Черный жемчуг

Черный жемчуг

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Март 1924 года выдался ненастным. После долгих дождей, когда, казалось, вот-вот проглянет солнце, с Каспия сорвался сильный норд, ударил по набережной могучим накатом замазученных волн, обрушив на городские улицы тучи жесткого, еще не просохшего песка.

Город, как вымер; опустела вокзальная площадь, обезлюдел «солдатский» базар, вокруг которого нестройно лепились дешевые духаны, мануфактурные лавки и с утра допоздна толкался мастеровой люд. Ветер прижимал к стенам домов, загонял в подворотни случайных прохожих. Слышался рассыпчатый звон выбитых стекол, хлопание ставен, скрип ворот. По мостовым носился мусор, поднятый ветром где-то у береговых свалок. Лишь в центре, защищенном высокими каменными зданиями, ощущалось относительное спокойствие.

В один из таких дней появился на бакинских улицах Степка Кучерявый. Утром он слонялся у персидского причала, с завистью оглядывал уходящие пароходы, затем объявился в Крепости. Одет он был в тонкое, потрепанное пальто, которое то и дело распахивалось от ветра. Но мартовское ненастье его вполне устраивало. Гонимый страхом и непогодой, Степка метался по городу: все чудились, звенели в ушах свистки агентов уголовного розыска. Только в середине дня Степка наконец успокоился, поняв, что оторвался от погони.

Он шел не спеша по Набережной-Александровской к крепости, где решил переждать опасность в лабиринте узких переулков. И только под вечер, минуя караван-сарай, по узенькой лестнице спустился на Михайловскую к Лалаевскому пассажу. Проскользнув в кинозал «Тейяре», он с удивительным терпением просмотрел две серии «Последних похождений Тарзана». Трюки Гарри Пиля на некоторое время увели его мысли от действительности. Блаженное тепло в битком набитом зале, усталость разморили Кучерявого.

Но вот под бравурные аккорды тапера мелькнули на экране последние титры. Не дожидаясь пока вспыхнет свет, Степан одним из первых рванулся к выходу: снова заметался по сумеречным улицам. Он предусмотрительно обошел двухэтажное здание Пятого Района милиции, приблизился к Миллионной. До надежного укрытия оставалось несколько десятков шагов. Вот он, маленький, неприметный дом. Только перейти мостовую. Степан огляделся, сплюнул скрипящий на зубах песок и решительно пересек улицу. И только здесь, привалившись к холодному металлу ворот, позволил себе расслабиться, вспомнить весь этот прожитый в сумасшедшем напряжении день.

Утром, когда его вели в районный суд, он ударил одного из конвоиров кулаком в переносицу и сбежал. Второй конвоир дал несколько выстрелов из винтовки, но Степка ухитрился скрыться. Двумя часами позже, имея точную наводку, он совершил кражу на Персидской улице в квартире нэпмана Мир Алескера Шихлинского.

Агенты уголовного розыска прибыли на место происшествия с опозданием и застали потерпевшего в отчаянии. Размазывая слезы мясистыми, волосатыми руками Шихлинский истошно вопил:

— Вот вам ваши лозунги! Ваша новая власть! Нету жизни, аллахом клянусь, нету! Раньше один городовой полгорода охранял! А теперь… Что мне делать? Где искать правду?

Старший агент угрозыска невозмутимо покосился на купца и назидательно сказал:

— Гражданин Шихлинский, ты мне брось здесь антисоветчину разводить. Был городовой да сплыл! А ну, кончай истерику! Хватит, нажились…

Мир Алескер как-то сразу сник.

— Эх, начальник, зря глаза колешь. Я бедный торговец. Никому вреда не приношу. Зачем так? Совнарком частную торговлю не запрещает. Мы же помогаем вашим Советам… Меня обокрали, я же виноват? Зачем, ай балам, мне угрожать? Лучше вора ищите.

Мир Алескер бегал по комнате, то и дело хватаясь за голову, охал, стонал. Старший агент, не обращая внимания на нэпмана, тщательно осмотрел взломанный сундук.

— Что у вас взяли?

— Рехметти оглы, — всплеснул руками Шихлинский, — спрашиваешь что? Я разорен! Все унес проклятый бандит. Все, что всю жизнь по копейке собирал. — Он, суетясь, достал из ящика комода пачку купчих дома Якубовича из Варшавы и разложил их на столе. — Вот смотри, гражданин начальник, смотри! Этим квитанциям двадцать лет. Годами копил. Мучился. Детям кусок хлеба жалел… Аллах свидетель!

— Короче, короче, Шихлинский! — нетерпеливо прервал его старший агент — его бесило не многословие потерпевшего а то, что вор, проникший в дом и так ловко взломавший кованый сундук, не оставил никаких следов.

— Эх, что говорить? Все унесли. Четыре голландских бриллианта по пять карат, десять колец «маркиз»… Да еще десятка три турецких империалов, старинных, дедовских.

— Ладно, чего уж там… Наверное, еще мешочек золотых червонцев припасен, а? Николаевских.

— Нет, нет, начальник, аллахом клянусь. Нет у меня золотых червонцев. Законов не нарушаю.

— Так я тебе и поверил. Только скажу тебе, почтенный… Откровенно скажу. Не видно, чтобы к тебе на квартиру пробрался вор. Чую, что ты хочешь за счет Советской власти прокатиться. Смотри, старик, за такие штучки…

Старший агент погрозил Шихлинскому пальцем и, обернувшись к своему помощнику, сказал:

— Ну-ка, Николай, сочини протокольчик.

Мир Алескер откровенно забеспокоился.

— Начальник, за кого меня принимаешь? Я честный человек. Я к самому господину Газанфару Мусабекову пойду. Жаловаться буду…

— Довольно. Никаких господ для меня не существует и нечего запугивать. Жалуйся не жалуйся, мы и без того будем искать вора. Но предупреждаю, ежели решил подразыграть нас…

Мир Алескер умолк, устало опустился на стул…

Кража в доме нэпмана и в самом деле была весьма загадочной. Отсутствие следов, «высокая квалификация» явно осведомленного преступника усложнили поиски. Никому и в голову не могло прийти, что преступление совершил уголовник, который этим же утром сбежал от конвоя. Именно замешательство сотрудников угро сыграло счастливую роль в Степкиной судьбе.

О готовившемся побеге «Кучерявого» в камере баиловской тюрьмы знал только один человек, который и дал ему два «верных» адресочка. Первым был дом Шихлинского, а вторым…

Степка вошел в темный дворик, ощупью проверил — на месте ли сверток с драгоценностями Шихлинского, потуже сколол булавкой приятно оттянувшийся карман. Пора! Вот она, у самого входа, узкая, обитая фанерой дверь.

Из щелей тускло сочился свет керосиновой лампы. Постучал дважды в фанерную обшивку, как и было договорено. Дверь открылась мгновенно, будто кто-то там, за грубо сбитыми досками, ждал условного стука. На пороге стоял костистый широкоплечий старик в длинной, перехваченной ремешком у пояса, рубахе. Лица его Степка, как ни старался, не мог разглядеть в темноте.

— Здорово, браток, — первым прервал напряженное молчание старик. — Заходи, коль пожаловал.

Степка нерешительно переступал с ноги на ногу. Даже не спросил старик, что за гость, откуда пожаловал. Не влипнуть бы в историю… Он попятился было к воротам, но хозяин догадливо хмыкнул:

— Да ты не бойсь. Проходи. К нам на Миллионную фараоны не заглядывают.

— А ты что, папаша, меня знаешь? — подозрительно

— Знаю. По пальту признал. Маруха послал. Да и адресок-то мой только ему знаком.

Кучерявый пошарил взглядом в глубине двора и осторожно шагнул в комнатушку. Вскоре на дощатом столе появились бутыль водки, пара граненых стаканов, головка маринованного чеснока. Старик, ухмыляясь, пристально всматривался в Степку, поглаживая короткую с проседью бородку.

— Гляжу я на тебя, браток, и думаю: не из местных ли, а?

— Залетный я.

— Откуда будешь?

— Одесской губернии.

— Издалече-е, — вздохнул старик. — Мечтал и я когда-то закатить в Одессу-маму… В доброе николаевское времячко мечтал. Ай не вышло. В Москве на Страстной заграбастали меня и за решеточку… У Казанского вокзала хотел было пощипать одного. Но дельце получилося мокрое. Самого князя Рябушинского хлопнул. Слава богу, что революция, а то, братец ты мой, косточкам моим гнить в земле. Теперь уже все. Шестой десяток как-никак.

— Я б тебе, папаша, больше дал, — простодушно брякнул Степан.

— Дашь, конечно, — старик сердито засопел. — Много пришлось в кичах просидеть, и здоровье ушло. Каждая косточка на дождик болит. Завязал. Иногда подмогнешь разве Марухе — советом иль мыслишкой. Парень он толковый. А ты, браток, сегодня удачно дал тягу.

— Откуда тебе известно? — насторожился Степан.

— Гм! Как же не знать-то? Чай не маленький. Что почем известно, — многозначительно сказал старик. Поднявшись, он прищурил цепкие, недобрые глаза: ну, что, долю принес?

— Принес. Хочу только здесь ночь переспать, а утром уйду я. Я быстро… Вот только документик мне бы какой…

— Это мы сообразим! Давай-ка поначалу дело кончим. Ты этого нэпмана, похоже, хорошо пощипал. Точный адрес подкинул Маруха.

— Рискнул и весь день дрожал. Ну, думаю все… Уголовка прихлопнет.

Старик разлил по стаканам остатки водки.

— Выпьем, браток. Хорош самогон, холера бы его взяла. Глотнешь и будто курьерский по кишкам идет…

В полдень следующего дня к стоянке фаэтонов у вокзала подошел элегантный молодой человек с аккуратно выбритым лицом, на котором выделялись холеные усики. Из под небрежно сдвинутого на затылок котелка выбивались напомаженные пряди волос. Кто бы мог узнать в этом франте, лениво развалившемся на мягком сидении фаэтона, Степку Кучерявого?!

— Трогай, папаша!

Пара вороных зацокала по брусчатке вокзальной площади…

1. ОТЪЕЗД

Заур Акперов и Эдуард Агавелов миновала туннель и вышли под своды бакинского вокзала. На первом пути, как обычно, стоял московский скорый. До отправления оставалось совсем немного…

С Зауром и Эдуардом мы расстались три года назад, — немалый срок для людей, чья судьба полна самыми неожиданными ситуациями.

У Эдуарда поредела пышная шевелюра и в коротко остриженных волосах появилась седина.

Куда беспощадней обошлось время с Зауром Алекперовичем. Усталость вроде бы придавила плечи, заметно притушила блеск его глаз. Кажется не стряхнуть, не сбросить. Впрочем, это понятно. Читатель помнит, что на долю майора Акперова и в самом деле выпала нелегкая судьба. Тринадцать лет назад погибли при ашхабадском землетрясении сын и жена, а спустя десять лет любимый человек оказался на скамье подсудимых. Такое трудно вынести и очень сильному…

Эдуард, придерживая ногой небольшой чемодан, рассеянно чиркал спичкой — отсыревшая сигарета то и дело гасла. Агавелов уезжал. Но на сей раз не в командировку, а в очередной отпуск. Давно рвался он в город на Неве, давно мечтал увидеть белые ночи. Словом, удачно выбранное время сулило великолепный отдых. Но на вокзале, увидев взгрустнувшего друга, он начал волноваться. Докурил сигарету, глубоко вздохнул и решительно проговорил:

— Заур, скажи только одно слово, порву к чертям этот билет и назад. Обойдусь! Мы же собирались пойти в горы, поохотиться… Ну?.. Хочешь?!

Акперов качнул головой:

— Не нужно, Эдуард. Без отдыха и верблюд не потянет. В отделение подбросили курсантов. Помогут.

— Что курсанты, Заур! Ведь грабеж в квартире профессора даже для нас остался загадкой. Я удивляюсь, как ты отпускаешь меня. Тебе самому нужней…

— Приказ подписан, значит отдыхать тебе. А по части грабежа… Ничего там особенного. Есть Махмудов, Ибрагимов. Справятся ребята.

— Ладно. Только прошу, если прижмут дела, вызови.

— Уловил.

— Ну, договорились. Смотри, а Андрей так и не появился.

— Дежурит. Ты уж прости его. Совсем заработался как от нас ушел. Без конца командировки. Дома сутками не бывает. А иногда так не хватает Андрея…

Акперов нахмурился, глянул на часы. До отхода поезда оставались считанные минуты.

— Да, чуть не забыл, Заур. Сделай, пожалуйста, любезность. Если позвонит Лейла, придумай что-нибудь. Скажем, отбыл в срочную командировку… Не хотел прощаться, понимаешь… Дал слово, а сам уезжаю… в отпуск.

— Что с тобой? Проедешь семафор и забудешь всю эту прозу. В первый раз что ли?

— Не веришь? Такого чувства у меня никогда не было. Понимаешь, она мне здорово нравится, по-настоящему. Только вот профессии наши, кажется, несовместимы. Музыка и… уголовный розыск. А?

— Не знаю. Не верю, Эдуард, что это у тебя серьезно. На моей памяти немало твоих сердечных потрясений.

Эдуард рассмеялся, покачал головой.

— Посмотрим, время покажет. Лучше скажи, почему ты молчишь о Марите? Думаешь, ничего не замечаю?

Акперов отвел глаза. Все, что связывало его с Маритой, было настолько глубоким, тяжким, что не хотелось ворошить прошлое… Эх, понимает ли это Эдуард? Или просто проявляет вежливое сочувствие? Ведь ему, Агавелову, как никому другому известна вся их невеселая история — от начала до конца. Но чужое сочувствие никогда не приносило Зауру облегчения.

— Понимаешь, дорогой, с Маритой все очень сложно. Не хочется вспоминать. Во многом я сам виноват.

— В чем ты виноват, Заур? Не думай, что это только тебя тревожит. Я слишком хорошо тебя знаю. Не любишь ты в душу к себе впускать. Но какой к черту я был бы друг, если б сам не понимал?

— За спиной железным называют. Смешно. Кажется, бросил бы все и сорвался… Э, зачем я об этом? Не стоит снова городить огород. Езжай, Эдуард, как говорят, с богом! И проветрись там за двоих!

Эдуард взял свой чемодан и, схватив Акперова за руку, увлек за собой в вагон. Поезд тронулся.

— Во-первых, мы не выкурили последнюю на двоих, дорогой начальник. Традиция. Во-вторых, ничего с тобой не случится, если ты проводишь меня до Баладжар… А в-третьих, держись за стенку, Акперов… Я еду в Ригу. Да, да в Ригу!

Заур растерянно глянул на Эдуарда: тот улыбался широко, торжествующе.

— Ну? Думаешь, я сумасшедшей, да? Лезу не в свое дело, да? А что делать? Смотреть, как ты в броне своей неуязвимости теряешь дорогого человека? Ну что ты сделал, чтоб не потерять Мариту? Ждал, что она пришлет тебе приглашение? Мол, дорогой Заур, приезжай

Акперов бросил сигарету и тут же закурил новую. Слова Эдуарда явно взволновали его.

— Да, да… Может быть.

— «Может быть»… — передразнил друга Агавелов. — Ну ладно, не падай духом. Сходи. Уже Кишлы, а то уедешь со мной. И каждый день благодари судьбу, что у тебя такой друг, как я!

— Постой, Эдуард! Что ты задумал? — спохватился вдруг Заур.

Но Агавелов, ничего не ответив, взял его под локоть, увлек к выходу и помог сойти на платформу.

— Смотри, не наделай глупостей! — крикнул в уже проплывшее мимо окно Заур.

Агавелов улыбнулся, приложил руку к козырьку фуражки. Поезд удалялся все дальше и дальше…

Бакинцы любят показывать гостям тихую Завокзальную улицу, которая напоминает аллею тенистого парка и узкой просекой уходит к самому стадиону. Домов здесь немного и все знают друг друга в лицо. Летом, под вечер люди выносят на тротуары скамеечки, усаживаются по-соседски в круг, неторопливо рассказывают новости или стучат в нарды с присущим кавказцам азартом. В тихие теплые вечера посиделки затягиваются до глубокой ночи. Первыми расходятся женщины, скликая детвору, потом затихают любители нард. Последними, покряхтывая, поднимаются старики. И уже до самого утра здесь не услышишь ни звука. Разве только редкие шаги запоздалых прохожих да тихий шепот влюбленных, которые любят эту тенистую улицу с уютными скамеечками у палисадников.

В этот вечер Завокзальная улица опустела рано. Как это часто бывает на Апшероне, налетел ветер и редкие уличные фонари заскрипели под его шалым натиском. Они то вспыхивали, отбрасывая на асфальт желтые пятна, то гасли, и улица окутывалась тьмой — видимо, где-то контачили провода. А потом тяжело зашлепали по листве первые капли дождя…

Однако ни дождь, ни пронизывающий ветер не спугнули девушку и парня, которые не спеша, свернули на эту тихую улицу. Они шли к старому кирпичному дому, увитому диким виноградом. Парень остановился под деревом, на прощание спрятал в ладонях маленькую руку подруги и сказал что-то такое, отчего она звонко рассмеялась. Еще минута и они бы простились. Но в это время вспыхнули фары вынырнувшей из-за угла «Победы». Машина мчалась на большой скорости, почти впритык к тротуару, высвечивая лезвием луча влюбленных. Парень едва успел оттянуть девушку от кромки тротуара, как резко взвизгнули тормоза, грохнули два выстрела. Спутник девушки дернулся и, цепляясь за ствол дерева, сполз вниз.

«Победа» промчалась мимо и скрылась за переездом электрички.

— У-убили-и-и-и!

Как кнутом, рассек ночную тишину Завокзальной женский крик. Захлопали калитки, вспыхнули окна и через несколько минут тихая улица наполнилась тревожными всплесками голосов, милицейскими свистками, топотом, гамом.

— Кто такой? Ах, несчастная мать!

— За что? За что бедного?

— Скорую помощь скорей!.. Что же вы стоите, как истуканы!

— Надо милицию, врача!..

— Граждане! Граждане! А ну разойдитесь! Не мешайте! Кто видел номер машины? Кто?.. — Это подоспела милиция, искала свидетелей.

Девушка, которая была с убитым, едва держалась на ногах, ее била дрожь, в глазах застыл ужас.

Милиционеры отгоняли любопытных, стараясь помочь прибывшей на место убийства оперативной группе. Какой-то паренек все порывался подойти к капитану и сообщить ему что-то, но раздраженный старшина грубовато отталкивал его.

— Да я… я… — твердил паренек, пытаясь что-то сказать.

2. МЕРТВЫЕ НЕ ГОВОРЯТ

Акперов пересек железнодорожные пути и хотел было поддаться к шоссе, чтобы с попутной машиной вернуться в райотдел. Однако, задул ветер и с потемневшего неба посыпал мелкий противный дождь. Пришлось на время укрыться в безлюдном, тускло освещенном зале станции. Выбрав широкую скамью, он уселся на нее, закурил. Мысли побежали вслед поезду, все дальше увозившему друга.

— Неужели, — думал Заур, — он поедет в Ригу? Вряд ли он сможет найти Мариту. Марита… Что случилось, что заставило ее так резко оборвать их едва наладившиеся отношения. И почему Агавелов упрекнул в этом его, Заура? Разве он не все сделал, чтоб вырвать девушку из преступного мира! А сколько душевных мук испытал он во время суда, видя любимую на скамье подсудимых… И Эдуард еще его в чем-то обвиняет! Не мог же он не исполнить свой долг. Впрочем, и сама Марита понимала это… И вот все кончилось. Уехала в Ригу, как в воду канула. Стоп! А, может быть, Марита потеряла веру в их будущее, не желает «портить биографию» ему, Акперову? Она ведь гордая, Марита. А вдруг, надеясь и страдая, она там, в Риге, ждала от него весточку и, ничего не получив, решила, что исполнив долг, он зачеркнул ее в своей памяти? Как бы ей не было плохо — не пожалуется, не позовет. А вдруг с ней что-нибудь… А он сидит, самолюбиво выжидая… Нет, кажется, прав Агавелов, прав!

Акперову стало душно. Он выскочил из зала ожидания. Ветер утих, дождь лениво сыпал тонкими струйками, сверкающими, как елочная канитель, под светом фар. Акперов наугад поднял руку. Завизжали тормоза. Молоденький, одетый, как на свадьбу, шофер грузовика весело подмигнул Зауру, — отчего не подбросить прохожего…

У подъезда милиции толпились прохожие. Заур ускорил шаг и с трудом пробрался сквозь плотное кольцо любопытных.

Дежурный инспектор Александр Никольский безостановочно крутил диск телефонного аппарата. От волнения его палец то и дело срывался, Никольский путал цифры и, багровея от злости, готов был швырнуть аппарат на пол.

— Алло! Алло! — наконец обрадованно тряхнул он трубкой. — это вы, Пери-ханум, вы? Извините… Нет еще? Досадно! Такое дело, понимаете…

Никольский был настолько расстроен, что не замечал стоящего рядом с ним Акперова. Наконец он бросил трубку телефона и только тут увидел майора. Вытянулся, одернул китель.

— Ну, ну, докладывайте, — напряженно вглядываясь в лицо инспектора, предложил Акперов.

— Слушаюсь… Товарищ майор, в районе че-пе!

— Говорите яснее, — спокойно произнес Акперов.

Никольский доложил о происшествии.

— В двадцать два ноль-ноль на Завокзальной двумя выстрелами из пистолета «ТТ» убит старший лейтенант милиции Чингиз Махмудов…

Заур подался вперед и уперся руками о край стола. Голос Никольского куда-то стал проваливаться, только губы его странно шевелились, как в немом кино… Убит Махмудов!

Акперов тяжело опустился на стул, провел рукой по взмокшему лбу.

— На происшествие выезжали капитан Ибрагимов, следователь прокуратуры Байрамов и эксперты. На месте убийства, обнаружен пистолет «ТТ» со спиленным номером и тремя патронами в обойме. Рядом с трупом найдены две стреляные гильзы. По подозрению задержаны Гончарова и Саркисов.

Дрожащие пальцы Заура никак не могли вытянуть сигарету из пачки.

— Где труп?

— В морге.

Вот и все. Весь доклад. Человека нет. Есть труп. И, наверное, он уже

Акперов горько качнул головой. «Два выстрела! Расчет, конечно. Заранее продуманное убийство».

— А почему так много шума здесь? — сердито спросил Акперов. — Почему собрались люди?

— Недовольны тем, что задержаны Гончарова и Саркисов, — невозмутимо ответил Никольский.

— Гончарова… Так-так. Гончарова! Знакомая фамилия. А почему, собственно, она задержана?

— По подозрению, товарищ майор.

Акперов поднялся.

— Никольский, вы вежливо объясните публике, что Гончарова и Саркисов через час будут дома. Пусть не беспокоится.

— Ясно.

— Поднимите по тревоге всех сотрудников угрозыска и участковых. Наведите в отделе порядок. Я скоро вернусь. Поеду в больницу.

— Слушаюсь.

— Начальник РОМ в курсе?

— Нет. Он в отъезде.

Милицейская «Волга» мчалась по проспекту. На безлюдной ночной улице фонари, казалось, горели ярче обычного. Акперов даже щурился — так был резок свет. Дождь перестал, зеркально блестел асфальт.

У входа в морг Акперова встретил следователь Байрамов, кивком пригласил спуститься в маленький, огражденный дворик.

В небе перемигивались звезды. Было тихо и холодновато. Акперов поежился, выжидающе посмотрел на Байрамова.

— Ну вот. Встречаемся мы с тобой только тогда, когда рядом несчастье. Нехорошо, дорогой! — Байрамов открыл портсигар и вытащил сигарету. — Убийство квалифицированное, с прямым умыслом.

— А вскрытие?

— Сам знаешь, вскрытие — дело формальное. Одно ясно — погиб Чингиз. Два выстрела сзади, почти в упор. Одна пуля застряла в области сердца, другая навылет прошла через легкое. Точно стрелял подлец. Смерть мгновенная.

— Стреляли сзади?

— Да-да. А пистолет, на мой взгляд, подброшен. С целью. Говорят, Гончарова была в нейлоновых перчатках. Но я не думаю, чтобы она… Скорее всего случай с пистолетом — просчет убийцы.

— Почему?

— Гончарова не стреляла. Выстрел произведен с расстояния пяти метров, а она, насколько мне известно, шла рядом. Только бы нам правильно с этим пистолетом разобраться.

Акперов вздохнул.

— Где ж ты пропадал, Заур Алекперович? — с укоризной спросил Байрамов. — Искали всюду и не могли… Я понимаю, такое не предусмотришь.

— Не спрашивай, Фархад. За бедой ходил. Проводил Агавелова и остался без рук.

— М-да. Эдуарда сейчас бы сюда.

— Ну кто мог думать? Впрочем, уже поздно…

— А с подозреваемыми разговаривал?

— Не успел.

— Тогда давай, двигай. Здесь тебе нечего делать. Мертвые не говорят.

Эдуард стоял у окна вагона, пристально вглядываясь в тьму с едва угадываемыми далекими огоньками. Пассажиры почти все улеглись спать, и только сонная проводница, которая никак не могла собрать чайные стаканы, недовольно косилась на бодрствовавшего Эдуарда. Стучали, выбивая дорожный марш, колеса, время близилось к полночи. Как там в отделении? Акперов, наверное, домой не пошел. Полночь… Пожалуй, самый напряженный час в жизни уголовного розыска.

Ничего. Справятся. А ему скорей бы добраться до Риги. Разыскать Мариту, своими глазами убедиться, увидеть, что не зря он затеял эту поездку. Что делать, бывает и так: во всем решительный Акперов всегда был неловок с женщинами. А ведь и женат был… А теперь и Мариту может потерять. Ничего. С этим делом справится он, Эдуард. Агавелов бесшумно прошел мимо закрытых купе, вроде бы случайно задержался у двери, за которой весело щебетала смуглая толстушка, успевшая обменяться с Эдуардом многозначительной улыбкой. Она ехала с флегматичным немолодым мужем, ужасно боявшимся простуды. Эдуард сам помог толстушке закрыть окна. Улыбнулся, сделал последнюю затяжку и пошел спать…

Первой Акперов пригласил к себе задержанную Гончарову. И, едва увидев ее, Заур сразу вспомнил все, что знал об этой девушке.

— Садитесь, Гончарова.

Она была так встревожена, что не услышала приглашения и продолжала стоять.

Акперов чуть громче повторил:

— Садитесь, садитесь, Эра… И, пожалуйста, постарайтесь взять себя в руки, вспомнить, что произошло.

— Товарищ майор, вы подозреваете меня в убийстве Махмудова? Меня? — губы ее дрожали.

— Кто это вам сказал?

— Думаете, не понимаю… Привели сюда, как преступницу! Как подозреваемую.

— Перестаньте, Эра. В тяжелом деле неизбежны ошибки. Но я, например, не допускаю даже мысли, что вы могли…

— Не убивала, не убивала я Чингиза Махмудова, понимаете?

— Понимаю, — спокойно произнес он. — А кто стрелял, Эра? Вы же были рядом.

Она расплакалась, спрятала лицо в ладонях.

Акперов встал, медленно прошелся по кабинету. — Я пригласил вас на очень важный разговор, нуждаюсь в вашей помощи, а вы распустили нюни. Успокойтесь, наконец. Вы же сами понимаете, как все не просто. Убит офицер милиции! И поймите. — я верю вам.

Девушка утерла платочком глаза, благодарно кивнула.

— Я была с ним. Шли домой… Пистолет? Я никогда не держала в руках пистолета. Как вам это доказать?

— А вы не доказывайте. Просто говорите мне все, как было. Как товарищу, расскажите.

— В восемь вечера мы с Чингизом встретились у кинотеатра «Шафаг». Мы уважали друг друга… Иногда встречались. Он жаловался, что ему трудно работать и даже просил, чтобы я ему кое в чем помогла. Я была удивлена и спросила, чем я могу помочь…

Внимательно слушая эту девушку, Акперов вспомнил, как года два или три тому назад она растерянная, заплаканная прибежала к нему в кабинет, умоляла о помощи. Тогда-то Акперов поручил Махмудову заняться ее жалобой. Вот откуда, оказывается, пошло их знакомство.

— Чингиз сказал мне, что я могу оказать ему одну важную услугу. Мне стало смешно, но Чингиз заявил, что напрасно я смеюсь и спросил, видела ли я когда-нибудь черный жемчуг? Я ответила, что вообще видела жемчуг, а вот о черном даже не слышала.

Акперов насторожился.

— Подробнее расскажите об этом разговоре.

— Да никакого разговора и не было… Он сказал, что у меня есть одна знакомая, у которой этот черный жемчуг, и что мне нужно кое-что узнать.

— Ну, ну, — заторопил ее Акперов.

— Что я еще могу сказать? Как раз в это время выстрелили. Я закричала… Промчалась какая-то машина.

— Так! — Акперов закурил, распахнул окно. — Кто же эта знакомая?

— Не знаю. Он не договорил, а я не могу понять. У меня много знакомых женщин… И еще… Соседский мальчик заметил номер машины, сказал капитану Ибрагимову, а он не принял его сообщения во внимание.

Пригласили Саркисова. Пришел и капитан Ибрагимов.

— Вы, кажется, видели автомашину, из которой стреляли, так?

— Да, товарищ майор. Видел очень хорошо.

— Номер, цвет, марка машины?

— Скажу точно. — Робик Саркисов для убедительности отчаянно задвигал руками. — Машина «Победа». Это точно. Не то синяя, не то коричневая. Скорее всего синяя. Серия АЗИ. А номер… Тридцать два запомнил. Остальные цифры — нет. Тридцать два, точно!

— Гм! Шерлок Холмс! Что за цифры, в начале номера или в конце?

— Не помню, — растерянно ответил Робик, но цифра 32 — это точно, товарищ майор. Я на

— Ну, хорошо. Гончарова и Саркисов, вы свободны.

Капитан Ибрагимов удивился решению начальника и, проводив взглядом Гончарову с Саркисовым, спросил:

— Товарищ майор, вы их отпустили, не допросив? А если именно они…

Акперов нахмурился.

— Прежде, чем подозревать граждан в преступлении, капитан, надо иметь доказательства. А травмировать людей не имея основания… Между прочим, вы обязаны были сразу же опросить Гончарову и Саркисова. А не держать их в дежурной комнате. Она непричастна к убийству Чингиза Махмудова. В этом я уверен. Вам поручается установить всех знакомых Гончаровой. Только женщин. Понятно?

— Слушаюсь, товарищ майор.

…Акперов мысленно подытожил информацию, полученную от первых свидетелей. «Всего ничего», как любит говорить Андрей.

Усевшись за стол, майор еще раз прочел протокол осмотра места происшествия и позвонил в ГАИ…

К двум часам ночи в кабинете Акперова собрались все сотрудники уголовного розыска и специально вызванные участковые. Приехал и Фархад Байрамов. Дорог был каждый час, и Акперов торопился. Заметно волнуясь, он кратко изложил обстановку и с грустью глянул в угол кабинета, где обычно сидел Чингиз Махмудов. Сейчас там о чем-то шептался с соседом участковый инспектор Кафар Кафаров — розовощекий, самодовольный.

— Нам известно, — заключил Акперов, — что стреляли в Махмудова из машины «Победа». Номера предварительно установлены. Это АЗИ 20—32 инженера Платонова, 00—32 врача Кулиева, 10—32 Искендерова и, наконец, 17—32 механика Мелкумова. Еще одна немаловажная деталь. Убийцы намеревались пустить нас по ложному следу. Пистолет «ТТ» со спиленным номером подброшен специально. Наша задача организовать поиск. Здесь в райотделе остается капитан Ибрагимов. Я сам проверяю машину 17—32. Учтите, товарищи, что машина, из которой стреляли в Махмудова, могла быть угнана.

Так началась одна из тех операций, которыми полны милицейские будни.

Акперов и Байрамов выехали по адресу Рафаэля Мелкумова, владельца машины номер 17—32.

