться было не к чему, а потому и на следующий день друзья Виолетты ехали тем же ровным шагом; около полудня они сделали небольшой привал в местечке Траппе, где им сообщили, что будущие гражданки Луизианы с сопровождавшим их конвоем останавливались тут прошедшей ночью. Больничная прислуга, значит, не обманула Гудулу; девушка могла теперь окончательно успокоиться и маленький караван мог смело подвигаться вперед. Указания эти, конечно, принесли бы очень мало пользы молоденькой, неопытной дочери Ларфайля, никогда не выезжавшей из Парижа и имевшей очень слабые географические сведения; одна она, конечно, не могла бы нагнать Виолетту, но с нею был шевалье дю Терн. Хотя он тоже плохо знал Бретань, но, как опытный военный, побывавший не в одном сражении, имел некоторые стратегические сведения, что было тогда большой редкостью. Развернув карту и взяв в руки старый дорожник, который нашелся, по счастью, у содержателя постоялого двора, дю Терн записал под диктовку Гудулы имена всех станций, на которых должен был останавливаться транспорт, и внимательно проверил этот путь по карте. Ему стало ясно, что начальник полиции наметил транспорту кратчайший путь и что ему предписано оставлять по возможности в стороне большие, людные города. Полиция боялась, конечно, сочувственных манифестаций и потому так тщательно оберегала несчастных женщин от лишних посторонних глаз. Транспорт должен был ехать между Дре и Шартром, оставляя в стороне, — вправо Алансон, влево — Ле-Ман; в Бретань он должен был въехать несколько севернее Ренна и направиться к Бресту через Сен-Меан, Лудеак, Ростренен и Карге, то есть через самый центр этого дикого пустынного полуострова.

Результатом долгих размышлений дю Терна было то, что он вполне согласился с умненькой дочерью Ларфайля, которая все продолжала стоять на том, что им некуда спешить и что они должны настигнуть транспорт как можно дальше от Парижа.

Шевалье решил пристать к конвою в самой глубине Бретани. В степях и дебрях бретанских было легче укрыться в случае неудачи, легче добраться до морского берега, а там стоило только пересесть на какое-нибудь судно, отплывающее в Англию или Испанию, можно было даже купить небольшую барку и нагрузить ее за свой счет. Но прежде всего надо было аккуратно следить за движением транспорта, потому что конвой мог изменить предписанный ему маршрут.

Одно только бесило дю Терна, это медленность, с которою поневоле приходилось мириться.

План Гудулы выполнялся точно и аккуратно; друзья Виолетты делали в сутки не более восьми миль и на всех местах остановок собирали обстоятельные сведения о проехавшем впереди их транспорте ссыльных. Мирные поселяне трогались участью несчастных и охотно отвечали на расспросы дю Терна. Все принимали его за проезжего торговца, а молоденькую спутницу считали его сестрою.

Без особых, выдающихся приключений проехали путешественники Нормандию и Мэн и на четырнадцатый день добрались до бретонского местечка Сен-Мент. Со следующего дня положили ехать скорее, потому что решительный момент приближался. Лошади были еще в полной силе, их берегли всю дорогу, до сих пор не утомляли, корма давали вволю; притом дю Терн был не только знаток к лошадях, но и хороший коновал. Льевен, служивший с самих молодых лет де Горнам, любителям лошадей, жил тоже в большой дружбе с конской породой. Понятно, что при таких благоприятных обстоятельствах благородные животные не могли быть в плохом состоянии, несмотря на дальний путь. Одно только было плохо: всадники не запасли подходящей лошади для Виолетты, потому что тащить за собою в поводу еще лишнюю лошадь было и неудобно, и небезопасно. В случае успеха девушку уже надо было посадить к Льевену, на круп рослого мекленбуржца, или к дю Терну, на его резвого лимузенского коня. Ускакать с такой легкой ношей было нетрудно, потому что конвой был пеший, один начальник отряда ехал на лошади. Земская же стража, обязанная в известных пунктах встречать транспорт и сопровождать его до новой смены, по справкам, наведенным дю Терном, исполняла обязанности свои неаккуратно; по два-три дня транспорт двигался с одним конвоем, не видя в глаза объездной команды. Взвесив все благоприятные шансы, шевалье решил, что удобный момент настал. До Бреста оставалось только шесть этапов и путники следовали за транспортом уже на очень близком расстоянии. Нельзя было, однако, прямо приступить к делу, сперва надо было завязать знакомство с сержантом, изучить его вкусы и привычки, а там уже воспользоваться первым удобным случаем и выкрасть Виолетту.

В Сен-Меане держали совет, а выехав из местечка, произвели род репетиции ролей, которые предстояло скоро разыграть. Все уже давно было распределено и условлено, главным образом, по указаниям Гудулы; маленькое изменение было произведено только в том, что дю Терн должен был назваться не бретонским купцом, а парижским колониальным торговцем, отправляющимся в Брест для приемки товара, присланного на его имя с Антильских островов.

Изменение это было вызвано тем простым соображением, что, выдавая себя за природного уроженца Бретани и в то же время совершенно не зная страны, можно было попасть впросак.

Нагнать транспорт решили под вечер.

С самого дня отъезда из Парижа во все время этого долгого, утомительного путешествия Гудула выказывала необыкновенную смелость, твердую решимость и удивительное спокойствие духа. Ее нежное, слабое тело переносило все трудности долгой дороги, как нельзя лучше; тело было слабо, но дух крепок. Несчастья и опасности, казалось, еще возвысили душу этого благородного ребенка, который жил теперь только для счастья других. Бодро, ловко, почти весело, скакала она на своей смирной лошадке, не жалуясь на усталость, несмотря на то, что ехать приходилось иногда без отдыху с утренней зари до заката солнца; она еще ободряла своего спутника в трудные минуты, она старалась поддержать в нем надежду, развеселить его; у нее даже находилось всегда ласковое, приветливое слово для Льевена. На ночлегах опять-таки Гудула ловко выпытывала у трактирщиков все, что надо было узнать о транспорте. Едва занималась утренняя заря, Гудула была уже на ногах и первая вскакивала на лошадь. Одним словом, дочь Ларфайля была душою маленького каравана.

А между тем, сиротка более чем когда-нибудь ушла в свою раковинку и боялась, кажется, признаться самой себе в чувстве, которое заставило ее следовать за будущим мужем Виолетты. Она уже начинала входить в роль сестры любимого человека и старалась привыкать понемножку к этой незавидной роли.

Такое положение вещей стесняло несколько дю Терна; он не мог не сознавать, что обязан многим этому самоотверженному, благородному ребенку и часто упрекал себя за то, что решился воспользоваться его великодушным содействием в таком трудном, опасном предприятии. Но дю Терн был влюблен, а у влюбленных эгоизм работает сильнее всякого другого чувства и потому все размышления и рассуждения заканчивались все-таки мечтою о любимой девушке.

Всю дорогу ему ужасно хотелось расспросить Льевена, выпытать у него тайну рождения Виолетты, но, к величайшему сожалению, фламандец, и по самой природе своей человек далеко не болтавший, не выказывал ни малейшего желания распространяться насчет этого, столь интересного для его спутника, предмета. На все расспросы шевалье Льевен отвечал очень неопределенно и кратко, говоря, что интересуется несчастной девушкой единственно потому, что она родилась на его родине.

Дю Терну пришлось поневоле убедиться в невозможности выпытать хоть что-нибудь у скрытного фламандца и, скрепя сердце, он отложил слои расспросы до более благоприятного времени.

Итак, путники наши были в дороге уже пятнадцатый день. В трех милях от Сен-Меана, в лесу, они уже окончательно сговорились насчет того, как и в какое время подъехать к конвою. Все трое были рады, что решительная минута наконец настала, что томительная неизвестность подходит к концу. Их не страшила борьба с силой далеко не равной и шевалье почему-то уже заранее был уверен в успехе.

Его тревожила только мысль о том, как должна мучиться, как должна страдать бедная Виолетта. Она, уже, конечно, давно ждала с нетерпением своих друзей-избавителей, так как Гудула обнадежила ее еще в день отъезда, но Гудула ведь не сказала ей, что избавление это придет уже в самом центре Бретани. Бедняжка, может быть, уже погибла от усталости и отчаяния, она, по всей вероятности, не могла перенести позора и унижений, этого ужасного общества падших женщин, этого невозможного, лишенного всяких удобств экипажа, этой долгой утомительной дороги. Он утешал себя немножко тем, что ни на одном из ночлегов никто не упомянул даже о смерти кого-нибудь из несчастных. Однако, если Виолетта, может быть, и не умерла еще, то, во всяком случае, она больна и, конечно, больна серьезно.

Чем ближе подъезжали путники к цели своего путешествия, тем тоскливее, тем тяжелее было на сердце у бедного дю Терна; но он скрывал свои невеселые думы от Гудулы и Льевена и старался сохранить внешнее спокойствие.

Тихо выехали всадники из густого леса близ Сен-Меана. Они очутились теперь у подножия невысокой горной цепи, которую, однако, никак нельзя было миновать. Взобравшись на вершину одного из холмов, путники увидели перед собою печальную равнину, перерезанную местами глубокими оврагами. Узкая полоска дороги извивалась по ней причудливой змейкой и Гудула первая заметила вдали какую-то черную точку, которая, казалось, двигалась вперед. Льевен стал вглядываться в это пятнышко и объявил наконец своим спутникам, что это конвойные солдаты. Лошадей сейчас же пустили крупной рысью, но так как дорога беспрестанно перерезалась рытвинами и оврагами, приходилось часто сдерживать лошадей и осторожно выбирать места. Уже более получаса скакала маленькая кавалькада, а пятнышко на горизонте не принимало более ясных очертаний и скоро совсем пропало из виду. Они уже думали, что Льевен ошибся, как вдруг, удивленным глазам их представилось на крутом, обрывистом повороте следующее, совершенно неожиданное, зрелище: телега, тащившая арестанток, увязла в болотистой почве, и конвой выбивался из сил, стараясь вытащить неуклюжий экипаж.

С первого же взгляда шевалье успел заметить, что объездной команды тут не было. Вокруг увязшей телеги возились только шестеро конвойных и гарцевал на бойкой красивой лошади, вероятно, их начальник, потому что он осыпал неловких молодцов крупной непечатной бранью.

Лишь только важное лицо это заметило подъезжавших путников, как сейчас же, пришпорив лошадь, поскакало им навстречу.

— Эй, вы! — орал скачущий воин. — Помогите-ка вытащить телегу!

Дю Терн был слишком взволнован, чтобы что-нибудь ответить этому человеку, один вид которого уже был ему противен. Гудула отыскивала глазами Виолетту. Один только осторожный, благоразумный Льевен поспешил крикнуть сержанту:

— Мы и так спешим к вам, служивый!

И он принялся понукать свою лошадь, вполголоса успев, однако, сказать дю Терну:

— Побольше хладнокровия, господин шевалье, побольше хладнокровия! Обстоятельства, как видите, благоприятствуют нам.

В одно мгновение рослый конь фламандца очутился перед грозным сержантом.

— О! Да мы подоспели, кажется, очень кстати! Экая чертовская грязища! Колеса увязли по самую ось! Ну, да и тележка-то ваша неплохо нагружена, служивый! — усмехнулся он впридачу. — Дюжина, целая дюжина красоток! Недурно, черт возьми!.. Куда это вы их везете?

— А мы везем их в Брест, по приказанию господина начальника полиции. Но дело совсем не в том, приятель. Помогите-ка нам лучше поднять телегу, да позовите сюда скорее и вашего товарища. Прирос он что ли к своему рыжему коню, что стоит на одном месте, как статуя короля Генриха на Новом мосту.

— Я-то весь к вашим услугам, господин служивый, но хозяин мой никак не может оставить свою молоденькую сестру.

— Ах, этот долговязый парень ваш хозяин?

— Кого это, осмелюсь вас спросить, называете вы долговязым парнем? Это сын богатого купца, человек...

— Ладно! Ладно! Успеете рассказать это и после. Слезайте-ка скорее с лошади, да помогите моим ребятам! Господин ваш строит из себя важную птицу — обойдемся и без него.

— С удовольствием, господин служивый, с удовольствием! Будьте только любезны подержать мою лошадку.

— Да молодцы-то уж, кажется, вытащили телегу...

— Ваша правда, господин служивый, красотки опять покатили, как ни в чем не бывало. Известное дело — женщины, какая в них может быть тяжесть? Легки, как пух.

— Ну, уж не дай Бог возиться с этим пухом, я согласился бы скорее перевозить каменья, с ними было бы гораздо меньше хлопот, чем с бабьим грузом.

— Послушайте, куманек... то бишь, господин сержант, мне очень хотелось бы угостить вас, для первого знакомства, хорошим старым бренди.

— Порядочные люди, конечно, никогда не отказываются от таких любезных предложений, — сказал сержант, с улыбкой принимая из рук Льевена тыквенную бутылочку с живительной влагой. — Спасибо! Вот так угодил, приятель! Эта чертовская жажда не дает мне покою уже несколько дней сряду, — прибавил он, сделав изрядное количество глотков.

Дю Терн, подъезжавший к ним шагом, поравнялся с ними в ту самую минуту, как из уст достойного воина вырвалось откровенное признание. Друзьям Виолетты оно было и на руку: поладить с таким жаждущим субъектом было, конечно, нетрудно, стоило только почаще промачивать его пересохшую глотку. Забавный воин, между тем, приподняв слегка шляпу, самоуверенно обратился уже в его сторону.

— Слуга ваш угостил меня таким славным бренди, что мне захотелось даже познакомиться с его господином.

— Очень рад, — отвечал шевалье, старавшийся казаться любезным, тогда как ему ужасно хотелось размозжить негодяю голову. — Мы уже четыре дня в дороге, но не встретили еще живой души и я, конечно, рад случаю познакомиться с военными людьми, тем более...

— Понимаю, понимаю! — прервал его сержант, — вы человек торговый и вам не хотелось бы повстречаться с любителями чужой собственности, которые, конечно, не замедлили бы перешарить ваши чемоданы и напугали бы вашу молоденькую спутницу. Со мной вам, конечно, спокойнее продолжать путь. Вы не ошиблись, молодой человек, Лариссоль, действительно, никого не боится, Лариссоль — это мое имя и я имею честь быть сержантом. В моем распоряжении шесть рослых, хорошо вооруженных солдата; молодцы эти будут к вашим услугам, если только у вас есть еще в запасе этот славный арманьяк, которым лакей ваш угощал меня сейчас. Ведь это арманьяк, не так ли? Я знаю, что это был арманьяк.

— Очень благодарен вам за ваше любезное предложение, господин сержант, — отвечал дю Терн, тщетно стараясь придать словам этим тон наивной признательности. — Конечно, с радостью воспользовался бы им, если бы только был уверен, что нам с вами по пути; я еду в Брест для приемки товара...

— Скажите на милость, что за совпадение. Я тоже еду в Брест, только не для приема, а для сдачи живого груза, который уже оттуда будет переправлен в Америку. Вам, конечно, приятнее ехать в нашей веселой компании, чем тащиться одним по этим проклятым пустырям.

— Понятно, господин сержант, понятно, — согласился шевалье. — С этой минуты мы все трое поступаем в ваше распоряжение, составляем часть вверенного вам отряда. Вы, как видно, хорошо знакомы с этим невеселым краем и сумеете указать нам порядочный ночлег, на котором я мог бы хорошенько угостить ваших молодцов.

— Вижу по всем вашим манерам, что имею дело с благороднейшим человеком, — с достоинством сказал Лариссоль. — Сегодня же сделаем мы привал в Лудеаке, там есть славная гостиница, в ней можно достать все, что угодно.

— И прекрасно. Вы, конечно, возьмете на себя труд заказать ужин, господин сержант.

— Будьте покойны, молодой человек, я присмотрю за всем. Лариссоль всегда рад служить благородным людям. Однако, нам надо прибавить шагу, — продолжал словоохотливый начальник транспорта, — товар-то мой уже укатил далеко вперед, что случится — я же буду в ответе.

И, пришпорив коня, заботливый сержант поскакал во весь опор; друзья Виолетты последовали за ним.

Сильно билось сердце дю Терна, Гудула была тоже очень взволнована. Льевен, наименее заинтересованный в опасном предприятии, следил тоже тревожным, неспокойным взглядом за телегой, которую они нагоняли.

Страшный экипаж был уже только в нескольких саженях от наших путников. Два полицейских солдата, с длинными бичами в руках, шли по бокам телеги и подгоняли лошадей; остальные четверо, под ружьем и при шпагах, составляли арьергард. Пассажирки безобразной колесницы уже не стояли в ней, как в тот день, когда их вывезли из ворот здания городской больницы. Истощенные, изнемогавшие от всевозможных лишений и неудобств слишком тесного экипажа, несчастные женщины сидели и лежали как попало на дне телеги. Ни песен, ни визгу, ни брани — одно мертвое молчание. Голод и усталость сломили удаль самых отчаянных.

«Что же сталось с бедненькой Виолеттой?» — с ужасом спрашивали себя дю Терн и Гудула. Бедняжка, вероятно, лежала на самом дне безобразной телеги, потому что ее не было видно. Но ни спросить, ни подъехать ближе было невозможно. Приходилось поневоле оставаться в этой мучительной неизвестности до вечера. Разве только проболтается на их счастье Лариссоль и им удастся еще до ночлега узнать хоть что-нибудь о невинной овечке его беспорядочного стада.

— Шагайте дружнее, ребята! — гаркнул словоохотливый начальник. — Я встретил доброго попутчика, который хочет угостить нас хорошенько, если мы доберемся пораньше до ночлега.

— О, мы будем у «Трех крестов» до вечерней молитвы, — отвечал старый солдат, — хотя переход этот чертовски длинен, потому что мерили эту собачью дорогу, кажется, двойными милями.

— Ладно! Запах жареной птицы даст вам силы.

И, повернувшись к дю Терну, Лариссоль весело прибавил:

— Однако молодой человек, вы так раззадорили мой аппетит, что у меня положительно текут слюнки, как я подумаю только о жирной жареной курятине, которую нам подадут сегодня. У вас в кармане должно быть немало пистолей, что вы раскошеливаетесь так для нашего брата.

— Да, торговля моя идет пока недурно, — не затруднился ответом воображаемый купец.

— Видна птица по полету, — кивнул сержант. — Стоит только взглянуть на ваших лошадей, каждая стоит более четырехсот экю; с пустым карманом не купишь таких коней.

— Осмелюсь полюбопытствовать, за какое преступление ссылают этих женщин в Америку?

— А просто-напросто за то, что они не умели поладить с начальником полиции. Об этом можно, конечно, говорить при барышне, потому что она чиста как голубь. Вот что значит иметь смазливое личико и страсть к мишурным побрякушкам, когда в кармане нет ни одного су. Красота погибла и бедные чертовки остались теперь ни с чем. Есть там, впрочем, один лакомый кусочек. Не хотите ли взглянуть?

— Взглянуть! — вырвалось у изменившегося в лице дю Терн.

— Да, на нее стоит посмотреть. Хоть вы и зажиточный торговец, а знаю, что не видали еще такой красотки, — усмехнулся шутник. — Кусок лакомый, можно сказать, королевский.

— И... и она там? — спросил шевалье, указывая на телегу.

— Понятно, вместе с товарками. О! Начальник полиции не делает различий между красивыми и безобразными. Да ведь надо же, согласитесь, хоть как-нибудь поощрить бедных миссисипских колонистов и увеличить число подданных его величества. Могу поклясться париком старого д'Аржансона, что американец, который возьмет ее себе в жены, не прогадает. Да вот, взгляните сами!

— Эй! Жаннетка! Покажи-ка нам свою хорошенькую мордочку! — заорал во все горло Лариссоль.

Волнение и злоба душили дю Терна. Он понял сразу о ком распространяется болтун-сержант; он ожил при мысли, что вот сейчас увидит любимую девушку, но в то же время его так и подмывало распороть брюхо этому презренному негодяю, который осмеливался говорить с ней таким тоном, Гудула, умевшая лучше дю Терна владеть собою, украдкой пожала ему руку, как бы стараясь ободрить его.

— Спишь ты что ли, Жанка? — продолжал противный Лариссоль. — Просыпайся скорее! Проезжие господа хотят позабавиться твоей рожицей.

— Она не спит, а плачет, — проворчал он себе под нос, постукивая дулом мушкета в решетку телеги. — Экий неиссякаемый фонтан, воды у нас в Бретани и без тебя довольно.

На грубый призыв этот приподнялось слабое тело и показалась бледная головка. Предчувствие не обмануло дю Терна: это была Виолетта. Она очень изменилась, похудела, но красота ее как будто еще выиграла от нежной бледности лица и лихорадочного блеска глаз. Увидев дю Терна, она вспыхнула, хотела что-то сказать, но, не успев выговорить ни слова, упала без чувства, на руки своих спутниц.

Друзья ее тоже не выдали своего волнения. Рубикон был перейден.

— Ну-с, не моя ли правда, господин честной? Я тоже маракую в женщинах, человек бывалый. Знаете ли вы, молодой мой петушок, что я воевал в Испании, а там красавицы попадаются чаще, чем сытные обеды. Мы, правда, теперь не в благодатной Испании, а в Бретани, где красивые женщины очень редки, но ведь и я уж не прежний молодчина Лариссоль, воды с тех пор утекло немало.

— Молодая девушка эта, кажется, очень слаба, — проговорил с усилием дю Терн, не слыхавший ни единого слова из разглагольствований Лариссоля.

— Ну, знаете, такая дальняя дорога всегда их утомляет, но потом они скоро поправляются на свежем морском воздухе. Да и Жанка наша совсем не так больна, как вам показалось. Она очень горда и не любит, чтобы ее прелести выставляли напоказ. О! Она не похожа на других; всегда вежлива, скромна; кротка, как овечка. Поверите ли, что мне приходит даже в голову, что она рождена совсем для другого ремесла.

— Я и сама того же мнения, сударь — живо подхватила Гудула, — Судьба этой несчастной девушки так ужасна, мне так жаль бедняжку, что я попросила бы у вас позволения поговорить с нею сегодня вечером, снести ей что-нибудь покушать.

— Мадемуазель, — отвечал, сержант, видимо, польщенный просьбой такой молоденькой, миловидной девушки, — вы хотите оказать ей уже слишком много чести, но слово ваше должно быть для меня законом и потому, конечно, не осмелюсь опечалить вас отказом. На сегодняшнем ночлеге овечек, за неимением более удобного помещения, придется запереть в амбаре, ключ от которого будет вам вручен, если вы уже того непременно желаете.

Поблагодарив любезного сержанта, Гудула обменялась торопливым, но многозначащим взглядом с дю Терном. Промысел Божий, видимо, не покидал их, само Провидение покровительствовало их трудному предприятию. Человек этот был так далек от всяких подозрений, так доверчиво относился к друзьям Виолетты, что шансы на успех у них теперь удвоились.

Льевен не слыхал этого столь благоприятного разговора, так как пустил вперед своего гнедого мекленбуржца и поравнялся уже с самой телегой. Обменявшись несколькими веселыми шуточками со стариком-солдатом, он принялся бесцеремонно разглядывать живой товар экипажа.

Конвой, между тем, быстро подвигался, надежда на роскошный ужин подталкивала вперед и маленький полицейский отряд бойко подходил к аббатству де Лантене.