3. ЭБОНИТОВЫЙ МУНДШТУК

«Газик» скрипел и покряхтывал, с трудом пробирался по размытой дождем дороге — здесь только-только поднимались новые дома.

— Проклятие, — ворчал Заур, — кажется еще немного и наш лимузин развалится на ходу. Попробуй на такой машине пуститься в погоню за преступниками…

Байрамов глянул в прорезь брезента.

— Мы тащимся по целине. Впереди пятиэтажка. По-моему, здесь.

— Да, — ответил Заур. — Вылезаем.

— Оружие взял? — спросил Байрамов, глянув на освещенное окно третьего этажа.

— Да. Почему в окне свет? Не спят? Странно. Скоро четыре.

У двери с табличкой «Мелкумов Р. А.» Акперов переглянулся с Байрамовым и переложил в правый карман пистолет. Дверь открыл сухонький, подслеповатый старик и незлобно выругался по-армянски. Поняв, что обознался, он виновато прокашлялся:

— Здравствуйте, — сказал Акперов по-армянски. — Вы отец Рафика?

— Вот уже тридцать пять лет, — старик отступил в прихожую. — Кто вы будете?

— Из милиции, — Акперов предъявил свое удостоверение. Старик отнесся к визиту довольно спокойно. — Пожалуйста, проходите.

Шаркая подагрическими ногами, он провел нежданных гостей в столовую, пододвинул стулья. В комнату вошла наспех одетая, непричесанная женщина с ребенком на руках.

— Вот… Товарищи из милиции, — пояснил старик. — А зачем пришли, не говорят начальники.

— Извините за беспокойство, конечно, — вежливо заговорил Байрамов, — не для гостей время, понимаем. Но вы, кажется, не спали.

— Как же, разве уснешь, — ответил старик. — До сих пор сына нет. Уехал он в семь часов вечера и нет. Такого никогда с ним не бывало. Места себе не нахожу. Скоро утро…

— А жена не знает, куда он уехал? — осторожно спросил Акперов.

— Я работала во второй смене, — ответила женщина, укладывая на диван ребенка. Пришла, отец говорит, что Рафик уехал в поселок Монтина к механику какому-то. Вообще, его «Победа» последнее время барахлила. Не машина, а несчастье на нашу голову. Сколько говорила ему — брось эту арбу! Одни неприятности. Разве послушает?

— Механика вы знаете? — спросил Байрамов. — Ну, к которому он поехал.

— Откуда, — женщина пожала плечами, и вдруг руки у нее задрожали, заелозили по столу.

— А вы… Вы что-то знаете, да? Потому пришли, да? Что-то случилось? — На худой шее старика задвигался острый кадык. — Марго, Марго! Как же я сразу не догадался?!

— Спокойно, папаша. Ваша машина, как нам стало известно, угнана… Поэтому и зашли к вам. Если Рафик появится, пусть подойдет ко мне в милицию. Я — начальник уголовного розыска Акперов.

Чувствуя неладное, молодая женщина инстинктивно схватила ребенка на руки.

— Где муж? Что наделал Рафик?

— Сами его ищем. Если он до утра не приедет, то, пожалуйста, сообщите. Договорились?

— Обязательно! А машину вы уже нашли?

— Да, нашли, — Акперов прошел к телевизору, вглядываясь в любительские фотографии на стене.

Молча спустились они к машине.

Серый, холодный мрак разливался в темных окнах спящего дома. Только одно светилось ярко, тревожно — глаз не оторвать.

— Почему ты сказал жене, что машина найдена? — уже на шоссе недовольно спросил Байрамов.

— Знаешь, Фархад, я уверен, стреляли из машины Мелкумова. Но даже если я не ошибаюсь, это еще не значит, что Рафаэль преступник. Надо же было как-то объяснить наш ночной визит. Ты не заметил это фото? Над телевизором… Он там снят вместе со своей «Победой». Радостный такой, бодрый… А что ты сам думаешь по доводу отсутствия Мелкумова?

— Посмотрим, — уклончиво ответил Байрамов. — Не люблю философию на пустом месте. Все эти «кажется», «думаю», «может быть»…

К утру в райотдел поступали сообщения о проверке адресов. Все «подозрительные» машины оказались на стоянках. Акперов был доволен тем, что его версия близка к истине.

— Надеюсь, теперь ты убедился, не такая уж плохая штука «философия», как ты называешь…

Акперов полагал, что Байрамов, как обычно, заспорит и станет доказывать свое. Человек с огромным профессиональным опытом, Байрамов весьма скептически относился к логическому анализу в расследовании преступлений. «Эти ваши штучки», — посмеивался он порой над молодыми коллегами. Вот и сейчас, он просто притворился спящим, вроде и не заметил шутливого выпада Акперова.

Заур не обиделся. Не до этого. Ну, хорошо. Владельца машины, из которой стреляли в Махмудова, он определил. А дальше — пустота, провал…

— Мелкумова нет уже в живых, — вдруг спокойно произнес Байрамов, приоткрыв усталые, чуть припухшие глаза.

Акперов вздрогнул:

— Нет-нет! Нельзя!

— Эх, дорогой Заур, наши желания еще не все.

Байрамов встал, высыпал на язык щепотку соды, поморщился — в кабинете не было графина с водой.

— Изжога замучила И еще устал. Сто раз хотел бросить эту работу. Приходить, как все нормальные люди, домой ровно в шесть, чтобы в голове забот не было, кроме желания, скажем, пойти в кино. Или пригласить тебя к брату на дачу. Заранее бастурму приготовить. У самого моря в Бильгя такая дача, закачаешься… Приезжаем, садимся под тенью тутовника. А с моря ветерок. Брат

В кабинете зазвонил телефон, и с лица Байрамова медленно сползла блаженная улыбка. Акперов рванулся к трубке.

— Алло! Кто говорит? Громче. Ну! Давайте без условностей, Кафаров.

Прежде, чем начальник выслушал донесение, Байрамов понял — беда, — так побледнел Акперов.

Трубка упала на место. Заур заговорил, не глядя на следователя.

— Случилось то, что ты предполагал, Фархад. На дороге ведущей к Дарнагюлю, обнаружена «Победа» кофейного цвета, АЗИ 17—32. Водитель мертв. Вызывай опергруппу. Эта ночь крепко запомнится нам…

Газик и «Победа» вырвались на Балаханское шоссе. На востоке занималась заря. Ее красноватые отблески плясали в окнах домов, плескались в непросохших лужицах. Шоссе еще пустовало и просматривалось далеко. Это был так называемый милицейский час, когда утро еще не наступило, но ночь уже уходила. Прибавив скорость, машины свернули на дорогу, ведущую к поселку. Из придорожного кустарника выпорхнула стайка воробьев, серым облачком метнулась ввысь и исчезла в утренней дымке. Вдали показались силуэты двух работников милиции, мотоцикл и уткнувшаяся в кювет «Победа».

Первыми к месту происшествия подбежали майор Акперов и проводник с беспокойно рычащим Байкалом. За ними следователь, врач, эксперт и понятые. Начался осмотр места происшествия. Каждый из приехавших занимался своим делом с привычной деловитостью — врач и эксперт подошли к машине, проводник, и участковый Кафаров с понятым пошли за собакой. Знаменитый Байкал быстро взял след и рванулся к шоссе. У самого изгиба дороги собака остановилась и, заскулив, вернулась к машине.

— Байкал, ищи… ищи! След, Шикал! — подстегивал ее проводник, но собака, виновато опустив морду, завертела хвостом. — Все, — бросил проводите. — След обработан.

— Что такое? — не понял Кафарой.

— Собака не берет след. Он обработан, понимаешь?

Тем временем на месте происшествия работа шла своим чередом. Врач подозвал Байрамова и Акперова к убитому водителю. Тот сидел за рулем, откинув голову на спинку сидения. Левая рука была судорожно сжата в кулак, точно он собирался кого-то ударить.

— Ножевое ранение, — заметил врач. — Под левую лопатку. Большая потеря крови. По-моему, смерть наступила часа три — четыре тому назад.

Акперов и Байрамов переглянулись.

— В то время, когда мы совещались в твоем кабинете, — сказал Байрамов, — оборвалась еще одна жизнь.

— Убрали очевидца.

Проводник доложил о неудаче. Байрамов, понимая состояние Акперова, по-дружески взял его под локоть, увлек к другой стороне машины, где возился эксперт Агафонов.

— Давай-ка, Заур Алекперович, посмотрим, чем нас порадует товарищ Геннадий.

— Сейчас я вам преподнесу сюрприз!

— Что там, Геннадий?

— Находка, товарищ майор! Эбонитовый мундштук.

— Мундштук?

Агафонов вылез из машины, бережно держа пинцетом черный, красиво отделанный мундштук. Направил луч фонарика на него и сказал:

— Видите надпись? Нет? А вот, читайте «Чу-ма!». Либо это кличка, либо еще что-то такое. Словом, сюрприз.

— Ну? — спросил Акперов у Байрамова.

— Считаю, что «Чума» кличка. Это новый просчет убийц.

— А не уловка?

— Скорее всего ошибка.

— Насколько мне известно, в наших картотеках такой клички нет, — задумчиво сказал Акперов.

— Разве не бывает залетных? Во всяком случае, мундштук любопытный. Теперь тебе, Заур, и карты в руки. И если в других случаях говорят: «Бог в помощь!». В общем, «Криминалистика в помощь!» Давай дальше работать.

— Работать… Работать… Обязанность, — сорвался Акперов. — Человек всю жизнь, только и слышит: обязан, обязанность. Только смерть избавляет его от обязанности!

— А-а, теперь ты понимаешь, почему я часто вспоминаю дачу брата. Идем, дорогой Заур, идем к убитому. Послушаем, что скажет доктор. Кстати, Агафонов, вы обработали пистолет?

— Да, товарищ Байрамов. Заключение к утру будет готово. Трудно было, но номер восстановил. Можете не беспокоиться.

Акперов пристально вглядывался в профиль убитого Мелкумова. Ничего не скажешь, похож на старого Аракела. Такой же крупный нос, острый кадык. Эх, ждут еще, наверное, старик и жена его. Думают, впрямь у механика задержался. Жаль, очень жаль, что они не дождутся его. Завтра в кабинете разыграется еще одна трагедия. Самое главное — выдержать первый, самый первый душераздирающий крик…

Пройдет время, сгладится, притупится боль утраты, но Марго и старый отец, очевидно, будут помнить того, кто сообщил им трагическую весть. Неприятный осадок сохранится надолго. Что делать, такова профессия Акперова.

Подожженное уже взошедшим солнцем небо вспыхнуло во всю ширь горизонта. На дорогах показались первые машины, первые пешеходы потянулись из поселка; проходя мимо уткнувшейся в кювет машины, они замедляли шаг, с любопытством разглядывали милиционеров и оперативников.

Да, закончился уже так называемый «милицейский» час. Акперов уселся на камень у дороги и стал вспоминать подробности предыдущего преступления, о котором говорил Эдуард перед отъездом. А произошло оно в субботу, за неделю до гибели Чингиза Махмудова. За неделю…

4. КТО ПОХИТИЛ ЖЕМЧУГ?

В ту субботу стояла невыносимая жара, — даже в тени было душно. А в воскресенье, с утра, как это бывает в Баку, неожиданно хлынул дождь. Умылись мостовые и тротуары, свежо запахло мокрой листвой. Однако не успели люди вдоволь насладиться прохладой, как с моря подул ветер, разорвал тучи, разметал их в клочья и стих. Словно дождя и не было. К полудню город вновь засверкал под ослепительным солнцем.

Лейла, выглянув в окно, подала матери легкий плащ и посоветовала ей оставить зонтик дома. Когда мать уходила на работу, дочь весело крикнула вслед:

— Доктор, счастливого пути!

Сона-ханум обняла Лейлу.

— Не скучай, доченька.

Сона-ханум неторопливо спустилась по проспекту и подошла к троллейбусной остановке…

В большой квартире стало тихо. Вообще, воскресные дни Лейла не любила проводить дома. Она уходила к подруге и возвращалась к приходу мамы. Но сегодня все складывалось непривычно. Подруга уехала с родителями в Кисловодск, и Лейле пришлось коротать время в одиночестве. Взгрустнув, она прошлась вокруг старинного беккеровского рояля, тронула клавиши и опустилась на стул. Гибкие пальцы стремительно пробежали по клавишам, гулко зазвучали первые аккорды. Затем звуки оборвались и снова возникли в торжественном вступлении к первому концерту Чайковского.

Лейла представила себя в концертном зале, переполненном восторженными слушателями… Как безмятежно прожила она свою короткую двадцатипятилетнюю жизнь! Окончила консерваторию, стала преподавателем музыкальной школы по классу фортепиано. И вдруг пришло в их дом большое горе — скончался от инфаркта отец. Лейла долго не могла оправиться от потрясения. С трудом привыкала к мысли, что отца уже нет и не будет никогда.

Отец очень любил Чайковского — в особенности эти раскатистые, могучие аккорды Первого концерта: садился в кресло у окна и замирал. С первых уроков, когда маленькая Лейла неумело

Давненько Лейла не исполняла Первый концерт, просто не могла… А сегодня… Лейле казалось, что сегодня отец рядом — стоит только обернуться — сидит в кресле седоватый, поглощенный лавиной звуков, самый родной человек…

По проспекту, разбрызгивая еще не просохшие лужи, промчалась «Победа», в которой сидели двое пассажиров и шофер. Машина свернула за угол и остановилась вблизи хлебного магазина.

За витриной лениво помахивала пластмассовой лопаткой, отгоняя назойливых мух, продавщица Боброва, полноватая, флегматичная блондинка. Она заметила подъехавшую машину и, приняв их за покупателей, подтянула к весам самые пышные, румяные буханки. Из машины вышел лейтенант в гимнастерке, а за ним коренастый парень в модной полосатой тенниске и сером кепи. Они пересекли мостовую и скрылись за углом. Шофер машины остановился против стеклянной витрины и закурил. Галина Боброва от нечего делать стала разглядывать его короткую прическу, узкие, словно прилепленные к кривым ногам, брюки.

«Кавалерия, — отметила про себя шутливо Галина, — сдвинет каблуки, а меж ног теленок пройдет». Возможно Боброва еще долго рассматривала бы кривоногого, но в магазин вошла пожилая говорливая женщина, — из тех, что любят перещупать десяток буханок, прежде, чем купят полкило хлеба. Покупательница сетовала на причуды погоды, больную печень и базарную толчею.

— Собралась выйти за хлебом — глядь дождь. Думаю пережду. Сколько же можно? Только стала надевать плащ, а дождь кончился. Поди угадай, голубушка, что будет дальше.

— Вам серого? — нетерпеливо перебила ее Галина. — Только не трогайте хлеб, я сама.

— Да уж извините — привычка. Серый-то нынче не тот. Бывало тронешь буханку, как воздушная…

В магазин вошли еще покупатели, и Боброва забыла о кривоногом водителе серой «Победы».

…Лейла с увлечением играла на фортепиано, когда в передней прозвенел звонок. Поправила халатик, пригладила волосы и побежала в прихожую. Кто бы это мог быть? Неужели мама? Звонок повторился. Лейла широко распахнула двери.

На площадке стояли незнакомый смуглолицый лейтенант и коренастый парень. Офицер добродушно улыбнулся:

— Добрый день. Вы, кажется, и есть Лейла Гейдаровна?

— Да… Но я не понимаю… Вы к нам?

Лейла отступила от двери, пропустила пришельцев, которые тотчас направились в гостиную. Прикрыв двери, хозяйка последовала за ними. Офицер без всяких приглашений подсел к столу, а его спутник застыл у рояля.

— Вы ко мне или к маме? — спросила Лейла, опускаясь на тахту. И, немного подумав, добавила: — по-моему, вы ошиблись.

— Нет, нет, я никогда не ошибаюсь, милая девушка! — Лейтенант встал и прошел в угол гостиной к секретеру. Он достал из кармана лайковые перчатки, натянул на крупные гибкие руки и насмешливо оглядел Лейлу:

— Не будем, красавица, продолжать цирк. Вы хотите играть на своем пианино?

— Я вас не понимаю, — Лейла встревоженно поднялась с места. От страшной догадки пересохло в горле. — Я прошу вас… уйдите.

— Не задержусь, если вы будете умницей. Как говорится, кончил дело — гуляй смело, — ответил «офицер». В его руке появился пистолет. — Откройте ваш секретер… Быстрей!

— Зачем? Я прошу… — пролепетала Лейла.

— Там у вас хранится миниатюрная шкатулка, сундучок… Понятно?

Лейла пошатнулась.

— Ну-ну, без истерики. Не люблю этого.

Ноги Лейлы стали свинцовыми. Она с трудом добралась до секретера, достала старинную шкатулку.

— Откройте крышку. Ключиком, ключиком, — властно командовал незнакомец в форме лейтенанта.

Дальше Лейла делала все почти бессознательно, — открыла шкатулку, пододвинула ее к «лейтенанту», едва доплелась до тахты. Ее бил озноб.

«Офицер» извлек из шкатулки пачку денег, затем в карманах его галифе исчезли кольцо, часы, браслеты, медальоны… Серебристой змейкой скользнуло на ладонь грабителя жемчужное ожерелье.

Лейла расплакалась.

— Оставьте это. Прошу вас! Это память. Оставьте!

«Лейтенант» усмехнулся и, повертев в руке пистолет, цинично сказал:

— Что угодно барышня, а черную жемчужину… Кстати, это роскошь. Советский человек должен быть скромен. И, вообще, не глупите. Ясно? Адью.

«Лейтенант» подмигнул своему молчаливому партнеру и спрятал в карман гимнастерки ожерелье. Больше Лейла ничего не видела. Она потеряла сознание. Очнулась от звука разбитого стекла. Сквозняк теребил пустую форточку…

В то воскресенье майор Акперов пришел на работу несколько позже обычного. Ночью дежурил майор Агавелов. Он встретил начальника на втором этаже и доложил:

— Полный порядок, Заур Алекперович. Видать, я везуч.

— Твоими бы устами да мед пить. А что это за бумажечка у тебя в руке?

— Рапорт, товарищ начальник. Отпуск душа просит.

— Давай-давай. Два года ты не отдыхал. Пора. — Они вошли в кабинет. Акперов прочитал рапорт и размашисто написал: «Не возражаю».

— Считай, что ты уже в отпуске, Эдуард. Езжай в Питер, проветрись.

— Спасибо, Заур, — ответил Агавелов.

— Ну, может на прощание партию в нарды?

— Сейчас принесу, сейчас, — Эдуард хотел было направиться к выходу, но в это время зазвонил телефон внутренней связи.

Акперов остановил Эдуарда и схватил трубку.

— Говорите. Записываю. — Заур пододвинул к себе настольный календарь. — Ясно. Сейчас выезжаем.

Акперов вырвал листок календаря, сложил его вчетверо и спрятал в карман пиджака.

— Чингиз Махмудов здесь?

— Да. Внизу.

— Едем… «везучий». Ограблена квартира покойного профессора Гейдара Гасанова.

Агавелов почесал затылок и, качнув головой, вышел из кабинета.

Дом, в котором жили Сона-ханум и Лейла Гасановы, находился вблизи отдела милиции. Два майора в штатском и старший лейтенант милиции Махмудов в форме подъехали туда на мотоцикле.

А с другого конца города, подгоняя шофера такси, мчалась домой Сона-ханум. Ей позвонила пришедшая в себя Лейла, коротко рассказала о случившемся. Когда Сона-ханум, вбежав в квартиру, увидела работников милиции, ей стало дурно.

Лейла с трудом протиснула сквозь сжатые зубы матери таблетку валидола.

— Прошу вас взять себя в руки, Сона-ханум, — строго сказал Акперов. — Думаю, ваши вещи найдутся.

— Не надо, мамочка, не плачь. — Лейла бережно подвела мать к тахте и усадила ее. — Ну что я могла сделать?

Акперов прошел к распахнутому окну, где стоял Агавелов, и внимательно осмотрел прилегающую часть улицы. У входа в хлебный магазин, подбоченившись, стояла женщина в белом халате о чем-то оживленно рассказывала Чингизу Махмудову. Вокруг собрались любопытные.

— Что делать, Заур Алекперович? — рассеянно спросил Агавелов.

— Искать грабителей. Но поначалу надо успокоить женщин, запротоколировать происшествие, а затем… Ну, иди поговори. Ты это лучше меня умеешь.

Эдуард прошел к потерпевшим, подыскивая какие-то обязательные в таких случаях слова утешения. Сона-ханум безнадежно развела руками.

— Скажите, вы в состоянии опознать того, кто был в форме офицера?

— Ну, как вам сказать? Я так испугалась, что и лица его толком не видела. Высокий такой. Смуглый и больше ничего не заметила… Руки у него крупные, гибкие. И пистолет… Пригрозил мне — если подниму шум…

Акперов, осматривающий секретер, подключился к разговору.

— Вы

— Представьте себе, да. Это меня больше всего поразило. Вошел в гостиную и сразу же прошел к секретеру.

— Интересно. Вы кому-нибудь рассказывали о них?

Сона-ханум ответила за Лейлу:

— Что вы? Конечно, мы никому не рассказывали, Нам это и в голову не пришло бы…

Лейла, поколебавшись, прервала мать.

— Как это никому, мама? А в прошлое воскресенье, когда у нас была Марина Сергеевна? Ты же сама показывала ей жемчужное ожерелье.

— Опомнись, доченька. Что ты говоришь?

Акперов подошел к Лейле.

— Кто такая Марина Сергеевна?

— Товарищ Акперов, моя дочь путает что-то. Марина Сергеевна — хирург окружного госпиталя. Причем здесь она?

— Мама, я ее ни в чем не подозреваю. Но зачем скрывать? Наше дело сказать товарищам все, а уж они сами знают…

— Ах, Лейла, Лейла, подумай, что ты говоришь… Начнут таскать бедную женщину по милициям. Какой позор! Я этого не вынесу. Она военный хирург, уважаемый человек. Для меня…

Акперов с укором глянул на Сону-ханум и промолчал. Эдуард, желая ослабить напряжение, сказал:

— Мы не хотим думать о вашем хирурге плохо и не намерены, как вы сказали, «таскать ее по милициям». Но не забывайте, что болтливость некоторых людей нередко помогает преступникам совершать свое грязное дело.

Сона-ханум пожала плечами и умолкла. Лейла уселась за стол рядом с Агавеловым, который уже составлял протокол.

— Что у вас похитили?

— Знаете… — Лейла немного помялась. — В шкатулке-было две тысячи рублей — сорок штук по пятьдесят рублей, эти деньги остались нам от папы. Затем мужские часы «Докса», две пары золотых часов с золотыми браслетами, два золотых медальона, два обручальных кольца, два кольца с бриллиантами… ожерелье из десяти нитей розового жемчуга в виде бисера. На застежке ожерелья — в золотой оправе черная жемчужина… Вот и все.

— Черная? — удивился Агавелов.

— Настоящая, черная. Этой жемчужине много лет. Подарок моей бабушке от прадеда. Фамильная реликвия, понимаете?

Агавелов удивленно посмотрел на Акперова.

— Пиши, пиши, — кивнул Акперов. — Что похитили, все пиши. Будем искать. Примерно на шесть-семь тысяч рублей похищено. Верно, Сона-ханум?

Сона-ханум горестно повела головой и ничего не ответила. Сколько стоит жемчуг, Агавелов тогда не мог даже предположить.

А внизу, на улице, Боброва оживленно рассказывала Махмудову о кривоногом шофере. Она заметила даже цвет его туфель, прическу, черный циферблат наручных часов. «Собственными глазами видела: «Победа» так себе… не новая, и, если бы не трещотка, которая пришла за хлебом, то… у меня, знаете, особый нюх на подонков. Сразу же я почуяла недоброе. А вот номера машины не помню. Не знала, что это так важно…». Больше Махмудов от нее ничего не добился.

Сотрудники милиции вернулись в отдел. Итак, было известно, что грабеж совершен двумя неизвестными, приехавшими на «Победе». Один из них в форме офицера. Преступление безусловно подготовленное. У преступников имелась предварительная информация, профессиональный опыт. Ни одного следа… Но главное — похищено уникальное ожерелье с черной жемчужиной. Его будет чрезвычайно трудно реализовать… Акперов обратил внимание Агавелова и Махмудова на эту весьма важную деталь…

— Э-эй, товарищ майор, — Байрамов теребил за плечо Акперова.

Акперов вздрогнул, вернулся к действительности. Врач и участковый инспектор Кафаров помогали санитарам кареты скорой помощи извлечь труп Мелкумова из «Победы».

— Черт возьми, — поморщился Байрамов, — столько лет работаю следователем, а до сих пор не могу равнодушно видеть смерть. На войне гибли сотнями, а как-то все было иначе… Вот всю жизнь воевал с мерзавцами, а Мелкумова все равно убили.

Байрамов горько качнул головой. Акперов подошел к нему вплотную.

— Знаешь, Фархад, эти два последних убийства, — чем-то они похожи, и это мучает меня. Прикинул в уме некоторые детали грабежа в квартире профессора Гасанова. Тайна похищенной жемчужины, как тебе известно, была связана с этим «лейтенантом». Мы начали поиски… и вот убийство Махмудова.

— Ты что-то хочешь сказать? Валяй.

— Боюсь, что нам придется…

— В общем улавливаю, как ты любишь говорить. Ты предполагаешь, что грабеж и эти убийства взаимосвязаны? Дело рук одного и того же подлеца?

— Интуицией чувствую. Это еще не все.

— Ну что ж… Опытному сыщику и карты в руки. Если у тебя есть доказательства или серьезные версии, я буду только рад. Выкладывай, что там у тебя?

— Слушай. Первое: пистолет, что был обнаружен на месте убийства Махмудова, похож на тот, которым помахивал «лейтенант» в квартире Гасановых.

— Ты хочешь убедить меня в том, что пистолет «ТТ» выпущен в единственном экземпляре?

— Нет. Я хочу сказать, что тот лжеофицер был в перчатках. На пистолете, найденном рядом с убитым Махмудовым, тоже отсутствуют следы пальцев и, кроме прочего, спилен номер…

— Допустим.

— Стреляли из «Победы». Очевидец убит.

— Кстати, убит ножом.

— Конечно. Пистолет-то подброшен. Дальше. Махмудов начал говорить с Гончаровой насчет жемчуга и…

— Тонкая нить, она обрывается. Нет основания утверждать, что три преступления совершил один и тот же человек.

— Ты прав. Об этом я скажу более основательно завтра. — Акперов глянул на часы, — то есть уже сегодня, когда Агафонов даст нам заключение по восстановленному номеру пистолета. Номер пистолета даст ответ на многое, многое…

— Это ясно. Еще что?

— Знаешь, Фархад, Гончарова очень неразборчива в выборе знакомых. Вспоминаю, как года три тому назад она завела себе приятеля — Яшку Тер-Терова. Если помнишь, это тот самый «Султан».

— Судился за убийство?

— Нет. Дело велось по изнасилованию, так сказать, по побочной «профессии». Но не это важно. Ведь то дело разбирал инспектор Махмудов. А убийство последнего произошло, когда он шел рядом с Гончаровой. Понимаешь?

— Однако «Султан» в заключении.

— Не знаю. Не знаю. Возможно, сбежал. Этот сукин сын скользок, как угорь. Мне хочется показать фотографию «Султана» Лейле Гасановой. А вдруг девушка опознает.

— Все это из области догадок. Нужно что-то веское… Гончарова может оказаться случайным совпадением. Однако, не возражаю, Заур. Действуй, я буду только рад.

5. МАРИТА

Вдали все отчетливей проступали островерхие крыши Риги. Вдоль полотна железной дороги разворачивалась и убегала назад кромка придорожного мелколесья. Порой заросли подступали к самому поезду и, казалось, вот-вот острые иглы елей чиркнут по окнам вагонов. Местами лес уходил далеко, и тогда глаз радовали ковры некошенных лугов, изрезанных петляющей проселочной дорогой. Черепичные крыши домиков выглядели ярко, празднично. Эдуард вспомнил с выжженных солнцем окрестностях Баку, о поселках с низкими каменными заборами, за которыми тяжело никнут пыльные листья инжира…

Поезд приближался к Риге, где живет Марита. Марита Лайтис, которую не может забыть его друг. Найдет ли Эдуард ее в Риге, и как она его встретит?

Только в одном был твердо убежден Эдуард: Марита, если

Поезд простучал по длинному мосту через Даугаву и медленно подполз к вокзалу.

Пятикурсники лечфака сдавали зачеты по клинической хирургии. Знания субординаторов проверял сам руководитель клиники госпитальной хирургии профессор Тилтус, одно имя которого приводило студентов в трепет. Собеседование с профессором приравнивалось к государственным экзаменам. Ничто не могло обмануть Тилтуса — ни густо заполненные страницы, ни подписи больничных врачей. За сухими строками дневника — он безошибочно угадывал и самостоятельность первых шагов будущих врачей, и подлинность самих записей.

Накануне зачетов Ян Тилтус со своим ассистентом внимательно просмотрел дневники питомцев, куда записывался каждый день практики, первые диагнозы, специфика лечения.

Марита пришла на зачет почти спокойной. На практике она поработала добросовестно, не гнушалась обязанностями нянечки, не одну ночь просидела в палатах тяжелобольных, как дежурная медсестра, работала в хирургической приемной. И все-таки, встреча с профессором немного пугала возможными неожиданностями.

Устроившись в третьем ряду аудитории, Марита еще раз перелистала свой дневник. Вроде бы все в порядке — и истории болезни вписаны, и ход несложных, самостоятельных операций освещен.

Отличившихся студентов профессор, как правило, после окончания института оставлял в своей клинике, чтобы сделать из них первоклассных специалистов. Об этом мечтала и Марита.

Начался зачет. Первой вызвали Мариту. Она вздрогнула, потом решительно прошла к столу.

Профессор откинулся в кресле, нахмурился. Марита оглядели себя — белая шапочка, тщательно отутюженный халат, все было на месте. Что же не понравилось Тилтусу?

— У хирурга, между прочим, волосы должны быть под колпачком, — проворчал профессор. — Да-с! Вы должны знать, что всякая вольность или небрежность в этом смысле, может принести непоправимый ущерб устоям антисептики.

Марита моментально подобрала волосы под шапочку.

— Простите, профессор.

— Я сделал вам замечание не из-за дурного настроения. Вы понимаете?

— Да, профессор.

— М-да. Чем вы занимались целый месяц в клинике?

Ассистент передала ему дневник студентки Лайтис. Профессор перелистал страницы.

— Травматический шок… Перитонит. Резекция… так-так. Ну-с, весьма серьезно. Начнем хотя бы с этой больной… Вот, — Юрнас — сорок один год. Что вы скажете, студентка Лайтис?

— Это было нелегко. Больная поступила с жалобами на печень, утверждая, что у нее рак…

— Хе-хе… Сама утверждала?

— Да, профессор. Но впоследствии оказалось, что она страдает холециститом. При пальпировании прощупывалась увеличенная печень. Это сильно затрудняло диагностирование. Больная убеждала меня, что ей всегда помогала грелка, а в этот раз при приступе получилось наоборот: боли резко возросли. Количество лейкоцитов увеличилось до восемнадцати тысяч…

Марита говорила смело, уверенно. Чуть заметной улыбкой подбадривала ее ассистентка. Да и сам профессор перестал разглядывать свои желтоватые от йода ногти.

— Уф-ф! — прикрыв за собой дверь, вздохнула Марита. Такой усталой, широко улыбающейся, увидел ее Стасик со стоматологического.

— А хорошие зубки — залог здоровья! — обычной шуткой приветствовал он ее. — Ты почаще улыбайся так, Марита.

На людях Стасик всегда дурачился, надменно щурил глаза, копируя профессора Тилтуса. А стоило ему остаться наедине с ней, как он пытался вызвать Мариту на разговор, которого она старательно избегала. Подруги, беспрестанно упрекавшие ее в холодности, были далеки от истины. Не знали они Мариты, ее нелегкой, путанной судьбы.

Не обратив и на сей раз внимания на шутки Стасика, Марита протиснулась к выходу. Скорее на воздух, на воздух! — Сложила на ходу халат, сунула его вместе с колпачком в сумку и, накинув свою старенькую болонью, выбежала на улицу.

Она станет врачом, профессор не только похвалил ее, но и руку церемонно пожал, как коллеге! Еще год с небольшим и она войдет в клинику, сделает свой первый самостоятельный обход в сопровождении сестры. Ее будут называть «доктор».

Размечталась Марита, шагая по залитому солнцем бульвару. И даже Стасика не заметила рядом, пока он решительно не преградил ей дорогу.

— Говорят, ты произвела фурор… Я хочу искренне поздравить тебя, Марита.

— Спасибо, Стась.

— Ассистентка вышла из аудитории в диком восторге. Еще немного и она заговорила бы призывами: «Будьте, как Лайтис!».

— Хватит, ты уже перебарщиваешь.

Она хотела уйти, но он удержал ее за локоть.

— Надо же отметить. И сейчас же, немедленно! Считай, что госэкзамен по хирургии… Словом, все будет о-кей! Старик подтаял…

— Не преувеличивай.

— Клянусь! По этому случаю предлагаю коктейль. Твой любимый — лимонный.

— Нет, Стасик.

— Отказываешься? От лимонного?

Марита медленно пошла по аллее к бассейну, Стасик покорно поплелся за ней.

— Ты знаешь, что такое несчастье? — вдруг спросила Марита.

— Ну, конечно, — растерянно ответил он. — Несчастье, когда увели жену, украли лотерейный билет, выигравший «Волгу», не тот зуб вырвали…

— Чудак! Впрочем, тебе это трудно представить. Ты же только начал свою жизнь…

— Не понимаю, Марита, о чем это ты? Цену нашей дружбе я знаю. Вот уже два года…

Она вскинула брови.

— Что такое два года? Человека трудно разглядеть и в пять лет.

— Брось ты эту философию, Марита!

— Нет уж, Стасик, выслушай. Я не хочу, чтобы у моих подруг складывалось обо мне ложное мнение. Выслушай. Так надо.

— О чем ты? Может быть это банально, но человечество не придумало иных слов. Я люблю тебя, Марита. Я люблю тебя. И ничего не хочу знать.

— Побереги эти слова, Стась, для другого случая. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Но я тебя люблю!

— А я нет. И очень прошу, если мы не можем быть добрыми друзьями, оставь меня в покое. — Она строго посмотрела ему в глаза и медленно прошла вперед.

— Послушай, Марита, — не отставал Стасик. — Думаешь, я отступлюсь?

Разговор принимал нежелательный оборот. Марита с трудом сдерживалась, чтобы не надерзить ему.

— Мне лучше знать тебя, Марита, — улыбнулся Стасик. — Как говорит Руставели «и для каменного сердца, есть алмазное копье».

Она улыбнулась.

— А ты убежден, что у меня есть сердце?

— Могу сомневаться в отсутствии зуба мудрости, но уж сердца…

— Что ж, ты не ошибся. Есть сердце, Стасик, но оно принадлежит другому. А сердцу, как говорят поэты, не прикажешь.

— Кто он? — возбужденно спросил он. — Я должен поговорить с ним.

— О, Стась, мне тебя жаль… Только не дуэль! Ты не справишься. Будь здоров.

Она усмехнулась, махнула ему рукой и торопливо зашагала по улице. Уже на перекрестке Марита незаметно оглянулась. Стась все еще стоял на краю тротуара, как слепой, ожидающий чьей-то руки, чтобы перейти улицу…

Марита жила на окраине города, на дорогу домой уходило не меньше часа. И все-таки каждые два-три дня она, сделав крюк, шла на Главпочтамт, подходила к окошечку «До востребования». Писем из Баку не было…

Весь апрель Марита пролежала в постели с воспалением легких. Только

Шло время. Марита терпеливо ждала писем. Грустно было слышать: «Нет. Вам пишут…». Грустно и обидно.

Марита подошла к трамвайной Остановке, с трудом втиснулась в вагон… Эдуард, шедший по бульвару Падомью к той же остановке, опоздал только на минуту. Трамвай тронулся…

Эдуард подошел к справочному киоску. Худощавая, белокурая, с чуть подсиненными веками латышка кокетливо улыбнулась ему:

— Скажите, как мне проехать на улицу Августа Деглавы, — спросил Агавелов.

— Смотря в какую часть, геноцвали. Я бы показала, но до перерыва двадцать минут, — весело ответила девушка.

— К костелу, — как можно суше сказал Агавелов.

— Трамвай номер три, угол Авоту, гражданин! — ответила она и с обидой захлопнула окошечко перед самым его носом.

Эдуард лукаво подмигнул ей через стекло… Оставалось зайти в магазин, чтобы не ввалиться в гости с пустыми руками. Да и поиски такси в чужом городе обычно отнимают немало времени.

Марита вышла из трамвая у небольшого скверика. Это была окраина города — тихая, малолюдная. Дом, к которому шла Марита, потемнел от времени и казался заброшенным. Напротив, обнесенный оградой причудливого литья, высился готический костел. Четко вырисовывались низкие облака, которые, казалось, вот-вот заденут шпили. Древняя величавая красота храма всякий раз открывалась Марите по-новому, вызывала восхищение. Вот и сейчас она убавила шаг, зачарованно следя за игрой солнечных лучей в узких витражах костела.

В это время у старого тополя затормозило такси. Марита скользнула взглядом по вышедшему из машины пассажиру и обомлела.

— Нет, не может быть, — подумала она и зажмурилась, словно перед ней возник призрак. А когда она открыла глаза, призрак стоял почти рядом, живой, не менее удивленный, обрадованный.

— Эдуард! — Марита бросилась к нему, уткнулась лицом в жесткую ткань плаща. Нет, конечно, она не зря фанатически верила в счастливый случай! Заплакала от радости, потом рассмеялась, затеребила Агавелова.

— Ну перестань, ну хватит, — смутился Эдуард. — Я слушал сводку, вроде бы осадков не предсказывали. Перестань, Марита, а то от слез твоих рубашка промокнет…

6. ПЕРВЫЕ СЛЕДЫ…

Перед Фархадом Байрамовым лежали три серые папки, — уголовные дела о грабеже в квартире Гасановых, убийствах офицера милиции Махмудова и гражданина Рафаэля Мелкумова. Пока в каждом деле по три-четыре странички, увы. Причем, не отвечающих на главный вопрос — кто? Кто похитил жемчуг? Кто застрелил Махмудова? Кто? Кто? Кто?

Байрамову в эти дни пришлось перекочевать в кабинет Акперова. Обычно этот союз на первый взгляд абсолютно несовместимых характеров — спокойного, выдержанного Байрамова и нервного, порывистого Акперова — давал самые неожиданные эффекты. Во всяком случае, работать они вместе умели. Вот и сейчас, они сидели друг против друга, разделенные тонкими серыми папками.

— Все три дела будем расследовать отдельно, но в случае установления связи между ними, объединим в одно производство. Согласен? — предложил Фархад.

Заур кивнул.

— Ну что ж, я, пожалуй, начну с ограбления Гасановых.

Марина Сергеевна Белякова явилась на вызов без промедления. Она добрых четверть часа говорила о своей работе, о «милой Соне-ханум», но на главный вопрос так и не ответила.

— Давайте конкретней, Марина Сергеевна. Кому вы говорили о драгоценностях Гасановых?

— Видите ли, как женщина, я могла восхищаться этими вещами при разных обстоятельствах… Но сказать, когда, где я рассказывала о своем визите к Соне-ханум не могу, просто не припомню… Нет, не помню.

Марина Сергеевна смущенно отвела взгляд. Не хватило решимости рассказать о том, как подробно и многословно рассказывала она врачу Симоновой про жемчужное ожерелье, однажды увиденное у Соны-ханум. Скрыла, потому что Симонова была беременна и Белякова опасалась, что вызов в милицию может кончиться неприятностями.

Проводив Марину Сергеевну, Акперов решительно заключил:

— Белякова сказала не все.

— Почему ты так думаешь?

— Она болтлива, как сорока. Не сомневаюсь — болтала и о черном жемчуге. Непонятно, какой смысл скрывать…

— Что ж, если хирург хитрит, есть смысл установить ее связи. — Байрамов медленно прошелся по кабинету. — Что же мы имеем? У нас есть пистолет «ТТ», мундштук, и… Эра Гончарова. Если она вспомнит знакомую, на которую намекал до гибели Махмудов…

Оставшись один, Акперов вызвал к себе Ибрагимова.

— Срочно установи в какой исправительно-трудовой колонии отбывает срок наказания заключенный Яков Тер-Теров. Кличка «Султан».

— Что-нибудь известно? — посмотриолюбопытствовал Ибрагимов.

— Не торопись. Кстати, посмотриолюбопытствовал Ибрагимов.

, как обстоит дело с наш, как обстоит дело с нашим пистолетом. Не задерживайся. Я жду!

— Слушаюсь.

Акперов по телефону пригласил к себе Лейлу Гасанову. Вскоре она была у майора. Заметив отсутствие Агавелова, девушка осторожно сказала:

— Заур Агавелов обещал разыскать наши вещи. Видно слова у него расходятся с делом, не так ли?

— Он выполняет свое обещание, — уклончиво ответил Акперов.

— Ищет преступников? Скоро вернется? Ой, как интересно!

— Я вас пригласил, Лейла Гейдаровна, вот почему. — Акперов разложил перед ней с десяток фотографий. — Посмотрите на этих людей. Напоминает ли кто-нибудь из них грабителя в форме офицера? Прошу вас, будьте внимательны.

Лейла всматривалась в каждое фото напряженно, казалось, что она вот-вот опознает человека, на которого Акперов делал ставку. Но вскоре девушка равнодушно отодвинула от себя все фотографии и отрицательно качнула головой.

Первая неудача расстроила Акперова.

— Такие огромные глаза и полное отсутствие элементарной наблюдательности, — размышлял Заур, когда Лейла ушла. Ему, конечно, очень хотелось, чтобы потерпевшая встрепенулась над фотографией Якова Тер-Терова. «Султан» просто не шел из головы.

— Ничего, Лейла Гейдаровна, — подумал он, — хоть вы и не узнали, оставим его все-таки в запасе.

Как назло, не появлялся и Ибрагимов. Может напал на след? Неужели так трудно позвонить?

Мысль о том, что где-то на улицах, может, совсем близко, ходит опасный и жестокий преступник, не давала покоя. Акперов вспомнил свою беседу с Эрой Гончаровой и подумал: «Неужели Эра не была случайной фигурой в этой истории?..»

Эра с трудом приходила в себя после перенесенного потрясения. Хотя Акперов и заверил ее, что она вне подозрений, девушка не могла избавиться от чувства смутной вины. Что ни говори, а в смерти Чингиза Махмудова в какой-то степени повинна и она, Эра. Если б не их встречи, не поздние проводы,

Акперов сказал ей, чтобы она держала с ним связь, — возможно понадобится. Почему? Неужели ее все-таки подозревают? Нет, не может быть. Акперов умный, он поверил ей! Поверил, хотя следователь слишком долго допрашивал ее. Эра уверена, что и следователь того же мнения — не она убийца Чингиза.

Смеркалось, когда Гончарова возвращалась с работы. Вышла из трамвая, медленно поплелась по той же дороге, по которой шла недавно с Чингизом. Все здесь стало для Эры невыносимым: дом с тяжелыми решетками на окнах, темный, захламленный проход во двор, гнилая лужа под краном. Совсем недавно все это казалось терпимым, а сейчас каждый угол вызывал неприятное ощущение.

Эра неторопливо поднялась на крыльцо, вошла в галерею. Бабушка Ануш — соседка, как обычно, сидела на своем сундуке, в руках ее быстро двигались спицы. Внуков становилось все больше, и Ануш спешила им что-то связать.

— А у тебя, доченька, гость, — объявила старушка.

Гончарова подумала, что ее ждет Акперов. Распахнула дверь своей комнаты и с трудом сдержала крик…

Акперов терпеливо ждал возвращения Ибрагимова. Было уже за полночь, когда он появился. Веселый, чем-то взволнованный, он остановился посреди комнаты и вытер платком взмокший лоб.

— Почему так долго? — сухо спросил Акперов.

— Выполнял ваше распоряжение, товарищ майор. Исправколония, где отбывает срок заключения Яков Тер-Теров установлена. — Ибрагимов протянул начальнику справку. — По восстановленному номеру пистолета «ТТ» пришлось искать ориентировку. Настойчивость проявил эксперт Агафонов.

— Ну и что?

— Ориентировка поступила в филистерство в 1948 году из города Львова. Этот пистолет принадлежал участковому уполномоченному младшему лейтенанту Степану Николаевичу Горе. В ориентировке указывается, что Гора был убит в схватке с опасным бандитом, а пистолет похищен.

— И все?

— Да.

— Не густо. А кто же похитил оружие, ничего не сказано?

— Нет, товарищ майор.

— Ну и ну, — Акперов с досадой хлопнул себя ладонью по колену и проворчал: — лопухи… послушай, капитан, а что если тебе поехать по следам этой ориентировки? Ты бывал во Львове?

— Нет, никогда.

— Я понимаю, что это не сулит нам больших перспектив, однако, придется ехать, дорогой Азад. Сам понимаешь — три преступления и ни одно не раскрыто! А время идет.

— Значит, поиск Яшки пока отпадает? — спросил Ибрагимов. Акперов покосился на сотрудника, ничего не ответил.

— Ясно, — выдохнул капитан. — Но я не все еще доложил вам. — Вы помните Галину Боброву?

— Это кто, продавщица? В булочной, рядом с домом Гасановых?

— Да. Прежде, чем поехать в министерство, я столкнулся в ней, прямо у райотдела.

— Зачем приходила?

— Искала Махмудова.

— Кого?

— Говорит, не знала, что убит. Расплакалась даже. Сказала, что сегодня у кинотеатра Низами, по улице Щорса, видела ту самую «Победу» и кривоногого шофера, записала номер машины и побежала прямо к нам. Представляете, какой молодец?

— Зачем же ты тянул, Азад? — радостно спросил Акперов, закуривая сигарету. — Ну-ка, садись, выкладывай:

— Вот номер «Победы» — АЗИ 30—05. Я решил проверить по учетной группе ГАИ и был поражен. Либо Боброва ошиблась, либо это случайное совпадение. Владельцем оказался знатный буровой мастер, Герой Социалистического Труда Али Ага Нейматов. Не знаю, что и думать.

— Гм! И ты решил сложить оружие? У почтенного Али Аги, очевидно, есть сын, племянник! Адрес известен? Надо немедленно проверить стоянку, установить, кто из родственников водит машину. На стоянке поставить пикет и, когда шофер сядет за руль, сдать его под наблюдение. Это сделает другой сотрудник, а ты готовься к поездке во Львов.

— Ясно!

— За добрую весть благодарю. Первый след! Даже на душе легче стало. Надо позвонить Байрамову… Ну, а ты иди, дорогой, иди. Организуй наблюдение за стоянкой. Срочно!

7. …И ПЕРВОЕ ОГОРЧЕНИЕ

На другой день Акперов уже в шесть часов утра был в кабинете. Нетерпеливо ждал Байрамова и сообщений от опергруппы, высланной на место стоянки «Победы» 30—05. Надеялись, что шофер этой машины выведет сотрудников на след грабителя, похитившего черный жемчуг. В 6 часов 40 минут раздался звонок. Говорил Ахундов, молодой оперативник. Он доложил, что стоянка «Победы» находится в районе пятого хлебозавода. Водитель Икрам Худиев — племянник Али Аги Нейматова. По заявлению дворничихи, которая знает Икрама с детства, парень вполне приличный, спокойный, учится в мореходном училище, собирается стать штурманом.

Акперов терпеливо выслушал первый рапорт, приказал продолжать наблюдение и сам продиктовал машинистке запрос в исправительно-трудовою колонию, где отбывал наказание Яков Сейранович Тер-Теров. В девять часов утра пришел Фархад Байрамов и, прежде чем заговорить, переложил бумажки в серой папке. А это было недоброй приметой.

— Твое решение одобряю, — сказал он, наконец. — Запасной ход, это остроумно. Кашу маслом не испортишь. То, что Ибрагимов полетел во Львов, тоже неплохо. Ведь и я думал, что мы должны выйти на след матерых преступников. Однако боюсь, как бы нам не напороться на таких, которых придется искать по всей стране… И вообще…

— Не понимаю, что «вообще». С одной стороны я сделал хорошо, — Заур стал сердиться. — С другой, плохо. Стало быть, не следовало посылать Ибрагимова? Сидеть сложа руки, пока преступник придет сам и скажет: — Добрый день! Я убил, я ограбил…

— Я этого не сказал. Не преувеличивай. Ты же сам понимаешь: убийство Степана Горы произошло в 1948 году, убийца неизвестен. И когда это было? При царе Горохе. А вдруг убийца из тех, которых ищут годами. Нам не это, не это нужно. По горячим следам… и все такое.

Акперов нахмурился.

— Можешь ты когда-нибудь ясно выразить свои намерения и мысли?

— Могу, дорогой. Ты горячишься и мешаешь мне сосредоточиться.

— Знаешь, давай не будем тратить времени на разговоры. Кого ты намерен сегодня допросить?

— От допросов воздержимся. Можем вспугнуть…

Полистали тонкие папки, помолчали. Ожидание становилось невыносимым… Ахундов позвонил только в полдень. Он доложил, что в 8.00 утра «объект наблюдения» сел в машину и поехал в мореходное училище. Спустя два часа покинул училище и стал колесить по городу, занимаясь халтурой. В полдень он вновь приехал в училище. Сейчас он в здании. В машине никого нет.

— Гм… Хороший парень. Познакомиться не мешает. — Акперов приказал задержать Икрама Худиева под любым, не вызывающим подозрения предлогом и доставить в отдел милиции.

И вот Худиев, задержанный за халтуру, сидит в кабинете Акперова. Внешность

— Машина, на которой вы ездите, принадлежит Али Аге Нейматову?

— Да, товарищ майор.

— Почему вы занимаетесь халтурой? Не стыдно вам?

Молодой человек понурил голову, вздохнул, всем своим видом изображая раскаяние.

— Молчите? Вот мы поставили машину на «штрафную», решили сообщить о ваших делишках в училище и по месту работы дяди. Будет хорошо?

— Я прошу вас, — встрепенулся Икрам, — очень прошу! Не делайте этого. Я совершил ошибку, даю слово…

— Слово? А дорого стоит ваше слово?

— Я никогда не врал. Не так воспитан.

— Что ж, поживем — увидим. Скажите, сколько у вас есть друзей среди военных?

— Военных? — Худиев улыбнулся. — Никаких друзей у меня нет среди военных.

— Ну, конечно. Так я вам и поверил. А забыли тот воскресный день, когда шел дождь. Кого вы возили по городу, а?

— Товарищ майор, я же за халтуру извинился. Больше этого не будет.

— А все-таки, кто они? Лейтенант и тот, что был в полосатой тенниске?

— А-а, вспомнил! Грешен. Они меня остановили на 8-м километре и попросили подвезти в город по делу и обратно на Восьмой.

— Вы скажете, что привезли и увезли их бесплатно. Не так ли?

— Не буду врать. Они дали мне десять рублей. На эти деньги я купил тормозные колодки для машины.

— За десять рублей? Два таких конца?

— Разве этого мало? Лейтенант сказал, что он из Грузии. Назвал себя Мишей… Михо… Приглашал еще в гости.

— М-да. У вас есть вопросы? — обернулся Акперов к Байрамову.

— Есть. Опишите этого лейтенанта, молодой человек.

— Ну, как описать? Ростом он чуть выше меня, смуглый. Губы толстые. Усики. А все остальное обыкновенное.

— Где вы их посадили и куда привезли?

— Сели они на остановке автобуса, что на Клубной улице, и привез туда же.

— Не к дому?

— Нет, к остановке.

Записав в протокол, Байрамов спрятал глаза за тяжелыми веками и чуть заметно кивнул Акперову.

— Хорошо. Вы свободны!

Парень облизал высохшие губы, поспешно согласился сообщить в отдел, если случится встретить «лейтенанта из Грузии»…

Результат беседы с Худиевым огорчил Акперова.

Однако «Победу» Икрама Худиева решено было взять под наблюдение.

8. «И Я ЕДУ!»

Марите все еще не верилось, что она видит перед собой далекого бакинского друга. Как он здесь очутился? Почему? Может что-то случилось? Хотелось задать тысячу вопросов. Но не могла, — смотрела на Эдуарда с опаской, боясь, что он исчезнет так же внезапно, как и появился.

— Не ожидали? — спросил Эдуард. — А ведь все просто. Взял отпуск, сел в поезд и приехал.

— Боже, что мы стоим? — спохватилась, наконец, Марита. — Я совсем сошла с ума. Идемте в дом, идемте! Я живу здесь, — она кивнула на почерневший от времени подъезд.

Двор, словно туннель, — темный, пропахший сыростью. Они поднялись по скрипучим ступенькам деревянной лестницы.

— Дом очень стар, как и сама жизнь, — словно оправдываясь, смущенно бормотала Марита.

— Пустяки…

Марита остановилась на узкой площадке, спросила чуть слышно. — А как… Заур Алекперович? Здоров?

— А что ему, черту, сделается? — весело ответил Эдуард. — По-прежнему занят чужими судьбами, все что-то распутывает. Только вот свою, кажется, запутал. Неисправимый человек.

— Разве плохо, когда человек живет для людей?

— Один мудрый поэт говорил: «Скорее жизнь свою в заботах истощи!» Не слышали? Мы и стараемся.

Марита улыбнулась. Она поняла, на что намекал Эдуард, но промолчала. Вообще, она стала немногословной. Повзрослела, и от этого тоньше стали черты ее лица… Эдуард заметил и другое: старенький плащ, сбитые каблуки туфель.

Они поднялись на последний этаж, а точнее, на чердак, оборудованный под жилье: длинный коридор, скошенный потолок, узкие, как щели, окна.

— Похоже, здесь раньше была гостиница?

— Ну, что вы? — Марита оживилась. — Развалина! Бывшее рабочее общежитие. Когда-то у меня была комната получше. Располагайтесь. Я сейчас заварю кофе. Говорят, поднимает настроение.

— Спасибо, Марита.

И все-таки, встреча была не такой, какой Эдуард ее представлял. Марита чего-то не договаривала… Бросив плащ на спинку кровати, она вышла в прихожую. Эдуард осмотрелся: даже вешалки нет. Старый облезлый шкаф, железная кровать, стол, заваленный книгами, два стула. Вот и все, что было в комнате. Как далек сейчас Заур от того, что видит он, Эдуард…

Агавелов открыл чемодан, выложил на стол коробки с печеньем и шоколадными конфетами. Его взгляд упал на газету «Ригас Балле», лежавшую поверх книги. «Ага, — подумал он, — вечерка». Пробежал Заголовки, прочел фельетон о квартирных склочниках и, перевернув страницу, натолкнулся на объявление: «Лайтис Марита Мартиновна, проживающая в г. Риге по улице Августа Деглавы… Дело будет слушаться в Верховном суде». Эдуард посмотрел на число. Поздно. Уже слушалось. Он бросил газету на прежнее место. Вошла Марита.

— Не соскучились? Кофе готов! — она поставила на край стола поднос.

— Я терпелив. Сидел и смотрел на остатки средневековья. Интересный костел. Прямо напротив окна.

— О, мой старый сосед симпатичен! Но давайте пить кофе. А это что? Конфеты? Вы, как всегда, внимательны. Спасибо, Эдуард. — Они уселись за стол. Марита разлила кофе.

— Когда я ехал сюда, думал, что встречу Мариту и столько наговорю ей. Словом, все, что накипело… И за Заура, и за себя.

Марита отставила свою чашку.

— А сейчас, сижу и не знаю, что сказать. Многое непонятно мне.

— Я заслуживаю упрека, Эдуард, — просто сказала она. — Виновата. Зимой болела тяжело, долго. Пропустила зимнюю сессию. Потом умерла хозяйка. Словом, год был трудным. Потом дела разные…

— Развод?

— Вы уже знаете? — она покосилась на газету.

— Да. Прочел. И все равно… Обидно! Выходит, не осталось в Баку человека, который в трудную минуту откликнется. Хотя бы одно письмо.

— Я писала…

— Когда-то. Знаю. А потом? Если бы видели, как Заур радовался вашим письмам! Как маленький.

— Может быть я неправа…

— Конечно. Не хотелось расстраивать Акперова! Все не так. Ах, черт! Молчали из ложного самолюбия. Как бы Заур не подумал, что… В общем, не принял за навязчивость. Верно? А он ждал. Ну, естественно, решил, как и каждый на его месте, что вы молчите потому, что все… кончилось. Обидно за вас. Нет, не обидно, зло берет! Разве можно, любя друг друга, ничего не делать, чтобы встретиться?

Марита опустила голову.

— Обижаетесь?

— Нет-нет, Эдуард. Говорите. Только поймите, не могла же я сама…

— Верно. Заура не оправдываю. Есть вещи, которые должен делать мужчина. Знаете что? Давайте вечером поговорим с ним по телефону. Решили? Ну… Теперь я немного успокоился. Уф-ф! Еще кофе, — попросил он. — Вы здорово готовите его.

Они пили молча, но в безмолвии уже не было прежнего тягостного ожидания. Эдуард вроде

— Еще кофе?

— Спасибо. Думаю, куда проще было раньше джигитам. Понравилась девушка, сел на коня, подстерег и увез. Украл… Разбирались уже потом… А сейчас? Все на уровне чуть ли не государственной проблемы.

Марита повеселела, лукаво блеснула синими глазами.

— Мне надо опасаться?

— Конечно. Лопнет вот мое терпение и я… возьму, да увезу вас. Использую, так сказать, служебное положение. Это предисловие. Теперь же, после кофе, давайте побродим по магазинам. Обожаю рижские магазины…

— Давайте, — оживилась она. — Здесь вы сможете купить кое-что для Аиды.

Эдуард кашлянул. Надо же, помнить то, о чем он сам уже забыл.

— С Аидой… все, Марита. Ничего из этого не вышло. И не будем вспоминать.

— Зачем же магазины?

— Это тайна! Впрочем, не буду интриговать старого, доброго друга. Вы, конечно, помните Пери-ханум? Так вот, эта милая женщина перед отъездом схватила меня за руку и спрашивает: «Ты едешь в Ригу?» Говорю: «Да». Смотрю, пакет мне сует. Развернул, а там куча денег. В Риге, говорит, живет моя невестка. Я знаю, что ей там нелегко. Много еще сказала, целых полчаса перечисляла то, что должна иметь невестка такой свекрови, как Пери-ханум. На тебя, говорит, вся надежда. А я что? Я обязан исполнить. Она мать. Понимаете?

— Эдуард, вы это сочинили.

— Ей-богу, истина. Ее слова…

— Но я не могу, не имею права… Мне стыдно. Прошу вас… Не надо.

— Я обязан. Я обещал.

— Эдуард, не настаивайте… Знаете, кажется, у Толстого по этому поводу очень хорошо сказано. Он писал, что несчастье человека в том, что он не может удовлетворить свои потребности. Но чем меньше у человека потребностей, тем меньше поводов быть несчастным.

— Марита, Толстой имел в виду не вас. Вы хотите, чтобы Заур меня пристрелил?

— Нет, не хочу. Но при чем тут Заур?

— Как же? Он стоял рядом с матерью и смотрел на меня несчастными глазами. Он же любит вас, любит, понимаете?

Эдуард ласково обнял ее за плечи. Она всхлипнула, уткнувшись носом ему в грудь, и вдруг горько расплакалась.

— Ну зачем ты? Разве это плохо? — сам того не замечая, он заговорил с ней на «ты».

— Нет, конечно… — она вытерла глаза. — Если бы знать заранее, что человека ждет. Разве изменишь то, что произошло? Я плачу от того, что снова надеюсь…

— Я рад. И перестань сырость разводить. Я ужасно боюсь, когда женщины плачут. Собирайся, пройдемся немного.

Эдуард с Маритой объехали весь город: побывали в старой Риге, на берегу Даугавы, на Рижском взморье, в магазинах и возвратились домой к вечеру усталые и довольные.

— Марита, — сказал Эдуард, когда они вошли в комнату, — я выйду в коридор. Ты переоденься и позови меня.

Марита чувствовала себя Золушкой, которой волшебник подарил хрустальные туфельки. В самом деле, Эдуард заставил ее купить сразу несколько платьев, плащ, жакет, туфли, словом, все, чего ей так недоставало. Десять минут шуршаний и топота острых каблучков за дверью, и вот перед ним элегантная, похорошевшая Марита.

— Ну и ну! — Эдуард восхищенно пожал ей руку. — Впору на бал.

— Спасибо тебе. Спасибо за все, за надежду, которую ты подарил мне. — Она порывисто поцеловала его в щеку и покраснела до корней волос.

Вечер они провели в ресторане «Рига», где решили отметить встречу. Марита боялась поднять голову. Ей казалось, что все только и смотрят на нее. Эдуард галантно передал ей меню, шепнув, «что хочешь… самое любимое». Но Марита рассеянно пожала плечами. За соседним столиком она заметила Стасика. Он смотрел на Мариту круглыми от удивления глазами. «Ну и пусть, — подумала Марита. — Не будет приставать».

— Отличный ресторан, — услышала она голос Эдуарда. — И, вообще, Рига великолепна.

— А ты представляешь, я в этом ресторане впервые.

— Представляю. Но ничего, мы наверстаем упущенное. Идет? Поможем ресторанам перевыполнить план…

На эстраде играл оркестр. Потом появился солист. Слова песни были Эдуарду непонятны. Но Марита тут же переводила их на русский язык:

Помолчим, потому что не найдено слов,

Помолчим, потому что вернулась любовь.

Только в милых глазах полыханье огня,

Только в музыке — радость поет для меня…

Пары поднялись из-за столиков, начались танцы.

— Ну что, Марита, помолчим? — спросил Эдуард.

Она кивнула ему с благодарной улыбкой.

— А может потанцуем?

— С удовольствием. Я когда-то говорила Зауру, что не люблю танцевать. Это неправда. Это потому, что знала — он не умеет…

Баку дали в двенадцать часов. Агавелов увлек в кабину Мариту. «Вот обрадуется Заур», — заранее торжествовал он.

— Алло! Кто говорит? Никольский? Привет, дружище! Майор Агавелов! Да-да, из Риги. Как дела? Где Заур Алекперович? Что-о? Махмудова?.. Когда? — Эдуард чуть не кричал и, казалось, руки его раздавят трубку. — Хорошо. Все ясно, — упавшим голосом заключил он и повесил трубку.

Они вышли на улицу и направились по бульвару Падомью. Марита поняла, что случилось неладное, но не решалась нарушить молчания. Потом все-таки не выдержала:

— Эдуард, так же нельзя…

Он остановился под деревом, стал шарить по карманам. Наконец нашел сигарету. Закурил.

— Заур ранен.

Марита вцепилась в его руку.

— Ранен выстрелом из пистолета. У-ух, гады! — Гнев душил Эдуарда. Марита бессильно прислонилась к стволу дерева.

— Господи, — только и промолвила она. — Не может быть… Нет, нет.

— Успокойся. Понимаешь, теперь не до отпуска. Надо лететь. Убит мой товарищ, ранен Заур.

— И я еду! И не смей отговаривать. Слышишь?

— Я не смею.

9. «СУЛТАН»

Отца своего Яшка не помнил. Работая заведующим складом в системе Азериттифака, он крупно проворовался. Тронутая жалобными письмами, мать Яшки раза два съездила в тюрьму с передачей. А потом его куда-то выслали, он больше не писал. Рос Яшка с матерью, вечно усталой и раздражительной. Жили не сытно, заработка матери хватало лишь на то, чтобы едва сводить концы с концами. С утра и до вечера: в доме говорили о деньгах. В редких случаях радостно, чаще горько, зло, завистливо. Это было единственным, что сближало брата и сестру — Яшку и Жанну.