— Так как ваша молоденькая барышня очень интересуется моими пансионерками, — говорил словоохотливый сержант дю Терну, — то вам, конечно, будет любопытно посмотреть, как будут сажать на корабль в Бресте. Что за уморительные рожи корчат девчонки, когда их заставляют влезать на борт по узкой веревочной лестнице — потеха!

— Господин сержант, — мягко заметил шевалье, — так как вы состоите на королевской службе, вам, конечно, не пристало осуждать распоряжения правительства, но я, как человек свободный, осмелюсь заметить, что нахожу жестоким и бесчеловечным обращение с этими несчастными женщинами.

— Его величеству это, конечно, неизвестно, молодой человек, — важно ответил Лариссоль. — Эту перегрузку человеческого мяса устроили, помимо короля, д’Аржансон, Дюбуа и шотландец Ло. Чего же хотите вы от этих негодяев?

— Как! Разве вы не принадлежите к их партии? — удивился дю Терн.

— Да за кого вы меня считаете? — гордо повернулся к нему Лариссоль. — Хоть я и служу в полиции, но имею свои убеждения, как всякий другой подданный его величества, и никогда не соглашусь служить поддержкой зловредным бичам королевства. Я служу министру, служу начальнику полиции, служу даже генеральному контролеру — я им служу, но в то же время ненавижу их.

Я исполняю каприз этого проклятого голодранца-шотланд­ца, но я утопил бы его на дне океана за то, что он гоняет меня как собаку за развратницами, которых ему желательно превратить в американских гражданок.

Дю Терн не мог не поздравить себя в душе: лучшего полицейского стража судьба не могла ему послать.

Пьяница, болтун, обличитель и ругатель, неумолимый и жестокий с бессильной жертвой и низкопоклонствующий перед палачом-мучителем, презирающий начальство, бесчеловечных приказаний которого сам же являлся аккуратным исполнителем, Лариссоль являлся верным изображением низшего слоя парижской черни, отталкивающие инстинкты которой сохранились еще до сих пор. С ним, конечно, было гораздо легче поладить, чем с честным человеком; он был, конечно, более податлив на всякие соблазны, чем суровый, строгий служака, до гробовой доски верный присяге и королю.

Гудула на этот счет была одного мнения с дю Терном, но она не могла преодолеть своего отвращения к подлому, низкому Лариссолю, не могла поддерживать с ним разговор, как это делал, скрепя сердце, шевалье дю Терн. Но шевалье делал это очень искусно; он отвечал и возражал болтливому сержанту, внимательно выслушивал всякий вздор, расспрашивал его так ловко, что заставил его болтать до самого Лудеака. Дю Терн поддакивал, хвалил, восхищался. Когда транспорт въезжал в предместье Лудеака воображаемый купец и любезный сержант были уже неразлучными друзьями.

Льевен, как хорошо выдержанный лакей, держался в почтительном отдалении и не принимал участия в концерте, в котором была только внешняя гармония. Но, судя по его довольной физиономии, фламандец также не терял времени даром. Весело болтая с солдатами и в то же время внимательно разглядывая пассажирок, он успел должно быть сделать важные открытия или собрать какие-нибудь драгоценные сведения, потому что лицо его положительно сияло, когда он соскакивал со своего рослого коня перед дверью гостиницы «Три креста». Придерживая стремя Гудулы, фламандец шепнул ей:

— Теперь я уже сам ручаюсь вам за успех дела, потому что принимаю его так же близко к сердцу, как сам господин шевалье.

Гостиница «Три креста» получила свое название от старинного каменного распятия, возвышавшегося в нескольких туазах от маленького селения Лудеак.

Согласно предписанию начальника полиции, Лариссоль никогда не останавливался в больших городах, да и в глухой деревушке ему действительно легче было уследить за вверенными его попечениям красотками.

Содержала гостиницу эту вдова матроса, женщина бойкая, разбитная, умевшая услужить проезжим кавалерам и домашней птицей, и старым винцом, и сходными ценами. Транспорты проходили этим трактом нередко и потому доставляли гостинице «Три креста» хороший доход. Путешественников встретили с распростертыми объятиями.

— Ну, хозяюшка, сегодня мы привезли тебе новых гостей, как видишь. Господин этот хочет задать пир на славу и ты уж не ударь в грязь лицом, покажи ему свое искусство. За ценой не постоят, было бы только всего вволю.

Такое вступление произвело на трактирщицу магическое действие. В одну секунду весь дом был поставлен на ноги. Длинноволосые парнишки в широких штанах суетились вокруг лошадей конвоя, а три проворные бретонки в коротких шерстяных юбках и высоких белых чепцах хозяйничали на птичьем дворе, приготовляли вертела и таскали бутылки с погреба.

Как бдительный начальник, Лариссоль позаботился первым делом поместить пансионерок своих в надежное место.

Телегу подвезли к большому амбару, выстроенному рядом с гумном, в стороне от самого дома.

Дю Терн и Гудула видели издали, как арестантки слезали с телеги и одна за одной входили в предназначенный для их ночлега сарай. Видели они, как Виолетта без малейшего труда, без посторонней помощи легко спрыгнула с телеги и своей обычной грациозной походкой прошла вслед за другими. Силы опять вернулись к ней, румянец играл опять на бледных щеках, молодость взяла свое.

Друзья-избавители, конечно, не могли даже поговорить с нею, но достаточно было и того, что они были здесь, чуть не под одной кровлей; она знала, что теперь они не покинут ее более. Несмотря на присутствие солдат, Виолетта успела обменяться с дю Терном мимолетным взглядом. И то обстоятельство, что у дверей амбара был поставлен всего один часовой, тоже было принято к сведению дю Терном и его надежной помощницей.

Между тем Лариссоль уже орал на весь двор, приглашая дю Терна отведать прекрасного Анжуйского, которое трактирщица подала пока до ужина.

Несмотря на отвращение, которое внушал ему этот человек, дю Терн де Гранпре не отказался, конечно, от приглашения. Он слишком дорожил благосклонностью полицейского стража и потому остерегался причинить ему малейшее неудовольствие.

Льевен тоже присел к столу, за которым уже пировали конвойные солдаты, а Гудула поместилась против большого очага, у которого хлопотала проворная хозяйка.

— Прогадала же объездная стража Ренна, что не поехала с нами, — сказал Лариссоль после первого возлияния. — Вот болваны, берегут казенных лошадей, а не забоится о собственных желудках. Им и во сне не видать такого угощения, а и к тому же они лишены чести знакомства с таким приятным человеком.

— С меня довольно и одного такого собеседника, как вы, господин сержант, — любезно отвечал шевалье, в душе благословивший судьбу за то, что не было на его счастье этой объездной команды, которая послужила бы, конечно, немалой помехой к освобождению Виолетты. — Да и к тому же вам и так придется, вероятно, продолжать путь с объездною командой из Бреста, так как она уже, конечно, давно выехала вам навстречу.

— Ошибаетесь, любезнейший! Солдаты этого отряда не очень-то любят беспокоить себя из-за всяких пустяков; да, признаться, они нам теперь и не нужны. Завтра мы будем ночевать на ферме близ местечка Гуерак; послезавтра в предместье маленького городка Карге. Это будет самый дрянной изо всех этапов: грязь, теснота, угощают каким-то прокислым сидром.

— Но как же поместите вы там своих пленниц? — полюбопытствовал собеседник.

— Нашли о ком хлопотать? Миссисипские принцессы могут скоротать одну ночку и под открытым небом — не важные птицы. Не можем же мы уступить им единственную комнату этой дрянной корчмы. Зато, после этого проклятого бивуака, нам останется только два привала до Бреста. И балагур-сержант увлекся перечислением и подробным описанием разнообразных удовольствий, ожидавших его в этом большом городе.

Дю Терн, конечно, не прерывал рассказчика, он был слишком занят обсуждением только что полученных им драгоценных сведений.

С самого отъезда из Парижа, поверяя по карте места остановок транспорта, шевалье наметил Карге, как место наиболее удобное для похищения Виолетты. До этого этапа море было слишком далеко, после — грозила опасность близости Бреста. Из Карге было легко пробраться к берегу, оставалось всего каких-нибудь двенадцать миль по кратчайшей прямой дороге.

Другим важным преимуществом этого пункта было то, что дорога тут разветвлялась надвое: конвой должен был, согласно данному предписанию, держаться северо-западной стороны, беглецы же могли направиться к бухте Дуарнене. Каждый новый шаг в этом направлении значительно удалял их от транспорта, который ни в каком случае не имел права изменить предписанный ему маршрут.

Можно же представить себе радость дю Терна, когда из уст самого Лариссоля он услышал радостную весть о неудобствах ночлега в Карге, где арестанток некуда даже запереть. Сама судьба устраивала так, что надо было воспользоваться именно этим ночлегом. В одну минуту созрел в голове дю Терна план простой и удобный: в следующие два дня надо было сблизиться еще больше с болтуном-сержантом, чтобы уже окончательно заполонить его в свои сети. Льевен, со своей стороны, должен был все более и более сближаться с солдатами, изучить хорошенько их привычки и возможно частыми возлияниями поддерживать их веселое расположение духа. Роль Гудулы была тоже определена. Она одна могла иметь доступ к пленницам, на нее возлагалась обязанность известить Виолетту о мерах, принятых к ее спасению, и сговориться с девушкой насчет побега с этапа в Карге. С этого именно надо было начать, потому что для успеха необходимо было содействие самой Виолетты. Да и к чему же томить такой долгой неизвестностью бедняжку, когда она и так уже выстрадала немало.

Дю Терн начинал уже удивляться тому, что дочь Ларфайля, его «маленькое провидение», как он привык ее называть, так долго не напоминала сержанту об его любезном разрешении посетить несчастных, и бросал Гудуле умоляющие взгляды. Последний стакан допитой бутылки разрешил его нетерпеливые сомнения.

Лариссоль объявил, что ему надо посмотреть лошадей для аппетита и пригласил с собою дю Терна. Начальник транспорта считал себя большим знатоком в лошадях и ему хотелось хорошенько познакомиться с породистыми конями его спутников. Шевалье поспешил воспользоваться приглашением сержанта, рассчитав, что и Гудула не пропустит удобного случая. Он не обманулся. К величайшему удовольствию суетившейся у вертела хозяйки, Гудула встала со своего места и, подойдя к Лариссолю, повторила свою просьбу. Изрядное количество только что выпитого клерета располагало благодушествовавшего сержанта к любезному выполнению какой угодно просьбы и потому мог ли он отказать этой миловидной голубоглазой девушке, которая так смиренно добивалась позволения посетить арестантов. Лариссоль не только исполнил эту пустяшную просьбу, но обещал даже улучшить на этот раз обычную выдачу скудного ужина арестанток, состоявшего из кружки чистой воды и куска хлеба. Гудула не заставила повторить разрешение и лишь только сержант вышел из залы в сопровождений дю Терна, сейчас же побежала к амбару. На часах у входа в эту импровизированную темницу стоял тот самый старик-ворчун, который заменял во всех важных случаях самого сержанта. По приказанию начальника он сейчас же пропустил Гудулу. Робея и испытывая даже некоторый страх, вошла великодушная девушка в темницу Виолетты. Едва только переступила она порог страшного сарая, как ей сейчас же вспомнились все ужасы городского госпиталя. Ее благородную, деликатную натуру возмущал этот гам, эти крики, эти ругательства и непристойные песни и разговоры, которые ей поневоле приходилось слышать всякий раз, как она переступала порог больницы. Но Гудула уже давно решила покориться необходимости, принести какие угодно жертвы и потому ей сейчас же удалось побороть чувство отвращения к этим падшим созданиям, и она уже смелее пошла вперед.

Амбар гостиницы «Три креста» был, в сущности, тем же адом кромешным, как и тюремная площадка в парижском госпитале, с тою только громадной разницей, что тут царило полнейшее безмолвие. Уходили коня крутые горки — пленницы Лариссоля уже не пели и не вели оживленных разговоров. Одни сидели и доедали свой скудный ужин, другие лежали на пуках соломы, доставленных услужливой хозяйкой; некоторые уже спали непробудным сном. Несчастье сравняло всех; сам Конильяк, отчаянный повеса и кутила, и тот не отличил бы теперь оперную танцовщицу, дорого заплатившую за какое-нибудь безумное увлечение, от последней распутной женщины, несчастной жертвы прелестей гвардейского мундира. В несчастных созданиях этих не было той благодатной искры, той силы духа, которая поддерживает человека в труднейшие минуты жизни, не дает ему погибнуть, превратиться в животное.

Появление Гудулы не произвело никакого впечатления, ее почти не замечали. Окинув девушку тупым, равнодушным взглядом, арестантки опять принимались за свой скудный ужин.

Дочь Ларфайля вошла сюда с желанием помочь, утешить поддержать... Но женский инстинкт подсказал ей, что она жестоко обманулась, что бесполезно затрагивать струны, которые уже давно порвались.

Да и к тому же ее нетерпеливо ждала Виолетта. Бедняжка забилась в самый темный угол сарая и не сводила глаз с медленно подвигавшейся вперед Гудулы.

Им обеим было не по себе, обе вспомнили первую неловкую памятную встречу в Венецианском переулке и от воспоминания этого томительно сжалось сердечко и навернулись слезы на глазах. Виолетта крепко пожала протянутую ей ручку, но долго обе девушки не могли вымолвить ни слова. Их угнетала тягость, их настоящего положения, это лишение свободы, эта страшная неизвестность будущего, смущала и мысль о любимом человеке, который, казалось, мог услышать каждое неловко сорвавшееся слово, каждый намек на чувство, в котором соперницы боялись и стыдились признаться одна перед другою.

Гудула первая прервала это тягостное молчание. Надо же было найти какой-нибудь правдоподобный предлог, чтобы отвлечь всякие подозрения присутствующих.

— Начальник отряда обещал мне сделать для вас и для ваших спутниц все, что только может, облегчить хоть несколько тягость вашего положения, — громко сказала дочь Ларфайля. — Печальное путешествие ваше подходит к концу, так как через несколько дней вы будете уже в Бресте. Мы с братом поедем теперь вместе с вами и, со своей стороны, постараемся тоже сделать все, что можем. Сегодня вам уже подадут приличный ужин.

Сообщив эту приятную новость, Гудула оглянула присутствующих, чтобы узнать какое впечатление произвели ее слова. С удивлением, но не без удовольствия увидела она, что к нему отнеслись с полнейшим равнодушием: ни одна из арестанток не поблагодарила Гудулу, ни одна не повернула даже головы. Несчастные эти, может быть, и слышали, что говорилось, но не вникали и едва ли понимали о чем шла речь. Такие безучастные свидетели были, конечно, неопасны.

— Наконец-то Бог помог нам нагнать вас, — шепнула сиротка Виолетте.

— Я уже не ждала, — ответила девушка.

— Но ведь я же говорила вам, что вас спасут.

— Стоит ли теперь спасать меня, — с горечью сказала Виолетта. — Мне остается только умереть.

— Умереть! — удивилась дочь Ларфайля.

— Могу ли я жить после того, что было? — печально качнула головкой невеста дю Терна. Теперь я уже недостойна того счастья, о котором так мечтала.

— Вы значит забыли — как он любит вас? — глухим голосом спросила Гудула.

— Нет, не забыла. Но говорю же вам, что это был только сон, чудный сон — не больше. Вы видите сами, какова действительность.

— Действительность такова, что через три дня вы будете свободны. Все уже подготовлено к побегу, мы выжидаем только благоприятной минуты. Всем нам мучиться уже недолго, потерпите немножко. Сам сержант говорил нам, что на ночлеге в Карге арестантки будут спать во дворе, так как в гостинице нет места. Часовых постараются напоить и вам, конечно, удастся бежать в эту ночь.

— Нет. Спасайтесь сами, а обо мне бросьте и думать. Ведь если бы вам и удалось меня спасти, за нами будет погоня... Они сильнее нас, вызовут еще отряд объездной команды — тогда вы пропали. Нам не уйти от них, потому что дороги мы не знаем. Его и так уже давно ищут. Передайте ему, что я умоляю его отказаться от безумной попытки освободить меня. Скажите ему, что я счастлива и тем что мне удалось повидать его перед разлукой...

— Да разве он может жить без вас? Вы любите его и вдруг говорите о вечной разлуке.

— Вы тоже любите его, — вздохнула Виолетта.

Гудула побледнела. Она поняла теперь причину непонятного отказа — Виолетта ревновала ее к дю Терну. Ее раздражало то, что шевалье взял с собой Гудулу; она завидовала ее счастью быть с ним вместе, завидовала тому, что репутация ее ничем не запятнана и уже заранее страшилась этой невыносимой жизни втроем, этого страшного будущего. Дочь Ларфайля сумела перенести и этот новый удар.

— Я люблю его как брата — не больше, — скорее прошептала, чем выговорила сиротка. — Неужели вы думаете, что я решилась бы ехать с вами, если бы любила его так как вы? Я просто хотела воспользоваться удобным случаем, чтобы пробраться на родину. Я одна, одна в целом мире и давно уже решила посвятить себя Богу, поступить в монастырь. Но прежде чем уйти из мира, мне хотелось устроить счастье человека, который был единственным моим защитником и покровителем. Повторяю вам, у меня нет никого на свете, я одна, мне не для кого жить.

Гудула замолкла. Она чувствовала, что рыдания подступают ей к горлу, что еще одна минута — и тайна любви ее к дю Терну обнаружится. Да и к тому же слишком продолжительная беседа эта начинала уже привлекать внимание арестантов. Маленькая героиня не ошиблась.

— Благодарю, — шепнула ей Виолетта на ухо, — благодарю! Скажите ему, что я готова бежать с ним. Вам, вам, милая сестра моя, будем мы обязаны своим счастьем. Вы сохранили мне жизнь.

И губки ее коснулись щеки Гудулы.

«А мне, значит, остается только смерть», — подумала сиротка.

В эту минуту дверь амбара отворилась и полицейский, стоявший на часах, закричал:

— Пожалуйте, мадемуазель! Вас ожидают ужинать. Радуйтесь, красотки, — прибавил он по адресу пленниц, — выпадет кое-что и на вашу долю. Остатки сладки! — ухмыльнулся воин, бывший уже на втором взводе.

Глава 10

X

Два следующие дня прошли без особых приключений. До Карге добрались еще до заката солнца. Дружба Лариссоля с любезным, щедрым купцом-попутчиком делалась с каждым днем все теснее и неразрывнее.

Хотя Гудула и была уверена в том, что разговор ее с Виолеттой не возбудил ни малейших подозрений, однако сочла более безопасным не повторять посещения.

Дю Терн, не жалевший пистолей и сыпавший во все стороны комплименты и любезности, сделался общим любимцем; Лариссоль божился даже его именем.

Льевен тоже работал исподтишка, стараясь поддерживать самые дружеские отношения с подчиненными сержанта. Он поил их старым арманьяком, развлекал веселыми песнями, время летело незаметно, и солдаты были всю дорогу навеселе.

Сам Ла Риссоль, хотя голова у него и была крепка, сам Лариссоль не выходил из блаженного полупьяного состояния, видел все в розовом цвете и воспевал хвалебные песни в честь щедрого молодого спутника. Мог ли он не доверять человеку, которого считал своим первым другом?

В Карге, на счастье наших смельчаков, помещение оказалось действительно крайне тесное и неудобное. Гудулу поместили в крошечной комнатке нижнего этажа, дю Терна и Льевена в единственной большой зале гостиницы, тогда как конвою и самому сержанту отвели старую, полуразвалившуюся конюшню. Пленниц, как и сказал Лариссоль, оставили ночевать в телеге, приставив к ним, по обыкновению, двух часовых.

Все благоприятствовало побегу, оставалось только напоить конвойных. Сделать это было бы, конечно, нелегко, если бы пришлось ограничиться одними скудными средствами убогой гостиницы, в которой не имелось ничего кроме простой воды; но предусмотрительный Льевен сделал основательные запасы в гостинице «Три креста»; у него была целая четвертная кагорского вина и большой бочонок арманьяка. Бежать решили около полуночи, когда все будет покоиться непробудным сном. Арестанткам уже два дня кряду выдавали хорошую порцию вина, так что можно было надеяться, что они уснут крепко и не будут служить помехой. Лошадям засыпали двойную мерку овса и вычистили их с вечера, так что оставалось только оседлать их перед тем как пуститься в дорогу. Ночь выдалась светлая, хотя и безлунная; достаточно светлая для беглецов, но не настолько, чтоб их легко было проследить, увидеть издали. При таких благоприятных обстоятельствах беглецы могли ускакать далеко еще до рассвета, а на следующий вечер сесть уже на какое-нибудь судно в бухте Дуарнене. Все, казалось, благоприятствовало спасению Виолетты и никогда еще не было так весело и легко покровителям ее, как в этот памятный вечер.

В то самое время, как веселая компания садилась ужинать, а бедная Виолетта горячо благодарила Бога за то, что он не дал ей погибнуть, восемь всадников выезжали из селения Ростренен, из которого транспорт, порученный Лариссолю, выехал только накануне, в полдень. Путешественники эти были отлично вооружены, но не принадлежали к отряду объездной стражи. Редкие пешеходы, попадавшиеся им на встречу, сворачивали в сторону, испуганные воинственной внешностью странной кавалькады. Но страх этот был неоснователен и неуместен; вооруженные всадники принадлежали к корпусу парижской конной городской стражи, на которой лежала обязанность следить за благочинием и порядком в столице. Испросив разрешение министра, Ларфайль выбрал себе шесть надежных молодцов и с пасхального понедельника они уже поступили под его команду. Впереди этого маленького отряда ехал сам Ларфайль, а рядом с ним беглец-кабатчик из Венецианского переулка. Чтобы так скоро нагнать транспорт Лариссоля, выехавший из Парижа еще во вторник на Страстной неделе, маленькому войску Ларфайля пришлось, конечно, скакать во весь опор, не делая больших привалов и не жалея лошадей. Выехав шестью днями позже, теперь погоня уже почти нагнала беглецов.

Ларфайль был человек опытный и умел выбрать и людей, и лошадей. Беспокойство и нетерпение его не имело пределов.

Следуя, так сказать, по пятам транспорта, он каждый вечер имел известия о беглецах и каждое утро надо было опять сделать две-три мили лишних, чтобы достигнуть наконец столь горячо желаемой цели. Уже не раз порывался он пуститься галопом, чтобы разом наверстать пятнадцать двадцать миль, но благоразумие и осторожность брали верх над нетерпением и поневоле приходилось поберечь утомленных лошадей и не рисковать жизнью самих всадников.

В те далекие времена не существовало ни железных дорог, ни телеграфов и потому нагнать бежавшего было не так легко. Предупредить полицию или земскую стражу Ларфайль не имел ни малейшей возможности и проклинал все задержки и неудобства пути, но не терял надежды, не терял энергии. Из ежедневно собираемых им сведений он узнал, что через два дня после проезда транспорта проехали какие-то путешественника — двое мужчин и молоденькая дама. Ларфайль решил, что это были Гудула и Лестан, и с ними Лажонкьер.