В сороковом году мать умерла. Хозяйкой в доме стала Жанна. А что умела семнадцатилетняя девчонка? Пошла ученицей швеи на фабрику, там и встретила Николая Арзуманова. Поженились они за несколько дней до войны. Через год пришла ей «похоронка». Жанна ожесточилась от отчаяния. Жить в доме стало невозможно. Сначала Яшка просто не приходил ночевать домой,

Возвратился Яков в Баку лишь к концу войны. С удивлением отметил перемены, происшедшие в сестре. Материнство, казалось, успокоило, остепенило ее. Правда, Яшке так и не удалось узнать, от кого родила сестра смышленого, лобастого мальчишку. На работу Жанна не жаловалась — она бойко торговала в киоске «воды и сиропы». Не пожалела денег, приодела брата. Яшка обещал сестре, что начнет жизнь заново, пойдет работать. Вскоре, действительно, он стал неплохо зарабатывать, даже купил модный габардиновый макинтош. После долгих расспросов Яшка объяснил сестре, что работает техником на номерном заводе и не имеет права особенно распространяться. Жанна не подозревала, что брат по-прежнему промышляет карманными кражами и даже известен в воровском мире под накрепко приставшей к нему кличкой «Султан».

Несколько лет ничто не нарушало их размеренной жизни. Жанне нравилась и избранница брата — скромная, вежливая девушка Эра. Правда, Эра не баловала Яшку вниманием, встречалась с ним редко и то, чаще всего в присутствии Жанны. Яков старался понравиться ей, стал мягче, откровенней, делился с сестрой — просил, чтобы Жанна помогла ему сблизиться с Эрой.

И однажды, поздним вечером, Эра прибежала к Жанне в слезах, рывком расстегнула блузку, обнажив кровоподтеки и ссадины на плечах, груди. Жанна встретила Эру холодно — сама, мол, путалась, сама и разбирайся — я знать ничего не знаю.

Эра обратилась с жалобой к прокурору.

Розыском Якова Тер-Терова по заданию Акперова занялся молодой оперативник Чингиз Махмудов. Тогда-то на суде и раскрылись подробности Яшкиной «работы» на номерном заводе. Жанна не на шутку струхнула. Даже прощаться с братом не пошла. На восемь лет осудили. Писал он сестре из Северного Казахстана аккуратно. Просил не оставлять в беде, обещал заслужить досрочное освобождение. И вот что удивляло Жанну — не было письма, в котором брат не вспомнил бы об Эре. То клялся «рассчитаться», то спрашивал как она живет. А один раз даже попросил Жанну раздобыть ее фотокарточку…

Первомай в исправительной колонии отмечали торжественно. После митинга заключенным показали кинофильм «Дело № 306». Но кое-кто ушел с середины сеанса подышать свежим, воздухом.

Солнце припекало. Приятно было отдохнуть в тени старого дуба, что рос в зоне. Именно здесь и уселись двое заключенных — один с худощавым, резким, побитым оспой и все-таки по-мужски красивым лицом, другой — помоложе, розовощекий, с глубокими, воровато бегающими глазами. Первый официально числился Матвеем Чуйковым, второй Эммануилом Шлимовичем. Оба — одесситы. Оба досиживали полученные за разные преступления сроки и «скорешовались» как земляки.

— Собирают, показывают кино, — пробурчал Чуйков, недовольно морщась, — хвастаются, как нашего брата случается подцепить. Ты ж понимаешь, Моня… Расчет на фраеров. — Он покосился на собеседника, который жадно уплетал кусок колбасы.

— А ты, Матюша, подальше от политики, — буркнул Шлимович. — Кино — та же политика. Наше дело отбыть срок и в Одессу-маму… — Там сейчас каштаны зацветают, — он вздохнул. — Ты лучше спел бы что-нибудь почувствительней. Спой за Одессу, за девочек.

— Гляжу на тебя, Моня, дурь у тебя в голове. «Одесс-а-а… Девочки»… Что-то я тебя не помню ни на Дерибасовской, ни с девочками. Сопляк ты еще, Моня.

— А я с Молдаванки, с Мясоедовской, шо тебе еще надо? Спой, Матюша.

Чуйков махнул снисходительно рукой, взял гитару и негромко забасил:

Воробушек тихо рыдал,

Прижавшись к кусту сирени.

Он душу свою изливал,

Он пел о любви и измене…

Матвей не допел и рванул струны. Долго скручивал цигарку, проклиная какую-то «зануду», что сгубила его, подсекла на корню.

— Ты о чем, паря? — спросил Шлимович.

Чуйков растянулся на земле и накрыл ладонью глаза.

— Была у меня Валюша. На телеграфе работала. Познакомился я с ней в Аркадии. Ох, и пела ж, вот пела! А как узнала, что вор я — крышка. Прямо так и сказала: «Станешь, Матвей, человеком, тогда можешь рассчитывать на меня. А вора не могу любить». Хотел я бросить темные дела. И бросил бы. Но вот же «Сова», гад, обработал меня. Пощупали дачку одну. В общем, влип снова. Она даже на суд не пришла. А потом уже вся жизнь наперекос пошла, в черную полосочку.

— Девкам веры нет, Матвей, — буркнул Моня.

— Веры нет? Дурак ты! А кому охота иметь дело с вором? Вот выйду из колонии и амба. Чтоб как у всех, дом, дите…

— Ты же, керя, не из того теста! Ты же не фраер.

— Плохо знаешь меня. На четвертую судимость не пойду. — Моня рассмеялся.

— Давай, давай, завязывай и меня научи, ежели выйдет.

Матвей хотел что-то ответить, но в это время к ним подсели Яшка-Султан и Сашка Киреев — веснушчатый, рыжеватый парень.

— О чем толкуете, братишки? — спросил Яшка, щуря черные, маслянистые глаза.

— Говорили о том, как ты план на сто тридцать дал. Образцово-показательный, чтоб я так жил, — захохотал Шлимович.

— Чего ржешь, не нравится?

— Ты, Султан, не темни. Такой как ты, никогда мужиком не станет. Дело говорю…

Чуйков поднялся на локтях и косо глянул на Моню. Тот сразу приумолк, даже челюсти его задвигались медленней.

— Спасибо, Матвей, за подарочек, — с неожиданной серьезностью сказал Тер-Теров. — Буду в Одессе, проведаю. Говорят, город у вас…

— Одесса-а-а, — тоскливо протянул Чуйков. — Хоть бы одним глазом… По утрам над лиманами туман ходит.

— А таможенная площадь? — вздохнул Моня. — Шоб я так жил, место… Закачаешься.

— А думаешь Баку хуже? — спросил Яков. — Срок дали ни за что. Баба заложила.

— Это, как закон. Бабам ничего не стоит.

— Ничего, еще свидимся. Припомню. А пока, как говорится, доверие надо зарабатывать. Видишь, усы для солидности отрастил.

— Тебе личит, — лениво отозвался Чуйков. — Слышал, что вольную тебе хотят дать. Не шибко верится, но чем черт не шутит.

— Треп. По моей статье не дождешься. Время не то. Воры завязывают. Агитацию такую развели. Клюют сопляки. Из-за них и нам жизни не стало. Поперек не попрешь… — Яков встал. За ним поднялся Саша. — Бывайте, одесситы.

…Яков опустил руку на плечо низкорослому Кирееву и, шагая с ним в ногу, стал его уговаривать.

— Послушай, Сашок, может рискнем, а?

— Не могу, Яша. Боюсь. Лучше отстучу год.

— Ну, что ж, не настаиваю. Тебе видней. Только адресок не забудь подкинуть. Твоих проведаю, а если пойдут по следу, пересижу…

— Это можно.

…Двадцатого мая, недалеко от зоны, где рубили лес заключенные, Яков Тер-Теров оглушил конвоира дубинкой и скрылся в лесу. Организованное преследование не дало результатов. Преступнику удалось скрыться…

Городок Белозерск, где жили

У Яшки сладко заныло сердце.

Прошла томительная минута, прежде чем дверь отворилась. На пороге стояла девушка с пышной русой косой на плече. «Светлана», — догадался Яшка. Удивительно, что милая, женственная, она все-таки чем-то походила на своего рыжего, нескладного брата.

— Вы к нам? — спросила она.

— Вы Светлана?

— Да, а что?

— Здравствуйте, я инженер Балаев. Можно?

Приветливо улыбнувшись, Светлана отступила, пропустила в квартиру элегантного, симпатичного гостя.

— Скажите, пожалуйста, Александра Павловна дома?

— Да-а.

— Превосходно. Я, собственно, к ней. От вашего брата Саши Киреева.

— От Саши! Заходите, заходите…

Гость вошел в прихожую. Светлана побежала в комнату.

— Мамочка, тут от Сашки! Инженер один, — донесся ее голос.

Встреча была радушной. Гостя пригласили в комнату, усадили за стол. То и дело смахивая слезинки, Александра Павловна достала домашние соленья, наливку. Едва дождавшись, пока гость перекусит, они засыпали его вопросами. Киреевых интересовало все: когда Саша возвратится, как себя ведет, похудел ли, скучает ли по дому…

Яшка отвечал мягко, вежливо. Светлана, усевшись на стул рядом с гостем, поглядывала на него с нескрываемым любопытством. К концу обеда, «вдруг вспомнив» о записке, «инженер», протянули ее Александре Павловне.

«Дорогие мама, Светик! — прочла вслух Александра Павловна, — товарищ, который вам вручит записку, хороший парень. Целую вас, Саша!» — Она заплакала, сложила записку и отдала ее Светлане.

О себе Тер-Теров рассказывал очень убедительно, глядя на мать и дочь почти виноватыми, искренними глазами.

— Я не уголовник. Так случилось… Работал на стройке в Ростове. Я сам ростовчанин. Ну и не досмотрел кое-что, доверился прорабу. Вот и попался…

— Ох и законы-то, господи! Ни за что, ни про что ломают жизнь человеку, — Александра Павловна вздохнула. — Вот Сашка наш. Какой он вор? Да он курицу чужую не возьмет, а три года дали.

— Ему кажется дали за соучастие?

— Да, да, за соучастие. Сбили с толку соседские ребята. Санька и Коля. Эти уже отпетые, по десять лет получили.

— Не горюйте, скоро будете вместе.

Яшка-Султан, назвавшийся Михаилом Балаевым, уже неделю гостил у Киреевых. Как-то незаметно они перешли на «ты» со Светланой, стали бывать в кино, на танцах. Иногда, будто забывшись, он брал ее под руку. И тут же смущенно извинялся… Словом, Яшка пустил в ход весь свой опыт бывалого соблазнителя. Светлана доверчиво тянулась к нему. Поняв, что девчонка увлеклась, Яков однажды с грустью заявил, что пора ему, дескать, возвращаться на родину, в Ростов. Светлана запротестовала. Александра Павловна, собиравшаяся на ночную вахту, с трудом упросила гостя остаться еще хоть на денек. Яков, для виду поколебавшись, согласился. Мать отправилась на работу. Вскоре и Яков ушел.

— На пять минут, — пообещал он расстроенной Светлане.

Вернувшись, поставил на стол бутылку коньяка, сладкое вино, сунул девушке кулек с шоколадными конфетами.

— Ты ведь ничего не знаешь, — объявил он Светлане, — мне сегодня двадцать шесть лет…

— Ой! А что же ты не сказал раньше? И мама ушла…

— Ничего. С мамой можно отметить эту дату и завтра, а сегодня… Разве нам плохо вдвоем?

Девушка смущенно потупила глаза.

— Лучше бы с мамой…

Яков произнес пышный тост. Светлана с трудом выпила первую стопку коньяка. Через несколько минут ее захлестнуло веселье. А «Миша» все говорил, говорил какие-то горькие слова о своем одиночестве, о том, что никогда не сможет забыть ее глаз, голос.

Никто, никогда не говорил так с этой милой, курносой девушкой из Белозерска. Светлана уткнулась в Яшкино плечо, заплакала счастливыми, пьяными слезами. Потом выпили еще по стопке. Яков включил проигрыватель. Светлана танцевала, тяжело повиснув на руке партнера.

— На брудершафт? — спросил Яков, не выпуская ее из объятий.

— А как это?

Они снова выпили. Светлане стало весело. Ноги уже не держали ее. Цепляясь за Яшку, она хохотала. Когда Яшка понес ее к кровати — безвольную, ничего не понимающую, она лишь слабо улыбалась в ответ…

Уходя из дому, Тер-Теров отнес бутылки, рюмки и другую посуду под кран. Тщательно переполоскал все. Потом умылся сам и уложил в чемоданчик свои пожитки…

В ту же ночь в городке, на улице Горького, была совершена кража в универсальном магазине. Неизвестный преступник, как отмечалось в суточном донесении местной милиции, похитил из магазина на десять тысяч рублей ювелирных изделий.

Почти год скитался по стране Яшка Тер-Теров. Побывал он во многих местах, немало повидал. Но где бы он ни был, как бы лихо не жил, тоска по родному городу, как магнитом, тянула его на юг. Даже во сне видел Баку. Правда, переходить на легальное положение в его планы не входило. Он слишком хорошо знал законы! Поэтому ухитрился раздобыть себе фальшивый паспорт на имя Автандила Каспарянца. Как и где удалось приобрести его, Яшка никогда никому впоследствии не рассказывал.

Что же потянуло Якова в Баку? Дом? Жанна? Особых родственных чувств к сестре он не испытывал. Напиваясь, Яшка не хмелел, горько и зло вспоминал маленькие, теплые руки Эры, доверчиво засыпавшей на его плече. Любил ли он ее? Мог ли кого-нибудь любить циничный, бездомный вор? Яшку пугало и тревожило чувство безысходности. Его не мучила совесть ни за Светлану Кирееву, с братом которой делил он хлеб-соль в колонии, ни за множество других преступлений. Он возвращался домой с большими деньгами, всматривался в знакомые дома пригорода, уже потянувшиеся за окном вагона. Какой она будет долгожданная встреча с городом, где никто не ждал Яшку-Султана?..

10. ИБРАГИМОВ ОТКРЫВАЕТ ОДНУ ИЗ ТАЙН

Мы начали нашу повесть с короткой, забытой уже истории, связанной с залетным вором по имени Степка Кучерявый. Этот залетный вор, конечно, ничего общего с убитым Степаном Горой, участковым уполномоченным, не имел. Прилетев самолетом в Киев, капитан Ибрагимов меньше всего верил в необходимость своей командировки и поэтому решил сначала порыться в архивах Киевского управления милиции. Некоторые товарищи, выслушав рассказ инспектора, отнеслись к его приезду пессимистически, уверив его в том, что убийство, случившееся более пятнадцати лет тому назад, вряд ли можно раскрыть.

Как бы там ни было, Ибрагимов весь день знакомился с архивными делами, а к вечеру вылетел во Львов.

Город, в который Азад попал впервые, очень понравился ему. Львов знал много войн, пожаров,

Очень хотелось подольше побродить по тенистым бульварам, проспектам, паркам Львова, но, увы, капитан прибыл не на отдых…

Товарищи из областного отдела уголовного розыска довольно серьезно отнеслись к визиту бакинца. Предоставили материалы. Убийцей участкового уполномоченного младшего лейтенанта милиции Степана Горы оказался бандит и бывший главарь шайки прислужников фашистского гестапо… Степан Гора. Ибрагимов был удивлен. Ему объяснили, что сотрудник милиции Гора стал жертвой своего любопытства. Когда из госбезопасности сообщили, что разыскивается предатель украинского народа некий Степан Гора, участковый уполномоченный был потрясен. Товарищи стали косо поглядывать на Степана, и последний не выдержал. Он решил сам найти однофамильца и оградить себя от молвы. Исключительный случай…

Ибрагимов поехал на место происшествия. Небольшой хутор, раскинувшийся на холмах, встретил Ибрагимова и сопровождавшего его сотрудника ОУРа — тишиной и привольем.

Собственно, разговор произошел с единственной свидетельницей уже забытого происшествия, Евдокией Ивановной — седой женщиной, которая пережила немало неприятностей из-за своей связи с фашистским холуем. Вот что рассказала бывшая сожительница бандита.

…Скрывшись из Баку, Степка-Кучерявый совершил убийство и попал в тюрьму. Побеги, новые преступления, аресты, скитания по окраинам страны с чужим паспортом были страницами его темной жизни.

Когда советская армия освободила Львов, Степан решил попытать счастья на земле, где его не знали. Прицел у него был дальний: надеялся перемахнуть через границу и начать новую, «деловую» жизнь. Но надеждам его не суждено было сбыться. Граница оказалась на замке, он застрял во Львове. Сняв небольшую комнату на Вулецкой улице, затаился Степан. В сорок первом на Львов обрушились фашистские бомбы, началась война.

Когда немцы ворвались во Львов, Степка-Кучерявый, или иначе Степан Архипович Гора, отсиживался в заброшенном подвале дома, куда сволок на всякий случай мешок картошки, несколько буханок хлеба. Он видел, как энергично «наводят порядок» гитлеровские солдаты. Недолго принюхивался Стенка. Ему пришлись по душе эти молодцеватые, самоуверенные парни. Приникнув к щели, он жадно ловил обрывки разговоров, лающие окрики патрулей. Начал понимать Степка: худо будет евреям, большевикам, комиссарам. На рассвете мимо Степкиного оконца проволокли раненого красноармейца и где-то неподалеку расстреляли. Вскоре рядом с немцами появились полицаи. В одном из них Степан узнал известного львовского вора, промышлявшего в основном на вокзалах. Это обрадовало, придало смелости. Да и харч был на исходе. И когда в городе немного стихло, вылез Степан из укрытия, одел чистую рубаху и направился к дому Абрагимовичей, где разместилось местное гестапо.

Майор СС Якобс Фоглер внимательно выслушал жалостливые Степкины объяснения, даже похвалил за то, что своевременно объявился.

— Такой люди, как ви, нам отшень нужна. Мы приветствуем ваше решений… — Он, Фоглер, понимает Степана. Русские никогда не относились хорошо к украинцам. — Степан Гора нужен новый биографий.

Как истинный представитель самостийной Украины, Степка просил гестаповского офицера помочь в создании отряда преданных Германии местных украинцев и заверил его в том, что докажет на деле свою верность новому порядку. Фашистская контрразведка вскоре убедилась, что Степан Гора является именно одним из тех, в чьих услугах она очень нуждалась.

Еще до официального утверждения главарем банды, Степан Гора выдал и помог задержать некоторых работников Львовского уголовного розыска, которые не успели эвакуироваться из города. Испытание Гора выдержал. Тридцать отпетых уголовников выделили немцы под команду атамана Степки Гора. Немало кровавых следов оставила банда Горы, одно имя которого наводило ужас на местное население. После каждой операции профессиональный вор и убийца с удовлетворением выслушивал похвалу герра Якобса:

— Зер гут, батько, зер гут…

Степан Архипович осанисто поглаживал пышные усы, а уходя, не забывал оставить гестаповцу в знак его, Степкиной, благодарности, золотые часы или колечко с бриллиантом.

Не думал и не гадал Степка, каким недолгим и непрочным окажется «новый порядок». Он ведь и вправду поверил в незыблемость черной свастики. Когда же слух о широком наступлении Советской Армии дошел до Львова, бандит заметался, тревожась за свою судьбу.

Оставалось одно — надеяться, что хозяева не бросят его на произвол судьбы, помогут уйти от возмездия. И дабы заслужить еще большее их расположение, Степка предавал и расстреливал, грабил и жег.

Но всему приходит конец. Перед самым отступлением немцев из Львова, бандит со своей шайкой напоролся на партизан. Его банда была почти вся перебита. Сам Гора едва унес ноги. В этой схватке был убит его приятель и собутыльник Дмитрий Галицкий. Панихида по нему превратилась для Степана Горы в беспробудную пьянку. Чуял Степан: не только по другу справляет тризну. Уже грохотала на подступах ко Львову советская артиллерия. Уже нашелся смельчак — кто-то вывел углем на воротах одноэтажного Степкиного дома «Смерть предателю!».

Через несколько дней советские танки ворвались во Львов. А Гора в это время валялся вдребезги пьяный на хуторе Подгорном… Гудела, раскалывалась от боли тяжелая голова. Не сразу услышал ом стук в дверь, сначала осторожный, потом громкий. Евдокия Ивановна разбудила его. Степан поднялся с кровати, пошатываясь, направился в сени. В комнату не вбежал, а ворвался шофер гестаповского офицера.

— Красные во Львове. Герр Якобс васс…

— Чево ты мелешь? Лезут, значит, гады? — Гора подошел к окну, распахнул створки и выглянул наружу.

Над крышей, как ни в чем не бывало, летала стайка чудом уцелевших голубей. За лесной полосой ухали взрывы. Неподалеку от крыльца стоял черный «хорьх». Подполковник Фоглер, нервно вышагивал у своей машины.

Степан резко отошел от окна.

— Ну, Дуська, со старыми делами треба расстаться. Собирайся, ту-ту…

Он сунул за пояс пистолет, перекинул через плечо дорожный рюкзак и немецкий автомат. Затем, схватив Евдокию за руку, пошел к выходу.

Якобс, увидев атамана, крикнул:

— Хелло, Горя! Шнель-шнель, ви поедет зо мной. Немного шнель.

— Яволь, господин Якобс.

Степан подошел к машине. Якобс покосился на его любовницу:

— Вас ист дас, Горя?

— Це жинка моя, герр…

— О, я-я! Зер гут. Фрейлин надо оставляйть. Война, атомань.

— Герр начальник, не могу я бросить жинку, дитя под сердцем…

— О, хорошо, гут. Садись. Время мале.

Головокружительная езда продолжалась не менее двух часов. На окраине какого-то села машина остановилась. Гора и Якобс сошли на дорогу. В машине оставались шофер, адъютант Якобса и Евдокия. Подполковник достал из кармана объемистый пакет и протянул Степану:

— Ви останетесь родина, герр Горя. Это тактический штук. Мы вернемся шнель. В конверте докумейнт, деньги и инструкц.

— Хорошо, герр подполковник, — подавленно согласился бандит. И вывел из машины Евдокию Ивановну.

Подполковник торопливо сел в машину и кивнул оставшимся на дороге:

— До звидани… — На лице фашистского офицера появилась и угасла кисленькая улыбка.

Долго стоял Гора на дороге, пока «хорьх» не превратился в маленькую точку. Затем выругался.

— Ну вот и отслужились… Пошли в лис. Там зараз разберемся.

С месяц скитались по лесу Гора и Евдокия. Она родила мертвого ребенка. Степан завел себе бороду, нацепил очки, обрил голову и возвратился на хутор, где о его бандитских делах никто ничего, вроде бы не знал.

В 1948 году произошло неожиданное. Евдокия Ивановна, вернувшись с рынка, увидела у калитки милиционера.

— Вы будете жена Степана Архиповича? — спросил неизвестный.

— Я… — растерянно залепетала Евдокия и, до смерти перепугавшись, выдавила, — он здесь не живет, госп… гражданин милиционер…

Но милиционер не поверил, заставил Евдокию зайти в дом, где в это время дремал подвыпивший Степан Гора.

Участковый уполномоченный, сурово глянув на Евдокию, понял, что его двухмесячные поиски, наконец, увенчались успехом.

Разбудил Гору. Тот с притворным смущением надел на нос очки и удивленно смотрел на участкового уполномоченного, который с точностью перечислял все преступления замаскировавшегося бандита. Откуда ему, этому с неба свалившемуся однофамильцу и тезке, все известно? Стало быть, органы вышли на его след? Надо бежать, бежать. А как? Ведь у участкового пистолет. За калиткой уже стоит двуколка… Нет, не избежать расстрела.

И бандит решил играть в-банк. Чтобы усыпить бдительность работника милиции, Степан Гора мягко сказал:

— Дуся, что ж ты стоишь, собирай мои вещички. Поеду, коль власть приказывает. Ошибку надобно доказывать там, откуда прибыл товарищ.

Участковый, обрадованный сговорчивостью подозреваемого, опустился на табуретку, положил пистолет на стол перед собой и стал скручивать цигарку.

Слишком опытен был Степан Гора, чтобы не заметить упущения участкового. Внезапный удар ногой по табуретке. Милиционер свалился на пол, пистолет оказался в руке бандита. Раздался выстрел и Степан Николаевич Гора замертво растянулся у ног преступника.

— Что стоишь, дура? — прохрипел Степан. — Бежим.

Схватив свои пожитки, Гора выбежал с Дусей во двор, усадил ее на двуколку, вскочил и сам. Хлестнул коня и двуколка помчалась к лесу…

Через месяц Гора бесследно исчез, а Евдокия приехала во Львов, где, будучи принятой прокурором области, во всем призналась, рассказала и о последнем убийстве, совершенном Степаном Архиповичем Горой.

Евдокия отсидела в исправительно-трудовой колонии три года, а затем ее освободили. Больше эта преждевременно состарившаяся женщина не встречала Степана Гору — Степку Кучерявого.

11. НЕОЖИДАННОСТЬ

Стоял жаркий полдень. Длинные очереди выстроились у водяных будок, в одной из которых бойко торговала Жанна Тер-Терова. Располневшая, но все еще привлекательная, с крупными чертами цыганского лица, она притягивала клиентов ослепительной улыбкой, которая так молодила ее. Невольно задерживая взгляд на глубоком вырезе ее платья, мужчины не торопили Жанну со сдачей. А кругленькие суммы, набегавшие в конце каждого дня, побуждали ее еще щедрее расточать улыбки, а при случае и приторговывать из-под прилавка спиртным. Деньги являлись главной страстью Жанны. Когда Яшку арестовали за изнасилование Гончаровой, она не сомневалась, что ей удастся «купить» и следователя. Каково же было ее удивление, когда следователь выставил из кабинета назойливую посетительницу. Вскоре она получила от брата записку, в которой Яшка писал: «Жанна, не унижайся перед ними». И она не без тайной радости последовала его совету…

Очередь у киоска, наконец, поуменьшилась. Жанна собралась, было полакомиться куском домашнего пирога, как к стойке подошел мужчина в роговых очках, с небольшой острой бородкой. Жанна оживилась и, как бы желая продемонстрировать свою проницательность, угодливо спросила:

— Чего желаете, доктор?

— Бокал смеси!

— Сию минуту…

Незнакомец поднес бокал ко рту. В этот миг на прилавок легли чьи-то руки. Жанна чуть не вскрикнула.

— Т-с-с! Паникерша! — услышала она шипящий голос.

«Доктор» бросил на подошедшего короткий взгляд и отвернулся.

— Ты? — в замешательстве разглядывая брата, спросила Жанна.

— Нет, призрак!

— Как же? Ведь ты…

Мужчина с бородкой допил свою смесь и, извинившись, попросил стакан чистой воды.

— Жажда, — развел он руками.

Яшка недружелюбно покосился на покупателя: поскорее бы убрался.

— Чего дрожишь? — рассердился он, видя, как сестра перепугалась.

— Недавно приходил уполномоченный Махмудов. Интересовался тобой, спрашивал — пишешь ли…

— Махмудов?

— Да. Еще спрашивал, признал ли ты свои ошибки?

— Ошибки? Ха! Я их не совершал. Ясно? Говорят, Эрочка с милицией путается? Обработали гады. Думают взять голыми руками? Ничего.

— Ты что? — Жанна судорожно схватила брата за руку. Человек в очках положил на прилавок деньги и спокойно удалился.

— Не бойся, сестричка, к тебе не приду, — сказал Яков.

— Что ты? Я же сестра тебе. Если надо…

— Се-стр-а! Для меня каждая калитка сестра. Испугалась, что родного брата придется приютить в его же доме?

— Не за себя я. Что мне? Только боюсь… Заработала потом и кровью. Отберут, нищей останусь.

— Не болтай! «Султан» не из мыла сделан. Думали не вырвусь. Я еще такой фейерверк устрою — ослепнут!

— Вай, аствац! Ты же ненормальный.

— Так легче жить. — Он вытащил из кармана толстую пачку денег и передал сестре. — Здесь пять тысяч. Спрячь на черный день, жадюга.

Жанна воровато оглянулась и ловким движением опустила деньги в карман халата, заискивающе заглянула в глаза Якову:

— Об одном прошу, не трогай Эру. Она сирота. Бог не простит тебе, Яша-джан. Сам ведь виноват. Как можно было обижать девушку?

Яшка хмуро выслушал сестру, взял два стакана, сшиб их с размаху. Звякнули осколки.

— Что ты задумал опять, негодяй, чтоб ты сгорел!..

— Тихо, не твоего ума дело.

— Учти, я для тебя шага не сделаю. Заранее говорю. У меня ребенок.

Яшка ухмыльнулся.

— Ну и расти его на здоровье, сестричка. Адью.

Он исчез так же внезапно, как и появился. По крайней мере, так показалось Жанне. Прикрыв окно, она уселась на ящик и дрожащими пальцами начала пересчитывать деньги…

Когда Яшка прыгнул на подножку трамвая, мужчина в роговых очках уже сидел во втором вагоне…

Яков Тер-Теров поднялся с дивана навстречу Эре.

— Добрый вечер, Эрочка… Вот и я. Прямо с вокзала. Примешь — останусь, прогонишь — уйду. Да не стой ты на пороге. Входи.

Он подошел к ней взял за руку и увлек ее в комнату.

— Ну… Здравствуй!

— Здравствуй, — упавшим голосом ответила Эра и высвободила свою руку. В глаза бросилась бутылка коньяка, плитки шоколада на столе. Эра обошла стол, стараясь держаться подальше от гостя. Словно читая ее мысли, Тер-Теров виновато опустил голову:

— Боишься? Да ты не думай,

Эра слушала Яшку и постепенно восстанавливала в памяти тот злополучный день. Она понимала, что не от хорошей жизни Яков к ней явился и неспроста такой он словоохотливый. Искренностью старается расположить. В уголках рта что-то жалкое. А можно ли ему верить?

Она устало опустилась на диван. Настроение было испорчено. Яшка уселся напротив, на стуле.

— Я сейчас живу в Ростове, — заговорил он уже бодрее, — десятником на стройке работаю. Обеспечен. Квартирка есть. А срок мой пересмотрели, вкалывал за троих. Освободили досрочно. Все время тебя помнил, все время. Хочу, чтобы ты уехала со мной.

— Для чего?

— Как для чего? Разве у тебя здесь жизнь? Так себе, существование. Факт. Сама виновата. Не надо было собственное счастье ломать.

— Счастье? Жизнь с тобой — счастье?

— Ладно. Дураком я был. Теперь другое будет, увидишь!

Мысль о том, что осужденный на восемь лет Яшка через три года преспокойненько обосновался в Ростове, встревожила ее. Она невольно вспомнила об Акперове. Как ему сообщить? Может быть, этот человек снова что-то замышляет. Как же дать знать майору? «Султан», она в этом уверена, никогда еще не говорил правды, никогда!

— Давай-а, Эрочка, выпьем за дружбу. Пусть эта сделка будет без убытка. Сама понимаешь, человек человеку должен быть другом. Я не пришел с камнем за пазухой. Я за мир. Факт.

«Ого, каких слов набрался. Мягко стелешь, Яша», — подумала она.

— Ну что ж, мир так мир! — ответила, наконец, она без особого энтузиазма. — Возможно, ты прав. Может и вправду понял, какую гадость со мной сотворил…

— Спасибо, дорогая. Спасибочки.

Простота и незлобивость Эры усыпили его бдительность. Яшка успокоился. «Есть где бросить якорь, а потом видно будет», — размышлял он про себя.

Эра встала, подошла к шифоньеру и велела ему отвернуться. Одела халатик, накрыла на стол, сели друг против друга. Яшка наполнил стопки.

— За добрую встречу! — поднял он стопку. — Пусть все всегда будет в ажуре. Поверь, глупостей я не повторю. Перерос. Уже тридцать два стукнуло мне. Надоело бродяжить. Бабка Ануш сказала мне, что в жизни твоей перемен нету.

— Перемен нет, а неприятностей полно.

— Что такое?