На десятый только день прискакал Ларфайль в Лудеак. Там он узнал, что какие-то путешественники ужинали и ночевали прошлой ночью в гостинице «Три креста» вместе с конвоем транспорта ссыльных, отправляемых в Брест, и что выехали они из Лудеака только на рассвете. Расспросив хорошенько, Ларфайль узнал еще, что путники должны были уже добраться до Гуарека, а на следующий день остановятся, по всей вероятности, в Карге.

Времени терять не приходилось и Ларфайль решил миновать оба этапа в одни сутки, чтобы настичь беглецов врасплох, среди ночи, когда они будут покоиться безмятежным сном. Ларфайлю хотелось устроить все без шума, чтобы не перепугать Гудулу.

Переночевав в Лудеаке, маленький отряд еще на рассвете пустился в путь. Ему оставалось шестнадцать длинных бретонских миль до Карге; но так как в расчеты его входило добраться до селения не раньше ночи, ему не пришлось скакать сломя голову. Да и надо было поберечь лошадей, потому что беглецы, почуяв за собой погоню, могли ускакать с ночлега.

Около полудня Ларфайль приехал в Гуарек, где сделал небольшой привал, чтобы дать отдохнуть лошадям.

Лариссоль выехал оттуда в тот самый день на рассвете.

К вечеру отряд Ларфайля добрался до Ростренена. Отдохнув немного и собрав последние сведения, Ларфайль выехал из этого селения, когда уже совсем стемнело. Все шло пока хорошо, и отец Гудулы был почти уверен в успехе. До Карге оставалось уже каких-нибудь пять миль, а Ларфайль хотел приехать в селение как можно позже, чтобы застать всех спящими. Приехав среди ночи, стоило заставить часового разбудить начальника конвоя, предъявить ему приказ министра и попросить его вызвать потихоньку Гудулу. Ларфайль знал, что, увидев его, девушка уже не решится расстаться с ним, что он вернет ее к себе.

Она так горячо любила человека, которого давно привыкла называть отцом, что, конечно, не решилась бы его покинуть. Бедняжка бежала с заговорщиком Лестаном, конечно, только потому, что считала отца уже давно умершим.

Увидев его, она, конечно, сознает свою ошибку и бросит этого авантюриста.

Добряк, знал, что немалого труда будет ему стоить разубедить, разочаровать бедненькую Гудулу; он знал, что любовь слепа и что в шестнадцать лет нельзя смотреть на жизнь таким же здравым взглядом как в пятьдесят, но все же надеялся подействовать на девушку, изобличив сладкоречивого Лестана в низком обмане, сказав ей, что он давно влюблен в другую и заставляет теперь Гудулу гоняться за соперницей.

Благородное самоотвержение сиротки было таким редким, можно сказать, беспримерным явлением, что Ларфайль никак не мог догадаться, что она жертвует собою для счастья этой самой Виолетты. Он думал только, что она будет просить, молить за этого Лестана и уже заранее был готов на всевозможные уступки, готов был даже способствовать побегу заговорщика, лишь бы только не покидала его воспитанная им, взлелеянная его руками Гудула, которую он любил как родную дочь.

Несмотря на обещания, данные министру, Ларфайль, сказать по правде, думал не столько о поимке заговорщика, сколько о том, чтоб найти свое сокровище, свою единственную отраду и дальнее путешествие это было им предпринято не из ревности к охранению интересов Французского королевства. Тем не менее, в крайнем случае, бывший агент д’Аржансона готов был прибегнуть и к силе.

Чтобы вырвать Гудулу из рук обольстителя, Ларфайль не задумался бы даже расстрелять Лестана.

Но ни с кем не делился он своими тревожными думами, не поверял никому своих тайных планов, особенно же остерегался сообщать что бы то ни было Пьеру «Седой Бороде».

Мы уже знаем, что содержатель таверны «Деревянная шпага», частью по собственному желанию, частью по настоянию Ларфайля, последовал за ним в Бретань. После объяснения у дверей таверны ловкий сыщик сейчас же завладел кабатчиком и отправился с ним в Шателе, где и оставил его под надежным присмотром до самого отъезда. Пьер обратил в деньги все свое недвижимое имущество и капитал этот перевел в Лондон. Процентные бумаги были у него крепко зашиты в широком поясе, с которым он никогда теперь не расставался. Он уже давно приготовился к отъезду, так что мог всегда пуститься в путь, даже не заходя домой. Что же касается тетушки Марго, то ему было очень легко расстаться с нею навеки, даже не простясь, так как он не питал к своей супруге никаких других чувств, кроме презрения и ненависти. Она могла теперь хозяйничать одна в пустой таверне и поправлять по своему усмотрению запутанные дела заведения.

Раз поймав гуся, Ларфайль уже не выпустил его из рук. Он распорядился закупкой всего необходимого для такого дальнего пути, снабдил всем нужным кабатчика, одел его в дорожное платье, чуть не собственноручно посадил на здоровую, но несколько тяжелую на ходу лошадь, выбранную им самим с тою предусмотрительною целью, чтобы седоку не взбрело на ум ускакать от своих спутников. Итак, Пьера Седую Бороду, без дальнейших церемоний, увезли к Бресту. Солдатам Ларфайль строго наказал следить за Пьером, но для большей верности он заставил кабатчика ехать всю дорогу рядом с ним, а на ночлегах помещал его в своей комнате. При первой попытке к побегу ему, конечно, раскроили бы череп, но все скоро убедились, что нет никакой нужды прибегать к таким крайним мерам — дядя Пьер был кроток, как ягненок, предан, как верная собака, и, что всего страннее — весел, как беззаботный мотылек. Он раболепствовал перед Ларфайлем, был любезен с солдатами и с утра до ночи распевал веселые, ухарские песни.

Все это не мешало, однако, его верному стражу Ларфайлю держать его на приличной дистанции и не выпускать из ежовых рукавиц. Ларфайль счел даже не лишним напомнить своему спутнику о том неприятном обстоятельстве, что он имел право арестовать его при малейшем подозрении в измене и что ему дозволят переправиться в Англию только в том случае, если сделанные им указания окажутся действительно верны. Но Пьер продолжал стоять на том, что ему отлично все известно и что он уверен заранее в благоприятных результатах. Действительно, сведения, собранные на первых этапах, подтверждали показания Седой Бороды, и было ясно, как день, что с Лестаном и Гудулою едет сам Лажонкьер. Чем ближе подвигались они к цели путешествия, тем веселее становился кабатчик. Резко, неприятно хохотал он всякий раз, как спутники его говорили о том, что они уже значительно подвинулись вперед, что не сегодня-завтра нагонят транспорт пленниц, отправляемых в Брест. Во время этих припадков дикой веселости Седая Борода очень походил на людоеда, чующего свежую кровь и человеческое мясо, и Ларфайль, глядя на него, говорил себе, что человек этот должен питать глубокую ненависть к тому, кого он преследует; но причина этой страшной ненависти была ему неизвестна, так как Пьер ни перед отъездом, ни в дороге не распространялся на этот счет.

Ларфайль пока не находил нужным пускаться в расспросы; но когда они выехали вечером из Ростренена, счел не лишним поговорить с кабатчиком.

— Вам, конечно, не безызвестно. — холодно обратился он к своему спутнику, после того как они проехали рядом уже около трех миль, не обменявшись ни единым словом, — что через час мы уже будем в Карге и что там остановились на ночлег те, кого мы ищем.

— Пора, пора нагнать их, — процедил сквозь зубы Седая Борода.

— Но для того чтобы забрать их, я должен действовать по своему усмотрению и потому не скрою от вас того, что, прибыв в селение, считаю нужным приставить к вам надежного человека, который будет зорко следить за вами до окончания дела.

— Делайте, как знаете. Я не вмешаюсь ни во что, но, конечно, желаю вам успеха. Однако, может случиться, что дело пойдет не так, как вы того желаете, и что вам понадобится и моя помощь.

— Но я обойдусь и без вашей помощи, так как не настолько уверен в искренности и честности ваших намерений, чтобы делать вас своим сообщником. Для того, чтобы иметь доверие к малоизвестной личности, надо заручиться основательными доказательствами ее правдивости и честности.

— Я тоже полагаю, что уже пора поговорить нам с вами обстоятельнее, — спокойно ответил Седая Борода, не выказывая ни малейшего смущения.

— Чтобы окончательно убедиться в том, что вы уже не принадлежите к лагерю противника, мне необходимо узнать от вас все, что вам известно о Лажонкьере и его сообщниках. Вы говорите, что порвали всякие сношения с полковником, а между тем так долго были его преданным агентом, если только не сообщником. Вы не любите его помощника, Лестана, и ненавидите любовницу этого господина, тогда как она считается вашей дочерью. Все это может быть и так, но, согласитесь, что поверить на слово очень трудно: необходимы верные, основательные доказательства. Я должен признаться, что пока вы не откроете всего, что вам известно по этому важному делу, доверие мое к вам будет крайне ограниченно.

— Да я и сам давно хотел все рассказать вам, — тем же спокойным, ровным тоном ответил Пьер. — Куль этот уже порядочно натер мне плечи, но я боялся, что, выпытав, все что нужно, вы прогоните меня. Ну, а так как теперь мне уже нечего бояться, я могу сообщить вам очень интересные вещи, о которых вы, конечно, никогда бы и не догадались сами. Но предварительно считаю не лишним напомнить вам ваше обещание, отпустить меня сейчас же, как дичина попадет к вам в руки.

— Я и не отказываюсь от него, если только вы будете вполне откровенны.

— Начну с того, что товарищ Лажонкьера, этот жилец Лаперелля, совсем не Лестан, а шевалье Луи дю Терн де Гранпре. Он дослужился до чина капитана, а теперь хочет попасть чуть не в фельдмаршалы.

— Да он величает себя шевалье, — с горечью как бы про себя сказал Ларфайль.

Он вспомнил наивные признания своей приемной дочери, ее восторги и похвалы деликатности и благородству заказчика из улицы Сент-Антуан и посылал ко всем чертям рыцарство и изящные манеры негодяя, вскружившего голову бедной Гудуле.

— Так вы знали это? — удивился Седая Борода.

— А вы воображали, что я так и выложил перед вами все, что мне известно! — строго взглянул на него Ларфайль, пользуясь случаем, чтобы запугать хитрого кабатчика.

— Хорошо-с. А известно ли вам то, что полковник со своей бандой занимался не только заговорами, по при случае умел и прирезать человека, который становился ему поперек дороги? Между прочим, он отправил на тот свет и одного вашего собрата...

— Фирмена Дегре, труп которого злодеи имели еще дерзость принести в бальную оперную залу, — договорил Ларфайль.

— Вижу, что вы хорошо знакомы с делом. Вам, следовательно, известно и то, что убийство это было совершено в кабаке улицы Пьер-Леско?

— Который содержался неким Дикером, успевшим скрыться после катастрофы.

— Он тоже принадлежал к банде полковника.

— А этот шевалье де Гранпре тоже участвовал в убийстве? — спросил уже менее уверенным тоном Жан Ларфайль.

Он боялся утвердительного ответа, его ужасала мысль, что его детище, его Гудула влюбилась в убийцу.

— Нет! — замотал головою Пьер. — Шевалье совсем другого сорта человек. Он корчит из себя важную птицу и не станет марать рук.

У бедного Ларфайля как гора свалилась с плеч; несмотря на злобное, гадкое чувство к соблазнителю, он не мог не интересоваться его личностью.

— Удар был нанесен другим помощником Лажонкьера, — продолжал бывший содержатель таверны, — Фирмена Дерге убил пьемонтец Лоран де Милль.

— Тот самый, которого казнили вместе с де Горном? — с живостью спросил Ларфайль.

— Тот самый. Злодей этот не любил стесняться, резал людей среди бела дня, как бессловесных баранов. Убийством этого проклятого жида он и меня-то чуть не втянул в беду, не говоря уже о громадных убытках, которые я понес из-за этого негодяя. Но, благодаря Бога, он издох на колесе, так же, как злодей де Горн, этот негодный отпрыск проклятой графской породы, которую я ненавижу и презираю. Ах! Жаль, что я не мог заменить на этот раз Сансона, парижского палача, чтобы собственными руками переломать кости сыну знаменитого принца де Горн и д’Овериске. Но я еще отомщу, я еще натешусь, натешусь вволю над проклятым отродьем этого ненавистного дома!

— Что хотите вы этим сказать и кого же именно имеете вы в виду? — спросил сыщик, стараясь казаться спокойным, тогда как слова эти крайне взволновали его.

Кабатчик еще не сообщил ему ничего нового, но Ларфайль уже догадывался, что вот сейчас он откроет ему важную тайну, тайну, которая, вероятно, повлияла на всю жизнь этого угрюмого дяди Пьера.

По возвращении в Париж, он сейчас же узнал историю де Горна. Пиллавуан, передававший ему все подробности этой страшной катастрофы, был того мнения, что де Милль принадлежал к банде Лажонкьера и что полковник бежал из Парижа именно из-за казни пьемонтца.

Но это были только предположения, а Седая Борода собирался, казалось, подтвердить их основательными данными. А между тем, на самом интересном месте трактирщик запнулся.

— Продолжайте же! — нетерпеливо крикнул сыщик.

— Начал, так уж надо продолжать, — сказал рассказчик. — Вы, конечно, могли понять, что я ненавижу дом де Горнов.

— Понять-то понял; но желательно узнать причину этой ненависти.

— Известно вам и то, что не меньше де Горнов ненавижу я и эту презренную, негодную девчонку, любовницу дю Терна. Вы еще считали ее моей дочерью! — злобно усмехнулся Пьер..

— Известно, но уже совсем непонятно.

— А вот поймете все сейчас, одно вытекает из другого. Стоит только сказать вам, из-за чего я ненавижу весь род аристократа, и вы уже не станете расспрашивать меня о том, за что я ненавижу Жанку, почему я так злобно преследую эту девчонку. Да, пока я жив, ей не видать счастья! Вас удивило то, что я так скоро выдал заговорщиков, которых сам еще так недавно поддерживал, что бросил жену, даже не простившись с нею, что покидаю Францию без сожаления. Но вы не будете более удивляться, когда узнаете, что все это я принес в жертву ненависти и злобе, точно так, как вы пожертвовали всем, чтобы отомстить негодяю, который похитил вашего ребенка.

— Вы жестоко ошибаетесь, — сухо сказал ему Ларфайль, я обязан выполнить возложенное на меня поручение и преследую государственного преступника, оставляя свои личные интересы на втором плане.

— Вы, конечно, вольны говорить, что вам угодно, но я тоже не обязан верить вам на слово. Для меня, впрочем, решительно безразлично, чьи интересы вы преследуете, гоняясь по этим проклятым пустырям, скажу только, что сам я нисколько не забочусь о благе государства и помогаю вам не из желания угодить господину регенту, до которого мне нет решительно никакого дела, а просто из желания отомстить, смыть наконец позор.

— Я должен напомнить вам, что время идет, что мы уже подъезжаем к Карге; советую поторопиться рассказом, потому что, не получив от вас обещанных разъяснений, я вынужден буду прибегнуть к крайним мерам.

— Все подозрения ваши разлетятся в пух и прах, лишь только вы узнаете горькую истину. Тридцать лет жил я в довольстве и счастье в лесах Боссиньи, бывших моей родиной. Я сторожил земли графов де Горнов и наплевал бы в глаза тому, кто осмелился бы мне сказать, что мне когда-нибудь придется сидеть за прилавком в грязном, смрадном Венецианском переулке. На беду, я дал себя женить. Свадьбу эту затеял старый граф, отец Антуана-Жозефа, издохшего на колесе. Меня женили на служанке самой принцессы и я был настолько прост, что дал окрутить себя как дурака.

— Ее-то вы и оставили в таверне.

— Да. Может там благоденствовать и без меня. Я мог бы много что порассказать вам об этой негодной женщине, испортившей мне всю жизнь, но не стоит: я славно отомстил ей и уже никогда больше не увижу ее. Скажу вам только, что к концу первого же года нашего счастливого супружества я заметил, что меня обманывают.

— А вы жили в самом замке?

— Нет, но каждый день граф проезжал верхом по лесу мимо нас и всегда старался воспользоваться моим отсутствием, чтобы зайти полюбезничать с моей женою. Во мне зародились подозрения, но я еще не был уверен в измене. Родилась девчонка, та самая, которая отправляется теперь в Америку и в первый же день жизни этого проклятого ребенка я должен был наконец убедиться в горькой истине.

— Каким же образом?

— Расскажу вам все в нескольких словах, это, право, очень любопытно, — сказал Пьер с неприятной, злобной усмешкой. — Итак, когда появилась на свет эта девчонка, я уже подозревал свою Марго в неверности. Действительно, надо было быть слепцом, чтобы не заметить ловких маневров графа, но я сам горячо любил свою жену и когда увидел только малютку, которая беспомощно протягивала мне крошечные ручонки, я забыл все свои подозрения и вообразил себя ее отцом. Вы смеетесь надо мною, не так ли?

— Нисколько, — отвечал Ларфайль, взволнованный рассказом этим более, чем мог предполагать.

— Крошка была очень слаба и уже по одному ее болезненному виду я, кажется, должен бы был догадаться, что это не моя кровь. Но, поверите ли, видя страдания ребенка, я имел слабость пожалеть его. О! Не раз проклинал я себя потом за эту подлость! С ребенком в первую же ночь сделались страшные конвульсии, так что мы думали, что он уже умирает. Доктор, лечивший мою жену, должен был приехать только на следующий день; жил он за несколько миль от нас и к нему надо было ехать все лесом; ночь была снежная, морозная. Несмотря на все это, я пошел за доктором. Вот какого болвана видите вы перед собою.

— Можно ли раскаиваться в добром деле? — сказал сыщик.

— А вот увидите, как я был вознагражден за это доброе дело, — горько усмехнулся дядя Пьер. — Декабрьская ночь эта была ужасна: дул резкий, пронзительный ветер, мелкий, сухой снег резал мне лицо и залеплял глаза, я беспрестанно сбивался с дороги и проваливался в глубокий снег, несмотря на то, что уже с детства привык бегать по лесам Боссиньи и знал каждую рытвину, каждую тропинку. Я думал только о том, как бы спасти несчастного ребенка. Более трех часов шагал я по глубокому снегу и подходил уже к селению, в котором жил наш доктор, как вдруг на повороте дороги показался всадник. Он ехал мне навстречу.

— Это был доктор?

— Я и сам принял его сперва за доктора, но у доктора нашего был только мул, а человек, приближавшийся ко мне, ехал на рослом вороном коне. Несмотря на темноту, я скоро узнал и всадника, и лошадь: это был принц де Горн.

Ларфайль следил за рассказчиком удивленными глазами.

— К сожалению, это был он, хотя я и сам желал бы обмануться, — сказал с горечью Седая Борода. — Только одни вельможи и могут разъезжать в глухую, бурную полночь по лесам, чтобы развлечься горем опозоренного ими вассала.

— Как! В такой поздний час он ехал к вам?

— Нет. По крайней мере он направлялся в другую сторону. Узнав графа, я спрятался за широкий ствол векового дуба, так что господин проехал мимо слуги, не заметив его, и проехал так близко, что оскорбленный вассал мог ему раскроить череп здоровой дубиной, которая была у него в руках; лошадь задела даже слегка кочку, на которой я стоял; но сильных мира, видно, хранит сам Бог. Мне вдруг почему-то показалось, что подозрения мои напрасны, что принц, вероятно, едет на свидание, назначенное ему какой-нибудь знатной дамой, владетельницей одного из соседних замков. Он вообще имел большой успех у наших красавиц. Итак, я не нанес ему удара, я дал проехать своему обидчику. Согласитесь, что только дурак мог сделать такую глупость.

— Продолжайте, — сказал Ларфайль, оставляя вопрос без ответа.

— Была минута, что я хотел вернуться, проследить, куда поедет принц, но образ умирающего ребенка заставил меня снова идти вперед, спешить за доктором.

— Вы поступили очень похвально.

— Нет это было глупо, непростительно глупо. Через час я уже был у доктора. Пока его разбудили, пока я уговаривал его ехать, прошло тоже немало времени. Голова моя пылала, я был весь как в огне. Я бежал как сумасшедший, доктор на своем муле едва поспевал за мною. Наконец, после долгих часов и адских мучений невыносимой дороги, увидел я крышу дома, в котором оставил жену и новорожденного ребенка. Стащив с мула врача, окоченевшего от холода, я втолкнул его в дверь, а сам повел его мула под навес, чтобы защитить его хоть немножко от непогоды. Не сделал я и десяти шагов, как увидел опять перед собой принца де Горна.

— Могли ли вы встретить де Горна, когда сами же говорите, что он поехал совсем по другой дороге. Вы были слишком взволнованы и приняли за принца кого-нибудь другого.

— Нет, я отлично разглядел Филиппа-Эммануила, недостойного представителя дома де Горнов. На этот раз не могло быть уже никаких сомнений — я был опозорен, обесчещен! Толстая дубина была у меня еще в руках и я уже замахнулся ею, но подлец, приметив меня, пришпорил лошадь и скрылся в лесу. Я успел только заметить, что он сидел согнувшись и прятал под плащом какой-то сверток. Я бы мог принять его за вора, если бы не был уверен в том, что это сам принц де Горн. Да он и был вор, потому что украл у меня счастье, украл жену, ребенка.

Слова эти были сказаны таким тоном, что Ларфайль вздрогнул. Нетрудно было угадать, что Пьер Седая Борода не простил умершему обидчику и все еще жаждет мести.

— Я не мог нагнать его, потому что у меня не было лошади, так как работник наш уехал на ней по графскому делу. Пришлось идти домой. Когда я вошел в спальню жены, то увидел недовольное лицо врача, который держал ребенка на руках и показывал его матери.

— Послушайте, Марго, — недовольным тоном говорил он ей, — вы, кажется, оба с мужем сошли с ума, что заставили меня прогуляться в такую погоду: ребенок этот совершенно здоров, и я готов дать голову на отсечение, что он не был болен с минуты появления своего на свет.

Марго ничего не отвечала; она бессмысленно водила глазами, металась, протягивала руки к малютке, но ничего не понимала — она была в бреду. Что же касается ребенка, он имел, действительно, совершенно здоровый вид, несмотря на то, что чуть не умирал, когда я побежал за доктором. Он не плакал, конвульсии прекратились. Столь целительно подействовал на него, конечно, визит отца. Вот что значит благородная аристократическая кровь!

— Но все это еще не доказывает, что принц был отцом малютки, — возразил Ларфайль, находивший рассказ Пьера странным, но не убедительным.

— Как! Вы еще все не верите! — вскричал рассказчик. — Как же не можете вы понять того, что этот злодей де Горн ни за что не поехал бы в такую бурную, ненастную ночь, если бы ему не хотелось взглянуть на своего новорожденного ребенка. Разве вы не понимаете, что незаконная дочь эта была ему уже мила, была, может быть, милее его законных детей. Вот король Людовик XIV тоже любил более своих незаконных сыновей. Я не ошибся, я уже предвидел будущее: девчонку эту назовут моей дочерью, потом возьмут в замок, выдадут замуж, отец-развратник даст ей хорошее приданое. И я тогда же сказал себе, что этому не бывать.

— Что же вы предприняли, чтобы помешать этому?

— Первым моим побуждением было убить и мать, и ребенка; но потом я сказал себе, что смерть будет недостаточным наказанием, что лучше сохранить им жизнь для того, чтобы заставить их пострадать, помаяться.

— Что за зверство! — сказал Ларфайль.

— Это не зверство, а справедливость, — продолжал кабатчик, — потому что, если бы я не убедился окончательно в ту роковую ночь, то все равно пришлось бы убедиться позже. До самого того дня, как Марго встала с постели, принц аккуратно каждый день удостаивал нас своим посещением и нежные поцелуи, которые он слишком щедро расточал новорожденной малютке, выдавали его тайну. Я тогда же решил уехать, как только Марго будет в состоянии встать с постели. Когда желанный момент настал, я ее посадил на лошадь вместе с ее любезной дочкой и увез их во Францию. Незадолго перед этим я получил наследство и потому мог сейчас же купить в Париже небольшой дом и открыть таверну. Шестнадцать лет процветало открытое мною заведение и до убийства этого проклятого еврея приносило мне очень хорошие барыши. Все эти долгие шестнадцать лет я мстил и матери, и ребенку.

— Предположим, что мать была действительно виновна, но как же могли вы вымещать свою досаду на бедной невинной крошке? — с негодованием спросил Ларфайль.

— Я возненавидел ее с этой проклятой ночи и ненавижу еще больше, чем мать. Этот барский ублюдок насильно втерся в мой дом, осквернил его. Меня раздражала и оскорбляла эта гордая красота, меня бесили эти изысканные манеры, это врожденное изящество, эта грация, и я на каждом шагу искал случая оскорбить, унизить противную девчонку, это было единственным моим утешением, единственной отрадой. Ее благородный родитель окрестил ее деликатным именем Виолетты, именем своего любимого цветка, и Марго, в угоду своему знатному другу сердца, стала тоже величать девчонку Виолеттой, я тут сумел досадить им обоим — я назвал их любезное детище Жанной, дал ей самое простое имя.

— Вы, кажется, позволили этой бедняжке торговать цветами и легкое ремесло это было ей по вкусу?

— Да, но и это я сделал с целью. Я рассчитывал, что она приглянется какому-нибудь придворному повесе, что за ней приволокнется какой-нибудь богач-кутила. Но видя, что никто не изъявляет желания похитить красавицу, я посадил ее в пустую бочку и заставил штопать чулки прохожих. Тут только имел я счастье узнать, что с ней обошлись по ее заслугам. Теперь она уже попала в компанию распутных женщин и мне, конечно, весьма желательно, чтоб она там и осталась. Надеюсь, что вы более не будете удивляться тому, что я с такой радостью воспользовался приглашением вашим последовать сюда за вами?

— Да, я понял теперь, почему вы поехали со мною, — с негодованием сказал Ларфайль, — я понял, что целые шестнадцать лет вы были палачом несчастного, невинного ребенка и что вам этого мало, что вы хотите окончательно замучить, погубить его.

— Признаюсь, не ожидал услышать таких речей из уст секретного полицейского агента, — насмешливо улыбнулся рассказчик.

— Советую вам приберечь насмешки ваши до более благоприятной минуты, — холодно остановил его собеседник. — Не забывайте, что вы еще в моих руках. Мне стоит только сказать слово — и вас сейчас же свяжут, как барана, и по приезде в Брест запрут в тюрьму. Я мог даже отправить вас обратно в Париж с донесением на имя самого господина д’Аржансона и тогда вам уже не миновать Гревской площади, не миновать участи де Горна, который был менее вас причастен к заговору Лажонкьера.

— Положим, вы этого не сделаете, — пробормотал трактирщик. — Вы же дали мне слово.

— Но я дал его под условием.

— Да и к тому же вы нуждаетесь во мне.

— Однако, менее, чем вы думаете. Приехав в Карге, мы, по всей вероятности, захватим дю Терна, прежде чем он успеет освободить молодую девушку. Арестовав заговорщика, я исполню возложенное на меня поручение, но арест этот вас не касается, вы не должны вмешиваться в мои распоряжения.

— Я полагал, что запрещение это снимется с меня, как только вам станут известны мои личные интересы в этом деле. Неужели и после всего того, что я рассказал вам, вы еще мне не доверяете?

— Я не сомневаюсь в желании вашем отомстить, полагаю даже, что, будучи предоставлены собственному произволу, вы зашли бы слишком далеко, дали бы слишком большую волю своим зверским инстинктам. Но я не потерплю этого; я не позволю вам мучить бедную, невинную девушку, которую вы и так уже чуть не погубили. Я буду сам ее защитником и сумею справиться с вами.

— Вам и не придется расправляться со мною, сударь, — пожал плечами дядя Пьер. — Я не намерен посягать на драгоценную жизнь этой потерянной девчонки, потому что и без меня ей будет очень плохо.

Ларфайль глядел с отвращением на этого ужасного человека; его возмущало это холодное, спокойное зверство, эта циничная откровенность свирепого кабатчика.

— Достаточно, — презрительно кинул он ему. — Я знаю теперь все, что хотел узнать. Из рассказа вашего я не могу, конечно, заключить, что обманут вами, а потому должен сдержать свое слово — посадить вас на корабль и отправить в Англию. Но, повторяю вам, что теперь между нами все кончено; я в вас больше не нуждаюсь; так что, до того счастливого момента, когда мне наконец можно будет расстаться с вами, я считаю вас своим пленником, но отнюдь не сообщником.

— Вы не говорите, а приказываете, — сказал насмешливо Пьер Седая Борода. — Но прежде чем умолкнуть, вы, конечно, позволите напомнить вам, что птички еще не попали в вашу клетку. А вдруг мы запоздаем, то есть приедем уже после того, как шевалье выкрадет свою красавицу?

— Что же из этого, мы постараемся их нагнать.

— Но надо же узнать, куда они бежали и мои указания еще могут вам очень пригодиться.

— Какие же можете вы сделать указания, когда сами не знаете Бретани! — с сердцем сказал Ларфайль.

— Положим, что вы правы — я плохо знаком с этим проклятым краем, но, несмотря на это, могу сделать очень важные указания, — усмехнулся кабатчик. — Лажонкьер не раз указывал мне место, откуда рассчитывал отплыть в Англию или в Испанию в случае бегства из Франции.

— И место это находится именно в Бретани? — живо обернулся к нему Ларфайль.

— Именно, — кивнул головою дядя Пьер, — и я полагаю даже, что мы теперь недалеко от гавани, указанной полковником. Лажонкьер наверно бежал в ту сторону, потому что у берегов Бретани уже давно крейсирует маленькое испанское судно, ожидающее распоряжений полковника. Да и дю Терн-то рассчитывает, вероятно, уехать вместе с ним.

— Как называется эта гавань?

— Ну, это уж мой секрет и я с нем не расстанусь до времени, — спокойно проговорил кабатчик.

— Вот как! — сказал Ларфайль и закусил губы. Он знал, что имеет дело с ловким плутом, потому и сам считал не лишним схитрить с ним иногда. Да и к тому же надо было нагнать солдат, которые уехали уже далеко вперед. Хотя ночь была довольно темна, Ларфайль мог различить на горизонте верхушку собора маленького городка Карге. Скоро всадники въехали в узкие кривые улицы этого старого бретонского селения.

В прежние времена местечко это было свидетелем многих кровопролитных сражений, но в памятную ночь с 13 на 14 апреля 1720 года обитатели его покоились мирным, безмятежным сном.

Чтобы добраться до постоялого двора, на котором остановился транспорт Лариссоля, надо было проехать весь городок и перебраться на ту сторону реки Гиеры. Тихо, никем незамеченные, проехали солдаты селение Карге.

Приказав строго наблюдать за кабатчиком, Ларфайль разделил свой маленький отряд на две части; обе должны были охранять небольшую эспланаду перед старой, полуразвалившейся гостиницей.

Разместив солдат, он осторожно, тихим шагом подъехал к этим развалинам. Ночь была тихая, безветренная, кругом — ни шороха, ни звука. Тишина эта ободрила Ларфайля и он подъехал ближе.

В нескольких шагах перед собою увидел он потухающий костер и большую выпряженную телегу. Все было действительно так, как ему сказали в Гуареке, транспорт расположился тут на ночлег и не успел еще уйти вперед.

Оглядев своих молодцов и увидев, что они уже окружили площадку, сыщик слез с лошади и тихонько подошел к телеге. Он не хотел подымать на ноги весь транспорт, а решил разбудить часового и приказать ему вести себя сейчас же к начальнику конвоя.

К величайшему удивлению ему пришлось увидеть у костра вместо зорких часовых два безжизненно распростертых тела, которые он принял сперва за убитых. Но, наклонившись к ним, он услышал здоровый храп и сильнейший винный запах. Ларфайль попробовал растолкать одну из неподвижных масс, но тщетно: она мычала, издавала какие-то неопределенные звуки, но не шевелилась.

В телеге тоже спали непробудным сном.

— Однако, хорошо же стерегут арестантов, — сказал себе Ларфайль.

И, схватив солдата за руку, он начал так его трясти и тормошить, что не только разбудил его, но успел даже поставить на ноги.

— Что!.. Что такое? — бормотал воин, протирая слипавшиеся глаза.

— Где твой сержант? Именем короля приказываю тебе говорить правду, — грозно сказал Ларфайль.

— Он спит в гостинице.

— А путешественники, которые проехали почти всю дорогу с вами?

— Они тоже спят! — чуть не чертыхнулся часовой.

Ларфайль перевел дух — он подоспел вовремя.

— Сведи меня к этой молодой женщине, — проговорил он.

— Черт возьми! Да где же мне ее найти? Ведь мы ужинали отдельно, хотя и нас славно угостил этот тароватый путешественник. Купец выставил по шести бутылок на брата, так где ж тут разбирать, кто где уснул.

— Ты действительно так пьян, что едва стоишь на ногах. Тебя стоило бы отрешить от места.

— Я пьян, Да что вы, господин офицер? — удивился верный страж. — Чтобы опьянеть, мне надо выпить по меньшей мере целую дюжину, а не шесть бутылок.

— Хорошо. Об этом мы успеем поговорить после, а теперь ты должен непременно указать мне комнату, в которой поместили эту молодую даму.

— Постойте, постойте! Я начинаю припоминать, что хозяйка хотела отвести молоденькой барышне комнату первого этажа; брат же, вероятно, остался со своим слугою в нижней зале; но, по правде сказать, наверно я ничего не знаю. К сержанту могу сейчас вас провести, потому что найти его нетрудно.

— Где же он?

— Да наверно — под столом в зале.

Известие это заставило Ларфайля выругаться. При таком строгом надзоре дю Терну, конечно, было нетрудно увезти арестантку.

— Поворачивайся у меня живее! — крикнул он, схватив солдата за шиворот и с сердцем толкнул его вперед.

Испуганный часовой не посмел ослушаться, и неверным шагом направился к покосившейся набок гостинице. Толкнув ногой низкую, ветхую дверь, он ввел Ларфайля в огромную комнату, полуосвещенную красноватым светом догоравшего очага. Середину залы этой занимал длинный стол. Подбежав к очагу, Ларфайль раздул потухавшие головни и внимательно оглядел комнату. На этот раз солдат не соврал: под одной из скамеек среди целой батареи пустых бутылок, покоился непробудным сном сам Лариссоль. Везде виднелись остатки шумной ночной оргии: наполовину уничтоженные яства, разбитые блюда и тарелки; опрокинутые стаканы, пустые бочонки и бутылки. По всему было видно, что весь отряд ужинал в этой зале, но все могли добраться до постели, оставив на поле сражения одного начальника. Ларфайль так энергично и так бесцеремонно принялся расталкивать обеими ногами спящего сержанта, что тот открыл глаза и даже привстал немножко.

— На кой черт будите вы меня ночью! — зевнул он во весь рот, намереваясь, кажется, повернуться на другой бок.

— Именем короля приказываю вам встать и отвечать на мои вопросы, — громовым голосом крикнул сыщик.

Слова эти произвели магическое действие: встав сперва на четвереньки, Лариссоль с большим трудом поднялся наконец на ноги.

— Чего хочет от меня король? — заплетающимся языком спросил он, глядя посоловелыми глазами на незнакомца, имевшего дерзость потревожить его так бесцеремонно.

— Мне приказано обревизовать ваш транспорт.

— Транспорт... что ж, транспорт весь налицо, арестантки на месте.

— А вот, мы сейчас проверим это. Но прежде извольте указать мне комнату путешественников, которых вы имели неосторожность тащить за собою.

— Кого это? Ах, этих мокрых куриц — колониального торговца с сестрою? Девушка и не садилась ужинать, а сам-то он выпил стакан другой, да тоже дал тягу, пошел спать. Пить он уже совсем не мастер, но расплачиваться умеет. Оба, конечно, спят сном праведных.

И оглянув комнату, он прибавил:

— Лакей и тот удрал! А ведь шельма ловко опоражнивает бутылки, не уступит и нашему брату.

— Не болтайте пустяков, — повелительным тоном сказал Ларфайль, — а ведите меня скорее в комнату этих путешественников.

— О! Нам не придется далеко идти — они спят тут за стеною в соседней комнате.

И Лариссоль указал ему отверстие, давно лишенное дверей.

Ларфайль зажег лучину и кинулся туда со всех ног.

— Вы лжете, тут никого нет! — крикнул он, подбежав к сержанту.

— Ваша правда. Куда же они провалились! Ах, они верно вышли подышать свежим воздухом. Мы сейчас их разыщем. А если вам надо повидать молодую девушку, то ступайте наверх, хозяйка уступила ей свою комнату.

Ларфайль уже не слушал его; он влезал по крутым ветхим ступеням полусгнившей лестницы и входил на антресоли. Вбежав в крошечную комнату, он увидел несмятую постель и настежь открытое окно. Из окна была спущена длинная толстая веревка с узлами. Сыщик помертвел: ужасная истина была слишком очевидна. Не вдаваясь в рассуждения, он в три прыжка очутился опять внизу и со стиснутыми кулаками кинулся на Лариссоля.

— Ты выпустил их, негодяй! Они убежали! — чуть не с пеной у рта кричал он.

— Кто убежал? Пансионерка? Даю голову на отсечение, что все на месте.

— К телеге, мерзавец! Беги к телеге, пьяная скотина.

И он уже тащил его за шиворот к небольшому навесу, под которым стоял безобразный экипаж арестанток. Суматоха эта разбудила парнишку, прислуживавшего в гостинице, и он, с фонарем в руках, уже бежал к месту происшествия. Ларфайль, выпустив несчастного сержанта, выхватил у мальчишки фонарь и еще шибче пустился к телеге. Вскочив на колесо, он дрожащей рукою приподнял фонарь и навел его на лица беспорядочно спавших на дне повозки женщин — Виолетты не было между ними.

Свет фонаря разбудила одну из арестанток: женщина эта была пьяна не менее самого сержанта.

— Ласточка-то уж вылетела из гнездышка, — залилась она бессмысленным, идиотским смехом. — Дружок прилетел за нею — и теперь они уже далеко отсюда.

Ларфайль выругался и кинулся опять к Ла Риссолю.

— Ее нет! Они увезли ее! Уж попадешь ты за эту штуку на галеры, негодяй, я сам постараюсь упечь тебя поскорее. Подлец! Скотина!!

Схватив сержанта за горло, он уже готов был задушить его, но скоро одумался и приказал вести себя в конюшню.

Предчувствие не обмануло Ларфайля: конюшня была пуста.

— Вот чертовщина! Они увели и мою лошадь! — вскричал мигом протрезвившийся Лариссоль.

И кинувшись к сараю, в котором храпели растянувшиеся на соломе солдаты его отряда, он принялся награждать их здоровыми ударами своей необнаженной шпаги. В одно мгновение весь отряд был на ногах, гвалт поднялся страшнейший, но резкий свисток, поданный Ларфайлем, положил конец драке и перебранкам. На условный знак этот сбежались люди Ларфайля, прибежал и Пьер Седая Борода.

Сыщик схватил егоза руку, отвел в сторону и проговорил дрожащим голосом:

— Мы опоздали. Они освободили вашу ночь и бежали вместе с нею. Согласны ли вы теперь открыть мне тайну Лажонкьера?

Кабатчик зарычал как хищное животное.

— Спрашиваете еще, хочу ли я! — завопил он. — Да я двадцать раз выдам головой и самого Лажонкьера и всю его банду, лишь бы иметь возможность отомстить этому проклятому ублюдку! Но, к несчастью, я знаю только два имени, которые полковник часто упоминал в своих беседах с другими заговорщиками: «Морганская губа» и «Плоевен», название уединенной мельницы, на которой он должен скрываться, пока не подойдет к берегу его испанская каравелла.

— Прекрасно, мы должны нагнать их во что бы то ни стало. Но если вы обманули меня, знайте, что вы пропали, я просто убью вас.

Затем, повернувшись к Лариссолю, он самым мягким, даже заискивающим тоном сказал ему:

— А ты, забавник, должен достать мне сейчас же хорошего проводника, так как это только и может спасти тебя от пенькового ошейника.

Несчастный начальник транспорта вместо ответа только почесал за ухом; но парень, прибежавший с фонарем, подоспел ему на выручку.

— Если дело идет только о том, чтоб проводить господина в Плоевен, то я охотно взялся бы за это, — живо подскочил он к Ларфайлю. — Не мешает заработать экю в шесть ливров, почему же не потрудиться бедному человеку. Я служил прежде на королевских судах и потому знаю здешний берег как свои пять пальцев. Я могу подсесть к кому-нибудь из ваших и мы живо нагоним беглецов.

— Лошадь! Ведите скорее мою лошадь! — крикнул Ларфайль.

Через пять минут восемь всадников выезжали крупной рысью из селения Карге.

Глава 11

XI

Заря еще едва занималась, и бледный, как бы затянутый дымкой горизонт еще только начинал светлеть. Сильный западный ветер гнал бесконечные вереницы густых тяжелых облаков, которые неслись так низко, что как бы задевали землю. Местность была дикая, пустынная. Узкая извилистая дорога шла между холмами, покрытыми мхом и розовым цветом вереска, и желтого дрока. Из соседней долины поднимался густой туман. Едва распустившаяся молодая зелень дрожала от порывов сильного морского ветра.

Невеселый пейзаж этот оживлялся только маленькой кавалькадой, скакавшей во весь опор. Лошади беглецов летели почти беззвучно по мягкой почве пустыни. Виолетта и друзья ее скользили как тени в волнах густого тумана. Виолетта была действительно спасена; за три часа до прибытия Ларфайля в Карге она выехала из этого селения на лошади самого беспечного Лариссоля.

Все обошлось как нельзя лучше. Славный арманьяк и крепкий кагор сделали свое дело: ни один из верных слуг д’Аржансона не остался на ногах. Побег арестантки не встретил никаких препятствий. Товарки ее, получившие тоже приличную порцию вина, спали почти все тяжелым, непробудным сном, те же, которые успели услышать кое-что и догадаться о побеге, конечно, промолчали, так как несчастье всегда сближает людей и Виолетту они считали уже своей сестрой.

Воспользоваться лошадью Лариссоля пришло в голову находчивому Льевену. Когда опьяневшая компания окончательно свалилась с ног, фламандец пробрался в конюшню и осторожно отвязал лошадь сержанта, привязанную к решетке рядом с рыжим конем дю Терна. Предусмотрительность заботливого парня дошла даже до того, что он успел стянуть в конюшне прекрасное дамское седло, оставленное там, вероятно, какой-нибудь проезжей знатной дамой. Лошадь была необходима, потому что надо было ждать погони. Итак, побег совершился при самых благоприятных условиях и беглецы выехали из селения Карге без всяких препятствий. Но тут начались затруднения. Приходилось ехать темной ночью по невозможным дорогам совершенно неизвестной страны; на каждом шагу можно было сбиться с дороги или провалиться в овраг. Бежать ночью было бы совершенно невозможно, если бы шевалье и Льевен не выпытывали на постоялых дворах у болтливой прислуги, как пробраться ближайшей дорогой к морю. Дю Терна осенила даже новая, счастливая мысль: он вспомнил, что Лажонкьер говорил о Морганской губе и испанской каравелле, всегда готовой к его услугам. Полковник, уехавший из Парижа пятью днями раньше дю Терна, плыл теперь уже, конечно, по Гасконскому заливу, так что догнать его уже не было возможности; но можно было предположить, что прибрежные друзья полковника не отказались бы помочь дю Терну; у них, конечно, легче достать какую-нибудь барку, чем в другом месте. Там можно было даже встретить кого-нибудь из банды полковника, и секретные друзья эти, конечно, помогут беглецам пробраться заграницу.

Ввиду всего этого на последней станции шевалье собрал самые тщательные сведения об этом столь важном для него приморском пункте. Он узнал, что надо ехать к полуострову Камаре, узкой полосе земли, отделяющей залив Дуарненский от залива Брестского. Узнал он еще, что кратчайшая дорога к морю шла через Плейбен и реку Ону, пониже Шатолена до Крозона, большого приморского селения у Морганской губы.

Постаравшись хорошенько запомнить все эти имена, дю Терн узнал, что можно спокойно ехать до реки Шатолена, которую можно перейти вброд. Важным преимуществом этого пути было и то, что на нем не было ни городов, ни больших селений.

Но одно знание имен еще не знакомит с самой местностью и беглецам было очень нетрудно сбиться с дороги; но Богу угодно было указать им настоящий путь во мраке ночи.

Выехав из Карге, они пустили лошадей вскачь. Часа два-три неслись они с невероятной быстротой, так что к вечеру миновали уже Плейбен и подъезжали к долине, по которой течет река Она.

Долго ехали они молча, обмениваясь только изредка коротким замечанием насчет дурной дороги.

Дю Терн ехал впереди, за ним рядом обе девушки, а Льевен уже составлял арьергард.

Когда стало рассветать, беглецы поехали тише; лошади сослужили им и так хорошую службу и притом надо было поберечь бедных животных, так как им предстояло еще немало труда впереди. Шевалье еще не обменялся ни одним словом с Виолеттой и ему очень хотелось поговорить с нею.

Девушка старалась казаться бодрой, но силы видимо изменяли ей. Гудула же, напротив, была крепче, выносливее, энергичнее; она, казалось, была рождена именно для жизни, полной забот и опасностей. В ту минуту, как дю Терн, сдержав лошадей, поравнялся с молодыми девушками, Гудула снимала с себя плащ, и прикрывала дрожащие плечи посиневшей от холода Виолетты.

— Слышите? — спросил вдруг подъехавший к ним в это самое время Льевен.

— Что такое? — обернулся шевалье.

— За нами, кажется, едут, я слышу конский топот.

Беглецы остановились и стали прислушиваться.

— Теперь я уже уверен, что это скачут верховые и что несутся они во весь опор.

— Это, конечно, погоня, — пробормотал дю Терн.

— Да кто же мог послать погоню, когда Лариссоль еще, конечно, не успел проспаться, да и к тому же у него нет и лошади.

— Время ли тут рассуждать, надо ехать скорее! — нетерпеливо крикнул дю Терн, пришпоривая лошадь. Всадники опять поскакали. Доехав до довольно высокого пригорка, с которого можно было окинуть местность на довольно значительное пространство, они остановились. Льевен сошел с лошади, прилег и, приложив ухо к земле, стал слушать. Все молчали и тишина нарушалась только фырканьем тяжело дышавших лошадей.