— Три дня назад у нашего дома убили офицера милиции.

— Фу, черт! Чья ж это работа? Мерзавцы! — проговорил он гневно. — Постой, а ты здесь причем, а?

— Он был… Такой человек… Махмудова помнишь?

— Н-нет. Кто это?

— Уполномоченный, который…

— Ах, вот ты о ком? Тот самый, что меня тогда… Все равно, жаль человека. Ну, царство ему небесное этому… Махмудову, — качая головой, сказал он.

Эра пристально смотрела на него. Не поймешь, то ли действительно жалеет, то ли притворяется.

— Выпьем, Эра?

— Что ж, выпьем. Будь здоров, Яков.

Он залпом осушил бокал и тут же, видимо, для храбрости налил снова. Эра только пригубила свою рюмку.

— Знаешь, когда шел к тебе, слова подбирал. Думал, зачем иду? Знаю, радости тебе мало. А вот пришел. Факт. Там… Далеко… Как прижмет меня, все о тебе думаю. Вроде сдвигается что-то внутри. Может попробуем вместе, а?

— А если не соглашусь? Ну что мы будем делать вместе?

Яшка промолчал, насупился. Беспокойно задвигались под столом руки. Тяжело зашевелились за узковатым лбом непривычные мысли.

Он выпил еще стопку.

— Ладно. Поговорили, значит. Чего-то устал я, отдохнуть бы немного, а потом… Найдем общий язык.

— Пожалуйста. — Эра была рада. Кажется, успокоился, ничего не заметил. Он, Яшка, высокого мнения о себе. Пусть думает, что она забыла, простила… И все «будет в ажуре». Она ему покажет «ажур». Только б добежать до Акперова.

Яков скинул ботинки, развалился на диване.

— Ты никуда не уходи. Я чуток подремлю и мы в киношку сходим. Как раньше. Хорошо?

— Куда мне идти? Вот только со стола уберу.

Она собрала посуду на поднос и вышла из комнаты. Ногой прикрыла дверь. Раковина находилась рядом. Опустив в нее поднос, Эра отвернула кран.

Яков услышал журчанье воды и, думая, что Эра действительно занята хозяйством, прикрыл глаза: его одолела дремота.

Потуже запахнув халатик, Эра, как была в шлепанцах, выскочила на улицу…

Акперов уже собирался пойти домой, как дверь в кабинет распахнулась настежь. Эра, прислонившись к стене, перевела дух и прикрыла глаза. Изумленный Акперов осторожно взял девушку за локоть, повел к дивану и усадил.

— Что случилось?

— Простите… Он здесь, в моей комнате. Умоляю вас, не теряйте времени. Скроется, уйдет. — Она говорила отрывисто, путано.

— Кто? Объясните, в какой комнате?

— Яшка… «Султан»!

— Да вы что? Яшка?

— У меня! — она широко открыла глаза. — Понимаете, у меня! Быстрей! Умоляю вас… — Она судорожно схватила его за руку.

Акперов понял все. Значит, он здесь. Майор бросился к столу, поднял трубку, спросил дежурного — есть ли кто в отделении из оперативников. Дежурный ответил, что никого нет. Акперов приказал подготовить мотоцикл. Дорога была каждая минута. Он достал из сейфа пистолет и, поставив его на предохранитель, опустил в карман пиджака.

Они сбежали вниз. У подъезда уже трещал мотоцикл. Эра забралась в люльку. Акперов вскочил на «козлик» и тронул плечо старшины-водителя.

Мчались так, что Эра дрожала от страха. К ее двору подъехали, сбавив скорость, почти бесшумно. Акперов кинулся к темному провалу ворот вслед за Эрой, но тотчас услышал крик старшины:

— Берегись, начальник!

Все остальное произошло мгновенно. Акперов остановился, выхватил из кармана пистолет и, закрыв собой Эру, выстрелил в высунувшегося из-за угла человека. Но тот на какую-то долю секунды успел опередить его… Заур с трудом сделал несколько шагов. Нога стала неметь, наливаться жгучей тяжестью. Прислонившись к стене, Заур крикнул подбежавшему старшине:

— Тревога! «Султана» взять живьем! Звони в райотдел…

В руках старшины вспыхнул фонарик. Заур заметил, как расширились, наполнились ужасом зрачки Гончаровой.

— Боже, этот бандит ранил вас?

— Чепуха! Где здесь ближайший телефон? Бегом.

Эра стремглав вбежала во двор. Акперов ладонью зажал рану, из которой обильно шла кровь.

Да, дорого обошлась Акперову его опрометчивость. Он явно недооценил быстроту реакции Яшки «Султана» и вот результат. Теперь Акперов понял, что Тер-Теров не зря с самого начала не выходил из его головы. Теперь-то версия об участии Тер-Терова в убийстве Чингиза Махмудова обретала убедительную окраску. Только бы старшина догнал его, только бы он не успел скрыться!

Выстрелы, неожиданно раздавшиеся в городе, привлекли внимание.

12. Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ

Постоянная занятость, напряжение последних дней совсем вытеснили из памяти Акперова его друзей — Ирину и Сергея Ковшовых. Но благодаря своему упорству, Ирина все же дозвонилась до Заура, отчитала его за долгое отсутствие и категорически приказала явиться на воскресный обед. Заур обещал. И даже попросил Ирину достать свежую осетрину. Но произошло непредвиденное — застрелили Чингиза Махмудова. До визитов ли было Зауру? Он не позвонил, и Ковшовы, не дождавшись гостя, обиделись.

Побежали дни — беспокойные, тревожные. Положение Заура стало критическим, так как все три преступления оставались нераскрытыми. Заура то приглашали на объяснение в Управление милиции, то отчитывали по селектору. И в райкоме партии состоялся неприятный разговор о беспомощности отдела. Сутками, забыв о матери, о доме, об усталости, работал майор Акперов.

Сергей Ковшов заступил на дежурство, как обычно, в три часа дня. В приемной дремала усталая нянечка. А маленькая курносая медсестра, что-то мурлыча себе под нос, звякала инструментами в перевязочной.

За широкими окнами приемной уже наступила ночь, и Сергей Николаевич решил сделать обход больных. В палатах было спокойно и вскоре он вернулся к себе. Тишина, царившая вокруг, стала его раздражать, и он позвонил Ирине.

— Ну что, нет вестей от Заура? — спросил он.

— Нет. И клянусь всеми богами я не буду звонить. Вчера пропала чудесная осетрина, сегодня истощилось мое терпение. И вообще, работники милиции — народ в этом смысле ненадежный. Всегда найдут причину для отказа. Поди, проверь, правы они или нет. Ну, хотя бы позвонил…

— Ничего, Ирина, не сердись, — заулыбался Сергей. — Мне кажется, мы зря на него злимся. Позвони к тете Пери и ты убедишься, что Заур и домой не заявлялся. У тебя осетрина пропала, а у него уж, наверное, что-нибудь поважнее.

— Ах, ты всегда его защищаешь. Я не хочу сидеть дома. Пойду в кино.

— Ступай… Придешь, позвони.

Ковшов дал отбой, поудобнее устроился на кушетке, не без удовольствия раскрыл журнал с детективом Сименона… И в это мгновение у подъезда послышался рев автомашины, скрежет тормозов. Ковшов вскочил и, поправляя халат, побежал в приемную.

По коридору два милиционера и санитар несли носилки. Сергей, стоявший уже в приемной, увидел откинутое лицо пострадавшего и на лбу его выступил холодный пот. Врач скорой помощи коротко сообщил:

— Слепое пулевое ранение бедренной части правой ноги. Поврежден артериальный сосуд. Большая потеря крови… Майор милиции…

— Валентина Ивановна, пострадавшего немедленно на стол.

Заур чувствовал себя плохо, но сознания не терял. Как в полусне, то всплывало, то исчезало взволнованное лицо Ковшова. Трудно было говорить, мысли путались, опережая друг друга. С тоской подумал о том, как нужен здесь сейчас, сию минуту Агавелов. Он должен сказать ему, должен, должен… Почему так клонит ко сну?

Почти час слышал над собой Заур резкий голос Ковшова и, когда пуля была наконец извлечена из раны, звякнула о дно тазика, хирург впервые обратился к пострадавшему:

— Ну вот, непутевый, можешь снова бегать за своими грабителями…

Ковшов вышел на веранду, закурил. Розоватое сияние вокруг лунного диска предвещало хорошую погоду. Совсем по-ночному шумели деревья в больничном саду. Но долго стоять на веранде хирургу не пришлось. Санитар осторожно тронул его за плечо. Внизу, в приемной, ждал врача доставленный скорой помощью больной с острым аппендицитом.

У дверей приемной Сергея Николаевича поджидали двое мужчин. В одном из них Ковшов без труда узнал подполковника Хосрова Асланова — начальника райотдела милиции. Тот представил врачу своего спутника:

— Начальник уголовного розыска города.

— Что вы нам скажете, доктор?

— Ранение глубокое. Большая потеря крови. В общем, Акперову повезло — ничего страшного. Теперь все зависит от организма…

— И от ухода, наверно, — Асланов повернулся к своему спутнику. — Сергей Николаевич — близкий друг Акперова, товарищ полковник.

— Что ж, тогда можно смело надеяться, что Заур скоро встанет на ноги.

Ковшов молча кивнул.

— А нам можно к нему? — не очень смело спросил Асланов.

— В принципе я не против…

— Спасибо, доктор.

В ту ночь весь аппарат уголовного розыска, мотодивизион милиции патрулировали по городу. Но «Султан» бесследно исчез…

Яшка стрелял сгоряча. Уже потом, убегая от преследования, увидел он качнувшегося майора милиции и понял, за такое пощады не будет.

Ночь застала его в домике, на самой окраине поселка Нефтепереработчиков. Яков, сцепив зубы, полулежал на тахте. Пожилой, с бородкой, мужчина в безрукавке бинтовал ему локоть.

— Нехорошо, ой нехорошо получилось, Яша, — говорил бородатый. — Не знаю, зачем нужно было такой шум поднимать. Рисковать за… тьфу! — Он сплюнул и затянул узелок на повязке. Яшка охнул, дернулся.

— Сам знаю — дурак я последний! Зачем, спрашивается, пошел? Потянуло к девке. Влип ни за что.

— А правда. Таких, как она, полно на улицах, дурень.

«Врешь, старый, — подумал Яшка. — Таких, как Эра, нет больше. Для меня нет. Ведь когда я звал ее в Ростов, про будущую жизнь заливал, я и сам верил в это, по-сумасшедшему верил. А она… не поверила. Все было б не так… Не так, черт побери». — Яшка скрипнул зубами. — В уголовку пошла, сука! — сказал он уже громко.

Пожилой усмехнулся в лицо Яшке.

— Вот-вот, а ты вместо того, чтоб потихоньку пересидеть, из-за нее портрет свой на свет выставил. Да еще с оружием.

Яшка сел, затравленно озираясь.

— Неужели я кокнул того мильтона? Неужели кокнул?

— Кокнул, — насмешливо подтвердил бородач. — Тебе срочно надо исчезнуть. Ясно?

— Куда? Весь город оцеплен. Как же мне…

— Но-но! Без паники. Сядешь в такси и в Сумгаит. Вид твой изменим, родная мама не узнает. А из Сумгаита дуй дальше. Пиши «до востребования» на главпочту.

— Понятно, — Яшка сокрушенно качнул головой. — Спасибо, не забуду я…

— Ну ладно, ладно, — пожилой хлопнул его по плечу, — давай собираться в дорогу…

Спустя час на шоссе, ведущему в Сумгаит, появилось такси. Рядом с шофером сидел пассажир в соломенной шляпе, в очках, с короткой рыжеватой бородкой. За Баладжарами машину остановил милицейский патруль и, проверив документы, разрешил следовать дальше…

О ранении сына Пери-ханум сообщили только утром. Пришлось долго успокаивать ее, убеждать, что опасности уже нет. Сергей Николаевич сам встретил ее у входа и проводил в палату. По коридору из конца в конец нервно ходила Эра Гончарова. Она и на этот раз оказалась невольной виновницей кровопролития. Заур несколько раз просил ее уйти домой, убеждал, что в своей ошибке виноват он один. Но Эра не могла уйти, она то оправдывалась перед майором, то убегала плакать в коридор.

В палате царила тишина. Седая голова Пери-ханум низко склонилась к изголовью

— Что, родной мой? — встрепенулась мать.

— Плохо получилось, ана-джан, но ничего, — тихо сказал Акперов, — ты держись. Ты не плачь надо мной…

Сергей Николаевич взял его руку, нащупал пульс, поманил жестом Ирину.

— Всем придется уйти. Нужно переливание. Выводи мать.

В коридоре Пери-ханум уткнулась в плечо Ирины.

— Чувствовало мое сердце — что-то случится с ним. Это же не работа. Сколько можно? День и ночь, день и ночь. Дорогу домой забыл. Выбрал себе такое дело! Каждый раз, как не придет к ночи, все глаза выплачу. Я же все понимаю — какие там «совещания»! А придет — улыбаюсь, не любит, когда плачу, все шутит «лучше уж побей меня»… Мой маленький, мой родной.

— Не надо расстраиваться. Все будет хорошо. Вот увидите, — успокаивала ее Ирина. — Сергей говорит, что дня три — четыре…

Пери-ханум утихла. Ей так нужна была поддержка в эти минуты!

Самолет дополнительного рейса прибыл в Баку в четыре часа. Едва успели подать трап и открыть дверь, как Эдуард и Марита сбежали вниз. Они дорожили каждой минутой. Получив чемоданы, они бросились к стоянке такси.

— Дорогой, нам срочно в город! — заглянул в окошко «Волги» Эдуард.

— Сколько вас? — сквозь дрему спросил шофер.

— Двое.

— Не могу, машина маршрутная. Надо четыре человека.

Эдуард заметил, как мучительно закусила губу Марита.

— Я плачу за рейс. Вези! Только, давай, жми вовсю!

Стрелка спидометра будто приклеилась к цифре 100. «Волга» мчалась, жадно заглатывая километры серого асфальта. Позади остались Ени Сураханы, начался подъем к Московскому поселку. Марита забилась в угол. Ее слегка лихорадило. Ветер высвистывал в ушах, бился в спутанных прядях волос. Мысли, одна тревожней другой, лезли в голову. Она кусала губы, до боли сжимала кулаки. Не о такой встрече мечтала Марита.

Агавелов был внешне спокоен, только все время подгонял шофера — давай, давай!

— Мы заедем в райотдел, оставим чемоданы, потом к больному. Хорошо? — сказал он Марите.

На дорогу ушло меньше получаса. У здания милиции «Волга» остановилась. Марита сидела в машине, пока Эдуард выносил чемоданы. В голове шумело после полета, хотелось пить. Наконец Агавелов сел, захлопнул дверцу.

— Давай к больнице Семашко, дорогой… В него стрелял Яшка «Султан».

Марита судорожно схватила его за руку:

— Он жив?

— Конечно. Рана пустяковая. Оперировал Ковшов. Помнишь?

Марита ответила не сразу. Все, что произошло три года назад, живо встало перед ее глазами.

— Я ничего, ничего не забыла, — тихо сказала она. — Ни-че-го.

Халаты им выдали тотчас. Первой, кого увидела Марита, была Пери-ханум. Девушка кинулась к ней, схватила сухие дрожащие руки матери, спрятала в них лицо. Пери-ханум заплакала было, но тут же улыбнулась ей. Мать, кажется, даже не удивилась неожиданному появлению Мариты, чье имя так часто повторял во сне Заур.

— Бог милостив, дочка, бог милостив. Ты приехала… Теперь все будет хорошо.

Агавелов с тревогой вглядывался в бледное лицо друга, мысленно проклинал себя за несвоевременный отъезд.

Марита подошла к кровати, склонилась к лицу Заура и поцеловала его в жесткие, потрескавшиеся губы. Словно отмахиваясь от наваждения, Заур поднял руку. Марита коснулась губами темных, плотно закрытых век. Он открыл глаза. Но не улыбнулся, нет, а потянулся к ней, тяжело опираясь на локти.

— Это правда? Марита рядом? — тихо спросил Заур.

— Сердце мое… Как же ты так? — прошептала она, осторожно опуская на подушку его голову.

— Ты не уйдешь? Ты никогда больше не должна уходить! — он поймал ее руку. — Спасибо! Спасибо. А где Эдуард?

Марита указала, взглядом.

— Здесь он, рядом!

Заур повернул голову.

— Видишь, получилось как? Ну, что ж, в драке, говорят, волос не считают. Не горюй. Надеюсь на тебя, Эдуард. Не теряй времени. «Султан» далеко не успел уйти. Брать живьем. Непременно. Я должен с ним говорить. Думаю, что и Махмудов — его работа, и черный жемчуг, сделай все, что можно… Свяжись с Фархадом. Проси на помощь Андрея. Обязательно!

— Хорошо, Заур. Молчи. Все сделаю.

— И спасибо тебе за Мариту. Иди, дорогой, иди. — Заур закрыл глаза, устало перевел дыхание, — сказывалась большая потеря крови.

Агавелов поклонился Пери-ханум и, едва кивнув входящему в палату Ковшову, побежал по лестнице. Хирург же, заметив у изголовья раненого Мариту, на минуту опешил.

— Послушайте, я никогда не страдал галлюцинациями. Насколько мне известно, вы…

— Да. Это я, Марита. Я только что прилетела.

— Превосходно! Заур говорил… Вы, кажется, медик?

Она кивнула.

— Так, о чем говорил академик Павлов? Что важнее всего для больного?

— Психотерапия, — слабо улыбнулась Марита.

— Вот-вот! Вы и есть та психотерапия, в которой Заур больше всего нуждается. Верно, Пери-ханум?

— Верно, ой, как верно, Сережа.

Сергей Николаевич прикоснулся к запястью Заура, довольно хмыкнул.

— Вот сердце! Молот! Захочешь — не остановишь. Столько крови потерял, а молодцом…

Акперов открыл глаза.

— Что ты там бормочешь, как шаман? Все шепотом, шепотом.

— Говорю, что тебе, черту, везет. Скоро встанешь на ноги. — Он усмехнулся. — И опять к тебе не дозвонишься, месяцами не увидишь.

Ковшов опустился на стул, протер глаза под стеклами очков — он так и не уходил домой после дежурства.

— Говорят, надо очень много пережить, чтобы по-настоящему ценить жизнь и радоваться ей. — Ковшов посмотрел на Заура и Мариту. — Пожалуй, я пойду, теперь около тебя врач, так сказать, особого назначения.

— Иди, Сергей, а то маячишь — надоел уже…

Ковшов грузно поднялся, вышел. Заур, словно оправдываясь, посмотрел на Мариту.

— Как же ты приехала? Все бросила и…

— Я не могла не приехать. Молчи. Не надо ничего говорить.

— И еще… Я люблю тебя. Очень. Слышишь?

Марита украдкой глянула на Пери-ханум, покраснела. Та обняла ее, погладила по голове.

— Господи! И что вы друг друга мучаете? Ну, хорошо, хорошо. Пройдет немного времени, Заур поднимется на ноги, и мы устроим все, как надо. Как полагается. Не дам вам больше расстаться. Сколько же мне можно без внуков? Прямо перед другими старухами неловко. Видно, бог услышал мои молитвы, наконец.

— И мои, — тихо, не открывая глаз, добавил Заур.

13. «ДОКТОР» ВЕРБУЕТ «СУЛТАНА»

Жанна Тер-Терова долго приглядывалась к участковому Кафарову и не без тайной цели всякий раз одаривала его самыми ослепительными улыбками. Кафар Кафаров некоторое время старательно соблюдал дистанцию официальных отношений. Но Жанна не относилась к женщинам, которые легко сдают свои позиции. Ее намеки день ото дня становились все более откровенными. И Кафаров, до сих пор отличавшийся строгостью, растаял — растревожили, потянули зовущие губы этой женщины, то скромно

Однажды в жаркий майский день он, расстегнув воротник кителя, остановился у киоска Жанны. Бросив торопливый взгляд в зеркальце, она поправила прическу, спросила участливо:

— Устали?

— Душно, как в парной! Чего-нибудь холодного бы…

— Для вас всегда! Пожалуйста! — Жанна лукаво прищурилась, стала шарить под стойкой, искать в осколках льда бутылку «Московской».

— Только для вас, — сказала она. — Да вы зайдите сюда. Здесь прохладно.

Участковый оглянулся по сторонам. «Все-таки в форме. Неудобно». Но Жанна уже суетилась: задернула занавеску на окошке киоска, выставила табличку с надписью «перерыв» и услужливо распахнула дверь.

— Входите, Кафар Агаевич!

— Ты потише!

— Ну что вы? Чего бояться? Я своя.

Кафаров юркнул в будку, плотно прикрыв за собой дверь.

Жанна была, как говорится, на седьмом небе. Наконец-то наступил ее день! Вот она ее удача, сидит на ящике из-под бутылок, строго хмурится. Ничего, скоро будет откликаться на ласковое «Кафик», а там смотришь и совсем спесь сойдет. Она достала блюдце с хорошими конфетами, бутылку водки, стаканчик и ловко расставила все это на ящике.

— Что ты, Жанна? Нет! Это нельзя… — Не очень уверенно запротестовал Кафаров. — Я просто в тени посидеть… Стакан газировки.

— Вай, аствац, ну, рюмочку, пропустите, подумаешь, беда! — Жанна прижалась к нему горячим плечом. — Ради меня, Кафар Агаевич. Я одинокая. Без мужа, сами знаете, как приходится. Любой обидеть может. А вы, вы хороший человек…

— Я женатый, ханум… У меня дети, — Кафаров не ожидал, что игра будет столь откровенной.

— Ну и что? — Жанна наивно посмотрела на участкового. — У меня к женатым больше доверия.

— Ох, какая же ты… — Он не нашел слов и громко рассмеялся, чтоб скрыть смущение.

— Какая? Ну, посмотрите на меня, посмотрите. — Она встала, потянулась. — Не нравлюсь? — рассмеялась, присела рядом на низкий ящик. — И то бы зашли как-нибудь. Вечерами я всегда одна, не с кем слова сказать.

Участковый отвернулся, жадно глотнул из рюмки.

— Я открою дверь в парадной, там нет света, — ворковала Жанна. — И никто не увидит, не бойся. — Она прижалась к нему.

Кафаров вскочил, схватил ее за плечи, больно поцеловал в губы.

— Ох, Кафар, милый… — она, обвила его шею обнаженными руками.

В этот день Жанна не скоро убрала табличку с надписью «перерыв».

— Придешь сегодня? — спросила на прощанье.

— Приду, ханум, к тебе я всегда приду. — Кафаров широко, безбоязненно распахнул дверь водяного киоска: он был уже под хмельком и все, что произошло, казалось забавным эпизодом. И сам себе он казался лихим, молодым, бесстрашным.

Ночью он впервые тихонько постучал в дверь Жанны…

С того дня Кафар Кафаров стал частенько приходить к ней по вечерам, оставляя участок на дружинников, а случалось, и совсем без присмотра. Как-то раз, собираясь уходить, он замешкался у двери, застегивая воротник кителя. Жанна ловко сунула в карман ему две хрустящие бумажки.

— Что это? Ты что, с ума сошла? За кого принимаешь?

— Ничего. Мелочь. Ты такой видный, Кафик, представительный. Нехорошо, что у тебя в кармане никогда нет денег на мелкие расходы.

— На преступление толкаешь? — он швырнул на стол две десятки.

— Какой ты дурачок! Разве это преступление? Я же люблю тебя. Покойный отец говорил: дели хлеб с другом и у тебя всегда будет хлеб. Ну, не обижай меня. Какие могут быть счеты у близких людей. Не чужая же я тебе.

Кафаров хотел что-то возразить, но Жанна закрыла ему рот поцелуем, сунула деньги в карман. И он, махнув рукой, сдался.

Через несколько дней Кафаров подошел к киоску Тер-Теровой.

— Ну, как дела?

— Слава богу. Идут неплохо.

— Прибери киоск… Он потоптался немного в нерешительности. — Могут зайти из БХС…

— Не дают спокойно кусок хлеба заработать, — всплеснула руками Жанна. — Спасибо тебе, дорогой. Все в порядке будет, не сомневайся.

Кафаров посмотрел по сторонам.

— На совещании говорили о твоем брате.

— Бежал? — ее глаза притворно округлились. — Чтоб гореть ему на том свете голубым пламенем!

— Пока об этом свете шла речь. Смотри, чтоб около тебя и духу его не было.

— Что ты, Кафик? Зачем он мне? Скажешь тоже…

Лейтенант был уверен, что о его связи с Тер-Теровой никогда не узнают. И Жанна не проговорится — не в ее интересах. Он еще дважды предупреждал ее о проверке и оба раза она выходила сухой из воды. Тер-Терова торговала из-под полы водкой и коньяком, недоливала сироп, обсчитывала. Она давно уже скупала драгоценности, прятала их дома, на «черный день». Об этом участковый, наверно, не догадывался. Он привык к тому, что в кармане у него всегда похрустывают деньги и заветная дверь распахивается перед ним в любое время суток…

А Жанна с некоторых пор стала замечать, что к ее киоску зачастил высокий, средних лет мужчина с острой бородкой, в темных роговых очках. Он всегда пил воду неторопливо, с частыми передышками, никогда не напоминал о сдаче. Ставил стакан и не спеша уходил. Жанна решила заговорить с этим странным клиентом.

— Сегодня вы будете пить воду бесплатно, — заявила она.

— Почему?

— Вы никогда не берете сдачи. Так что, я в долгу перед вами.

— Разве? Не замечал, ей-богу.

— Ученые, поди, всегда такие… рассеянные.

— Да-да, всегда… — пробормотал он. — Я, действительно, очень рассеянный, Жанна.

Тер-Терова едва не уронила стакан.

— Откуда вы меня знаете?

— Не удивляйтесь, — сказал мужчина. — Ваш брат Яков долгое время жил у меня, а сейчас на время уехал. Очень хотел с вами повидаться перед отъездом, но… не получилось.

Жанна выглянула из окошка киоска, осмотрелась.

— Куда он уехал? — спросила она шепотом.

— В Киев.

— Зачем?

— Здесь неприятность одна вышла. Милиция сбилась с ног, ищет его. Нужно было уехать. — Незнакомец помолчал. — Не исключено, что в вашей квартире могут сделать обыск. Спрячьте все, что принес Яша. Вы меня понимаете?

— У меня? Обыск? — Жанна побледнела. — Вай, аствац!

— Зря вы так. Яшка — толковый парень. Судьба несправедлива к нему. Я вот тоже, к примеру, был доктором, но жизнь не баловала меня.

— Значит, вы доктор? Я не ошиблась?

— Да. Бывший. Я оказал вам услугу, Жанна. Вы умная женщина и, наверно, понимаете, что такие вещи бесплатно не делаются.

«Неужели денег спросит?» — подумала Жанна. — «Ни копейки не дам».

— Что вы от меня хотите?

— Небольшой договор. Ваш брат принес одну вещицу… Я хочу дать вам деньги за нее. Много денег.

— О чем вы, я ничего у него не брала! Вы ошибаетесь! — взорвалась Жанна. — Пусть мой брат проваливается к чертовой матери. Я одинокая женщина, у меня ребенок. И не хочу ставить себя под удар…

— Жанна! — в голосе незнакомца прозвенел металл. — Я

«Вот попалась, дура», — подумала она с тревогой. «Нет, этот человек не отстанет, он все знает».

— Не бойтесь, — словно угадывая ее мысли, уже мягче сказал мужчина. — Несложное дело. На днях к вам подойдет девушка и передаст от меня деньги… Пять тысяч. Вы отдадите ей эту вещицу.

Жанна попала в тупик. С одной стороны деньги манили ее, с другой, она страшно испугалась. И Жанна решила отказаться.

— Я никакой вещицы от Яши не получала… Этот лгун обманул вас. Простите, подходят клиенты.

Незнакомец, не сказав ничего, растворился в толпе. Жанна некоторое время рассеянно перетирала стаканы, не зная, что предпринять. Потом решительно задернула занавеску, закрыла киоск и пошла домой.

…Читатель, наверное, помнит, что Яшка после встречи с сестрой укатил в трамвае. Человек с бородкой, уже небезызвестный нам «доктор», вскочил во второй вагон. Он следовал за Яшкой по пятам до самого вечера. Часов в девять Тер-Теров зашел в кафе «Жемчужина» — причудливый цветок из бетона, расположенный на бульваре, у самого берега моря. «Доктор» очутился за одним столиком с ним. Он пил наравне с Яшкой, стараясь не спугнуть его неосторожным взглядом. Неожиданно официант, угодливо улыбаясь, поставил перед Яшкой бутылку «Юбилейного».

— Я не заказывал, — сердито брякнул Яшка.

— Ничего не знаю, приказали подать.

— Кто?

Официант пожал плечами и ушел. Тер-Теров беспокойно оглядел сидящих в кафе.

— Это я попросил подать коньяк, — услышал он вдруг голос соседа.

— А кто вы будете? — Яшка опустил руку в карман.

— Твой друг. Не надо горячиться, «Султан».

— Гм! Откуда ты такой взялся?

— С луны. Не стоит человеку, бежавшему из лагеря, задавать такие идиотские вопросы.

— Ну ты, полегче!

Сосед снял очки и полоснул Яшку острым сверлящим взглядом.

Яков сник.

— Что тебе нужно?

— Вот это деловой тон. Ты мне нужен.

— Для чего?

— А ты не торопись. Ведь тебе сейчас все равно некуда податься. Сестра не примет — боится, а следы теперь нелегко замести. Сцапают. — Яшка исподлобья посмотрел на незнакомца. — Дорожку, по которой ты идти хочешь, — продолжал тот, — я прошел взад и вперед много раз. Сейчас время не то. Работать надо иначе. Понимаешь? Милиция другая. Это тебе не голоштанники-добровольцы тридцатых годов. Заработки у них, образование…

— Ну хватит мораль мне читать, — буркнул Яшка, — пошли.

Прихватив бутылку «Юбилейного», они вышли из ресторана. На бульваре было многолюдно, Яшка мог в любую минуту улизнуть, но почему-то не сделал этого. Милицией пока что не пахло. От очкарика исходила какая-то спокойная уверенность в себе, будто он знал что-то, о чем Яшка и не догадывался.

— Как звать тебя, папаша?

— Когда-то «доктором» окрестили. Так и зови.

— Ладно. А куда подадимся?

— Пока посидим на голубой скамеечке.

— Не боишься? Я ведь уголовник.

— Трепло ты, а не уголовник, — безмятежно ответил «доктор». Они сели, закурили. — Из мундштука куришь, Яшка? Плохо. Лишние следы.

— Друг в лагере подарил. Память!

— Хорошо, если ценишь лагерную дружбу. Нужен ты мне, парень. Постарел я уже… Ну, ближе к делу. Сразу говорю, «мокрых» дел не люблю. Особенно со следами. Нужна чистая работа и наверняка.

— Вербуешь? — прищурился Яшка.

— Как хочешь понимай. Обеспечиваю наводкой. Что берем — пополам. Безопасность и хата за мной. Устраивает?

— Я тебя не знаю…

— А чего тебе знать? Будь я лягавым, продал бы тебя с потрохами, еще когда ты сестре деньги отнес. С тобой не стали бы цацкаться. Ты же мелкий карманщик.

— Это верно, — улыбнулся польщенный Яша. — Но мне надо дело сотворить.

— Свести счеты с кем-нибудь?

Яшка выпрямился.

— Откуда знаешь?

— Да уж знаю. Большого ума на это не требуется. Запомни: без моего ведома ни одного серьезного дела.

— Ты это брось, папаша. Не подломишь. Не на такого нарвался.

— Я требую осторожности, понял? Не хочешь — иди! Милицию звать не буду. Сам погоришь. Без дороги ты сейчас. Ослабнешь!

Ох, как не хотелось оставаться одному Яшке, как тоскливо стало от верных и жестких слов «очкарика».

— Ну, если только для осторожности, другое дело, — промямлил он. — Это можно…

— Вот и хорошо, — кивнул «доктор». — Пойдем.