— Их человек шесть, а может быть, и больше, — говорил фламандец, — они едут в порядке, как жандармский эскадрон и едут очень скоро. Через четверть часа люди эти будут здесь, — прибавил он, поднимаясь с земли.

— Но они может быть едут просто по своему делу, — вскричал дю Терн. — Возможно ли, во всех проезжих видеть непременно погоню. Это, вероятно, какие-нибудь охотники.

— Кто же охотится до восхода солнца?

— Я действительно уже могу различить какую-то точку на горизонте, — сказала Гудула.

Сильный порыв ветра разорвал густые облака и беглецы увидели вдали небольшую кавалькаду; она неслась по их следам.

Льевен уже вскочил на лошадь.

— Вперед! — скомандовал дю Терн. — Мы еще успеем скрыться.

Гудула схватила уздечку лошади Виолетты и пустила обеих лошадей вскачь. Но спускаясь с крутизны, беглецы могли уже расслышать возгласы и крики, не предвещавшие ничего хорошего. Это была, конечно, погоня; она отчаянно преследовала ускользавшую из рук добычу и с минуты на минуту должна была настигнуть беглецов. В настоящий момент неприятель не мог их видеть, потому что их защищала цепь невысоких холмов, но, во всяком случае, он уже успел их заметить.

Дю Терн не обманывал себя напрасными надеждами, он уже убедился в том, что это действительно погоня, что вот сейчас настигнут их эти гадкие люди и отнимут у него Виолетту, но никак не мог он понять того, как удалось им нагнать их так скоро. Могло ли ему придти в голову, что гнусный трактирщик натравил на них Ларфайля и кабатчика Пьера. Но он надеялся еще ускакать от них, надеялся спасти бедную Виолетту.

В одно мгновение слетели беглецы с пригорка, пронеслись вихрем по равнине и очутились у подножия новой горной гряды. Оглянувшись назад, дю Терн мог убедиться, что враг еще не добрался до первых возвышенностей, что надежда на спасение еще не потеряна. И он еще ниже пригнулся к высокой шее своего рыжего коня и быстрее вихря понесся по дикой пустыне, увлекая за собой своих спутников. Лошади были в пене, из широко раскрытых ноздрей бедных животных валил пар. Всадники неслись, едва переводя дух, не обмениваясь ни единым словом, не глядя даже друг на друга. Они понимали, что каждое потерянное мгновение, каждое неверное движение могло причинить беду, обойтись слишком дорого.

Дорога беспрестанно перерезывалась небольшими возвышенностями, так что приходилось все взбираться на холмы и спускаться с них, что, конечно, немало замедляло движение. Дю Терн хотел скорее добраться до реки, рассчитывая укрыться в густых лесах противоположного берега Оны. Уже после получаса бешеной скачки, заметили беглецы узкую полосу воды, пересекающую дорогу. Возбужденные и ободренные этим приятным открытием, они еще ускорили ход, так что с последней горной гряды они спустились с невероятной быстротою, но все-таки благополучно.

К несчастью, Льевен, ехавший рядом с Виолеттой, заметил скоро, что лошадь ее как-то особенно тяжело дышит. Он попробовал хлестнуть ее тонкой хворостинкой, но наказание это не только не помогло делу, но окончательно испортило его: благородный конь Лариссоля заупрямился, стал лягаться и топтаться на одном месте и наконец окончательно остановился. Дю Терн понял, что у лошади разбиты ноги и что теперь с ней ничего не поделаешь.

Обстоятельство это было крайне прискорбно и казалось уже непоправимым; но Гудула и тут не потерялась: проворно спрыгнув на землю она сняла испуганную Виолетту с упрямого коня Лариссоля и помогала ей пересесть на круп своей послушной лошадки; затем, сама опять легко вскочила в седло и понеслась к реке вместе со спасенной ею уже вторично соперницей.

Все это сделалось так быстро, что дю Терн не успел даже предложить своих услуг и лучшего исхода действительно невозможно было и придумать. Но несмотря на ловкость и быстроту Гудулы, несколько драгоценных минут все же было потеряно и до чуткого слуха беглецов опять долетал топот нагонявших их лошадей. Сам неприятель не был еще виден, но было слышно, как лошади его взбирались на крутизну высокого каменистого холма.

Надо было во что бы то ни стало переплыть реку раньше врага.

Дю Терн рассчитывал, что брошенная на дороге лошадь Лариссоля задержит несколько этих людей, что, следовательно, предвидится некоторый выигрыш времени.

Он возлагал большие надежды на леса левого берега Оны, уже зеленевшие вдали; но каково же было его разочарование, когда, подъехав к реке, он увидел вместо столь желаемого леса несколько ивовых и ясеневых деревьев, за которыми расстилалась опять необозримая голая степь.

— Через четверть часа они нагонят нас, — пробормотал он растерянно, остановив своего изнуренного коня уже у самой реки.

Предположение это было, к сожалению, более чем вероятно, так как лошадиный топот раздавался все ближе и ближе.

— Что же мы будем делать? — спросил Льевен.

— Нам с вами придется уже пожертвовать собою, — отвечал дю Терн. — Переправившись на тот берег, женщины могут бежать, а мы с вами встретим неприятеля шпагой и пистолетом и постараемся задержать его подольше. Враг сильнее нас и потому, конечно, одержит верх; но нам удастся зато задержать его и дать возможность бежать женщинам. Мы еще сами успеем положить несколько человек на месте, прежде чем они покончат с нами.

— Но вы знаете, что я не хочу и не могу жить без вас! — вырвалось у испуганной Виолетты.

— Да и где же мы можем укрыться в этой неизвестной стране? — заметила Гудула. — Лучше умереть всем вместе.

— Ах, Боже мой! Бегите, умоляю вас, бегите скорее! — тоскливо повторял дю Терн. — Исполните мою последнюю просьбу, если любите меня хоть немножко. Вы можете найти приют в первой попавшейся деревушке, скажите только, что скрываетесь от преследований низкого Дюбуа. Бретонцы ненавидят его и, конечно, не откажутся приютить вас.

— Решайте же скорее, — торопил Льевен, — через десять минут уже будет поздно.

И фламандец уже вытаскивал шпагу из ножен и осматривал пистолеты, приготовляясь дорого продать свою жизнь неизвестному врагу. Виолетта пугливо прижималась к Гудуле, склонив головку к ней на плечо. Дочь Ларфайля поддерживала свою робкую спутницу и так же спокойно и ловко сидела в седле, как и прежде.

Лошади беглецов стояли уже у самого русла река, перед тем местом, где можно было переправиться вброд. Она расширялась в этом месте и глубина тут была незначительная, но далее река, стесненная узкими берегами, бежала быстро и делала резкий, крутой поворот к востоку.

Уже совсем рассвело, но небо хмурилось все больше, покрываясь свинцовыми облаками, спускавшимися все ниже и ниже. Мертвая тишина пустыни нарушалась только плеском волн и потому зловещий конский топот еще резче, еще мучительнее резал ухо дю Терна.

— Ну, если вы не хотите принять моего благоразумного совета, — обратился он к своим спутницам, — то нам с Льевеном остается только кинуться самим навстречу врагу и атаковать его немедленно. Дело, по крайней мере, решится скорее и мы будем избавлены от невыносимого, отвратительного зрелища торжества победителей. Льевен, за мною! — И выхватив шпагу из ножен, шевалье уже повернул своего рыжего коня назад. Фламандец тоже готов был последовать примеру своего нового господина, но Гудула поспешила остановить их обоих.

— Следуйте за мною, — сказала девушка. — Сам Бог внушил мне эту мысль, само Провидение спасает нас.

И толкнув свою лошадь в реку, Гудула, вместо того, чтобы переправляться на противоположный берег, поплыла вдоль по течению. Шевалье и Льевен последовали за нею, не понимая еще, куда она ведет их.

Отряд Ларфайля въезжал уже на вершину каменистого пригорка в ту самую минуту, как беглецы скрывались за крутым поворотом реки.

Лошади, увлекаемые быстрым потоком, уже не шли, а плыли по течению, унося седоков все дальше и дальше от места переправы. Дю Терн, побывавший на войне, и Льевен, не раз охотившийся с покойным графом, конечно, не смущались этой водяной прогулкой, но бедненькая Виолетта дрожала, как осенний листочек, и пугливо жалась к своей смелой избавительнице. Шевалье скоро понял прекрасную мысль Гудулы и благословлял в душе свое маленькое провидение.

Неприятель, встретив покинутую лошадь, должен был, конечно, ободриться и с новым рвением продолжать свою отчаянную гонку; кидаясь в реку, он, конечно, не мог вообразить, что благодатные воды ее скрыли от него тех, кого он так неутомимо преследовал. А уж раз попав на тот берег, он не имел никакого основания останавливаться и, быстро подвигаясь вперед, удалялся бы все более и более от этой предательской реки, которая, как мы уже сказали, круто поворачивала на восток. Люди эти могли проскакать по фальшивому следу до самого морского берега и тогда Виолетта и ее избавители освободились бы надолго, а может быть, и навсегда, от своих жестоких преследователей.

Дю Терну очень хотелось поблагодарить сиротку, но положение вещей было таково, что нежные излияния не могли быть уместны. До сих пор все три лошади крепко держались на воде и не выказывали ни малейшего утомления, но рано или поздно силы благородных животных должны были истощиться и тогда поневоле пришлось бы пристать к берегу; а высадиться на берег будет не очень-то легко, так как он крут и утесист. Неприступность берегов имела, конечно, свои выгоды, неприятель не имел возможности гнаться по следам беглецов.

Ларфайль, скакавший во главе своего отряда, тем легче попал в ловушку, что трактирный мальчишка-проводник уверил его, что за рекой беглецов нагнать гораздо легче, так как почти до самого морского берега идет ровная, гладкая, как стол, равнина.

Они рассчитывали накрыть бежавшего зверя у подножия Мене-Гома, самой возвышенной и самой отлогой вершины цепи Черных гор. Пока отряд Ларфайля перескакивал с холма на холм и летел к реке как птица, отыскивая, так сказать, ветра в поле, беглецы, отданные на произвол бурного потока, неслись по реке, не зная, как и где найдут возможность выйти на берег. Дю Терн и Льевен старались все время плыть рядом с лошадью Гудулы, чтобы, в случае несчастья, иметь возможность поддержать молодых девушек. Тревожно поглядывал дю Терн на берега, становившиеся все круче и неприступнее. Беглецы плыли уже между совершенно отвесными гранитными скалами, покрытыми колючим кустарником и ползучими растениями. Местами попадались старые ивы, толстые ветви которых купались в реке и затрудняли путь. Уже два или три раза дю Терн чуть не сломал себе голову об эти непрошенные сучья, а Льевен порядком-таки оцарапал ногу. Энергия отважных пловцов начинала уже ослабевать, как вдруг, за новым поворотом капризной реки, они приметили наконец маленький выступ, как бы мысок, на который могла свободно ступить лошадь. Льевен потянул за уздечку послушную лошадку Гудулы к берегу и она скоро стала доставать дно ногами, но срывалась беспрестанно, потому что песчаная полоса земли, уходившая в воду, была очень узка и крупным скатом обрывалась в глубину. После долгих, невероятных усилий, ему удалось наконец вытащить обеих лошадей на берег. Пока он снимал с лошади бедных девушек, озябших, промокших до костей, дю Терн успел уже взобраться на высокий утес по едва приметной тропинке. К величайшему изумлению своему, шевалье увидел, что счастливый случай привел их к большому, наполовину вырубленному лесу, с широкими просеками. Местность была самая удобная для того, чтоб скрыться от преследований врага, да и к тому же густой туман опять поднимался с реки и застилал оба берега сероватой пеленой. Туман был так густ, что за двадцать туазов впереди не было ничего видно; беглецы могли наконец отдохнуть под этим благодетельным покровом.

Дю Терн подошел к молодым девушкам, Льевен привязал своего гнедого мекленбуржца и серую кобылу Гудулы, сослужившую им такую трудную службу. В первые минуты всем было весело; после всех ужасов, которые пришлось вытерпеть бедным беглецам, такая счастливая развязка казалась им действительно чудесной. Дю Терн бросился к ногам своего маленького провидения, которому все они теперь были обязаны чудесным спасением, и, не находя слов для выражения своей благодарности, хотел покрыть ручки благородной девушки горячими поцелуями; но Гудула уклонилась от этих благодарностей, говоря, что обе они изнемогают от усталости, что им необходимо отдохнуть часа два-три.

Желание это было, конечно, вполне естественно после такой ужасной, бессонной ночи, после всех пережитых в такое короткое время тревог и волнений. Мужчины и те устали, и те рады были отдыху; да и надо было еще условиться насчет дальнейшего пути, так как обстоятельства совершенно изменились.

Услуги находчивого фламандца опять пригодились; он ловко смастерил девушкам постели из седел, чемоданов и толстых одеял. Он предлагал даже развести костер, так как не мешало хоть немножко обсушиться и отогреться, но все решили, что дым от разведенного огня может быть замечен издали и, пожалуй, еще привлечет непрошенных гостей. Итак, выжав только, но не просушив мокрое платье, девушки кинулись на приготовленные Льевеном постели и через две минуты уже спали непробудным сном.

Все делалось тихо, почти машинально, как в тяжелое боевое время. Шевалье не обменялся с Виолеттой ни единым словом и все ограничилось одной попыткой поблагодарить Гудулу, но и этот шаг был, как мы знаем, принят довольно холодно. Когда девушки заснули, шевалье принялся вполголоса рассуждать с Льевеном о том, как и когда пуститься им в дальнейший путь, ехать сейчас же не было никакой возможности, во-первых, потому что лошадям надо было дать отдых, а во-вторых, беглецы не обсудили еще даже, куда им ехать. Во всему было видно, что враг направился именно к полуострову Камаре, так что пробираться теперь к Морганской губе было бы, конечно, безумием.

Взвесив все выгоды и невыгоды своего положения, путники решили остаться до вечера в лесу и уже с наступлением ночи двинуться опять к морю, свернув немного на юг. Во всем остальном приходилось положиться на волю Божию; до сих пор Провидение, видимо, хранило беглецов и они твердо надеялись, что оно не покинет их и до окончания их трудного предприятия. Оба были утомлены, обоим хотелось отдохнуть, но кому-нибудь надо было остаться на стороже; Льевен и тут уступил дю Терну: шевалье прилег, а неутомимый фламандец остался на часах. Дю Терн выбрал себе уютный уголок под деревом и повалился как сноп, потому что едва держался на ногах от усталости. Выбранное им место было действительно очень удобно; мягкий зеленый пригорок, большой развесистый дуб — все располагало к покою и отдыху. Дю Терн лег совсем одетый, не отцепил даже портупеи, чтобы в случае тревоги не быть застигнутым врасплох. На фламандца можно было положиться, он был сторож надежный, но мало ли что могло случиться. Итак, бывший соучастник Лажонкьера уступил усталости и закрыл глаза. Он скоро задремал, стал забываться, но уснуть крепко, уснуть как ему хотелось, не мог. Шевалье впал в тяжелое забытье, что бывает нередко после крайнего истощения сил и сильного волнения.

Он беспрестанно просыпался, вздрагивал, судорожно хватался за шпагу, собираясь отразить врага, созданного единственно его расстроенным воображением. Однако, мало-помалу, расстроенные нервы улеглись и молодой человек действительно заснул, но фантазия еще сильно работала и ему приснился удивительный сон.

Дю Терну снилось, что он приговорен к смерти и что его уже ведут на казнь. За что и почему? Это ему было неизвестно. Он видел только, что его, благородного дворянина де Гранпре, хотят пытать.

Он видел перед собою страшные орудия пытки, видел отвратительную перекладину высокой виселицы и чувствовал уже, как затягивается толстая веревка вокруг его шеи; холодный пот выступал у него на лбу, неприятная дрожь пробежала по всему телу.... Он силился приподнять руку, чтобы развязать отвратительный узел этого пенькового ожерелья, но рука не повиновалась; он пытался закричать, но не мог произнести ни одного звука. В довершение всех ужасов бедный шевалье почувствовал вдруг, что две тяжелые ступни стали ему на плечи: конечно — ступни палача, пронеслась у него в мозгу. Сделав над собой отчаянное усилие, он так круто повернулся, что ему удалось сбросить с себя это непрошенное бремя — и в этот счастливый момент дю Терн проснулея. Но едва только успел он открыть глаза, как на него свалилась с дерева ужасно массивная, тяжеловесная человеческая фигура, которая без дальнейших церемоний принялась душить его. Неприятный сон грозил превратиться в горькую действительность, Дю Терн, однако, был тоже силен и ловок: схватившись с неожиданным противником, он живо подмял его под себя; но враг держал в руке длинный острый нож, который готов было уже вонзить в спину победителя.. Как вдруг в эту решительную минуту лица их очутились на расстоянии нескольких линий одно от другого...

— Полковник!! — вскричал дю Терн.

— Шевалье!! — с неменьшим изумлением пробасил Лажонкьер.

И в один и тот же миг оба выпустили друг друга из жарких объятий.

— Хорошо, что вы повернулись ко мне лицом, — говорил полковник, принимая сидячее положение, — а то я положил бы вас на месте и потом не нашел бы себе нигде покоя.

— Я тоже очень рад, что узнал вас, полковник, — говорил дю Терн. — Но объясните же мне, ради Бога, откуда вы явились?

— Я спустился с дерева, под которым вы спали.

— Что же вы делали на дереве? — удивился шевалье.

— Осматривал окрестность. Ведь я же пробираюсь в Испанию, как вам известно, и должен держать ухо востро. А сами-то вы, позвольте, вас спросить, как сюда попали?

— Я тоже ищу случая бежать из Франции.

— А-а! Только вы воспользовались благоразумным советом моим немножко поздно, — усмехнулся Лажонкьер. — Ну, да я не злопамятен, — прибавил он. — Рад, очень рад видеть вас, друг мой. Мы, значит, отказались от красотки-цветочницы? — подмигнул он в заключение.

— Ошибаетесь, полковник. Я и бежал из Парижа единственно только для того, чтобы спасти эту девушку, — сказал шевалье, поднимаясь со своего импровизированного ложа.

Хитрый Лажонкьер последовал его примеру, спокойно положил нож в карман, поправил портупею и сказал сквозь зубы:

— Выражайтесь, пожалуйста, яснее и определеннее, так как я ровно ничего не могу понять. Я же прекрасно помню, что в тот самый день, как я счел нужным покинуть Париж, вы отказались следовать за мною именно из-за этой девушки, так как не могли ее разыскать.

— Сперва не мог, а потом нашел. Дюбуа и Ло бросили ее сначала в городской госпиталь, а потом распорядились отправить из Бреста в Америку.

— Понимаю теперь, понимаю! Вы кинулись очертя голову за своим предметом. Дю Терн, друг мой, вы положительно неисправимы!

— Я нисколько не раскаиваюсь в своем поступке, — продолжал шевалье.

— Прекрасно. Но вы, надеюсь, не доведете своей рыцарской глупости до того, чтоб бежать за предметом своей страсти даже в другую часть света?

— Если бы только была в том надобность, я бы, конечно, отправился в Америку простым матросом, но на одном корабле с Виолеттой. Но теперь это не нужно, так как я уже освободил ее.

— Освободил! — разинул рот удивленный полковник. — А куда же вы ее дели?

— Она здесь. Спит, там, за кустарником.

— Одна.

— Нет, с ней та самая девушка, которая помните, пришла тогда предупредить нас о засаде на Ваивской равнине.

— Дочь этого Ларфайля! — вскричал Лажонкьер. — Этого только не доставало.

— Ларфайль умер, а в дочери его я имею верного и преданного друга.

— Да сам черт тут ничего не разберет. Ведь и эта была в вас влюблена, если не ошибаюсь? Как же могло случиться, что она лезет теперь из кожи для своей соперницы?

— Ну, рассказывать вам все это было бы слишком долго, — сказал дю Терн, покраснев немножко. — Дай и к тому же тут есть посторонний человек.

— Посторонний! — вскричал Лажонкьер, инстинктивно хватаясь за свой острый нож.

— Ну, этому-то можно довериться, — успокоил его шевалье. — Он ненавидит регента и его министров не меньше, чем мы с вами. Это слуга графа де Горна, погибшего на колесе.

— Хорошая рекомендация, нечего сказать, — процедил сквозь зубы полковник — А можно взглянуть на этого нового компаньона?

— Он сторожит всех нас в нескольких шагах отсюда. Пойдемте к нему.

— Вам не к чему беспокоиться, господин шевалье. Я здесь, — проговорил фламандец, совершенно неожиданно появившийся вдруг перед собеседниками. — Я услышал, что вы разговариваете с кем-то, и на всякий случай спрятался тут за кустом.

Пока Льевен объяснял причину своего странного появления, Лажонкьер внимательным, привычным взглядом изучал его физиономию. Результат этого строгого осмотра оказался, вероятно, благоприятен, потому что страшный полковник обратился после этого к дю Терну со следующими словами:

— Позвольте вам сказать, что вы положительно рехнулись, мой любезнейший; а малый этот разыграл дурака, согласившись следовать за вами. Оба сунулись головой в омут. Сам сатана устроил нашу встречу на ваше счастье. С сегодняшнего дня я уже не отпущу вас от себя, мы будет делить вместе трудности и неудобства дальнейшего пути.

— Очень вам благодарен, — просто ответил шевалье.

— Вы тоже можете еще мне пригодиться, так как в настоящую минуту я нахожусь в большом затруднении. Испанская каравелла, ожидавшая меня у мыса де ла Шевр, должна была отплыть дальше вследствие бурной погоды и до сих пор еще не возвращалась. Мне поневоле пришлось искать приюта и убежища здесь по соседству, у одного мельника, Человек хороший, надежный, своих не выдаст.

— Ваше счастье, полковник, что каравелла еще не вошла в Морганскую губу, потому что погоня проскакала именно по направлению к этой бухте.

— За вами уже отправлена погоня? — с беспокойством осведомился Лажонкьер.

— Да, люди эти уже чуть не нагнали нас сегодня утром.

— Восемь всадников, не так ли?

— А вы их видели?

— К сожалению, да. Еще на рассвете я вышел побродить по лесу от скуки и отошел довольно далеко от своей мельницы, хотелось, знаете, поразмять ноги. И вдруг услышал я лошадиный топот со стороны степи. Я сейчас же влез на это деревцо, — предосторожность никогда не мешает, — и насчитал восемь человек и восемь лошадей. Всадники эти неслись во весь опор к Черным горам. Неожиданный визит этот заставил меня призадуматься; а пока я раздумывал, туман делался все гуще и гуще и я уже не мог ничего видеть, а слышал только шаги и голоса под самым деревом. Прошло немало времени, пока мне удалось наконец разглядеть человека, спавшего под этим дубом. Я принял вас за одного из подозрительных всадников, и, не долго думая, решил перерезать вам горло. Остальное вам известно, — улыбнулся рассказчик. — Но дело не в том. Вы знаете, кто гнался за вами?

— К сожалению, нет. Есть основание предложить, что люди эти были посланы начальником транспорта по следам бежавшей арестантки.