Жанну лихорадило. Обливаясь по́том, она прибежала домой, собрала деньги и драгоценности в большую эмалированную кастрюлю и опять помчалась в киоск. Здесь без особого труда удалось разобрать гнилые доски пола. Затем она старым кухонным ножом вырыла неглубокую ямку и опустила туда кастрюлю. Отдохнула немного, успокоилась, вынесла из будки запасы коньяка, водки и спрятала все у входа, среди пустых ящиков. Потом немного постояла, надеясь, что явится Кафар, сообщит новости. Но его не было.

Прошло несколько дней. Ничего страшного не произошло. И Жанна постепенно успокоилась, стала работать, как прежде, ловко обсчитывая, недоливая, И вновь, к негодованию разморенных жарой прохожих, табличка с надписью «закрыто на перерыв» появлялась в окошке в самое разное время дня.

14. СЛОВО ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ АГАВЕЛОВУ

Агавелов долго не мог понять, как это такой опытный работник уголовного розыска, как Заур Акперов, так опрометчиво подставил себя под пулю. Точнее, понять мог, а простить — нет.

Исчезновение Тер-Терова многое объясняло. Теперь не было сомнения в том, что Яшка «Султан» убежав из колонии, орудовал в городе не один день.

И совсем, как снег на голову, свалился доклад, возвратившегося из командировки капитана Ибрагимова. Его сообщение об убийстве Степана Горы… Степаном Горой крайне озаботило майора Агавелова. Теперь уже в объекте розыска оказались три фигуры: Яшка «Султан», «Степан Гора» и «Чума».

Эдуард, кусая губы, ходил из угла в угол.

— Подумай только, Андрей, — говорил Агавелов майору Огневу. — Три преступления! Даже не три, а четыре, пять. Гасановы, убийство Махмудова… Мелкумова, Степана Горы и еще плюс ранение Заура Алекперовича. Какой букет, а! Допустим, на Акперова совершено покушение. Но кто такая эта Гончарова? Кто? Уж слишком часто в наших кабинетах склоняется эта фамилия. Не является ли она более сложной фигурой, чем мы считаем? Что думаешь, Андрей? Давай, подключайся, тебя же на помощь бросили.

— Точно. Сам министр вызвал к себе и говорит: ну-ка, мушкетер, иди к своим друзьям на подмогу.

— Так и сказал? — переспросил Агавелов.

— Именно, так. Ты же знаешь, что он иногда любит пошутить.

— Знаю… А вот мы горим без дыма. Пожалуй, таких вещей у нас уже лет пятнадцать не было. Со времен «Зигмунда», помнишь?

— Как отдохнул? — усмехнулся Огнев.

— Не спрашивай. На пять дней уехал, а вернулся — хоть кричи караул.

— Не горюй. Поработаем. — Там к тебе хочет пройти дама какая-то, — подмигнул Андрей. — Гончарова, кажется.

— Я, между прочим, много думаю о ней. Мне не совсем ясно, почему Гончарова была рядом с покойным Махмудовым, а потом рядом с Зауром, когда в него стреляли?

— Стечение обстоятельств.

— А я уверен, что все связано с «Султаном». Как пить дать.

— Ну, давай знакомиться с волнующей тебя дамой. Товарищ Гончарова, войдите!

Эра бочком протиснулась в дверь, робко присела на краешек стула.

— Вы, кажется, давно ждете? — спросил Агавелов, собираясь с мыслями. Не мог он подавить неприязни к этой женщине.

— Это не важно. Скажите, как товарищ Акперов? Я хотела пройти к нему, но меня не пустили.

— Вы так беспокоитесь за его жизнь? — Эдуард не скрывал иронии.

Эра опустила голову.

— Мне очень тяжело. Хотела сделать лучше, а вышло…

— Зачем вам нужен был именно Акперов? Был же внизу дежурный, он мог выехать.

— Я хотела… Я думала он схватит этого бандита.

— Значит, только он мог взять его?.. Кто стрелял в Акперова?

— Яков Тер-Теров. Я же видела.

— А в Махмудова?

— Не знаю. Честное слово, не знаю.

— Да. Дорого обходится работникам милиции знакомство с вами. — Агавелов, не мигая, смотрел на Гончарову. Гончарова заплакала. Затем резко вскинула голову.

— Пусть лучше меня убьют. Все равно жизнь искалечена! Стыдно людям в глаза смотреть. Вот и вы думаете… Будто я не понимаю, глупенькая? Вы же подозреваете меня во всем. Думаете, что я это подстроила. Никто мне не верит, никто!

Огнев вскочил, подал ей воды.

— Никто вас не подозревает. Успокойтесь. И майор Акперов в том числе. Наоборот, мы теперь и за вашу жизнь опасаемся. Кто знает, что теперь предпримет Тер-Теров. Он же чувствует, что зажат в тиски. И почему это вдруг у вас искалечена жизнь? У вас есть работа, дом, будущее. А на то, что беспокоим мы вас, не обижайтесь. Дело требует.

— Какое беспокойство? Я готова здесь и день, и ночь… Лишь бы этот бандит был схвачен.

— Значит вы утверждаете, что стрелял в Акперова Тер-Теров? — еще раз спросил Эдуард.

— Да. Я сама видела. Только он не в него стрелял. Зачем Акперов закрыл меня? Яков в меня целился. Я знаю, знаю…

Агавелов пожал плечами.

— Вы еще что-нибудь хотите сказать?

— Да. Тер-Теров говорил мне, что живет в Ростове, и у него хорошая квартира. Я думаю, он сбежал туда. Кроме того, товарищ Акперов спрашивал у меня о моих знакомых. Подруг у меня нет, я ни с кем не дружу. У многих сейчас в голове только танцы да свидания, а мне не до этого. Хочу закончить институт. Знаете что… Проверьте сестру Тер-Терова, Жанну. Я ее немного знаю. Она любит деньги, драгоценности всякие. Чингиз говорил о каком-то черном жемчуге, намекал на мою знакомую. Наверное, она. Правда, Жанна безобидная женщина. Но ведь она Яшкина сестра…

— Что ж, спасибо. Проверим.

— Пожалуйста, если я вам понадоблюсь, вызывайте.

Гончарова встала, собираясь уйти.

— А вы не боитесь Тер-Терова? — спросил Огнев.

— Нет. Если еще раз явится, голову разобью ему табуреткой. Или утюгом, что попадет.

— Отчаянная вы, как я посмотрю, — Андрей улыбнулся. — Вы живете в уплотненной квартире?

— Да. У меня и у бабки Ануш по одной комнате.

Эра повернулась к Агавелову, хотела сказать что-то, но Эдуард в это время вызвал дежурного:

— Прошу вас, Никольский, выставьте резервный пост у дома гражданки Гончаровой и пусть ее проводят.

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Можете идти, Гончарова. Если нужно будет, вызовем.

Проводив Гончарову, Андрей и Агавелов уселись на диван.

— Зря ты на нее так… — сказал Огнев, — смелая девчонка! И по моему, искренняя. И, знаешь, что-то в ней есть. Мог «Султан» голову потерять? Мог!

Эдуард кивнул.

На следующий день в адрес райотдела милиции пришла телеграмма. Андрей с Эдуардом прочитали ее несколько раз:

«Срочно тчк Яков Тер-Теров сидел колонии Матвеем Чуйковым зпт кличка «Чума» зпт мундштук принадлежит «Чуме» тчк проживает Одесса тчк Подробности письмом. Начальник ИТК полковник Званцев».

— Ну, как? — Агавелов чуть не плясал от радости.

— Дельное сообщение. Надо немедленно запросить дело.

— Ты не представляешь, как этот подлец влипнет. Высшая мера — точно. Я вызову участкового Кафарова.

Кафаров, узнав, что его вызывают в уголовный розыск, явился немедленно.

— Лейтенант Кафаров по вашему приказанию…

— Садитесь, — прервал его Агавелов. — Мы хотим с вами посоветоваться.

Кафаров сел, посмотрел на майора.

— Мы решили поручить вам одно серьезное дело…

— Слушаю, товарищ майор. Готов!

— Вы знаете Жанну Тер-Терову?

Участковый вздрогнул от неожиданности, но тут же взял себя в руки.

— Так точно. В водяном киоске работает, как не знать.

— Она и проживает, кажется, у вас на участке?

Кафаров, не понимая еще ничего, замялся.

— Я этого… Я проверю.

— Ну, проверять пока нечего. Слушайте. Нам стало известно, что ее брат, рецидивист по кличке «Султан» бежал из колонии и появился здесь. Постарайтесь выяснить, — приходил ли он к своей сестре? И, если удастся, узнайте, где он в настоящее время скрывается. В общем, возьмите квартиру Тер-Теровой под контроль.

— Ясно! Все ясно!

— А как она ведет себя на работе? Говорят, Тер-Терова ничем не брезгует? — спросил Огнев. — Спекулирует… Увлекается камушками. Может щедро угостить инспекторов…

— Не могу знать. Проверю и доложу.

Холодные мурашки пробежали по взмокшей спине Кафарова.

— Хорошо. Только, чтобы проверка была негласной, осторожной.

Розовощекий Кафаров вытянулся, щелкнул каблуками и, повернувшись через левое плечо, вышел из кабинета.

— Как заправский офицер, — заметил Огнев.

— Да. Службу несет хорошо. Посмотрим…

Агавелов не сказал участковому, в чем подозревается Яков Тер-Теров. И это сыграло вскоре свою роль.

В дверь постучали, на пороге кабинета появился подполковник Асланов.

— Рад видеть испытанных друзей. Садитесь, садитесь. — Он подошел к столу. — Что, плохи дела, товарищи? Неприятностей много? Что-нибудь прояснилось?

— Будем искать «Султана», — ответил Агавелов.

— Поздно. Его здесь уже нет. Уехал «Султан», почуял беду и уехал. Это достоверно.

— У нас есть данные, что он направился в Ростов, — осторожно заметил Огнев. — Возможно, адрес неточен, но следует проверить. И по-моему, надо браться за мундштук. Мы получили телеграмму.

— Да. Надо. На мундштуке есть нарезка «Чума». Откуда он?

— Одессит, Хосров Амирович.

— Одессит? — Асланов потер лоб ладонью, стараясь что-то вспомнить. — Был у меня недавно Кишибекян Степа, некий заведующий аптекой и рассказал интересную историю. В городе появились два субъекта, пытались сбыть морфий. Похоже, птички залетные. Один из них, кажется, одессит. Предлагали Кишибекяну по очень низкой цене. Разумеется, кража. Морфий на улице не валяется. Верно, распотрошили где-то аптечный склад. Но не в Баку. У нас в городе такого случая не было.

— Вы думаете?.. — начал было Эдуард.

— Я ничего пока не думаю. Но

Агавелов и Огнев переглянулись.

— Понятно. Хорошо бы свести их с кем-нибудь. Только так, чтобы не спугнуть. Возможно они…

— Возможно, — Асланов кивнул. — Один из них, по словам Кишибекяна, упоминал имя Яшки Тер-Терова. Улавливаете? Так, кажется, говорит Акперов?

— Так, Хосров Амирович.

— Тогда желаю успеха вам. А мне, наверно, спасибо за сигнальчик? А, мушкетеры?

Асланов неторопливо направился к двери.

— Армо! — воскликнул Эдуард. — Армо Арушанов.

— Что Армо? — спросил недоумевающе Огнев.

— Надо их свести с Армо. Он парень битый, из бывших. Пять судимостей. Руки, грудь, все в татуировке. Залетные клюнут. Он работает теперь на макаронной фабрике, обзавелся семьей. Давно «завязал». Подойдет, а?

— Думаю, что да. Ты знаешь, как его разыскать?

— Звоню.

Участковый Кафаров с каждым днем становился все раздражительней. Ему уже казалось, что он взят на «мушку», и каждую минуту надо ждать выстрела.

Почему майор Агавелов разговаривал с ним не так, как прежде? Суше, официальней. И вроде не очень доверяет. Неужели он что-то знает? Эта мысль не давала Кафарову покоя. Он просыпался от малейшего шороха. А потом весь день ходил, как пришибленный.

Вот и сегодня, направляясь к знакомому киоску, Кафаров чувствовал себя совершенно выбитым из колеи. По дороге, воровато оглянувшись, он нырнул в подвал закусочной, выпил залпом стакан водки. Это в какой-то мере успокоило его. «А что я сделал?» — мысленно оправдывался он, выйдя на улицу. «Ну, попалась баба, приласкал. Что тут особенного? Кто не грешен? Агавелов? Известный бабник! И Акперов тоже ходит… наверно. Все ходят, только втихую…»

Жанна встретила его холодно.

«Что ж, — подумал Кафаров, даже с некоторым облегчением, — все кончается, всему бывает предел. Пора и нам закругляться». Но все-таки заставил себя улыбнуться ей.

— Как живешь, дорогая?

— Ничего, Кафар. С божьей помощью. Что-то тебя два дня не видно. Где пропадал?

— Занят был.

Жанна насмешливо покачала головой.

— Совсем заработался, бедный. Чем же это ты был занят, интересно?

— Важными делами. По долгу службы обязан взять тебя под наблюдение.

Жанна насторожилась.

— Что ты мелешь, Кафар?

— Что, что… Тайна! Нельзя разглашать.

— Нельзя? Ну-ка, зайди сюда, ко мне. — Он вошел в киоск. — Значит, нельзя, говоришь? — подступилась она к нему, плотно прикрыв дверь. — А спать со мной, пить коньяк, брать деньги — можно?

— Тс-с! — приложил он палец к губам. — Ты что базар открываешь? — он присел на ящик, отер платком вспотевший лоб. — Что кричишь?

— Я не кричу. Я вижу, ты хочешь бросить меня, отойти в сторону, не выйдет.

Кафаров сам по-хозяйски достал из-под стойки бутылку коньяка, налил себе и выпил.

— Хорошо, хорошо, успокойся. Все равно не скажу тебе ничего, пока не приласкаешь.

— Вот еще! Говори.

Он силой посадил ее к себе на колени.

— В общем, твой Яшка бежал из лагеря.

— Ха! Удивил! Тоже мне милиционер. Он многозначительно поднял палец.

— Да, милиционер! И получил задание: когда твой брат явится к тебе, сообщить об этом начальству.

— Вай, аствац! Ты что, шпионить будешь за мной?

— Буду, — улыбнулся он, — если не поцелуешь меня.

— Фу! Пьяница! — оттолкнула его Жанна. — А еще лейтенант. Ты уже и до меня где-то выпил?

— Попутно пропустил, дорогая, попутно. От волнения.

Он целовал ее плечи, тыкался в шею, все хотел дотянуться до губ.

— Хватит, Кафар. Брось пить. Вспомни нашего соседа. Он совсем спился. Имей в виду, если не бросишь водку… Подожди, подожди. Вечером придешь? Ко мне не собирается кто-нибудь с проверкой?

— Нет. Не волнуйся. Тебя контролирую лично я.

— Молодец, Кафик. А теперь иди, ну, иди же…

15. ЗАУР И МАРИТА

Марита закрыла томик Льва Толстого, посмотрела на задумчиво молчавшего Заура и поднялась со стула. Ей захотелось подойти к распахнутому окну, за прямоугольным вырезом которого сонно шелестел дождь, пахло прохладной влажностью земли. Совсем как в Риге. Рига! Почему ей вдруг вспомнилась Рига? Почему ей так грустно? Когда она услышала от Эдуарда, что Заур ранен, она почти физически ощутила его боль, ее бил озноб от одной мысли, что жизнь Заура в опасности. Никогда она так остро не понимала, что Заур для нее больше, чем просто человек, вернувший ей доверие к людям, любовь к жизни, желание быть счастливой. И вот он, Заур, рядом. Ее Заур. Как спокойно ей рядом с ним. Вспомнила, как сама лежала на больничной койке, как пришел он тогда, вложил в ее ладонь солнечные дольки мандарина. Тогда он впервые сказал, что любит, «несмотря ни на что». Сколько мужества было в самом этом признании. Кем она была в глазах окружающих? «Соучастницей преступления…». А он именно тогда подарил ей свою любовь. Как же она могла сомневаться в Зауре? Только потому, что прервалась переписка? Может, сейчас в ней еще жив отголосок былого недоверия? Почему ей так грустно? Она обернулась: Заур смотрел на нее, улыбаясь.

— Ты что? — спросила Марита.

— Да так… Знаю, о чем думаешь. Сказать?

— Скажи.

— Ты сейчас думала о Риге и еще обо мне. Вот, мол, встретила его на свою голову. Не так?

Марита подбежала, прижалась к его груди.

— Все угадал, мой волшебник, кроме одного: я думала о том, за что мне выпало такое счастье?

— Ну, это просто — подвернулся, вот и полюбила.

— Подвернулся? Ты шутишь, конечно?

— Шучу, милая, шучу, — он обнял ее.

Они замолчали, боясь спугнуть словами нахлынувшую нежность.

Несколько дней подряд Марита дежурила в палате Заура. Пери-ханум внезапно заболела, врачи запретили ей выходить из дому, и на Мариту легли все заботы по уходу за больным, которому еще нельзя было вставать. Она строго следила за его режимом, всячески отвлекала от дел и забот, читала вслух «Войну и мир», книгу, которую они оба любили…

Вечерело. Ветерок вдохнул в палату запахи влажной листвы, дыма. Марита зажгла ночник у кровати. Матовый плафончик слабо высветил углы.

Заур притянул Мариту за руку.

— Посиди со мной.

Она присела на краешек койки. Чувствовала, Заур хочет что-то сказать ей. Помолчав некоторое время, он действительно заговорил.

— Я слушал Толстого и мне невольно подумалось, что люди иногда жестоки к предмету своей любви. Почему-то меня раньше не так трогала история любви Ростовой и Болконского. Говорят, Толстого можно заново открывать до конца жизни. Я вот сейчас, как впервые. Может от того, что ты прочла… Скажи, ведь Наташа по-настоящему любила князя Андрея. Верно?

— Да, конечно, — еще не совсем понимая Заура, кивнула Марита.

— Почему же тогда Анатолий Курагин смог так легко вскружить ей голову? Или вот —

Марита поняла Заура.

— Наташа любила только Андрея! Но в юном сердце ее было не столько любви к Болконскому, сколько ожидания любви, страстного желания откликнуться, пойти навстречу большому чувству, кого-то жалеть, страдать, ради кого-то жертвовать всем. Вот тут и появился Курагин. Не знаю… Может, ошибаюсь…

— Как сложно все это, — задумчиво произнес Заур. — И как необходима нам верность близких. Иногда приходится дорого платить за ошибки. Знаешь, мне вспомнилась одна история, которую я никому еще не рассказал. Я однажды ошибся, очень ошибся. Стыдно вспомнить, давнее дело, на фронте еще случилось. Думал, никто не знает. Но один раз мне напомнили. Когда взяли в уголовный розыск… А было это шестнадцать лет тому назад. Я служил тогда в армейской контрразведке…

Заур заволновался, привстал было с койки. Марита мягким движением заставила его лечь.

— Пуля, которую извлек Сергей из моей ноги, не первая. Первую пустила в меня женщина. Да-да, женщина, красивая, умная.

Марита насторожилась.

— Я неважный рассказчик, но хочу, чтоб ты знала. Тогда я был на 3-м Украинском… В декабре сорок четвертого мы вышли к Дунаю, заняли город Естергом и, соединившись со 2-м Украинским, окружили столицу Венгрии — Будапешт. Командование не хотело жертв и предложило немцам переговоры. Фашисты застрелили наших парламентеров. Не успели мы пережить гибель товарищей, как произошло другое событие, которое потрясло меня… Наша армия, прорвав немецкую оборону на линии Одесса — Львов, двинулась к Карпатам. Фашисты драпали вовсю. Как-то я ехал вместе с товарищами из охранения тыла и вдруг вижу — на шоссе из перелеска выбежала молодая женщина. Одежда на ней висела лохмотьями, босая, лицо в синяках. Она прижимала к груди ребенка, завернутого в тряпки! Я попросил шофера остановить машину, подошел к ней. Она пыталась убежать. Но я остановил ее. — «Вы кто, откуда? — спрашиваю. Ко мне подошел товарищ мой, лейтенант Винокуров и стал ворчать: «Старший лейтенант, оставьте ее. Не видите, боль» ная она? Пусть идет своей дорогой. Нам надо спешить». В чем-то он, конечно, был прав, нам надо было спешить. Но не мог же я так бросить несчастную женщину. Откинув тряпицу, посмотрел на ребенка и обомлел: он был мертв. «Послушайте, ведь ребенок ваш умер! — сказал я. — Умер, понимаете?» Она рассеянно кивала головой и бормотала: «Мертв… Умер. А я? Разве я живая? Я тоже умерла. Умерла, слышите? — вдруг закричала она. — Давно умерла! Неужели вы не понимаете! Оставьте меня! Что вам за дело?» Она разрыдалась.

Винокуров махнул рукой и вскочил в кузов. Женщине повернулась, чтобы уйти. Но я остановил ее и забрал мертвого ребенка. Похоронили мы его близ дороги, женщину увезли с собой, в часть. Успокоилась она, поела… Мы стали осторожно спрашивать: — Кто такая, откуда… Оказалось — из Львова она, работала там фельдшером. Когда немцы стали отступать, заставили и ее уйти из города. Она была беременна. В пути ей удалось бежать и вот после долгих скитаний она, наконец, с ребенком сумела выбраться на дорогу. Но ребенок умер.

Мне очень хотелось как-нибудь помочь ей. Я доложил обо всем начальнику особого отдела дивизии. Он разрешил определить эту женщину в медсанбат. Звали ее Екатериной Голощаповой… Шли дни. Отогрелась она у нас, стала хорошо работать. Иногда я навещал ее. Гордая была, молчаливая. И… красивая. Офицеры наши зачастили в медсанбат. Не скрою, я тоже пытался ухаживать за ней. И не знаю, может быть она больше доверяла мне… А может быть из чувства благодарности… Но к моим ухаживаниям отнеслась благосклонно. Я поверил ей.

И вот, наконец, в декабре сорок четвертого дивизионная радиостанция приняла срочную шифровку из штаба фронта. Радиограмму расшифровали. Трудно было поверить: из Москвы сообщали, что в одной из дивизий нашего фронта действует немецкий агент. Женщина! Агентурная кличка «Магдалина». Настоящее имя Луиза Летгер, И что она в течение длительного времени передает секретную информацию в «Абвер», в армейскую разведку немцев Прилагался словесный портрет разведчицы. Предполагалось, что агент будет пробираться в глубокий тыл советских войск.

Чем больше вчитывался я в описание внешности агента… Я даже боялся поделиться с кем-нибудь своими подозрениями. Выходит, я сам пригрел шпиона? Помогал, заботился, устраивал. Надо было немедленно рассказать обо всем начальнику особого отдела. Собственно, о шифровке он, конечно, знал… Но кому может в голову прийти? Я решил проверить сам. Вечером пошел в медсанбат. Он находился недалеко, в Естергоме. На всякий случай взял с собой ординарца. Мало ли что… Но Голощаповой ни в медсанбате, ни дома не оказалось. Мы засели в кустах под окном ее квартиры. Ждем. Смотрю, в окне вспыхнул свет. Я поднялся, осторожно заглянул. Вижу: она, Екатерина, мечется по комнате, что-то засовывает в санитарную сумку. Хлопнула дверь. Вышла, оглянулась. Идет, все старается в тени держаться. Мы за ней. Остановилась у небольшого дома и шмыгнула в калитку. Мы подкрались к окну и видим: Винокуров с ней! Да, тот самый, что отговаривал меня на дороге. Сначала мне даже легче стало. Черт подери, думаю, «вышел на след» тайного свидания с лейтенантом! Хотел уже было уйти, но вдруг вижу, они зарядили пистолеты, а в санитарную сумку вложили какие-то бумаги и маленький радиопередатчик. Я был потрясен. Значит, действительно, пригрел гадюку. Раскис, дурак, чуть нюни не распустил тогда на дороге. А теперь она собирается улизнуть.

Ординарец был не из робкого десятка. Взяв оружие на изготовку, мы распахнули дверь. «Руки вверх!» — крикнул я. Но в это время Голощапова выстрелила, не вынимая руки из кармана. Винокуров бросился к лампе, но ординарец дал по нему очередь из автомата. Я прыгнул на Голощапову, вывернул ей руки, держу. Как потом выяснилось, у нее в воротник гимнастерки ампула с ядом вшита была. На выстрелы уже бежали. Взвод охраны был недалеко.

Смотрю, полковник наш вбегает — начальник особого отдела. Я доложил ему. Представил, как надо, «Магдалину». С какой ненавистью смотрела она на меня. Потом я потерял сознание — в бедро она меня ранила. Вот и все. Это случилось перед самым днем моего рождения. Двадцать второй пошел…

Заур умолк. Марита нетерпеливо спросила:

— Ну, а потом, что было потом?

— Потом меня арестовали на двадцать суток… с правом лечения в медсанбате. Пулю извлекли, отчитали, как следует. Выяснилось, что Винокуров давно работал на немцев, я выход Луизы на шоссе, возмущение Винокурова —

Акперов задремал. Рассказ утомил его. Марита бесшумно встала, вышла на открытую веранду. Ночь была на исходе. Над верхушками деревьев розовело небо. Свежий предрассветный воздух бодрил. Долго стояла Марита у каменных перил и не заметила, как рассеялась утренняя дымка, что-то пискнуло в ветвях раз, другой… И вот уже заверещали воробьиные стаи, приветствуя зарю. Утро вступало в свои права. Где-то далеко прозвенел трамвай. Марита возвратилась в палату. Здесь было еще темно. Она нагнулась к Зауру. Он не спал.

— Хорошо там?

— Да, я только встала, — растерялась она.

— Но я же все видел… Что ты так долго?

Марита смутилась.

— Слушала ночь, думала…

— О чем?

— О том, какая я счастливая. Такая счастливая!

— Спасибо тебе. — Он прижал ее ладонь к губам. — Знаешь, я, наверное, уже здоров, хочу утром встать, заглянуть на работу хоть на полчаса… Я же не болен. Подумаешь, пуля. Ее же извлекли.

Марита энергично запротестовала.

— Ни за что! Как будущий хирург, я категорически возражаю. Понятно?

— Только как хирург? — хитро улыбнулся он.

— Почему? Не только…

— А как еще?

Она прижалась щекой к его лицу.

— Не могу, — сказал Заур. — Не смогу больше без тебя…

— А я…

— Помоги мне подняться, прошу тебя.

— Не надо. Потерпи до утра. Снимут швы.

— Хорошо. Но только до утра.

…Сергей Николаевич ворвался в палату, широко распахнул дверь, веселый, возбужденный.

— Ну как себя чувствует наш герой?

Заур жалобно спросил:

— Сережа, я долго буду еще томиться в заключении?

Ковшов рассмеялся.

— Ну, что ж, посмотрим.

Марита помогла снять повязку с раны.

В это время в палату вошла Пери-ханум. Поздоровалась, опустила на тумбочку плетеную корзину.

Сергей Николаевич мягким пальпированием стал проверять окружность раны. Заур поморщился.

— Смотрите, Марита, опухоль исчезла, но краснота есть еще. Швы сегодня снимать нельзя, а встать можно.

— Сергей, — не унимался Акперов. — Я серьезно. Не могу, скоро, одеревенею.

— Нет, вы только послушайте, Пери-ханум, как он хнычет! Будто самое главное для него вырваться отсюда! Знаю, знаю, уже к работе прицеливается, все шепчется с Агавеловым. Дудки, брат.

— Уж он такой, — покачала головой Пери-ханум. — Сейчас вскочит с постели и побежит в свою милицию. Характер…

— Сергей, Сережа, — просил Заур.

— Во-первых, я тебе не Сережа, а лечащий врач, следовательно, самое прямое твое начальство сейчас. Рана еще не зажила, резкие движения тебе противопоказаны.

— Да ничего не будет, слушай. Все позади уже.

— Позади? Друг мой, медицина не оперативная работа. Мне лучше знать. Верно я говорю, Марита?

Она кивнула.

Заур сокрушенно махнул рукой, обиженно замолк. Сопротивление было бесполезным.

— Ну вот и отлично, — сказал Ковшов.

16. АГАВЕЛОВ ПОЛУЧАЕТ НОВЫЙ ШАНС

…Они прошли мимо старой мечети, рядом с которой свечой уходил в небо тонкий минарет. Было жарко, асфальт, как тесто, оседал под ногами. Они не привыкли к такому пеклу и проклинали час, когда решили приехать в этот душный, незнакомый город. Тот, что повыше, рябой, остановился у входа в парк Советской Армии.

— Моня, я уже не могу. Может укроемся на часок под деревьями?

Его спутник, оттопырив нижнюю губу, лениво щелкал семечки.

— Как хочешь. Мне все равно…

— Тебе, конечно… Тебе все равно, хоть в печку тебя засунь.

— Ну чего шум поднимаешь? Я тебе говорил, что в Баку из нас шашлык получится. Ты не верил.

— Ладно, хватит!

Они нырнули в олеандровые заросли, умылись из шланга для поливки.

Матвей Чуйков устроился на скамейке, откинул руки и задремал. Шлимович продолжал щелкать семечки. Через час он толкнул приятеля в бок. Тот вскрикнул, вскочил.

— Не колония приснилась? — усмехнулся Моня. — Пошли, время.

Чуйков провел рукой по лицу, зевнул, и они направились в аптеку.

Моня остался на улице, настороженно посматривая вокруг. Ожидание было недолгим. Чуйков вскоре вышел из аптеки, кивнул Шлимовичу.

— Идем.

— Ну что, порядок? — спросил Моня.

— Какой там порядок? Горим, как шведы. Аптекарь говорит, что не мог Яшку найти. Шут его знает, этого «Султана», может его здесь и нет вовсе. А без него как же? Чужой город, завалимся…

— Это точно. Чужой город, как… — Моня не нашел сравнения, — в общем, зашибить может. Пойдем заправимся, потом надо хату сыскать. Здесь, у вокзала, говорят, есть сходка.

Перед ними вдруг вырос какой-то парень, угрюмый с блуждающим взглядом. Его пошатывало. Руки, грудь под распахнутой рубахой были густо разукрашены татуировкой.

— Братик, — прохрипел незнакомец, — огня не найдется?

Чуйков уставился на него. «Господи, избавь меня от друзей, а с врагами расправлюсь», — прочел он и широко улыбнулся. «Свой парень».

Моня вытащил из кармана зажигалку. Незнакомец пьяно водил папиросой вокруг пламени, обжигая пальцы, чмокая губами. Наконец, ему удалось прикурить. Он поймал на себе взгляд Чуйкова.

— Чего уставился, керя?

Тот пожал плечами.

— Папироса у тебя непонятная.

— Ты не знаешь, что это такое? Купи себе соску тогда. Аптека рядом. — Парень повернулся и пошел вразвалочку, напевая.

«Где люди друг друга, как звери терзают…»

Чуйков догнал его, тронул за плечо.

— Подожди, что за трёп про папиросу?

Тот остановился.

— Вы чего, про планчик не слыхали? Видать, не тутошние, да?

— Тамошние, — хихикнул Моня. — В гости к вам пожаловали, чтоб мне так жить… Примите?

— А что? — парень хрипло хохотнул. — Это можно. Валяйте за мной.

Они уже втроем свернули за угол, потом зашли в какую-то подворотню. Знакомство шло «по плану»…

Агавелов вернулся в отдел вместе с Огневым. Минут через десять пришел Асланов. За окнами начинали сгущаться сумерки, однако Армо Арушанова все не было и не было. На ум приходило всякое. Наконец, в дверь постучали. Армо уверенно прошел к столу, опустился на стул, закурил.

— Познакомился, — сказал он. — Парни действительно битые. Но я нашел с ними общий язык. Оба из Одессы. Приехали три дня назад. Говорят, в Киеве взяли аптечный склад — чемодан морфия у них. Часть уже толкнули, — Армо посмотрел на Асланова. — Денег куча. Остаток товара в камере хранения. Ищут Яшку «Султана»; кажется, срок вместе отбывали. Один Матвей, рябой, другой — Моня…

Агавелов обрадованно вскочил, хотел что-то сказать, но Асланов покосился на него.