— Так это вы навязали нам этих непрошенных гостей. Благодарю! Право, стоило бы вас бросить на произвол судьбы за все ваши сумасбродства, — выпутывайтесь из беды, как знаете; сами, мол, заварили кашу — ну и хлебайте на здоровье; но я еще считаю вас своим другом и хочу поправить вашу глупость. Слушайте же, что я имею предложить вам. Но предварительно я должен узнать, что намерены вы делать с этими юбчонками?

— Полковник! — прервал его дю Терн, нахмурив брови.

— Та-та-та! Я совсем забыл, что одна из них занимает такое почетное место в вашем сердце и что, следовательно, об особе этой следует отзываться с должным уважением, — засмеялся Лажонкьер.

— Полковник, шутки эти, право, неуместны.

— Ну, что же делать, если я все еще не могу привыкнуть к мысли, что честный, храбрый воин гоняется за женской юбчонкой вместо знамени. Но возвращаюсь к своему первоначальному вопросу: что намерены вы делать с этими девицами?

— Я намерен никогда не покидать их, — ответил дю Терн.

— Вы, значит, намерены тащить их за собой в Испанию, если найдете подходящее судно? — спросил опять Лажонкьер.

— Непременно.

— В таком случае, нам не поладить с вами, любезнейший. Каравелла, отданная в мое распоряжение королем испанским, не может принять женщин.

— Слушаю, полковник. Мне значит придется уже обойтись без вас и без вашей каравеллы, — решительным и спокойным тоном ответил дю Терн.

— Любопытно узнать, как это рассчитываете вы обойтись своими собственными средствами? — с легкой усмешкой продолжал хитрый коновод.

— Я поеду все морским берегом, пока не встречу рыбачьей лодки, которая возьмется отвезти нас в открытое море.

— Но до тех пор вы еще двадцать раз наткнетесь на объездную команду и она заберет вас, как баранов; а со мной, я знаю, вы не пропадете.

— Вы сами говорите, что можете меня выручить из беды, и в то же время предлагаете мне невозможные условия. Было время, полковник, что и вы нуждались во мне, но я не торговался с вами, — вздохнул дю Терн.

Лажонкьер пристально поглядел на своего прежнего соучастника, но тот не опустил глаз.

— Позвольте вашу руку, неисправимый мечтатель! — сказал он, наконец, протягивая ему руку. — Вы были и останетесь Дон-Кихотом, с вами ничего не поделать. Да и будь вы благоразумным, осторожным человеком, вы, конечно, ни за что не согласились бы принять участие в нашем заговоре. Хоть мне и не по сердцу ваш бабий багаж, но я прекрасно понимаю, что вам от него уже не отделаться и что поневоле придется тащить его с собою. Я просто хотел испытать вас. Вы, конечно, поедете все со мною.

— Вы сделаете доброе дело, господин полковник, — вскричал Льевен, — и вам не придется пожалеть о том, что вы сделали. Одна из этих молодых девушек была всю дорогу нашим ангелом-хранителем, она спасла нас от погибели.

— Я и не ожидал от вас другого ответа, полковник, но, конечно, никогда не забуду этой важной услуги, — с чувством сказал дю Терн.

— Без благодарностей, милейший шевалье, без благодарностей! — прервал его Лажонкьер, — Нам надо спешить, потому что негодяи, гнавшиеся за вами, конечно, пронюхали, в какую сторону вы скрылись.

— Мы бросились в реку и поплыли по течению, а всадники проскакали прямо со направлению к Морганской бухте.

— Вы, значит, говорили при них об этой гавани?

— При них едва ли, потому что, по правде сказать, я не знаю даже, что это за люди. Но на ночлегах мне, конечно, приходилось расспрашивать, так как я не знал дороги.

— И этого уже довольно, черт возьми! Надеюсь, вы не упоминали о другом пункте?

— Но я и не знал никакого другого пункта, — продолжал дю Терн, — дивлюсь даже, что мне удалось запомнить название этой бухты.

— Значит, вы не расспрашивали никого о мельнице близ Плоевена?

— Мог ли я расспрашивать, когда не подозревал даже ее существования.

— В таком случае, мы спасены! Погоня, руководствуясь вашими указаниями, кинулась, конечно, к Морганской губе, а мы сядем на нашу каравеллу в устье Плоевена. Есть у вас лошади? — продолжал Лажонкьер.

— У нас только три лошади, четвертую нам пришлось бросить на дороге.

— И трех теперь более чем достаточно, так как с сегодняшнего же вечера они уже нам будут совсем не нужны. Я отдал своего серого в яблоках этому мельнику, да и вам советовал бы сделать то же самое и с вашими лошадьми.

— Мы, значит, выедем в открытое море у самой мельницы?

— Немного подальше. Пора, однако, объясниться вам, что заставило меня изменить первоначально план отплытия из Морганской бухты. Со времени заговора де Челламаре у нас всегда были дела в Бретани; но казнь бретонских дворян, казненных в Нанте, значительно охладила рвение бретонцев. Наш морганский агент успел известить нас о том, что за ним следят и что потому он не имеет возможности приютить нас у себя. Пришлось поневоле вспомнить старого приятеля Дауласа. Прежде чем сделаться мельником, он долго служил под моим начальством в Испании. Это верный, преданный мне душой и телом, человек. У него два взрослых сына. Молодцы эти выросли на море и считаются лучшими моряками этого края. Они уже целую неделю разъезжают по морю в небольшой барке, чтобы известить каравеллу о моем прибытии. Переговорив с капитаном судна, они сейчас же вернутся за мною и перевезут меня на каравеллу. Мельница выстроена на берегу небольшой речки, за три четверти мили от впадения реки в море от того места, где мы сядем на большую лодку сыновей Дауласа.

— Полковник, вы спасаете нам жизнь и благодарность моя...

— Вы поблагодарите меня тогда, когда мы будем плыть под испанским флагом, когда очутимся, действительно, уже вне опасности. Полагаю, что ждать придется недолго, так как туман этот скоро разойдется в дождь, и ветер, удерживающий нашу каравеллу в открытом море, наконец, стихнет. Однако, нам надо воспользоваться этим благодетельным туманом, чтобы добраться до мельницы под его надежным покровом. Он так густ, что никакой черт не заметит нас издали. Будите скорее женщин, седлайте лошадей — да и в дорогу.

Льевен занялся лошадьми, а дю Терн пошел предупредить молодых девушек.

Гудула знала Лажонкьера, так как видела его однажды у М. Лестана, в доме Лаперелля; знала она и то, что он уехал тоже в Бретань. Потому сиротка нисколько не удивилась, что полковник здесь и что они теперь поедут вместе с ним.

Виолетта же, не знавшая Лажонкьера, не могла не выразить некоторого удивления, но конечно, готова была идти всюду за любимым человеком и слепо повиновалась его воле.

Лажонкьер, совсем уж не дамский кавалер, на этот раз как-то справился с собою и был почти любезен. Он снизошел даже до того, что выразил Гудуле свою благодарность за услугу, оказанную ею когда-то делу заговора.

Времени на комплименты, впрочем, оставалось очень немного, так как в дорогу собрались в несколько минут. Дю Терн уступил своего рыжего коня Виолетте, а сам пошел пешком рядом с полковником, впереди своей маленькой свиты.

Переплыв Ону, беглецы ехали теперь левым берегом реки и направлялись к юго-западу, тогда как Она поворачивала на север.

Лес, в котором путника встретили Лажонкьера, занимал небольшое пространство, так что они скоро выбрались из него и выехали опять на печальную, лишенную всякой растительности равнину.

Густой туман застилал всю пустошь, так что полковник боялся сбиться с дороги.

Немалого труда стоило ему найти тропинку, по которой лошади вскарабкались на одну из гранитных вершин цепи Черных гор, разделяющей Бретонский полуостров на две части.

— Если бы небо было ясно, мы увидели бы отсюда море, — сказал Лажонкьер. — Теперь уже близко: через час мы будем на мельнице.

Действительно, около полудня путники добрались без дальнейших приключений до узкого бурного потока с высокими, крутыми берегами.

— Вот мы и приехали, — сказал полковник. — Под этим навесом мы можем привязать лошадей, так как мельница приятеля моего Дауласа на том берегу и попасть туда можно только пешему, но никак не конному.

— Как! Нам придется, значит, перебираться вплавь? — вскричал Льевен.

— Зачем же вплавь, когда есть мост, да еще какой! — усмехнулся Лажонкьер.

И как бы в пояснение слов этих туман стал рассеиваться и удивленным глазам беглецов представилась странная картина.

Под ногами у них пенилась и бурлила узкая, но глубокая река. На противоположном берегу высилась совершенно вертикальная гранитная скала, к краю которой как бы прилепилась плохо сколоченная из дрянных досок старая мельница. Она стояла над водою на толстых сваях, и над самым колесом было вырублено довольно большое отверстие, заменявшее и дверь, и окно. С правого берега к окну мельницы были перекинуты бревна и кое-как сколоченные доски, и по ним только и можно было попасть на другой берег. Мост этот был устроен на живую руку, о перилах не было, конечно, и помину.

— Приятель мой Даулас умел, как видите, устроить себе настоящую военную позицию, — сказал Лажонкьер. — Мельница его — неприступная крепость; с одной стороны она защищена рекою, с другой — гранитной стеной в пятьдесят футов вышины. Мостик этот — единственный возможный путь сообщения с орлиным гнездом мельника. Когда мы перейдем на ту сторону, я покажу вам как легко спровадить в глубину весь мост. С тылу крепость эта тоже неприступна, так как защищена большим выступом скалы. Итак, друзья мои, можете быть совершенно покойны, никто не нанесет вам внезапный визит, вы в полной безопасности; одни ласточки залетают под гостеприимную крышу мельницы Дауласа, с тех пор как Лажонкьер удостоил ее своим пребыванием.

— На вашу мельницу, значит, никто не привозит молоть зерно? — робко осведомился Льевен.

— Возражение ваше доказывает, что вы не лишены здравого смысла, — ответил насмешливо полковник, — но успокойтесь, любезнейший, успокойтесь, мельница мелет много муки и доставляет очень хорошие барыши своему хозяину. Только Даулас приучил крестьян окрестных деревень сваливать мешки с зерном под навесом на том берегу и оттуда же брать их обратно уже с мукою. Труд перетаскивания мешков мельник берет уже на себя; да и молодцы его привозят зерно на барке и поднимают мешки на блоке. Можете теперь убедиться в том, что на мельнице Дауласа я в большей безопасности, чем в собственной квартире.

— Неприступный замок с подъемными мостами! — весело сказал дю Терн. — Теперь нам уже не страшны ни агенты д’Аржансона, ни бретонские объездчики.

— Гм! — кашлянул себе под нос фламандец, — позиция-то хороша, но как выбраться из нее в случае осады.

— Рассудительный брабантец, позвольте вам заметить, что и в этом невероятном случае барка Дауласа всегда выручит нас из беды, — усмехнулся Лажонкьер.

— Под неприятельским огнем? — продолжал Льевен.

— В крайнем случае, и под неприятельским огнем. Мы люди привычные, свист пули не удивит нас; а женщин спрячем на дно барки. Да и к тому же ночи теперь темные... Однако, господа, мы теряем время напрасно и можем простудить наших дам. Лошадей уж, кажется, привязали под навесом.

— Да, лошади привязаны, господин полковник, — отвечал фламандец, успевший уже позаботиться о лошадях. — Я засыпал им овса и дал хорошую порцию сена, так как в конюшне всего вволю.

— Отлично. Расседлывать их не нужно, потому что они могут скоро нам понадобиться. Ветер стихает, и матросы наши, может быть, уже ждут нас.

— А если они действительно уже на месте, — полюбопытствовал Льевен.

— Меня известят о том условным сигналом, который будет виден с верхушки нашей мельницы. Мы вскочим на лошадей, забрав наших молоденьких спутниц с собою, и через четверть часа будем у мысочка, к которому должна пристать барка Дауласа. Затем, менее чем через два часа, мы будем уже на палубе «Санта Сесилия». Капитан каравеллы, дон Откоторена, благородный бискайский идальго, мой друг и приятель.

— Помоги вам Бог, господин полковник.

— Бог, конечно, поможет нам. Ну-с, перейдемте теперь наш подъемный мост и запремся в нашей неприступной крепости.

И Лажонкьер вступил первый на шаткий мостик; за ним дю Терн повел молодых девушек, а нагруженный дорожными мешками и сумками Льевен замыкал шествие. С моста беглецы могли заметить, что ближе к устью река делала крутой поворот, а у самой мельницы была разделена человеческими руками на две части. Стена, параллельная потоку, оставляла между камнями и мельницей пространство в четыре туаза, не более, и в узкое пространство это устремлялась с силою вода, приводившая в движение колесо. Поперечная загородка перерезывала остальную часть реки и, смотря по тому, поднимали или опускали шлюзы, масса воды или останавливалась перед воздвигнутым рукою человека препятствием, или же устремлялась через него с удвоенною силой.

Устройство это, присущее всем водяным мельницам, давало мельнику возможность остановить колесо моментально — стоило только закрыть шлюзы. Усовершенствованный механизм мельниц новейшего устройства, где колесо поднимается над водою в случае надобности, был тогда совершенно неизвестен. В минуту прибытия наших путников шлюзы были подняты и мельница была на полном ходу, несмотря на отсутствие хозяина. Мы уже сказали, что проникнуть в нее можно было только через отверстие, служившее и дверью, и окном. В отверстие это были перекинуты доски пешеходного мостика, с него же спускались на тонкие бруски, в виде ступенек, когда требовалось открыть или запереть шлюзы. Войдя в мельницу, беглецы очутились в довольно просторной комнате. Мешки с мукою, три скамьи и длинный стол составляли все ее убранство. Изобильные яства, которыми был уставлен стол этот, указывали одновременно и на гостеприимство и радушие Дауласа, и на дюжий аппетит его гостя. Посреди стола покоилась громадная семга и возвышался монументальный пирог с дичиной, уничтоженные полковником еще только наполовину; внушительные ряды целой батареи самых разнообразных бутылок были тоже заметно початы. Опорожненная посуда беспорядочно валялась на полу.

В потолке был открыт громадный люк; из него спускалась толстая веревочная лестница. В верхнем помещении складывалось зерно и помещался сам хозяин, мельник был не из прихотливых и устраивал себе постель на мешках с овсом и пшеницей.

Самая же мельница, то есть жернова, мучное сито и прочее, помещалась под комнатой. Вниз, так же, как и вверх, спускались по веревочной лестнице и оттуда несся грохот и глухой шум колеса, образующий классическое так-так.

— Ну, други любезные! — вскричал полковник, — вы, я думаю, порядком проголодались и вам, конечно, не мешает подкрепить свои ослабевшие силы и промочить пересохшее горло. В военное время это еще более необходимо, чем в мирное, а мы в неприятельской стране. Но прежде чем сесть за стол, позвольте объяснить вам внутреннее устройство и положение нашей крепости.

Во-первых, там наверху, на крыше есть маленькая будка, с которой будет очень удобно следить за движением неприятеля, если бы только таковой оказался. Надо будет туда подняться, чтобы посмотреть не подан ли мне условный сигнал с барки Дауласа — не развевается ли вдали узкий красный флаг на высокой мачте. Затем, видите этот здоровый железный рычаг? Стоит только приподнять его, чтобы сдвинуть бревна и доски с места и спровадить в один момент весь мост в реку. Теперь все сказано, и вы можете смело приступить к семге, вчера только пойманной и сваренной самим Лажонкьером. Советую познакомиться и с бутылочками; одни прибыли прямо из Опорто, на каравелле дона Откоторена, другие...

— Льевен! Скорее ко мне! — вскричал в эту минуту дю Терн, кинувшийся к Гудуле, которая, казалось, готова была сейчас упасть.

Дю Терн подбежал вовремя — бедная девушка свалилась как сноп к нему на руки. С помощью Льевена шевалье перенес Гудулу на груду мешков; но, оказав сиротке эту услугу, он, конечно, затруднился бы насчет дальнейшей помощи, так как в обмороках молодых девушек был очень мало сведущ.

Но, к счастью, тут была Виолетта; хотя она тоже изнемогала от усталости, но все же была еще в силах помочь бедной Гудуле. Деликатно отстранив рукою мужчин, она быстро и ловко расстегнула амазонку больной, чтобы сделать дыхание ее более свободным. Расстегивая корсаж, Виолетта запутала палец в узенькой черной ленточке, надетой на шее Гудулы. Нетерпеливо оборвав ленту, девушка небрежно откинула ее в сторону, а Льевен подхватит ленту на лету с чем-то тяжелым.

Гудуле намочили голову; скоро на бледном личике выступила опять краска и больная открыла даже глаза; но через минуту ослабевшие веки ее опять сомкнулись и лицо приняло тот же неприятный, мертвенный оттенок.

— Перенесите ее наверх, — сказал Лажонкьер. — Там есть тюфяк, ей будет спокойнее, есть теплые одеяла, есть бренди, которым можно будет натереть ей виски; да и молоденькой подруге ее будет удобнее ухаживать за ней без посторонних.

Благоразумный совет этот был, конечно, сейчас же приведен в исполнение, и как только уложили больную наверху, Виолетта попросила, чтобы их оставили одних. Болезнь, конечно, не могла быть серьезной и лучшим лекарством были сон и полнейшее спокойствие. Отдохнуть и уснуть была не прочь и сама Виолетта.

Шевалье и Льевен послушно ретировались и через несколько минут сидели уже опять в нижней комнате с Лажонкьером.

— Ну что, не моя правда, шевалье, что с бабьем всегда много возни, что женщина служит всегда во всем помехой? — спросил с улыбкой хитрый полковник.

— Я полагал, что мы не будем уже более возвращаться к этому предмету, — сухо ответил дю Терн.

— Да что же вы принимаете все так горячо к сердцу, друг мой, с вами нельзя и пошутить. Поймите, что я зол, страшно зол на все юбки и котильоны, но если вам так не нравятся мои шутки, я могу прекратить. Старому солдату, претерпевшему немало бед именно из-за женщин, простительно и подшутить над ними.

— Но бедняжка, которая теперь так страдает, уже два раза спасла меня от беды.

— Будем надеяться, что она выручит нас и в третий, если только не растеряет всех своих спутников, — продолжал неисправимый Лажонкьер. — Но оставим все это в стороне и присядем к столу, желудок мой уже начинает бунтовать. А ты, приятель, так занялся какой-то побрякушкой, которую вертишь и переворачиваешь в руках уже целые пять минут, что забыл и про еду? — прибавил он, обращаясь к Льевену.

Фламандец был действительно поглощен внимательным разглядыванием вещицы, сорванной Виолеттой с шеи Гудулы вместе с шелковой лентой.

— Это наплечник, — бормотал он про себя, — наплечник, шитый красным по черному фону, совсем изношенный, истертый... точь-в-точь как тот... да это тот, тот самый.

— Льевен, что с вами? — спросил озадаченный таким странным монологом дю Терн.

— Но сходство поразительное, невероятное... надо развернуть его и разглядеть хорошенько. И с этими словами фламандец уже развертывал туго свернутый и связанный шнурочком наплечник и осторожно вынимал из него маленькую, пожелтевшую от времени бумажку.

— Боже мой! — вскричал он, — это тот, тот самый!

— Да о чем вы говорите? — спросил начинавший терять терпение дю Терн.

— Прочтите, сударь, прочтите! Здесь написано: «Меня зовут Гудулой и я родилась 9 декабря 1703 г.».

— Ну и что же из этого?

— А то, что я сам зашил сюда эту бумажку более шестнадцати лет тому назад.

— Вы!

— Да, я; и если бы я рассказал вам, как и почему это случилось...

— Какая-нибудь романтическая история! — насмешливо сказал Лажонкьер. — Рыцарские похождения, служащие прекрасным пополнением ваших собственных, — бросил он дю Терну.

— Сейчас я расскажу вам все, все, господин полковник. Мне уже не к чему таиться. Я и так давно упрекал себя за то, что долго скрывал от вас тайну, которая так интересует вас, господин шевалье. Я хотел открыть вам ее в более благоприятную минуту. Ну, да все равно мне не стерпеть — вы узнаете, все сейчас же.

— Наконец-то! — проговорил дю Терн, уже задыхавшийся от волнения.

Он предчувствовал, что дело это хоть косвенно будет касаться его Виолетты; знал, что Льевен заговорит опять о том, о чем уже завел однажды речь на берегу Сены.

— Сударь, — начал честный фламандец, — вы были обо мне слишком хорошего мнения, до сих пор считали меня не тем, кто я есть. Вы думали, что только из дружеского чувства к вам пустился я в эту дальнюю дорогу, что рискую свободой, а может быть, и самой жизнью только ради вас? Пришло время сказать вам правду, я решился на все это для спасения девушки, в жилах которой течет благородная кровь де Горнов.

— Виолетты!

— Та, которую вы так называете, — родная сестра моего бедного господина; хотя она и не имеет законного права носить славное имя своего отца, все же она настоящая де Горн, и я готов пожертвовать жизнью для ее спасения.

— И все это правда? — вскричал дю Терн. Лицо его так и сияло.

— Верно, господин шевалье, верно, как то, что семья моя с малолетства служила благородному дому де Горнов, — отвечал Льевен.

— Поздравляю вас, любезный шевалье, — сказал с плохо скрытой иронией полковник, — поздравляю: маленькая цветочница ваша превратилась в принцессу — отлично! Совершенно как в сказке.

— Я и сам плохо понимаю, — продолжал дю Терн. — Мать ее, жена этого гадкого Пьера Седой Бороды, говорила мне раз о недостойных, ни на чем не основанных подозрениях ее мужа, она клялась...

— Кто это? Содержательница «Деревянной шпаги»?

— Да, тетка Марго. Она, значит, обманывала своего мужа вместе с покойным принцем, так же, как обманула меня, утверждая...

— Тетка Марго не мать Виолетты, так же, как Пьер Седая Борода не отец ей.

— Но вы говорите вздор! — вскричал шевалье.

— Малый действительно или рехнулся, или потешается над вами, — коварно подхватил Лажонкьер.

— Выслушайте меня, — продолжал Льевен, — и тогда вы уже не будете считать меня сумасбродным безумцем или обманщиком. В 1703 году я был берейтором Филиппа-Эммануила, принца де Горна, отца Антуана-Жозефа. Господин мой имел ко мне большое доверие, и я всегда сопровождал его во всех поездках. Принц не скрывал от меня того, что посещает часто свою кузину, канониссу женского аббатства д’Овериске. Аббатство это находилось в нескольких милях от замка Боссиньи, за нашим лесом. Нередко заезжал туда старый граф и по ночам мне приходилось держать его лошадь, а он перелезал в сад через высокую стену.

Однажды ночью, это было в декабре, он не взял меня с собою, а велел ждать себя на дороге в Литтих. Перед самым рассветом принц прискакал на указанное место; лошадь его была вся в мыле, под плащом он держал новорожденного ребенка.

— Виолетту!