— Ну-ну, говорите, — поторопил он Арушанова.

— Они остановились на вокзале.

— Где? В комнатах отдыха?

— Да нет, на скамейках, в зале ожидания. Я им посоветовал ночевать в вагонах, что стоят в Черном городе около Монтинского завода. Может, придется накрыть их…

— Они и здесь какое-нибудь дело затевают?

— Нет. Просто приехали толкнуть морфий.

— М-да, — задумчиво потер щеку Асланов. — Ну, спасибо вам

— Знаю, конечно.

— Очень хорошо. Вы, наверно, еще нам понадобитесь. А пока идите, отдыхайте.

Армо встал, попрощался. Асланов молча обдумывал что-то, хмурился, потирая щеку, и вдруг поднялся.

— Андрей, что думаешь делать? — спросил Агавелов, когда они остались одни.

— Я? Да вот хочу побродить вокруг дома Гончаровой, познакомиться с соседями. А что?

— Ничего. Правильно. А я схожу к Гасановым.

— К Лейле-ханум? — улыбнулся Огнев.

Эдуард отвел взгляд в сторону.

— Да к Лейле-ханум Гасановой. Что здесь такого?

— А ты что стал на дыбы? Я просто пошутил.

— Понимаешь, Андрей, — начал Агавелов. — Я злюсь потому, что и ты, и другие думают, будто я только и делаю, что волочусь за юбками. А ведь это не так. Совсем не так. Боюсь я узаконенного сожительства. Сколько раз наблюдал… Встречаются люди, любят, рвутся друг к другу… Смотришь поженились и пошло… От любви только воспоминания остаются.

— А к Лейле Гасановой у тебя не пропадет любовь, если дело дойдет до загса?

— А она не захочет идти со мной в загс, — Эдуард погрустнел. — Вообще, стоящая девушка. Не похожа на других.

— Ого, — подмигнул Андрей. — Это какая-то новая песня.

— Какая там новая. Это вы не даете мне серьезно влюбиться.

— Учтем, Эдуард. Предоставим тебе такую возможность. Я утром был у Заура. Поправляется. Там все время дежурит Марита. Вот девушка! Никогда не подумал бы, что человек может так измениться. Она держится с таким достоинством, что пошутить лишний раз боюсь…

— Любит она Заура больше жизни, — Эдуард вздохнул.

— Завидуешь? — спросил Андрей.

— А почему нет? Такому можно позавидовать. Но я еще и радуюсь за них. Счастье пришло в дом — радоваться должны и соседи. Правильно я говорю?

— Правильно. Ну, привет. Я пошел.

— Как ты думаешь, — Агавелов посмотрел на свое отражение в стекле книжного шкафа. — Бриться надо?

— Ну, спрашиваешь! Я на твоем месте три раза подряд побрился бы. Три раза!

Агавелов чертыхнулся и первым заторопился к выходу. По дороге зашел в парикмахерскую, привел себя в порядок. Еще на улице, около дома Лейлы Гасановой, он услышал приглушенные звуки рояля. «Значит дома, не зря шел». Эдуард остановился у парадного и позвонил. Послышался стук каблучков. Но дверь не открыли.

— Кто там?

Агавелов узнал голос Лейлы.

— К вам из милиции.

— Из милиции?

Она приоткрыла дверь, однако не сняла цепочки.

— Теперь вижу, что это вы. Здравствуйте!

Дверь распахнулась.

— Вот это бдительность! — Эдуард пожал руку девушке.

— А я решила, что вы уже забыли о нас…

— Что вы? Я был в командировке.

— Даже самая срочная командировка не может помешать человеку поднять трубку и набрать номер. — Ее большие глаза озорно сверкнули.

— Виноват, исправлюсь.

Лейла вышла на кухню и вскоре по всей квартире разнесся аромат цейлонского чая. Она вернулась, села напротив гостя, подперла кулачками подбородок и в упор стала рассматривать его.

— Вы хорошо играете. Как называется эта вещь?

— Это был полонез Шопена.

— Стыдно признаться, но в музыке разбираюсь неважно. Некогда было учиться. Да и сейчас совсем другим голова занята.

— Чем же?

— Да вот думаю: недаром же у вас такие большие глаза!

Лейла не ожидала комплимента. Теперь уже она смутилась, покраснела, придвинула гостю чай.

— Пейте, пожалуйста.

— С удовольствием.

— А к чему вы о моих глазах вдруг заговорили? Вы пришли специально, чтобы напомнить мне об этом?

— Что вы, Лейла! Вы не так меня поняли. Дело в том, что человек с такими большими глазами не может не обладать хорошей зрительной памятью.

— Н-не знаю, — Лейла пожала плечами. — Мне кажется, глаза не имеют отношения к зрительной памяти. Ваш Акперов показал мне фотокарточки, я их посмотрела и никого не узнала. А пришла домой и подумала… Ведь один из них был похож на того бандита.

Агавелов обрадовался. Разложив перед Лейлой дюжину фотографий, он сказал:

— Вот, пожалуйста, не откажите в любезности. Взгляните… Кто из них показался вам знакомым? Только не ошибитесь, Лейла. Это очень важно.

Девушка стала пристально рассматривать фотографии. Не меняя позы, не двигаясь, она переводила взгляд с одного фото на другое. Лицо сделалось серьезным, напряженным.

Эдуард ждал. Вдруг Лейла уверенно накрыла ладонью среднюю фотографию.

— Он! Ну, конечно, он. Нос, губы, ну все-все. Разве можно забыть этот волевой подбородок? Он ведь совсем недурен, этот бандит. Смотрите сами! — Она отвела ладонь от фотографии.

Эдуард еле сдерживал волнение.

— Вы даже не понимаете, какую: важную деталь подарили нам! Теперь я знаю, у кого мне искать ваш черный жемчуг. Считайте, Лейла-ханум, что бандит схвачен. С ним у меня особые счеты.

Он торопливо собрал фотокарточки.

— И вы его найдете? — спросила Лейла.

— Безусловно.

— Ну, конечно, я рада. Очень рада. А теперь давайте пить чай и слушать музыку. Хорошо?

— Теперь с удовольствием. Лейла-ханум…

После ухода Агавелова, Лейла подошла к зеркалу. «В самом деле, у меня большие глаза, даже очень. Но причем тут зрительная память?» — думала она…

17. ПОХИТИТЕЛИ МОРФИЯ

Стоял полдень, когда в кабинет инспектора по кадрам управления Каспийского пароходства вошел мужчина в светлом чесучовом костюме и капроновой шляпе. Короткая с проседью бородка и роговые очки придавали посетителю интеллигентный вид. На вопрос инспектора, что ему угодно, человек с бородкой добродушно улыбнулся и сказал:

— Я шеф-повар… Желал бы у вас трудоустроиться. Врачи рекомендовали мне морской воздух… Астма.

Инспектор покосился на посетителя.

— Тогда вы не по адресу. Вам нужно в курортное бюро.

Человек с бородкой не обиделся и в тон инспектору сказал:

— Я не на курорт прошусь, дорогой инспектор. Я и сейчас работаю в военном госпитале. Один приятель передал мне, что вам нужны повара. Вот я и решил поплавать на море годок-другой, пока здоровье позволяет. Причем, я не прошусь куда-то в далекие рейсы, здесь в каботаже…

— А нам как раз нужны повара на суда дальнего плавания.

— Нет-нет. Это не по мне. Пока вы станете оформлять и плавать расхочется…

Инспектор встал, прищурил глаза и спросил:

— У вас документики имеются?

— А как же? — человек с бородкой положил на стол паспорт, четыре орденских книжки, справки и снял шляпу.

— Вы что, орденоносец?

— Как видите. Кавалер трех орденов Славы, Красной Звезды, старшина-гвардеец. Все прошел, кроме моря…

Посетитель собрал свои документы, положил в карман и тихо сказал:

— Извините за беспокойство… Я пойду.

Инспектор удивился.

— Постойте, гражданин. Вы действительно хотите работать или пришли отметиться?

— Если вам нужен профессиональный повар, то, стало быть, я пришел на работу.

— Хорошо. Идемте со мной к начальнику. Раз вы орденоносец, фронтовик-гвардеец, то ваше оформление будет

…Агавелов и Огнев, не слишком надеялись на Кафарова, но все-таки такого рапорта не ожидали. — «Гражданка Тер-Терова ведет скромный образ жизни… с соседями не общается. Работает честно и ничего не знает о побеге из колонии», — писал участковый.

«Скромный образ жизни». Можно подумать, Жанна Тер-Терова сама невинность.

Либо участковый не справился с заданием, либо умышленно «подретушировал» портрет. Огнев повертел в руках страницу с рапортом.

— Черт возьми! — Эдуарда что-то осенило. — Как мы не могли додуматься раньше? Щенки мы с тобой, Андрей!

— Пожалуйста, объясни в чем дело.

— Да, я же олух! Олух!

— Самокритично, ничего не скажешь.

— Нет, ты подумай: говорим, говорим без конца о «Султане», подозреваем его в чем угодно, но до сих пор не произвели обыска на квартире его сестры!

— Оснований не было.

— Но ведь Лейла опознала его на фото… еще Ибрагимов дал весьма интересную информацию.

Санкция прокурора была получена. На обыск в дом к Тер-Теровой приехали Огнев, Агавелов и два милиционера. Понятыми пригласили соседей.

Прочитав постановление, Жанна чуть было не лишилась чувств. Побледнела, заплакала. Ей вежливо предложили удалить сына из дому и сесть на стул в указанном месте. Жанна, наконец, успокоилась, притихла. Обыск в квартире не пугал ее. «Вот, если бы киоск…». Однако обошлось.

Как только непрошеные гости ушли, Жанна затащила сына в комнату, стала лихорадочно целовать его щеки, лоб, глаза. Мальчик вырывался, пугливо озираясь на мать.

— Бог есть, — приговаривала Жанна, — бог помог нам, спас от гибели. Теперь хорошо. Теперь все уладится. Только бы мой дорогой братец держался подальше. Подальше, чтоб он сгорел!

На следующий день, увидев Кафарова, она обрушила на него поток проклятий. Кричала, что он неблагодарный, хочет подвести ее «под монастырь». Участковый, не знавший об обыске, сам расстроился. «Обошли», — тревожно подумал он. «Не доверяют, значит. Неужели подозревают в чем-то?» Он обмяк, притих. Жанна принялась утешать его. Как-никак, Кафаров все-таки был ей нужен.

— Что ты, Кафик? Черт с ними! Пришли обыскивать — останутся с носом. Что у меня есть, матаг? Крохи! Они думают, если я сестра этого негодяя, то миллионерша. Ошибаются. Ты сегодня ко мне не приходи. И завтра тоже, не надо. Пусть успокоятся, а там посмотрим. Кто может нам помешать?!

Кафаров кивал не очень уверенно. Она угостила его коньяком и он, повеселев, ушел.

Но Жанна уже не доверяла ему. В тот же вечер она перенесла драгоценности домой. Она предполагала, что во второй раз работники милиции не пожалуют к ней «в гости».

Однако обстоятельства, сложившиеся в последние дни, вынудили начальника милиции Асланова взять дом Тер-Теровой под наблюдение. Для этой цели был использован агитпункт квартального комитета, окна которого выходили к ее дому. Это дело было поручено капитану Ибрагимову.

По заданию Агавелова, Армо Арушанов встретился с одесситами. Развязность, отличное знание воровского быта — все это подкупило залетных преступников. Они доверились ему.

Матвей Чуйков с Моней, захватив маленький чемоданчик, в котором находилось десять коробок морфия, пришли к саду Ильича в условленное время.

— Ну, Армо, двинем? — спросил Чуйков.

— Аптека шестьдесят вторая! Заведующий свой парень — Тофик Алиев. Сговоримся и толкнем морфий за 200 дубов…

— Для начала неплохо… Хотя можно было взять больше.

К аптеке они подъехали на такси. Алиев поздоровался с Армо, как со старым приятелем. Внимательно выслушал его, но согласился взять только восемь коробок морфия. Матвей раскрыл чемоданчик, выложил товар на прилавок. Воры не знали, что из-за стеклянной двери ассистентской на них направлен объектив фотокамеры.

«Приятели» покинули аптеку в самом веселом расположении духа. Армо предложил обмыть «удачу». Сказал, что знает одну шашлычную на проспекте Народов Востока, в подвальчике. Но шашлычная, как на грех, оказалась закрытой на перерыв.

— Не волнуйтесь, братцы, — успокоил их Армо. — Сейчас уладим. Здесь все свои.

Заведующий, действительно, узнал Арушанова, открыл дверь.

— Гурген, дорогой, я с гостями. Помоги поддержать марку!

— Какой разговор? Проходи, для тебя нарушим распорядок.

Уселись за столик. В маленьком зале было пусто, прохладно, из кухни тянуло шашлычным дымком. Через некоторое время в подвальчик спустилась пара — блондинка в узкой черной юбке и крепкий, смуглый мужчина. Это были Эра Гончарова и капитан Ибрагимов. Они заняли соседний столик.

Армо не переставал хвастаться своими связями, друзьями, которые кому хочешь голову оторвут. На столе появилась зелень, огурцы. Моня разлил по стаканам водку. В шашлычную вошли еще четверо: Агавелов, Огнев и двое сотрудников — все в штатском. Выбрав стол, уселись, подозвали к себе Гургена:

— Пива, пожалуйста, — тихо сказал Агавелов.

Армо поднял стакан.

— За удачу, братва.

Выпили. Закусили. Опять выпили. Армо, чуть опьянев, обернулся к блондинке и подмигнул ей. Ее спутник заметил это, встал и, насупив брови, подошел к нему.

— Ты чего пялишь глаза? — у Ибрагимова на щеках задвигались желваки.

Армо вскочил. Матвей предусмотрительно ухватил его за локоть: не стоит, мол, поднимать шума. Но Армо явно шел на скандал.

— Заткнись, падло, а то сейчас Отполирую твой фасад. Защитничек нашелся.

Матвей и Моня растерянно озирались по сторонам.

— Держишься за свою куклу? Да? — не унимался Арушанов. — Подумаешь…

— Потише, ты, — сказал Ибрагимов.

Армо размахнулся. Этого было достаточно, чтобы Агавелов и его коллеги вскочили из-за стола. Весь эпизод был разыгран, как по нотам…

Следователь Байрамов ознакомился с актом задержания нарушителей общественного порядка.

При обыске у задержанных нашли восемьсот рублей, две коробки морфия, финский нож, два паспорта и квитанцию камеры хранения. Через полчаса оттуда был доставлен еще один чемодан. Чуйков посмотрел на него и потупился. Байрамов полистал его паспорт.

— Чуйков Матвей? — спросил он.

— Так точно, начальник.

— Недавно освободили?

— Недавно, — вздохнул тот, посматривая на раскрытый чемодан, коробки с ампулами, финку. Да, да, от этого никуда не денешься. Только бы дальше не копнули.

— Зачем пожаловали в наш город?

— Погулять, гражданин следователь.

— А в качестве гостинца чемоданы с морфием прихватили?

— Ну что вы? Какой там морфий?

— А это деньги отпускные?

— Не понимаю…

— Чего ж понимать-то? Откуда морфий и деньги?

— Я хотел бы знать, на что я могу рассчитывать, если чистосердечно…

— Задатков не даем.

— Так-то оно так… Никогда не думал, что встречу такого обходительного следователя.

— Ближе к делу, Чуйков. Отвечайте по существу.

— Гражданин следователь, я уж не говорю о свободе, влип, понимаю, но…

— Рассказывайте, откуда морфий и деньги?

— Эх, что делать, — махнул рукой Чуйков, — привык отвечать на вопросы.

— Вас, кажется, зовут «Чума»? — спросил Байрамов.

Чуйков настороженно уставился на следователя.

— Веселая кличка! Ничего не скажешь!

— Ну, допустим, звали меня так… Давно. По глупости.

— Хорошо. А вот эта штучка вам о чем-нибудь напоминает? — Байрамов показал

— Ну, мой мундштук… Я сам его делал.

— В колонии?

— А что?

Байрамов встал и подошел к нему вплотную. Агавелов и Огнев, находившиеся в кабинете не вмешивались. Все пока шло нормально.

— Могу сказать. Несколько дней назад ваш мундштук был обнаружен в машине, шофер которой убит ударом ножа в спину. В общем, мундштук, нож… и их хозяин теперь здесь. Понятно?

Чуйков побледнел.

— В-вы шутите?

— Нисколько, мы не в комнате смеха.

— Да вы что, на пушку берете? Этого мундштука у меня уже целый год нет, я подарил его еще в лагере. Я ничего не знаю об убийстве, гражданин начальник. Клянусь могилой отца! Правда! — Чуйков ссутулился, затрясся всем телом, точно ему вдруг стало холодно. — Прошу вас, начальник, ей-богу, я не убивал никого. Этот мундштук я отдал Яшке Тер-Терову, «Султану», еще в лагере. Проверьте. Правду говорю. Моня может подтвердить.

— А где Яшка?

— Не знаю. Сам искал. Провалиться мне, если вру.

— Не знаю, ей-богу, — проворчал Байрамов. — А еще одессит. Где Яшка, спрашиваю?

— Не знаю, гражданин начальник.

— Зачем вы его искали?

— Чтоб помог морфий толкнуть.

— Откуда морфий?

— В Киеве аптечный склад ковырнули. А другого ничего за нами нету.

Байрамов прошелся по кабинету. Чуйков следил за каждым его шагом.

— Не убивал, говоришь? — сухо спросил Байрамов.

— Нет! Я никогда на «мокрое» дело не шел. Я вор, вор, чтоб я так жил…

— Хорошо. Вот тебе бумага. Сам, собственноручно пиши, как совершили кражу, как подарил мундштук «Султану»…

— Пожалуйста, гражданин следователь. Я напишу все честно и благородно. Ей-богу.

Теперь следствие обрело еще одну улику против Тер-Терова. Сомнений уже не было, что грабеж в квартире Гасановых и убийство шофера Мелкумова — дело рук «Султана».

К вечеру прокурор дал санкцию на арест и розыск рецидивиста Якова Сейрановича Тер-Терова.

Из Киева подтвердили факт кражи со склада ГАПУ дорогостоящих медикаментов на большую сумму. В Баку выехал следователь для разбора дела на месте…

18. ШЕФ-ПОВАР

Агавелов был доволен операцией, хотя в душе сожалел, что арестованные «Чума» и «Полтинник» прошли по делу «Султана» только свидетелями, а не соучастниками. Однако осечка не смущала Агавелова. С присущей ему энергией он продолжал поиски. Его не оставляла мысль о том, что Тер-Теров замешан не только в убийстве Мелкумова, но и Чингиза Махмудова, уж очень схожи обстоятельства преступлений. Акперова ранил Тер-Теров. За что? За то, что тот вступился за Эру. А как был убит Махмудов? Когда шел с Эрой. Эта взаимосвязь не давала Агавелову покоя. Вновь встал вопрос о черном жемчуге. Сама по себе драгоценность бандиту не нужна, он должен ее сбыть. Причем, продажа должна состояться через посредника. Вот его, этого посредника и необходимо было установить. Тогда разоблачение шайки стало бы делом времени.

Так думал Агавелов. Ночами, беспокойно ворочаясь в постели, он искал продолжение оборванных нитей, взвешивал каждую деталь, думал, думал: «Если кто-то захочет купить жемчуг, он должен располагать огромной суммой и уверенностью, что жемчуг не поддельный — кто же рискнет бросить такие деньги на ветер? Значит потребуется консультация. Кто может дать ее? Конечно, ювелир. И, разумеется, не каждый. Есть прямой смысл обратиться к Аслану-даи, который уже много лет связан с ювелирным делом, слывет большим знатоком. Если к нему и не обращались официально, то хоть что-нибудь он должен был слышать о черном жемчуге. С него и нужно начинать. Тем более, что со стариком мы знакомы уже давно. Итак, решено: Аслан-даи».

…Агавелов сел в троллейбус и уже через полчаса входил в образцовую ювелирную мастерскую, где работал Аслан-даи.

— Садись, сынок, — радушно привстал ювелир, — угощу тебя крепким чаем. Не чай, а мехмери.

— Спасибо, Аслан-даи. Но мне нельзя — сердце.

— Ерунда! Сколько не береги, оно все равно остановится. С чем пожаловал? Ты ведь, просто так не приходишь.

Аслан-даи подтолкнул его в угол, где обычно ждали клиенты.

— Шел мимо и заглянул. Хочу немного посидеть с тобой. Про твое житье-бытье узнать.

— Хитришь чего-то. Грех обманывать в такой зной… Слышал я, что в Африке есть страна, где солнце висит над самой головой, печет до смерти. Хозяева плантаций, говорят, запрещают людям работать среди дня. Умное дело.

— А ты чего работаешь? Самый раз уйти на пенсию.

— Что мне делать на пенсии? Кебаб жарить? Или стоять на углу и перебирать четки? Нет, сынок, работать надо. Я ювелир, а это дело стариковское. У молодых терпения не хватает на тонкую работу.

— Верно говоришь, отец. Догадливый ты… Я ведь действительно к тебе по делу. Выручай.

Аслан-даи самодовольно улыбнулся, перестал обмахиваться газетой.

— Задумал еще одного миллионера поймать?

— Нет, ата, вора.

— Выкладывай, слушаю.

— Скажи, Аслан-даи, приходилось ли тебе встречать черный жемчуг?

— Черный? Почему нет? Встречал не один раз… Только в старое время. — Глаза ювелира засветились. — Бывало, придет в город верблюжий караван из Ирана или Арабистана. Интересно было! Купцы на базарах выставляли такие ожерелья — глаза слепило. Индийский жемчуг продавали нитками — белый, желтый, розовый. Редко попадался черный. Однажды, когда я еще был молодым, один караванчи показал такую жемчужину, от которой у меня дыхание захватило. Он сказал, что она с берегов Красного моря. Веришь, смотрел я и не мог оторваться. Ничего похожего никогда не видел… И уж, наверное, не увижу. В ожерелье из десяти розовых нитей жемчуга, в золотой ажур, вправлена была большая черная жемчужина. Запросил он большие деньги — где мне. Только дело свое начинал. Понимаешь, сынок, какая это была ценность? Вечная вещь. Видимо, счастливец купил. Я потом часто думал о том, какую же красавицу украсило это бесценное ожерелье? Одному аллаху известно.

Слушая Аслана-даи, Агавелов вспомнил рассказ Лейлы Гасановой. Судя по описанию старика, жемчужное ожерелье, привезенное в Баку с берегов Красного моря, очень походило на семейную драгоценность Гасановых.

— Ты мне рассказал историю дедовских времен. Меня, понимаешь, волнует недавнее событие. Свежее… — как можно спокойней сказал Агавелов.

— Понимаю, но сейчас подобное можно встретить только в музее. Постой, а почему ты вдруг вспомнил о жемчуге? У кого украли?

Широкий мясистый нос Аслана-даи порозовел от волнения.

— Если бы ты знал, ата. Если бы ты знал!

— Такая роскошь встречается редко. Но мне за последние тридцать лет не приходилось… Не слышал и не видел.

— А если…

Аслан-даи не дал договорить.

— Если бы появился, я бы знал. И все понимаю. Можешь положиться. Услышу, увижу, найду тебя и скажу. Иди с богом.

— Спасибо, ата. Спасибо.

Агавелов и Аслан-даи распрощались. Майор ушел из мастерской не очень огорченным. На нет, говорят,

Жанна Тер-Терова продолжала почти в открытую продавать в разлив коньяк и водку. Что ж, за спиной своей она чувствовала надежную поддержку Кафарова, считала, что платит достаточно щедро за «своего человека» в милиции. И все-таки ее взгляд нет-нет да и ощупывал покупателя с подозрительностью: «Кто такой? Почему задержался у стойки? Что пьет так медленно, будто дегустирует сироп?» Нет, не очень спокойной была жизнь у Жанны.

Если бы она знала, что за ее киоском уже установлено наблюдение!

Федор Клоков — высокий, ладно сбитый мужчина. По паспорту ему шестьдесят, но выглядит он много моложе. Широкие, крутые брови почти закрывали серые глаза. Это делало угрюмым его крупное, почти без морщин, лицо. Но было в нем и что-то по-стариковски добродушное. Клоков любил поворчать, но беззлобно. Он заведовал пищеблоком военного госпиталя, был на хорошем счету у начальства. О себе же судил по толстому, прошитому и пронумерованному журналу отзывов больных. Клоков всегда вывешивал его в помещении кухни — перед приходом дежурных врачей. Он одевал безукоризненно отутюженный халат, ослепительно белый колпак и, важно прохаживаясь вокруг котлов, солидным баском отдавал команды, отчитывал поваров, похваливал санитаров.

…Клоков закончил хлопотливый обход и вернулся в дежурное помещение кухни. Здесь уже снимали пробу врачи: Сона Гасанова и Марина Белякова. Федор Алексеевич вежливо поклонился им.

— Добро пожаловать. Прошу, прошу, Марина Сергеевна, Сона Ильясовна. Пройдемте в мой кабинет… Сейчас я распоряжусь, принесут обедик, две порции. Вы, Марина Сергеевна, кажется, со сметанкой борщок любите? Знаю, знаю…

Белякова и Гасанова направились в кабинет заведующего. Над аккуратно прибранным столиком висел журнал. Тот самый, с отзывами, которым так гордился Клоков. Белякова полистала, прочла одну — две записи.

— Толковый человек этот Клоков. Отличные отзывы.

— Да, я слышала. Очень порядочный. Успевает всюду. И проследить за приготовлением пищи и потолковать с больными. Заботливый старик.

— Что вы, Сона-ханум? Не дай бог, услышит, что назвали его стариком, обидится, переживать будет. Начальник госпиталя как-то на пятиминутке назвал его «ветераном-хозяйственником». Видели бы вы его…

Появился Клоков. Тяжело дыша, он подсел к столику. Улыбнулся.

— Вы уж не обессудьте, задержались малость. Целый день, что белка в колесе. Не досмотришь сам, получается непорядок… Я своим все поясняю, что участок у нас ответственнейший. Воин болен? Болен! Пища какая требуется? Отличная. Петушатся, а все же исполняют. Хорошие работники у меня, не обижаюсь…

Толкнув ногой дверь, повариха внесла поднос с тарелками. Клоков сам помог ей расставить тарелки.

— Спасибо, душенька. Спасибо. Ступай. Вы уж извините меня, — обратился он к врачам. — Я побегу в залу. Как говорится, чужая одежда — не надежна. Должен сам приглядеть!

— Пожалуйста, Федор Алексеевич.

Но Клоков, что-то вспомнив, с виноватой улыбкой снова подступил к столу.

— Чуть было не забыл, Сона Ильясовна. — Гасанова и Белякова подняли головы от тарелок. — У вас горе, я слышал, получилось. Несчастье. Ну что там слышно? Обещает что-нибудь милиция-то?

— Да-да, Федор Алексеевич, — тихо ответила Гасанова. — Военный меня обокрал.

— Военный? — его широкие, кустистые брови поползли вверх. — Подумать только! И кто, известно?

— Нет. Ищет милиция.

— Во-во, милиция! Она найдет. Бандиту некуда деться. Но вы не расстраивайтесь. Жизнь, как поезд, только несколько мягких вагонов, остальные жесткие…

И, что-то бурча про себя, он нахмурился и вышел.

Марина Сергеевна задумчиво смотрела в тарелку с супом, все что-то хотела вспомнить, что-то очень важное, о чем шла речь в кабинете следователя. Но так и не вспомнила. Вопрос Клокова снова напомнил Соне-ханум о краже. Она рассеянно помешала ложкой в тарелке, так и не притронувшись к борщу.

А Федор Алексеевич продолжал свое хлопотливое дело. Ему предстояло еще навестить новеньких в больничном корпусе. Клоков считал своим непременным долгом познакомиться с каждым, ласково, по-отечески, дознаться, откуда они прибыли, довольны ли завтраком…

Шеф-повар до последней минуты скрывал, что собирается уйти в море, так как морской воздух ему «предписан врачом».

19. ИБРАГИМОВ СОВЕРШАЕТ ОШИБКУ

Ковшов, как и обещал, осмотрел рану Акперова. Явления гематомы и отечности исчезли. Теперь больному не угрожало ничто. Дело шло на поправку, и хирург снял швы.

Заур, наконец, встал с постели. Он радовался, как мальчишка, вырвавшийся на волю. Прохаживаясь с Маритой по больничному двору, с любопытством рассматривал серое здание хирургического корпуса — место своего невольного заточения, сосновую рощицу во дворе, паруса облаков, плывущих в синеве. Они шли рядом — рука об руку. Под ногами треснула сосновая шишка. Марита подняла ее, повертела в руке.

— Скоро осень, — заметила она, погрустнев, — не знаю, что будет с институтом. Я ведь и объяснить толком не успела в деканате.

Заур ласково обнял ее за плечи и увлек к скамейке.

— Не волнуйся, мединститут я беру на себя.

— Опять перевод?

— Да. Теперь это естественная необходимость. Надеюсь, мне будет предоставлено не последнее слово?

— Что ты! Наш Тилтус страшен в гневе, он ни за что не согласится. Ты думаешь, кто я? Будущее светило в области грудной хирургии! Проверь дневники после практики. Он сказал, что возьмет меня ассистенткой в свою клинику.

— Но ведь этот разговор состоялся, когда меня не было рядом с тобой.

— Ты думаешь, переведут?

— Не сомневаюсь. — Заур улыбнулся.

На асфальтовой дорожке появился человек в милицейской форме. Марита первая заметила его.

— Ой, посмотри, Заур! Это Андрей? И девушка, кажется, с ним.

Да, это был Огнев. Рядом шла Эра. Ей, наконец, разрешили повидаться с Акперовым. Она так ревностно и бесстрашно старалась помочь оперативникам, что Агавелов и Огнев уже считали ее своим человеком в отделе, надеялись, что в нужный момент Гончарова не отступит, поможет выйти на след «Султана».

Эра была одета в яркое желтое платье. Копна светлых волос собрана на затылке. Огнев, еще издали заметив Заура и Мариту, свернул со своей спутницей к скамье. И едва они подошли, Эра порывисто бросилась к Акперову, заговорила горячо и быстро.

— Простите, простите меня, Заур Алекперович! Это из-за меня вы… Давно хотела, не пускали. Места себе не нахожу.

Акперов растерянно поднялся со скамьи.

— Ну что вы, Эра? Ну, хватит…

— Извините. Разволновалась. Все думаю, думаю об одном и том же, поэтому. Здравствуйте! С выздоровлением

— Спасибо.

— Вы совсем… совсем не сердитесь на меня?

— Что вы? Я просто выполнил свой долг. Делал свое дело, Эра. И все. Наш Агавелов сейчас вспомнил бы что-нибудь из древних афоризмов. Что-нибудь, вроде «торопиться медленно». Улавливаете? Ну ладно, оставим. Лучше знакомьтесь. Это моя жена.

Гончарова с любопытством уставилась на смутившуюся Мариту.

— Очень приятно.

Андрей обиженно покосился на Заура:

— Друг называется.

— Да-да, дорогой. Же-на.

— Ну знаешь, простым сообщением вы не отделаетесь, Заур Алекперович, — не сдержался Огнев. — Это событие следует… — Андрей многозначительно щелкнул себя по горлу.

— Будет, — подмигнул Акперов. — Правда, Мари?

— Правда, — согласилась она.

— Тогда от души поздравляю! — друзья крепко обнялись.

Наступил день, когда Акперов в сопровождении Мариты, Эдуарда и Андрея покидал больницу. Сергей Николаевич, провожая их к машине, грозно наставлял Агавелова.

— Имейте в виду, больной выписан досрочно! Работа ему противопоказана. Артерия поражена. Категорически запрещаю бегать. Вы ведь, черти, можете мне все испортить!