— Нет. Виолетта лежала в это время в люльке возле кровати жены Седой Бороды, так как вот что случилось. Для спасения чести своей кузины, принц де Горн решился на похищение чужого ребенка. Он еще заранее обдумал, как все устроить и сама судьба помогла ему: роды благородной дамы, матери Виолетты, пришлись в одно время с появлением на свет ребенка лесничихи Марго. В один и тот же день родились две девочки; одна — под бедной кровлей лесника, другая — в отдаленной, уединенной каморке аббатства д’Овериске. Эта последняя и была дочь принца де Горна, и ему хотелось иметь ее при себе, самому вырастить своего ребенка, приласкать, приголубить бедняжку, которая и так уже была лишена многого по его вине. И вот, в эту же роковую ночь пробрался он тайком в дом лесника... Пьер в это самое время побежал в город за доктором... Марго была в бреду... Принц положил в люльку своего новорожденного ребенка, а несчастную малютку лесника увез с собою. С этой-то украденной девочкой и прискакал он ко мне.

— Хе-хе! Хорош же был ваш хваленый принц! — усмехнулся Лажонкьер.

— Ну, и что же было дальше? — торопил нетерпеливо дю Терн.

— Принц передал мне ребенка Седой Бороды и приказал сейчас же скакать в Литтих и положить или, вернее, бросить его у дверей какой-нибудь церкви. Я имел подлость выполнить его прикасание. Бог покарал нас обоих. Я все-таки не мог решиться разом, мне было ужасно жаль малютку и я продержал ее весь следующий день при себе, в гостинице. Сняв с себя наплечник, который я носил с самого детства, я старательно зашил в него маленькую записку, привязал на шнурочек и надел на шею ребенка. И вот, через шестнадцать лет я нахожу тот самый наплечник. Я назвал девочку Гудулой в честь патронессы Брюсселя и имя это, вместе с числом рождения ребенка, поставил на записке. Бросив малютку, я утешал себя мыслью, что ее приютит какой-нибудь сострадательный буржуа, постоянный житель Литтиха, и что мне всегда нетрудно будет найти этого ребенка и со временем удастся, может быть, возвратить его родителям. Совесть говорила во мне, потому что не мог же я не понимать, что совершил преступление. Но и принца я не смел ослушаться, я был всегда преданным, послушным рабом своего господина. Хозяйка гостиницы, в которой я остановился, сделала малютке рожок из козьего молока. Я сочинил доброй женщине какую-то невозможную историю и она поверила мне.

Пробыв целый день в гостинице, ночью я опять пустился в дорогу. Приехав в Литтих, я положил бедняжку у подножия статуи Богоматери. Была холодная, морозная ночь и я тщательно укутал малютку, но сердце у меня рвалось на части, когда я пустился без оглядки от крохотного клубочка, который мог замерзнуть по моей вине.

— Низкий, гадкий поступок! — сказал, насупив свои щетинистые брови, Лажонкьер.

— Да, господин полковник, я поступил низко, но правосудный Бог наказал и меня, и принца.

— Я еще не вижу, чтобы оба вы потерпели достойное наказание, — продолжал неумолимый скептик, — принц Филипп-Эммануил дожил до глубокой старости и до конца дней своих жил в богатстве и славе. Что же касается вас, господин конюший, то вы, кажется, пользуетесь тоже всеми благами мирскими: здоровье у вас железное, чемодан набит золотом, да еще имеете таких друзей, как благородный шевалье дю Терн де Гранпре.

— Вы желаете узнать, как я был наказан? — прервал фламандец. — Извольте, я расскажу вам это. Принц Филипп-Эммануил думал взлелеять и вырастить своего незаконного ребенка, но Бог судил иначе. Не прошло и восьми дней, как лесник скрылся и с ребенком, и с женою. Догадался ли он о том, что произошло в эту страшную, первую ночь жизни его ребенка — неизвестно; верно только то, что все розыски оказались напрасными. Принц должен был отказаться от счастливой надежды когда-нибудь увидеть свою дочь, свою Виолетту, как он ее назвал сам. Кузина его, канонисса, умерла вскоре после этого; угрызения совести и тоска по несчастной малютке свели ее преждевременно в могилу.

— Круглая сирота... дочь благородных родителей... — говорил себе дю Терн, следовавший за рассказом с весьма понятным интересом.

— Положим, что могущественный властелин действительно потерял то, что у него было самого дорогого в жизни; но вы, вы, честный, безупречный брабантец, были его соучастником и, однако, ничем не поплатились?

— Ну, и мне пришлось не легче, полковник. Во-первых, несмотря на долгие, тщательные поиски, я нигде не мог разыскать Гудулу. Меня постоянно мучила, преследовала мысль о том, что сталось с бедняжкой. Затем слухи об этой некрасивой истории стали ходить в околотке, дошли и до замка Боссиньи... Злые языки сделали то, что старый граф де Горн, Максимилиан-Эммануил, ныне принц де Горн, возненавидел меня и поклялся выгнать из замка. При жизни отца, ему, конечно, не удалось этого сделать; но после кончины моего доброго старого господина, он велел мне передать, чтобы не только нога моя не была у него никогда в доме, но чтобы я не осмеливался даже показываться в его владениях. Младший же брат принца, граф Антуан-Жозеф, не захотел отпустить старого надежного слугу и с разрешения матушки своей, принцессы Антуанетты, взял меня к себе. Я отправился с ним в Вену, где стоял тогда его австрийский полк, и привязался к своему новому господину, как верная собака. Но вот и молодой граф погиб, и погиб ужасной смертью... Теперь я один, без семьи, без крова; болтаюсь на свете, пока не издохну, как собака в каком-нибудь чужом углу. Что ж, не согласны вы, полковник, с тем, что и я потерпел заслуженное мною наказание?

— Гм! — кашлянул Лажонкьер. — Испания страна хорошая и когда мы доберемся до нее, настанут и для вас красные деньки. Друг мой дю Терн, конечно, не оставит честного малого, который возвратил свободу его будущей жене, да еще пожаловал ей дворянскую грамоту.

— Конечно, мы никогда не оставим вас, друг мой, Льевен! — с чувством сказал дю Терн, как бы не заметив иронии в словах полковника. — Теперь мы уже не расстанемся с вами. И если бы вы сказали мне все это раньше...

— К чему бы это привело, когда мы еще не были уверены в успехе? Теперь, когда дочь покойного принца уже спасена, другое дело, господин шевалье. И, поверите ли, когда таким чудесным, неожиданным образом попал мне в руки этот наплечник, я счел это за указание свыше, мне показалось, что сам Бог приказывает мне открыть вам эту тайну.

— Итак, Гудула — дочь Седой Бороды и тетки Марго, — сказал дю Терн. — В жилах ее не течет кровь низкой полицейской ищейки.

— Но кровь подлеца и изменника еще хуже, — прервал его Лажонкьер. — Этот негодяй кабатчик продал всех нас.

— Но дочь его спасла нас! — вскричал шевалье, — и я требую...

— Тише! — остановил его полковник. — На этом берегу я слышу какой-то шум.

Разговор этот велся у стола, довольно далеко от отверстия, служившего окном и дверью. Все трое стали прислушиваться и очень скоро им пришлось убедиться, что Лажонкьер не обманулся.

С правого берега действительно доносились голоса и слышался лошадиный топот.

— Что это значит? — сказал как бы про себя Лажонкьер и лицо его приняло озабоченное выражение. — Ба! Да это, верно, Даулас со своими молодцами приехал сухим путем известить меня, что барка готова. Он верно зашел в конюшню, поглядеть на наших лошадей.

— А мне сдается, что это не они, — сомнительно качнул головою Льевен.

— Брабантец, может быть, и прав, — буркнул Лажонкьер. — Надо взглянуть, что там такое.

И скользнув вдоль стены, полковник осторожно обогнул комнату и встал в глубине ее, против самого окна. Оставаясь в тени, он мог следить за всем, что делалось на правом берегу.

— Это объездная команда, — сказал он наконец Льевену и дю Терну, которые тоже подошли к нему.

Все трое наконец могли со своего места ясно различить нескольких всадников, остановившихся между мостом и навесом. Некоторые из них уже слезли с лошадей и привязывали их к яслям, рядом с лошадьми беглецов, которых они так отчаянно преследовали; остальные, казалось, держали совет насчет плана атаки.

Все эти люди были одеты в одинаковое темное платье, у всех были надвинуты на глаза широкополые шляпы; все были при шпагах и мушкетах.

— Что за жандармерия! — пробормотал Лажонкьер.

— Это тот самый эскадрон, который гнался за нами сегодня утром, — заметил Льевен.

— Она опять напали на наш след. Мы пропали! — с отчаянием вырвалось у дю Терна.

— Пропали! Одно бабье может так падать духом. Не в таких переделках бывали мы, да выходили сухими из воды. Мы еще даже не знаем, что это за люди, а вы говорите — пропали! Рассудите сами, мог ли этот полицейский отряд, пустившийся за вами к Морганской губе, вернуться ни с того ни с сего к Плоевену, о котором он не слыхал даже ни слова. Вы же говорите, что на ночлегах не упоминали о Плоевенской мельнице?

— Мог ли я упоминать о ней, когда сам до сегодняшнего утра не подозревал даже ее существования!

— Ваша правда. Итак, как видите, никто не мог угадать, где я скрываюсь.

— Сударь, один из них подъезжает к мосту, — шепнул Льевен, отходя на цыпочках в сторону от окна.

— Пусть его подъезжает, сумеем его встретить! — возразил полковник. — Он хочет, кажется, нас окликнуть. Подъезжай, подъезжай, голубчик, мы ловко спровадим тебя в воду вниз головою. Остановился, каналья!.. Ого! Приподымает шляпу...

Докончил речь свою полковник непечатно: он узнал кабатчика-предателя.

— Клянусь чертовской требухой, что это негодяй Седая Борода! — прошипел он злобно.

— Теперь, конечно, нетрудно все понять, — сказал дю Терн. — Он гонится по нашим следам, чтобы вырвать у нас Виолетту. Если бы подлец мог только знать, что Гудула...

— Ну, не видать ему рая, потому что я сейчас же спроважу его в ад, — ворчал Лажонкьер, доставая пистолет из-за пояса и наводя его на непрошенного гостя.

— Остановитесь! Ведь это отец девушки, которая спасла нам жизнь! — вскричал дю Терн, схватив полковника за руку.

Раздался выстрел, но пуля пролетела мимо. Плохо пришлось бы Пьеру Седой Бороде, если бы не вмешался дю Терн: Лажонкьер убивал воробья в тридцати шагах.

— Дернула вас нелегкая! Рехнулись вы что ли? — накинулся полковник на непрошенного защитника.

— Да разве вы не понимаете, что смерть одного этого человека не принесет нам никакой пользы? — с сердцем возразил ему дю Терн.

Свист пули заставил, однако, дерзкого кабатчика круто повернуть коня и искать защиты под навесом.

Очутившись в этом надежном убежище, Седая Борода крикнул старому приятелю:

— Благодарю, полковник! Мое почтение, господин шевалье! Скоро, очень скоро получите вы и от нас весточку. А пока посылаю заочный поцелуй Жанне!

Глава 12

XII

Охотники нагнали дичь и отрезали ей всякую возможность бегства.

Поставленные на истинный путь Седой Бородой, они скоро заметили, что скачут не по той дороге и заставили своего чичероне указать им путь к Плоевену.

Пуля, посланная им навстречу Лажонкьером, указывала на то, что зверь, действительно, в логовище и готов встретить гончих.

Блокада мельницы была начата, беглецы уже не могли ускользнуть от неприятеля, так как у них не было ни крыльев, ни плавников, а единственными путями спасения были — вода и воздух.

Обменявшись многозначительным взглядом, Лажонкьер и шевалье быстро отскочили в противоположный угол, где могли укрыться от наблюдений врага. Фламандец уже стоял там и пробовал рукой замысловатое приспособление, устроенное мельником для моментального спуска всего моста в реку.

— Не требуется ли отрезать пути сообщения? — спросил он, делая вид, что нажимает пружину.

— Но не ранее, чем вам будет приказано, — нетерпеливо кивнул ему полковник. — Что ты тут вмешиваешься не в свое дело, суешься туда, где тебя не спрашивают! Умеют распорядиться и без тебя.

— Как вам угодно, — спокойно ответил фламандец. — Мое мнение только то, что уже не мешало бы принять некоторые предосторожности. Люди эти располагают большими силами и нам не устоять против них. Мы с господином шевалье не успели еще взять оттуда своих пистолетов, так что у нас одни только шпаги. С такими бедными средствами плохо вступать в бой с врагом, вооруженным с головы до ног.

— Молчи. Мы уничтожим мост, когда это будет нужно. Я имею тут свои расчеты. Стой пока на своем месте и придерживай на всякий случай рычаг, да посматривай в эту щель — с тебя и того довольно. Как только заметишь, что неприятель намеревается вступить на мост, сейчас же скажи мне, а там уж мое дело расправиться с негодяями.

— Слушаю! Ваша идея очень недурна, господин полковник. Действительно, стоит ли возиться с этой дрянью, когда ее можно спровадить без всякой церемонии прямо в реку.

— Рано загадываешь, приятель. Еще пойдут ли они на мост — пожалуй, вздумают морить нас голодом.

— Помилуйте! Да разве они могут уморить нас голодом, когда у нас под руками такие богатые склады мука и зерна.

— Которые, однако, не помешают нам умереть с голоду, так как негде испечь хлеба, но мы, конечно, не дойдем до такой крайности, потому что я решил убраться отсюда как можно скорее.

— Серьезно, что же вы намерены предпринять, полковник? — спросил дю Терн.

— Да главную-то надежду я возлагаю, понятно, на Дауласа. С сегодняшнего утра ветер переменился и я уверен, что каравелла уже крейсирует у входа в бухту. К вечеру барка Дауласа пристанет наверно к мысу Шрефунтек и Даулас вышлет за нами челнок, который может подплывать к самой мельнице. Полицейские ищейки, конечно, не посмеют стрелять по неизвестным, совершенно посторонним людям.

— По-вашему, значит, надо ждать сыновей мельника.

— Да иначе ничего не поделать. Разве только болваны эти сделают глупость, попробуют ступить на мост — тогда дело окончится, конечно, гораздо проще.

— Сударь, — живо обернулся к полковнику Льевен, стоявший на указанном ему посте, — сударь, над этой щелью висит на веревке какой-то камень, не прикажете ли его достать? К нему привязана какая-то бумажка.

— Это, конечно, записка Дауласа! — обрадовался Лажонкьер. — Тяни камень! тяни скорее...

Льевен протянул руку в отверстие между дощатой обшивкой мельницы и ловко схватил довольно высоко висевший камень. Он был тщательно обернут грубой, серой бумагой. Веревка, на которой он болтался, была очень тонка, и ее не пришлось даже обрывать, так как при первом прикосновении Льевена и камень, и веревка очутились у него в руках. По всей вероятности, оригинальная почта эта была устроена одним из сыновей Дауласа; малому удалось, вероятно, влезть незамеченным на скалу, к которой прилегала задняя сторона мельницы, и ловко перекинуть камень.

— Давай сюда! — живо сказал полковник. — Жизнь наша зависит от этого клочка бумаги.

Дю Терн следил тревожным взглядом за выражением лица полковника, пока тот развертывал и читал записку, но в лице этом не дрогнул ни один мускул, оно было по-прежнему спокойно и бесстрастно.

— Первоначальный план наш оказывается непригодным, — холодно сказал он дю Терну. — Да вот прочтите лучше сами.

И он протянул ему клочок бумаги, на котором было нацарапано крупными каракулями:

«Молодцы вернулись сегодня утром. Они встретили Испанца и переговорили с ним. Он стоит у входа в бухту. Я уже хотел ехать за вами, но заметил на берегу каких-то вооруженных людей и потому решил подождать. Пастух, попавшийся мне на дороге, сказал мне, что солдаты эти караулят мост у мельницы и что часовые расставлены у них и дальше. Туда-то, может быть, и пропустили бы челнок, а вот оттуда... Ни водой, ни сухим путем пробраться нет возможности и потому я послал к вам этого самого пастуха; он ловок как обезьяна и сумеет перекинуть вам это письмецо.

Время не терпит, потому что ветер попутный и Испанец сказал моим молодцам, что каравелле не выдержать такой долгой лавировки, что она может разбиться о прибрежные скалы и что ему необходимо сегодня же вечером пуститься в открытое море.

Барка наша стоит у скал Шрефунтека и жандармские собаки не приметили ее.

Вам уже ничего не остается, как осторожно спуститься в реку, цепляясь за мельничное колесо. Ныряйте и плывите вдоль плотины сажен пятнадцать; за поворотом вы будете уже вне ружейных выстрелов. Плывите по течению до белого камня на левом берегу, где наш кюре поставил в прошедшем году крест. Там вам уже можно будет выйти на берег и до Шрефунтека останется пройти небольшое пространство степью.

Как только вы вступите на нашу барку, мы сейчас же перевезем вас на каравеллу.

Извините, что осмеливаюсь указывать вам, любезнейший полковник, но обстоятельства таковы, что иначе невозможно.

Спешите и спешите! Мы уже дали обещание сходить на богомолье, если только нам удастся доставить вас целым и невредимым на каравеллу Испанца».

Подписи не было, но послание было точно и ясно. Руки дю Терна дрожали и прочитанное письмо выскользнуло на пол.

— Ну, видите, что нам нужно изменить план наших действий, — сказал ему полковник.

— Какие тут планы, когда выполнение их немыслимо, — нетерпеливо дернул плечом дю Терн.

— Почему это, позвольте вас спросить?

— Да потому, что пятеро не могут сделать того, что может сделать один человек.

— Вы отчасти правы: я все забываю наш женский багаж! — с горечью сказал Лажонкьер. — Вот вы и договорились, друг мой: трое должны погибнуть из-за двух девчонок!

— Да кто же вам мешает бежать без нас? Мы с Льевеном сумеем и одни устроить знатную встречу холопам д’Аржан­сона. Во время задержки неприятеля вы и спасайтесь скорее. А до того, что будет дальше, вам уже нет дела, полковник.

— За кого же вы меня считаете? — гордо закинув голову спросил Лажонкьер. — Я, конечно, не тянул вас под бабью юбку; но раз дело сделано — прежнего уж не вернешь. Вам, кажется, пора знать, что я не из тех, которые бросают друзей в несчастье. Спастись или умереть нам придется уже вместе.

— Спастись! Да как спастись-то? — спросил честный фламандец, любивший идти всегда прямо к делу.

— Ах, Боже мой! Спуститься в реку по мельничному колесу, — пожал плечами шевалье.

— Колесо в ходу, а мы будем по нем спускаться! Да в уме ли ваш Даулас, господа! — вскричал Льевен.

— Даулас-то в уме, он советует спуститься по колесу, будучи в полной уверенности, что оно остановлено. Уезжая вчера вечером, он мне наказывал запереть шлюзы.

— А вы и забыли это сделать! — вскричал дю Терн.

— Именно, именно, друг мой, — спокойно отвечал полковник. — Пусть тот, кто во всю свою жизнь не грешил, не делал никаких упущений, бросит в меня камнем.

Дю Терн покраснел и замолчал.

— Но кто же мешает нам запереть шлюзы? — продолжал фламандец. — Стоит только остановить колесо и тогда мы действительно можем попробовать спуститься в реку.

— Не советую и пробовать, — насмешливо бросил ему Лажонкьер.

— Но почему?

— Ах, вы еще спрашиваете почему? Глядите! Живо сбросив с себя верхнее платье, полковник взял в руки длинную палку, повесил на нее свой кафтан, на верхушку нахлобучил свою шляпу и выставил эту якобы человеческую фигуру у окна, искусно нагибая ее, как бы для того чтобы спуститься к плотине.

Но едва только показалось в отверстии это странное изображение человека, как с правого берега раздались выстрелы.

Лажонкьер сейчас же опустил своего манекена, чтобы показать неприятелю, что стрелок не промахнулся, и искусно, с разными ловкими маневрами, он втащил свою куклу опять в комнату.

— Подлецы стреляют ловко: испортили и шляпу, и кафтан, — равнодушно процедил он сквозь зубы.

Заметив удивленный, вопросительный взгляд дю Терна, он прибавил:

— Я научился этой военной хитрости в Испании: в Каталонии она в большом ходу. Из простой дубины, обмотанной лоскутьями сукна, делают солдата и новички часто попадаются на эту удочку. Жандармерия наша и та попала в ловушку, как видите; но в то же время она дала нам понять, что сторожит хорошо, что всякий, кто попробует выйти отсюда, будем служить мишенью для ее метких выстрелов. Ну, господа, что скажете теперь насчет мельничной плотины? — усмехнулся он в заключение.

— Мое мнение такое, что одному из нас придется пожертвовать собою для спасения других, — сказал дю Терн.

— Хорошая идея! Интересно только знать, кто возьмет на себя эту великодушную роль избавителя?

— Я возьму ее на себя, — продолжал шевалье.

— Да и я готов служить вам, господин полковник, — подхватил Льевен, бывший, так сказать, эхом дю Терна. — Да и к тому же, — поторопился он прибавить, — операция эта, может быть, будет и не так опасна, как нам кажется. У моста стоят только два часовых. Я их прекрасно вижу в эту щель: они теперь заряжают опять свои мушкеты. Стоит только повторить шутку с манекеном — и они опять поднимут свою пальбу. Моментом этим и надо воспользоваться, чтобы запереть шлюзы.

— Хе-хе! Очень, очень неглупый совет. Надо действительно попробовать...

Дю Терн собирался опять предложить свои услуги, как вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку. Он обернулся и увидел Гудулу. Девушка вошла так тихо, так осторожно, что никто не заметил ее присутствия. Гудула была очень бледна и глаза ее горели нехорошим, лихорадочным огнем, но она держалась прямо, стояла крепко на ногах; было видно, что энергия поборола усталость, поборола тревогу и волнение.

— Вы здесь! — удивился шевалье. — Но вам нужен покой, отдых...

— Не потревожьте только Виолетту, она уснула крепко; ее придется будить, когда надо будет сбираться в путь, — улыбнулась девушка. — Меня разбудил выстрел и я подумала, что я, может быть, нужна вам здесь.

— Нам нужны только ваше проворство и ловкость, — резко сказал Лажонкьер, — потому что вам придется спуститься в реку по мельничному колесу и затем проплыть довольно большое пространство, держась за кого-нибудь из нас.

— Я готова, — ответила Гудула.

«Слава Богу! Она не слыхала нашего разговора», — подумал дю Терн. И, чтобы предупредить полковника, он шепнул ему на ухо несколько слов. Лажонкьер мотнул головой в знак согласия и продолжал отеческим тоном:

— Итак, дитя мое, решено, что вы согласны следовать за нами по опасному, полувоздушному, полуводному пути. Но что скажет ваша подруга?

— Господин шевалье уговорит ее, — сказала Гудула, — и поможет ей спуститься и проплыть. А вы, сударь, конечно, не откажетесь оказать эту самую услугу мне? — обратилась она к Льевену.

— С радостью, мадемуазель! Готов служить вам, чем только могу. Тем более, что там... шестнадцать лет тому назад... и... — он оборвал фразу. Взгляд, брошенный дю Терном, заставил его замолкнуть. Фламандец смущенными растерянными глазами глядел то на нежное, несчастное создание, которое когда-то было брошено его собственными руками на произвол судьбы, то на суровое лицо Седой Бороды, человека, в отношении которого совесть его тоже была не совсем чиста. Он видел в щель, как отец украденного им ребенка расхаживал на том берегу мерным, уверенным шагом и делал нужные распоряжения. Ларфайль не показывался, так что беглецы не могли даже подозревать его присутствия; да и к тому же все считали его уже давно умершим.

— Однако, терять драгоценное время не приходится, — сказал Лажонкьер, — надо понемногу готовиться в дорогу. Чтобы запереть плотину, стоит только выдернуть брус, которым шлюз приподнят. Ребенок и тот мог бы это сделать.

— Да, конечно, стоит ли об этом разговаривать, — нетерпеливо заметил дю Терн, сильно заботившийся о том, чтоб Гудула не догадалась о грозившей ему опасности.

— Значит, мне остается только напомнить вам инструкции Дауласа: плыть как можно скорее и выйти на левый берег у белого камня, там, где увидите на вершине пригорка крест.

— Я сумею найти это место.

— Вам это будет тем легче, что я рассчитываю плыть впереди вас, чтобы указать вам дорогу. Если неприятель откроет огонь, то, как полковник, я должен выдержать его прежде всех. Вы с брабантцем последуете за мною и придержите наших молоденьких спутниц.

— Ведь это уже давно решено, — тем же нетерпеливым тоном сказал ему шевалье.

— Кто же останется позади? — продолжал Лажонкьер.

— Конечно, мы с вами? — обратилась Гудула к Льевену.

— Точно так, мадемуазель, — отвечал фламандец. — Мне еще надо подежурить у нашего моста, в крайнем случае кувырнуть молодцов в воду.

— Мое мнение то, что мост, во всяком случае, следует уничтожить; этим негодяям нечего тут хозяйничать после нас.

— Будьте спокойны, господин полковник, приказание ваше будет исполнено, — сказал фламандец.

— Теперь, значит, можно приступить и к делу, господа. Я начинаю с театра марионеток. Готовы, шевалье? — обернулся Лажонкьер к дю Терну, оправляя своего манекена.

— Я готов, полковник, — коротко ответил ему тот.

— Вам надо соскочить вправо, — заметил Лажонкьер.

— Да я же знаю, — нетерпеливо дернул плечом дю Терн, — Ну, тащите же свою куклу к окну... живее!

В ту минуту, как он уже становился на косяк окна, как уже готов был соскочить вниз, Гудула схватила его руку и поднесла ее к губам.

А с правого берега грянул выстрел... другой, лишь только манекен полковника показался в окне.

— Болваны! Тратят попусту заряды, — торжествующим тоном вскричал Лажонкьер. — Спускайтесь, прыгайте скорее! Пользуйтесь глупостью неприятеля! — торопил он дю Терна.

Прыжок был не труден и не опасен, потому что бревна самой плотины лежали ниже окна фута на три, не более. Что же касается механизма, которым запиралась вода, то он был на столько прост, что не требовал ни знания, ни силы: стоило только выдернуть небольшой деревянный брус под главным бревном. Часовых на правом берегу было всего двое и оба разом выпустили на воздух свои заряды...

— Торопитесь, сударь! — крикнул и Льевен, все стоявший у рычага, которым надо было разрушить мост. — К ним идет еще один на подмогу!

Но шевалье де Гранпре не успел исполнить возложенного на него поручения: Гудула ловко проскользнула у него под рукою и он не успел даже опомниться, как она очутилась уже на нижней перекладине. Он не успел даже удержать ее.

— Она все слышала!.. Она хочет пожертвовать собою, — крикнул он в ужасе и кинулся за нею.

Но полковник схватил его за кушак и удержал сильной рукой.

— Не двигайтесь с места! Вы не спасете ее, а только, скорее, погубите! — сказал он строго.

— Ах, оставьте! Пустите! — рвался дю Терн.

— Нет, вы не пойдете! — стоял на своем неуступчивый полковник. — Неужели вы не понимаете того, что хотя они и подлецы, но не решатся же стрелять по беззащитной женщине; вас же, конечно, встретят дружным залпом, а пуля, как вам известно, не разбирает ни возраста, ни пола.

Дю Терну оставалось только согласиться. Он весь превратился в зрение, он не отрывал глаз от ребенка-героини и горячо молил Бога о спасении отважной девушки, так как сам уже не имел возможности спасти ее в эту ужасную минуту.

В один миг перескочила Гудула пространство, отделявшее окно от плотины, и не колеблясь, с удивительной ловкостью и неподражаемой смелостью стала на нижнее бревно и принялась сдвигать шлюзный затвор. Довольно тяжелый брус уже начинал подаваться, маленькие руки Гудулы работали бойко, еще минута — и загородка должна была упасть.

— Часовые опять заряжают свои мушкеты, — сказал Льевен, тоже не спускавший глаз с правого берега, — но отважная девушка окончит свое дело раньше их. Старайтесь, бездельники! Забивайте крепче, крепче, болваны!

Гудула все еще не могла справиться.

— Смелее, дитя мое! — крикнул Лажонкьер.

— Ради Бога, торопите ее! — крикнул фламандец. — Третий-то хват бежит уже к мосту. У него в руках тоже мушкет... вот он остановился... каналья привстал на цыпочки, чтобы лучше разглядеть... Поднял голову... Господи, сжалься над нами! Это Седая Борода!

— А-а! Презренная тварь! — прошипел Лажонкьер.

— О, этот старый плут не станет тратить заряда попусту, он прибережет его для нас.

— Нет-нет! Он поднял мушкет... он прицеливается... — закричал Льевен.

— Не успеет, опоздал, — процедил сквозь зубы Лажонкьер.

Действительно, Гудуле удалось наконец вытащить брусок; шлюз, увлекаемый собственной тяжестью, хлопнул, и вода, встретив задержку, запенилась и зашипела.

— Нагнитесь! Нагнитесь! Он сейчас выстрелит, — громко крикнул Льевен.

Грубо оттолкнув полковника, дю Терн вырвался из его железных рук, кинулся к окну и в один миг очутился уже на нижнем бревне, чтобы загородить Гудулу от вражьей пули, но как ни быстр был скачок этот, предательская пуля Седой Бороды была еще быстрее.

Пораженная прямо в грудь, бедняжка бессильно опустилась; алая струйка показалась на бревне...

— Убил! Убил родную дочь, проклятый изверг, — пробормотал полковник. — Но мы теперь спасены, брабантец, шлюз заперт.

Пока Лажонкьер спокойно взвешивал выгоды своего настоящего, столь дорогой ценой купленного положения, совершенно обезумевший, потерявший голову дю Терн поднимал умирающую Гудулу. На губах несчастной девушки уже выступила кровавая пена, лицо приняло землистый, зеленоватый оттенок... на нем уже легла страшная печать смерти.

— Гудула! — рыдал дю Терн. — Гудула, простите.

Умирающая открыла глаза, чтобы взглянуть в последний раз на человека, которого она так любила.

— Не уносите меня отсюда, — проговорила она слабым, прерывающимся голосом. — Дайте мне умереть здесь: так будет лучше. Она не должна... меня видеть... а вы бегите, скорее! Вас тоже могут убить!

Дю Терн понял, что ее уже нельзя тревожить; чистая душа его маленького провидения готова отлететь в лучший мир, понял — и замер на месте. Стоя на коленях на толстых бревнах плотины, он поддерживал головку бедной страдалицы и плакал.

— Нагнитесь ко мне, — прошептала Гудула, — мне трудно говорить... а мне хотелось бы сказать вам последнее прости... ближе, еще ближе.

Он нагнулся так близко, что губы умирающей касались его щеки.

— Призывая меня к себе, Бог услышал мою молитву, — проговорила она так тихо, что шевалье едва мог расслышать ее слова. — Мне не было здесь места и Он берет меня отсюда... благословляю Провидение... там буду молиться за вас... за нее... будьте счастливы... вы так любите ее... и она вас любит...

Дю Терн не мог выговорить ни слова, рыдания душили его, сердце у него рвалось на части.

— Я тоже любила вас...

И холодные, уже оледеневшие губы прильнули к его губам — и душа Гудулы отлетела с этим первым и последним поцелуем.

— Шевалье! Берегитесь! — раздался над ним громовой голос Лажонкьера.

И в этот же момент оглушительный залп раздался над самым ухом дю Терна. Бесчеловечный кабатчик велел солдатам стрелять даже по мертвому телу лишь бы только попасть в дю Терна. Но неприятельским пулям, верно, не суждено было задеть дю Терна — он остался цел и невредим, толстые брусья, по которым спускались к плотине, послужили ему защитой.

— Оставьте тело и идите скорее к нам! — крикнул Лажонкьер.

Дым от залпа на правом берегу начинал рассеиваться и можно было видеть, как Пьер Седая Борода подходил в главе своего маленького отряда к самому мосту. Шевалье схватил тело Гудулы и, несмотря на тяжелую ношу, вскарабкался с нею на окно мельницы.

— В уме ли вы! — вскричал полковник. — Нам надо пользоваться удобным моментом, бросаться сию минуту в воду и плыть к белому камню, а вы возитесь с...

Он недоговорил, потому что дю Терн, не говоря ему ни слова, повернулся к фламандцу...

— Поклянись, что ты спасешь Виолетту, — сказал он ему прерывающимся голосом.

— Клянусь, господин шевалье, и понимаю, что вы хотите сделать. Не следует, не следует бросать покойницу, да и дочери принца де Горна не надо ее видеть. С Богом, господин шевалье, с Богом! Будьте покойны, я не брошу дочь моего господина и сумею отомстить врагу за смерть Гудулы.

Льевен еще не договорил, как дю Терн уже осторожно спускался на колесо со своей драгоценной ношей. Будь мельница на ходу, маневр этот был бы, конечно, невозможен, так как вода, проходя под колесом, вертела его против течения. Но теперь колесо было неподвижно, и шевалье без особого труда спустился в воду.

— Сделал-таки по-своему, безумец! — сказал сквозь зубы Лажонкьер. — Через пять минут он будет уже в безопасности на твердой земле. Ну, теперь очередь за нами, повернулся он к Льевену, — а то негодяи угостят нас опять своей трескотней.

— Уходите, сударь, если вам угодно, — холодно ответил честный фламандец, — а у меня здесь еще есть дело.

— Да, да! Тебе надо еще спасать принцессу де Горн. Желаю успеха! — крикнул Лажонкьер, спускаясь уже из окна и следуя примеру дю Терна.

Льевен не сказал ни слова. Он спокойно смотрел ему вслед, видел, как полковник спустился, как колесо повернулось от тяжести, видел, как авантюрист ловко нырнул в воду и затем выплыл уже далеко от мельницы и скоро скрылся совсем из виду. Седая Борода и товарищи его не могли ничего заметить, так как загородка плотины скрывала от них мельничное колесо, да и к тому же все внимание их было поглощено ненадежным, но все же единственным способом переправы на левый берег. Виолетта не показывала никаких признаков существования, можно было подумать, что она заснула уже вечным сном — ружейные залпы и те ее не разбудили Правда, чердачок, на котором она спала, не имел окна и потому внешний шум доносился туда гораздо слабее.

— Во что бы то ни стало, я должен ее спасти, — сказал себе Льевен.

Угол, в котором он стоял, все придерживая рукой рычаг, был в нескольких шагах от окна.

Льевен смело шагнул к окну; влево перед ним было мельничное колесо, у ног — бревна плотины, окрашенные кровью Гудулы, вправо — наравне с полом комнаты — доски пешеходного моста, противоположный конец которого собирался занять неприятель. Льевен насчитал шесть человек. Успел он заметить и лошадей, привязанных под навесом рядом с их лошадьми.

Едва только заметил Седая Борода фламандца, как сейчас же велел своим молодцам стрелять по смельчаку. Но Льевен успел крикнуть:

— Не стреляйте! Я сдаюсь!

И, шагнув на мост, он прибавил:

— Видите — я безоружен.

— Ну, тогда иди к нам, — крикнул кабатчик.

— Но предварительно я должен узнать условия ваши, — сказал Льевен, предусмотрительно отступая опять в темный угол комнаты.

— Условия наши таковы, что жизнью должны поплатиться только полковник Лажонкьер и шевалье дю Терн.

— Полковник убит вашими часовыми, шевалье смертельно ранен, а тело бедняжки, закрывавшей шлюз, свалилось в реку, так что на мельнице живых только двое — я да одна молоденькая девушка.

— А кто вы такой? — крикнул бывший содержатель «Деревянной шпаги».

— Я слуга шевалье дю Терна де Гранпре.

— В таком случае, не могу ничего обещать вам и требую, чтоб вы сейчас же сдались, без всяких условий.

— Ну, уж этому не бывать! — крикнул Льевен.

— Но вам все равно не избежать наших рук, вам все равно придется плохо. Нас шестеро, да и дальше по реке расставлены часовые под присмотром полицейского офицера.

— Не мешает принять это к сведению, — сказал про себя фламандец.

И он прокричал, что было мочи, так, чтоб неприятель не проронил ни одного слова.

— Я сам знаю, что пропал, но не могу же я покинуть своего умирающего господина. Идите сами сюда — и берите нас.

— За мной, ребята! — крикнул Седая Борола и, не раздумывая долго, шагнул на мост.

Послушные солдаты последовали за ним. По мере того как неприятель подвигался, Льевен все незаметно отступал и очутился в несколько мгновений опять в своем углу у рычага. Он уже приподнимал тяжелый железный брус, как чья-то рука опустилась ему на плечо. Сзади него стояла Виолетта. Она стояла как раз против окна, и яркий солнечный луч, блеснувший сквозь пелену тумана, осветил ее изящную фигуру. Седая Борода узнал свою дочь и крик злобной радости вырвался из груди достойного родителя.

— А-а, негодяй, ты сказал мне, что она умерла, ты хотел обмануть меня.

— Да умерла-то не она, ты убил другую! Пьер Седая Борода, лесник замка Боссиньи, убил свою родную дочь! — крикнул ему Льевен.

— Врешь, обманщик! У меня нет дочери!

— У тебя была дочь, но ее украли в ночь с 9-го на 10-е декабря 1703 года, и она сейчас только умерла от твоей собственной руки! Это говорит тебе Льевен, конюший принца Филиппа-Эммануила!

— Льевен! — вскричал кабатчик. — Дорого заплатишь ты теперь за все проказы твоего господина!

И он схватил мушкет, висевший у него за плечами, и стал прицеливаться; но быстрая, ловкая рука фламандца дернула в этот самый миг рычаг — и считавший себя несчастным и оскорбленным супругом Пьер Седая Борода не успел выстрелить и полетел в воду. Мост обрушился мгновенно — никто из бывших на нем не успел спастись. Смерть Гудулы была отомщена. За глухим шумом обрушившихся в реку досок и бревен послышались раздирающие крики, раз, другой — и затем все смолкло. Река, вздувшаяся от весеннего половодья, была быстра и глубока, так что трудно было так неожиданно кувыркнувшимся в нее пловцам справиться с нею; некоторые же солдаты еще во время самого падения были придавлены бревнами, так что к морю поток понес одни обломки и трупы.

Льевен стоял в окне, бледный, взволнованный, и провожал глазами темные кафтаны, быстро уносимые волнами все дальше и дальше.

— Боже мой! Что вы сделали! — проговорила дрожащим голосом Виолетта.

— Да я же сделал это для вашего спасения, — ответил только тут опомнившийся, пришедший в себя Льевен. — Негодяй, которого я сейчас спровадил в ад, хотел предать нас в руки полиции, и мы были бы повешены.

— Но это был мой отец! — с ужасом проговорила девушка и закрыла лицо руками.

— Отца вашего звали Филипп-Эммануил, принц де Горн, — почтительно сказал фламандец. — Вы дочь благороднейших родителей, и шевалье дю Терн де Гранпре не вступает в неравный брак.

— Как? Что вы сказали? — глядела на него испуганными глазами Виолетта.

— Я сказал вам истинную правду и готов служить и вашей милости верно и честно, как служил много лет всему вашему семейству.

— А где же шевалье? — с беспокойством спросила Виолетта.

— Господин шевалье в безопасности и мы скоро отправимся за ним.

— А Гудула?

— Они отправились вместе; да и нам надо спешить — барка уже ожидает нас, — засуетился Льевен, желавший скрыть на время от госпожи своей страшную смерть Гудулы.

Заметив, что молодая девушка колеблется, он прибавил:

— Ведь господин шевалье ожидает нас.

— Идем же, — решилась наконец взволнованная, совершенно потерявшая голову Виолетта.

Бог был столь милосерд, что послал девушке глубокий сон — и она была избавлена от ужасного зрелища смерти своей соперницы. Довольно было и того, что она видела страшную гибель человека, которого считала своим отцом.

Глубоко потрясенная всем происшедшим, сбитая с толку неожиданным открытием фламандца, бедняжка не могла говорить, боялась даже думать.

Быстро и без особого труда спустился Льевен по мельничному колесу, поддерживая сильной рукой сестру погибшего графа де Горна. Задача дю Терна была труднее — ему надо было тащить на себе мертвое тело. Льевену не пришлось нырять, как шевалье и Лажонкьеру, правый берег был очищен от неприятеля, никто не следил за отважным пловцом, и он в несколько минут добрался до белого камня, указанного Дауласом. Виолетта смело подвигалась за Льевеном, придерживаясь за его плечо; ее страшила не столько переправа, сколько судьба ее спутников, эта томительная неизвестность. Подплыв к камню, близ которого возвышалось большое распятие, фламандец помог своей госпоже выйти на крутой берег и взобраться на высокий холм. Добравшись до его вершины, путники увидели наконец море, благодатные воды которого должны были унести их к более гостеприимным берегам. За узкой полоской земли величественно катились синие волны Дуарненского залива; слабый юго-западный ветер только слегка серебрил и пенил их красивые гребни. Вдали, за мысом де ла Шевр, белели паруса большого судна, на мачте которого развевался испанский флаг. В нескольких туазах от распятия, у самого берега, покачивалась большая лодка с высокой мачтой; на верхушке ее развевался узкий красный флаг — сигнал, о котором говорил полковник.

— Они ждут нас, надо спешить, — сказал Льевен.

И он ускорил шаг, взяв спутницу свою за руку, так как почва делалась все более и более песчаной и они подходили уже к самым дюнам.

Миновав песчаные холмы, они увидели уже вблизи покачивающуюся на волнах барку Дауласа. На ней сидел только один матрос и рядом с ним стоял, скрестив руки, Лажонкьер. Полковник пристально глядел вдаль.

Шагах в двадцати от моря, е заступами в руках, стояли два рыбака, вероятно сыновья Дауласа; над свежевырытой могилой молился коленопреклоненный дю Терн.

— Пойдемте, мадемуазель! — заспешил Льевен, полагавший, что Виолетта еще ничего не заметила.

Но девушка вырвалась от него и подбежала к могиле. Увидев тело бедной Гудулы, пожертвовавшей для ее счастья самой жизнью, Виолетта вскрикнула и упала без чувств на руки дю Терна.

— Ах, сударь, мы напрасно спешили, — сказал подоспевший во время Льевен. — Помогите мне перенести дочь моего господина в лодку. Будет плохо, если она очнется здесь.

Но дю Терн едва ли понимал, что ему говорили. С трудом приподнялся он с земли и, едва держась на ногах, имел вид человека, еще не очнувшегося от тяжелого кошмара.

Фламандец с помощью сыновей мельника перенес Виолетту на барку, и сам Даулас принялся смачивать ей виски свежей морской водой.

Лажонкьер сейчас же подбежал к Льевену и засыпал его вопросами, ни мало не интересуясь молодой девушкой, лежавшей у его ног.

— Я всех до одного спровадил в воду. Мост обрушился, лишь только молодцы вступили на него, — коротко и ясно ответил бывший конюший принца де Горна.

— Однако, счастливо отделался ты, молодчина! — вскричал полковник. — Этот плакса шевалье чуть не испортил нам всего дела. Дочь Седой Бороды, кажется, уже довольно оплакана и нам пора убираться отсюда. Сойди-ка, дружок, на берег и скажи этому сумасшедшему дю Терну, что его красавица здесь и что мы сейчас выезжаем в открытое море.

Но только что Льевен хотел исполнить приказание полковника, как тот схватил его за руку и сказал сердито:

— Ты обманул меня, подлец, сказав, что утопил всех негодяев — а вон один из них идет сюда.

Действительно, на песчаных прибрежных холмах показался какой-то человек. Этот человек был Жан Ларфайль.

Проскакав напрасно до самых Черных гор, сыщик заметил, что гонится по фальшивому следу и сейчас же повернул к Плоевену. Но мальчик-проводник стал его уверять, что мельник не так часто бывает на мельнице, как на барке, которая стоит в настоящее время у самого Дуарненского залива.

И Ларфайль, руководствуясь этими указаниями, передал начальство над своим маленьким отрядом Седой Бороде, а сам отправился разыскивать барку мельника.

На морском берегу какие-то матросы показали ему и испанскую каравеллу, и барку Дауласа, стоявшую у мыса Шрефунтек. Тогда Ларфайль послал своего проводника сказать кабатчику, чтоб он сейчас же прислал ему трех солдат, а сам охранял бы мост у мельницы с остальными. По видя, что посланный долго не возвращается, Ларфайль переправился на противоположный берег вплавь и решил задержать барку мельника во что бы то ни стало, он надеялся попасть на барку раньше полковника и обделать дело с помощью податливых матросов, которые стерегли судно. Увидев еще издали каких-то людей на указанной ему барке и еще одного человека на берегу, Ларфайль кинулся с обнаженной шпагой на последнего, рассчитывая напугать его товарищей.

— Сдавайся, или я снесу тебе голову! — крикнул он громовым голосом. — Солдаты моего отряда идут за мною.

— Даулас, руби канат! — крикнул полковник. — Посмотрим, как-то наш милый шевалье выпутается из беды; но ждать его мы не имеем времени.

Дю Терн же все стоял над последним убежищем своего маленького провидения. Возглас Ларфайля заставил его приподнять голову; но он не двинулся с места, а скрестив руки, спокойно выжидал приближения врага. Он узнал отца Гудулы. Через несколько секунд оба эти существа, столь дорогие сердцу погибшей бедняжки, стояли лицом к лицу.

— А! Наконец-то, ты попался ко мне в лапы, негодяй! — вскричал Ларфайль. — Ты украл мою дочь! — прошипел он, задыхаясь от злобы и обнажая шпагу.

Но шевалье, вместо того, чтоб отразить удар направленного ему прямо в грудь железа, указал только рукой на разверстую могилу.

Ларфайль сделал шаг вперед и, увидав заснувшую вечным сном Гудулу, выронил свою шпагу и с диким криком понесся по песчаным наносам и скоро скрылся из виду.

Жан Ларфайль сошел с ума.

Между тем Льевен и сыновья Дауласа схватили дю Терна сзади и, несмотря на его отчаянное сопротивление и крики, потащили его к барке.

Канат был обрублен, паруса подняты. Барка качнулась раз, другой — и понеслась как стрела по синим волнам Дуарненского залива.

Не более как через час она уже подходила к каравелле. На пятый день беглецы высаживались на испанский берег.

Лажонкьер перебрался в Индию и принял начальство над войсками одного могущественного раджи. Враг его, Ларфайль, окончил свои печальные дни в доме умалишенных, сознание к нему уже не вернулось. Льевен служил до глубокой старости шевалье дю Терну де Гранпре, который женился на дочери принца де Горна. Виолетта и Луи дю Терн были счастливы. Гудула хорошо сделала, что умерла — ей не было места на земле.