— Доктор, «дум спиро, спэро»[1], — вставил Агавелов и добавил уже серьезно: — Не беспокойтесь.

— Ох, не очень-то верю вам, партизанам…

— Сережа, брось. Все будет хорошо, — заверил Ковшова Акперов. — До встречи! Мари, командуй. Скорей от этого инквизитора. А то он еще какой-нибудь анализ выдумает.

…Акперов выдержал только несколько часов. Покорно выслушав протесты Мариты и Пери-ханум, он с наступлением сумерек ушел из дома.

Дверь в кабинет распахнулась внезапно. Прихода Акперова никто не ждал.

— Ты? Как? Разве…

— Разве вам не хватило моего трехнедельного безделья? Меня интересует один вопрос, — сказал он строго. И уселся. — Вы обыск у Тер-Теровой произвели только в квартире?

— Да, а что? — ответил растерянно Агавелов.

— Я так и думал. Простофили! А павильон? Ведь это ее вторая квартира.

— Это можно исправить! — воскликнул Андрей. — Никогда не поздно.

— Поздно. Не думайте, что Тер-Терова будет ждать второго обыска. Выкладывайте новости! Все, о чем молчали, пока меня чинил Ковшов. По глазам вижу — произошло что-то интересное.

— Сегодня получили еще одно досье на «Султана». Прочли весь материал. Из прокуратуры Белозерска. — заговорил Огнев. — Здесь Яков Тер-Теров проходит как Михаил Бадаев. Имеющийся в деле отпечаток пальцев проверен экспертом. Он принадлежит Тер-Терову. Кроме того, потерпевшая Светлана Киреева, которую он изнасиловал, предварительно напоив, довольно точно описывает «Султана». Из ее показаний видно, что Михаил Бадаев и Якоб Тер-Теров одно и то же лицо.

— Кажется нарыв созрел. Близится время операции. Других новостей нет?

— Ибрагимов что-то нащупал. Ждем его с часу на час, — доложил Агавелов.

— Что-нибудь серьезное?

— По-видимому…

— Да, чуть не забыл, — спохватился Агавелов. — Получили заключение из научно-технического отдела. Пистолет «ТТ», найденный на месте убийства Махмудова, был похищен в 1948 году у убитого участкового Степана Горы. Ибрагимов раскопал кое-что и в этой части. Он у нас герой.

Пришел Азад Ибрагимов и, увидев майора Акперова, от удивления развел руками.

— Ну, проходи, герой. Выкладывай свои находки.

Ибрагимов уселся за стол, вытащил из кармана маленький блокнотик.

— Вы, наверное, будете удивлены… Но я все это хорошо проверил… Как известно, наблюдение за домом Жанны Тер-Теровой было поручено мне. С неделю назад наши общественники сообщили, что к дому Тер-Теровой подъехало такси АЗА 10—05. Из него вышла интересная девушка и скрылась во дворе. Поначалу я не обратил внимания на это сообщение, так как в этом доме живут еще пять семей. Дал команду наблюдения не ослаблять. На следующее утро из квартиры Тер-Теровой вышла та самая особа, села в ожидавшее ее такси и уехала. Этот факт уже меня насторожил. Выходит, девушка была у Тер-Теровой всю ночь. Решил сам подежурить в пункте. Весь день просидел, никто не появился. На всякий случай записал я номер второго такси АЗА 30—96. Под вечер появилась Жанна Тер-Терова, вошла домой со двора. А спустя полчаса — я не поверил своим глазам — вижу идет участковый Кафаров. Он вошел к Тер-Теровой с улицы и находился у нее в квартире долго. Ушел в 22.00.

— Откуда вышел Кафаров?

— Со двора.

— Понятно. — Акперов покачал головой. — Продолжайте, капитан.

— Я тогда сказал дружиннику, чтобы он не сводил глаз с дома Тер-Теровой, а сам пошел вслед за Кафаровым. Смотрю, заходит к себе в участковый пункт. Я покрутился немного вокруг и, как бы между прочим, заглянул к нему. Кафаров был навеселе. Я сделал вид, что ничего не знаю, стал о делах расспрашивать. Он говорит, что ему тяжело. Переписка большая, да еще убийство на участке нераскрытое. Тогда я ему говорю, что и нам нелегко. Он стал со мной советоваться. Агавелов, мол, дал ему задание взять Жанну Тер-Терову под контроль, и он никак не может «расколоть» ее. Хитрая баба, говорит. Я его спросил, а не пробовал ли он с ней поговорить. Кафаров ответил, что в павильоне несколько раз беседовал, хотел пойти к ней домой, но не решился. Как бы чего не вышло… Ну, думаю, и врешь же ты. Хорошо, что сам видел. Я ничего ему не сказал. Вернулся на наш пункт, дал указание, чтобы помощники мои фиксировали в журнале наблюдений все визиты в дом Тер-Теровой невзирая на лица. Сам же я решил заняться кое-какими проверками…

Акперов, Агавелов и Огнев внимательно слушали, стараясь не пропустить ни одной детали.

— У меня в блокноте имелось два номера машин такси, — продолжал капитан. Одна оказалась из первого, а вторая из третьего парка. Первого водителя я нашел сравнительно легко. Переговорил с ним и узнал вот что. Шофер вспомнил, что к дому Тер-Теровой он привозил старика с бородкой, в роговых очках, и молодую женщину. Они наняли такси на Московском проспекте, у лампового завода, приехали в город к Тер-Теровой. Девушка осталась, а старик вернулся в поселок Нефтепереработчиков и сошел на Клубной улице, у остановки автобуса…

— Гм! Не захотел чтоб шофер узнал его адреса. Ясное дело, — заметил Акперов.

— Совершенно верно, товарищ майор. Второго шофера найти оказалось сложнее. Нами была перепутана серия номерного знака. Не АЗА, как мы полагали, а АЗН. И этот шофер рассказал, что он действительно взял девушку, которая приехала в упомянутый поселок, на самую его окраину, туда, где гора Степана Разина. Зашла в отдельный каменный домик, вскоре вернулась и направилась в аэропорт, к киевскому самолету.

— К киевскому?

— Да. Это было дней пять-шесть тому назад. Шофер мне показал весь маршрут и домик на окраине поселка. Хотел я уже вернуться, как вижу, что из того самого дома появился пожилой человек в соломенной шляпе. Думаю, тот ли старик или нет? По моим данным, субъект, который меня заинтересовал, должен был быть в очках и с бородой. Но я решил все же проследить,

— Ясное дело, — сказал Акперов. — Пока ты лазил по этажам, он вышел и ушел, сам не зная того, что оставил тебя с носом.

— Вы правы, товарищ майор, упустил я его, но решил еще раз встретить и на сей раз не выпускать из поля зрения. Три дня подряд, в шесть часов утра я был вблизи домика. На дверях висел замок. Думал, что сегодня в последний раз проеду. Если встречу старика, хорошо, если нет… Попросил товарища и на его личной «Победе» выехал в поселок. Повезло. Вижу в десять часов утра появился… Он остановил такси, поехал в город. Представьте себе мое удивление, когда такси остановилось у ворот военного госпиталя…

Акперов напрягся и пристально глянул на Ибрагимова.

— Ну, ну…

— Эх! Опять я совершил ошибку. Старик вышел из такси и направился в ворота госпиталя. Я на радостях остановил «Победу» и за ним. Забегаю туда, вижу длинную аллею, вдоль которой высажены густые лиственные деревья. У ворот спросил сторожа, проходил ли такой человек. Он говорит, что прошел к передаточной. Я туда. Вхожу, вижу: одни женщины, а моего субъекта нет.

— Упустил? — спросил Акперов.

— Послушайте, что было дальше. Я решил вернуться к своей машине. Но ее не оказалось. Угнали. Кто? Подбегаю к сторожу, спрашиваю: «Где машина»? Сторож вылупил глаза и говорит, что никакой машины не видел. Вы можете себе представить, каково было мое положение. Я заметался вокруг, облазил всю территорию и забрел в поселок строителей. Гляжу, моя «Победа» целехонькая стоит за клубом. Подошел, сел за руль и проехал всего десять метров. Задняя правая покрышка оказалась спущенной…

Ибрагимов взволнованно глянул на Акперова и умолк. Акперов качнул головой.

— Эх, капитан, капитан. Обвел старик тебя, как мальчишку. Во-первых, ты себя расшифровал. Во-вторых, упустил, очевидно, не простую птицу. Товарищи, прошу внимания. Надо немедленно установить, кто этот старик. Завтра же. Выяснить, какое он имеет отношение к госпиталю, произвести обыск у Тер-Теровой. Обязательно! Да, да, повторно. Сделать все это осторожно, не так, как наш незадачливый Шерлок Холмс. Если данные дадут основание брать старика, то надо взять его. Подготовить группу захвата на завтрашний вечер… А сейчас займемся планом предстоящих мероприятий. Надо как следует подготовиться.

Акперов подошел к телефону и позвонил Байрамову.

20. ГДЕ «ДОКТОР»?

Отпылала вечерняя заря. Сухая, изрезанная трещинами земля с редкими заплатами зелени поднималась к Разинской горе. В наступивших сумерках таинственно зиял вход в пещеру.

В небольшом домике, почти на самой окраине поселка Нефтепереработчиков, слабо светилось окно.

Не любил Федор Клоков яркого света, всегда лампу газетами прикрывал. В полупустой мрачноватой комнате он совсем не был похож на добродушного заведующего пищеблоком, над которым втихомолку посмеивались поварихи. Поглаживая подбородок, он хмуро разглядывал сидящего напротив Тер-Терова. Даже при слабом свете было видно, как осунулся Яшка, взгляд стал еще более тяжелым, угрюмым.

— В темноте сидим, — проворчал Яшка, глянув на Клокова. — Надоела темень… Света хочу, понимаешь, света.

— Может, завязать задумал? — спокойно спросил Клоков.

— Да что вы?! Мне завязать, что заново родиться. Поздно. — Яков вздохнул. — Ох, как поздно. По своей дурости искалечил, растоптал собственную жизнь.

Тяжелые глаза Клокова некоторое время словно ощупывали Яшку. Наконец, он растянул губы в улыбке:

— Так, значит, погулял. Не устала кобыла, что до Киева ходила?

— Кобыла? Не знаю. А я, как пес бездомный, избегался.

Яшка жадно потянулся к водке, опрокинул стакан, смачно захрустел огурцом и налил еще.

— Сдох, бобик, батя! Когда поезд к Баку подъезжал, втемяшилось в голову, а вдруг меня ждут на вокзале? Сошел в Кишлах и поперся пешочком. В пути, вижу, постовые идут. Думаю, не за моей ли душой? — Он усмехнулся невесело. — Ну, а здесь меня здорово искали?

— А ты думал, как? Пришлось мне грехи твои замаливать. Ну, да ничего. С поклону, говорят, голова не болит. У сестрицы твоей с обыском были. Но, ты не волнуйся. Порядок. Я сумел предупредить ее. Промахнулись фараоны.

— А я не волнуюсь, — Яшка махнул рукой. — Она, как кошка, всегда вывернется.

— Это хорошо, что не волнуешься. Есть один план, Яша.

Тер-Теров поставил на стол поднятый стакан.

— Опять дело? Избавь, батя. Износился, пойми, износился.

— Ну, ты пей, пей, Яша. Потом о деле поговорим.

Некоторое время слышно было, как чавкает Яшка, как стучит о стакан горлышко бутылки.

— Не о том думаешь, — возобновил разговор Клоков. — Никаких «мокрых» дел не будет. Новое дело начнем, интеллигентное. Валюта… Ну, еще кое-что. С иностранцами будем дело иметь. Я думаю, по душе тебе придется, Яша, а? Надобно ожерелье-то забрать у сестрички. Все-таки — это улика. Выдаст она нас. Должен тебе сказать, что женщины в нашем деле не годятся. Все выложит, как пить дать.

Яков задумчиво покачал головой. Захмелевшие глаза его, не мигая, смотрели в пустоту, куда-то мимо Клокова. Что он там видел, Яшка? Дороги, вокзалы, чужие углы? Угар бесшабашных разгулов, жесткие спины конвоиров, глухие таежные углы с мерзким комариным звоном? Или мальчонку, что всю дорогу в поезде просидел у Яшки на коленях? Макушка его, белобрысая, пахла так, как пахнет пригретое солнцем сено. «Дите, оно доброго человека признает», — не уставала повторять бабка, ехавшая с внуком к сыну нефтянику. А прощаться стали, пацан все кричал Яшке: «Дяденька-а-а, обещал ты… к на-а-ам. Остров Артема называется. Смотри-и, обеща-а-ал…» Впервые захотелось Яшке податься к теплым апшеронским пляжам. На песок. Походить, не таясь, под солнцем. И чтоб пацан этот был рядом. Но разве он может? За каждым шагом следят. Знает Яков, что слишком много напакостил. Расплата ходит следом. А старик что-то опять задумал. Неладное задумал. Эх, зря он тогда сошелся с ним, попался на удочку. Яшка отлично понимает, в чем заключалась его первая и роковая ошибка.

— Так, как же, Яша? — тяжелая рука опустилась на Яшкино плечо. — Деньги большие будут. Валюта… Рискнем, а?

— Какая валюта, старик? — Яшка вывернул свое плечо из-под будто присосавшейся руки. — Не забывай… Другая у меня профессия. Вор я, слышишь? Уголовник. Чихал на твоих иностранцев. Не хочу. Еще шпионаж пришьют. Госу-дар-ствен-ное дело… И вообще.

Клоков встал. Побагровел.

— А убивать работников милиции, это как, не государственное дело? Иди, доказывай теперь, что не в него метил ты, Яша. А в девку свою.

«Султан» с силой сжал уже пустую бутылку.

— Слушай, старик, не трожь ты ее. Даже словами не трожь! Это я могу ее по-всякому. А больше никто. Не смей!

— Вот ты как заговорил, Яшенька? — Клоков с неподдельным интересом уставился на собеседника.

— И не попрекай ты меня, — перебил Яшка, — ты сам пришел тогда на подмогу, спрятал. Я не знал. На том и спасибо. А на новое дело не толкай…

— Я не толкаю. Сам выйдешь, — жестко сказал Клоков. — У тебя нет другой дороги, «Султан». Или со мной, или…

— Или?

Яков резко обернулся и вздрогнул. Губы его беззвучно зашевелились…

Акперов возвратился домой во втором часу ночи. Пери-ханум дремала, Марита сидела за столом и перелистывала книгу. Увидев Заура, она подошла, помогла снять пиджак.

— Почему не спишь, Мари? — спросил он.

— Привыкаю. — Она вскинула озорной взгляд.

— О, дорогая, так дело не пойдет. Супруга оперативного работника должна быть хладнокровна и выдержана, как хирург. Запомни это!

— Но ты же болен еще, милый.

— Я здоров, как бык. Никогда не думай обо мне с беспокойством. Поняла? Со мной никогда ничего не случится, я точно знаю. Вот скоро поедем в Москву… — Заур поцеловал ее в щеку. — А теперь спать. Спать крепким сном. — Мама! — он позвал Пери-ханум. Та вздрогнула и поднялась с тахты.

— Вернулся? Ничего-ничего, я завтра же все расскажу Сергею Николаевичу. И Хосрову Амировичу пожалуюсь.

Заур опустился на стул, и тот жалобно скрипнул под его тяжелым телом.

— Мама, неужели ты и в самом деле сделаешь это? Ну, скажи, что ты пошутила.

— Ну да. Буду я шутить! Сейчас ты женатый человек, у тебя семья. Хватит…

Они лежали рядом, в одной постели, и рука Мариты мягко ворошила седеющие волосы мужа. Сон не шел. Заур осторожно провел рукой по щеке Мариты.

— Сколько я шел к тебе… Никогда не думал, что эта ночь так дорого достанется нам.

Она уткнулась лицом в его плечо. Он дотронулся губами до ее лба, вдохнул запах волос. Она приподняла голову, пристально посмотрела на него.

— Ты знаешь, все эти годы я жила в тайной тревоге. Не верила, что мы будем вместе, не верила. И так все внезапно! Я твоя жена… Может быть, мне все это приснилось?

…Утром Заур Алекперович ушел на работу и до самого полудня сотрудники уголовного розыска готовились к проведению предстоящей операции. Выходя из кабинета, Заур у самых дверей увидел Ковшовых. Сергей укоризненно качал головой, а Ирина беззвучно смеялась.

— Что, попался с поличным?

— Прошу, Сережа, только не казни! — Акперов покорно опустил голову, распахнул дверь. — Готов нести наказание. Заходите. У человеческого организма свои законы и не для всех они одинаковы. Тебе это пора, наконец, понять.

Сергей Николаевич тяжело вздохнул.

— Сергей, друг, ты обязан учесть, я не могу болеть, просто не имею права сейчас. Дел по горло. Я чувствую себя преотлично. Здоров, как олимпийский чемпион.

— Что с тобой сделаешь? Но не думай, что я поверил в твое идеальное здоровье. Просто не хочу спорить. Чертовски устал. И жара. Ирина протащила меня по всему городу, а потом говорит — зайдем к Зауру. Он, наверняка, на работе. И не ошиблась.

— Ириша молодец. Верный компас…

— Конечно, конечно. Польсти ей. Лучше скажи-ка, друг, не по корану ли ты действуешь? Усадил молодую супругу, как там по-вашему, в КПЗ, а сам убежал на работу. Это как называется? В выходной день нужно отдыхать… Сходил бы хоть в филармонию. Кстати, там сегодня интересный концерт. Певица турецкая приехала. Или милиция пренебрегает искусством?

— Ну, знаешь, друг, ты перегнул. У нас в милиции есть правило — все во имя народа и на благо…

— Э-э, лозунги, тезисы… А жизнь?

— И не прячу я Мариту. Она сейчас, наверное, поливает цветы в саду и ждет гостей.

— Это кого же? — поинтересовалась Ирина.

— Вас, чету Ковшовых. Я собирался в три часа звонить вам, вытащить на шашлык. Как раз из Карабаха привезли отличную свежую баранину. Сам приготовил бастурму. Сам хотел сделать шашлык! Вот видите, на что способен милиционер? Собирался пригласить и Андрея с супругой, Агавелова и вас. В общем всю компанию. В конце концов, женился я или нет? Улавливаете?

— Вот именно! — оживился Ковшов. — Шашлык — это неплохо! Надо ехать! Немедленно. Чего мы ждем?

Акперов замялся.

— Не могу. Ни я, ни мои друзья. Через два часа мы начнем важную операцию. Все подняты по тревоге, понимаешь? Но я прошу вас… Вы сейчас берете такси и айда ко мне. Отдохнете немного, попробуете черешню, прямо с веток, виноград… И Марите будет не скучно. Ты, Сережа, сам сделаешь шашлычок. А завтра мы повторим все уже полной компанией. Выручай, Сережа. Век буду тебе благодарен!

— Встали, — сказала Ирина.

— Видит бог, раз шашлык, я не сопротивляюсь, — ответил Сергей.

…Через полчаса к Акперову явились сотрудники. Удалось установить, что гражданин Клоков Федор Алексеевич проживает в поселке Нефтепереработчиков. Ибрагимов доложил, что Жанна Тер-Терова задолго до перерыва закрыла киоск и ушла домой.

— Ну, стало быть, все в порядке. — Акперов незаметно потер бедро. Рана еще напоминала о себе. — Друзья, сегодня мы должны предусмотреть все, чтоб не попасть впросак. Или сегодня раскроется многое, или мы ничего не стоим. Обстановка, сами знаете, какая. Андрей, ты берешь на себя Кафарова. Сделаем так, как мы с тобой договорились. Эдуард организует подготовку к обыску. Всем задача ясна? Ибрагимов идет к пункту сбора…

В эти минуты кабинет начальника уголовного розыска напоминал боевой штаб, где шла подготовка к решительному наступлению.

Жанна возвратилась домой в хорошем настроении, но страшно усталая. Почти все утро она проторчала в музыкальной школе и с трудом устроила сына в группу по классу кларнета. Особых талантов у мальчика не обнаружили, но Жанна пустила в ход все, чтобы втиснуть сына в музшколу. Слава богу, кларнетисты хорошо зарабатывают на свадьбах и похоронах. Жанна мечтательно улыбнулась и поудобнее устроилась на тахте.

Внезапный стук в дверь прогнал и сон, и усталость. Она вскочила и, проклиная всех непрошеных гостей, вышла в прихожую. Открыла дверь. На пороге в полной форме стоял лейтенант Кафаров. Жанна ему даже обрадовалась, не заметив, как он бледен, как затравлено бегают глаза.

— Вай, Кафар! Ты всегда, как снег на голову!.. — Тер-Терова осеклась. Следом за Кафаровым в прихожую вошли еще несколько человек: трое сотрудников милиции и понятые. Хозяйка растерянно отступила и, не сводя глаз с участкового, спросила:

— Кафар, что это?!

Он ничего не ответил. Заговорил майор.

— Добрый вечер, Жанна Сейрановна.

Жанна судорожно ухватилась за спинку стула. На лбу выступил холодный пот.

— Ты? Ты захотел… — Она округлила глаза, зверем глядя на Кафарова. Каждое слово этой женщины, как плетью, хлестало его по красивому лицу, оставляя багровые следы на скулах, ушах, лбу. Акперов кивнул Эдуарду.

— Гражданка Тер-Терова, — обратился к ней Агавелов, кладя на стол постановление, — вам предлагается добровольно сдать органам милиции имеющиеся у вас драгоценности и деньги. Они получены вами…

— Вай, аствац! Вы о чем говорите? — завопила Жанна. — Вы же проверяли! Я одинокая, беззащитная мать, откуда у меня драгоценности? Брата я столько лет не видела. Чтоб он сгорел! Он один виноват в моих несчастьях. — Лицо ее стало багровым, глаза метали молнии, не замечая собачьего, умоляющего взгляда Кафарова.

— А ну, прекратите базар, Тер-Терова! Значит, нет у вас ничего? — резко прикрикнул на нее Акперов.

— Откуда у меня? — Жанна всплеснула руками. — Если не верите, ищите!

На какое-то мгновение Заур усомнился. А вдруг Тер-Терова говорит правду? Ей предложили сесть в сторонке. Агавелов приступил к обыску и безмолвный, раздавленный вконец Кафаров снова встрепенулся. Надеялся, вопреки логике, вопреки здравому смыслу… Если обыск не даст результатов, о-о, тогда он потребует ответа за все оскорбления, за то, что у него отобрали оружие… Агавелов направился к печи и Жанна вздрогнула, закрыла глаза. Эдуард открыл дверцу, заглянул внутрь, выпрямился.

— Ничего…

Жанна Тер-Терова и не подозревала, что кроме обыска, идет напряженное наблюдение за каждым ее движением, жестом. Удар был нанесен внезапно.

— Товарищ Агавелов, — приказал Заур Алекперович, — проверьте еще раз печь и дымоход. Прошу быть внимательней.

И тут Тер-Терова не выдержала. Она вскочила с места, рванулась вперед.

— Почему? По какому праву издеваетесь… Я буду жаловаться! Жаловаться буду!

Эдуард снял китель, бросил его на тахту и, глубоко просунув руку в печь, стал ощупывать дымоход. По сосредоточенному выражению его лица было ясно: он что-то нашел.

— Здесь кое-что есть, Заур Алекперович!

— Знаю, — коротко ответил Акперов.

Тер-Терова бессильно опустилась на стул, закрыв лицо ладонями. Плечи ее тряслись, Агавелов извлек из печи небольшой узел, торопливо развязал его.

— Ого! Вот где пещера Али-Бабы!

Кафаров подошел, глянул на содержание узелка.

— У-у, тварь!

Акперов усмехнулся.

— Ну? Как же быть с вашим рапортом, Кафаров? Мы читали, удивлялись — прямо святая она у вас. Еще немного — крылышки вырастут. Что ты защищал, Кафаров? Что? Награбленное? Ради этого, ты… Уходи! Лучше уйди сейчас!

Тер-Терова, заливаясь слезами, упала перед Акперовым на колени, старалась поймать его сапог.

Агавелов грубовато приподнял ее за плечи, заставил сесть, затем стал перебирать драгоценности.

— М-да, — проговорил молчавший до сих пор Огнев. — Действительно, Али-Баба и сорок… Впрочем без разбойников такого не соберешь. Диктуй, Заур Алекперович, надо протокол составить.

Агавелов вышел умыться. До слуха его доносился ровный голос Акперова.

— Золотые империалы — пятнадцать штук. Червонцы — сорок, николаевские. Кольца золотые с бриллиантами — пять. Браслеты золотые — три. Медальоны. Раз, два, три. Золотые сережки с алмазами — три пары. И, наконец, то, что нас особенно интересовало!

Эдуард, не выдержав, заглянул в комнату и увидел, как Акперов бережно поднял со стола ожерелье с черной жемчужиной в ажурной оправе, долго разглядывал его, потом обратился к поникшей Жанне.

— Вы хоть понимаете, Тер-Терова, что за всем этим блеском, за этим золотом — жизни людей? Что вы из-за своей жадности, толкнули на преступление Кафарова, скрыли бандита, вашего брата? Вы мать? Вы чудовище! Говорите, где ваш брат? Кто вам передал черный жемчуг?

В голосе Акперова зазвенел металл. Тер-Терова тряслась, не замечая, как с треньканьем падают на пол шпильки из высокой ее прически.

— Все… Все скажу! Только я не виновата. Я мать. У меня ребенок. Пожалейте, ради бога. — Акперов нервно шагал по комнате. — Меня погубили… — всхлипывала Жанна, — разве это люди? Звери! Этот Яшка и его…

— Где Яков?

— У «доктора». Он его прятал, а не я. Вай, аствац, что со мной будет?

— Кто такой «доктор»? — спросил Акперов.

— Не знаю. Откуда мне знать? Пришел такой высокий, с бородкой, в очках, хотел еще ожерелье взять у меня.

Акперов покосился на Агавелова и вспомнил о неудачной вылазке Ибрагимова.

— Немедленно к объекту Ибрагимова, — бросил Акперов.

— Слушаюсь! — Андрей вышел из комнаты.

Акперов нагнулся над Тер-Теровой. Она находилась уже в полуобморочном состоянии.

— Ну что, правду будем рассказывать?

— Да, матаг, да…

— Где деньги?

— Деньги? Там, в репродукторе, в другой комнате. Брата деньги. И мои. По копейке собирала. Все берите! Все! Дайте только умереть… — Она рванула ворот блузки, зарыдала.

— Перестаньте! Если вы до конца поведете себя искренне, Жанна Сейрановна, вы будете жить, работать и воспитывать своего ребенка. Личные вещи и деньги вам будут возвращены.

Тер-Терова снова бросилась было к его ногам. Акперов отступил, помог ей подняться.

— Ой, золотой мой. Ой, я погибла! Чтоб Яков сгорел! Искалечил мою жизнь, поломал.

Акперов стоял у окна и задумчиво смотрел на усыпанное звездами небо. Он почти не слушал, что говорила эта женщина. Сколько их было на его пути — таких вот, запутавшихся в собственной судьбе, незаметно утративших человеческое достоинство, не видевших грань между добром и злом…

Его мысли вновь вернулись к результатам второго обыска. Теперь было ясно, что развязки придется ждать недолго. Он вспомнил первое показание Эры Гончаровой, последние слова покойного старшего лейтенанта Махмудова… Кто такой «доктор»? Во имя чего он оберегает Якова и прячет его у себя? Теперь оставалось взять Яшку и «доктора». И как можно быстрей.

…Машины, разрезая тьму светом фар, мчались к поселку Нефтепереработчиков.

Агавелов остался в райотделе. Байрамов отправился с группой.

Машины въехали в поселок, свернули на улицу Узбекистана и двинулись к окраине. Заглушили моторы. К расплывчатому силуэту отдельно стоявшего домика подбирались осторожно. В окнах темно, ни светлой щели, ни пятнышка. Собрались вокруг Байрамова и Акперова.

— Окружить дом бесшумно. Оружие применять только в крайнем случае. Бандиты нужны нам живыми. Ибрагимов с участковым, оцепляйте дом с тыла, а я, Байрамов и Огнев подойдем к двери. Собаку держать наготове. Если кому-нибудь из преступников удастся прорваться, пускайте овчарку. На этот раз «Султан» должен быть взят.

Тихо… Серые тени движутся от дороги и растворяются в мглистом тумане. Только сухой лист хрустнет иногда под ногами. И снова тихо. Акперов подошел к двери. На ней висел тяжелый замок. Он опустил пистолет в карман пиджака и обернулся к

— Все! «Доктор» и «Султан» успели скрыться. Андрей, загляни в окно. Только осторожно. Надо и дворик осмотреть.

— Понятно.

Огнев скрылся за углом дома и стал пробираться к окну. Луна слабо отсвечивала в стеклах. Огнев заглянул внутрь и вздрогнул. Затем сорвался с места и бросился к Акперову.

— Опоздали.

— Что-о-о? Как опоздали? — чуть не вскрикнул Акперов, глядя на расстроенного Огнева.

Байрамов схватил Андрея за руку.

— В чем дело?

— Ломайте дверь. Он валяется на полу…

Акперов, что было сил, навалился на деревянную дверь. Ему помогли товарищи, и она, сорвавшись с петель, распахнулась. Байрамов, Акперов, Огнев и за ними Ибрагимов вошли в сени, затем в комнату.

Яков лежал на боку, неловко откинув голову. Из темных впадин смотрели в потолок мутные, застывшие в зверином страхе глаза.

— Да, — сокрушенно произнес Акперов, — мы и в самом деле опоздали. Но почему же он убит? Почему?

Байрамов опустился на корточки, осмотрел мертвого бандита и покачал головой…

— Убран еще один свидетель. Снова убийство, хотя и убит мерзавец. Надо вызвать врача и эксперта.

— А где, где же «доктор»?

…Никита Филимонович не думал и не гадал, что ему так повезет. Приняли его на работу поваром. Дали приказ по пароходству. Объявили ласково, что пока надобно поплавать в каботаже, а затем… затем, если покажет себя с хорошей стороны, могут перевести на рейс Баку — Пехлеви. А это уже Иран, так сказать, «заграница».

Никита Филимонович как-то заглянул по делу в бухгалтерию, жадно разглядывал тугие пачки червонцев… Хорошо бы побольше, побольше таких вот пачечек. Чтоб пожить остаток годов широко, — чтоб — чего душа желает… Все смелее мечтал Никита Филимонович о будущем, заглядывая далеко вперед. И все суетился, суетился, стараясь стать «совсем, своим» среди членов экипажа.

Пусть смеются, пусть подшучивают над дядей Никитой, пришедшим на флот… по предписанию врачей. Ничего. Новый кок свое дело знает, в этом они убедятся в первом же рейсе. Только скорей бы, скорей… Кто знает, может в будущем удастся пересечь границу на законном основании. А пока… Пока теплоходу «Ильдрым» предстоит рейс на Красноводск.

Агавелов предложил Жанне Сейрановне сесть, перелистал протокол допроса. Жанна ничего не утаила. И то, как появился внезапно Яшка, и то, как угрожал он Эре Гончаровой. Не оставалось сомнения в том, что вооруженной грабеж совершил в доме Гасановых Яшка. Он же стрелял в Махмудова, на его совести и убийство Мелкумова. Давно была бы мертва и Эра, если бы не Акперов… Ну что ж, сколько веревочке не виться…

— Скажите, меня посадят? — прервала размышления Эдуарда Жанна Тер-Терова, заискивающе глядя на майора.

— Не знаю, Тер-Терова. Я не судья, — неопределенно ответил Эдуард и встал.

— Но ведь у меня ребенок, я никого не ограбила, не убила.

— Вы во многом виноваты, но думаю не настолько, чтобы вас лишили свободы.

— Господи, если бы так, если бы так…

Тер-Терова встала. Пришел конвоир. Из кабинета уходила не та Жанна, которая совсем недавно покоряла мужчин броской своей красотой. Из кабинета Агавелова вышла немолодая, усталая женщина, быть может впервые, понявшая всю бессмысленность и никчемность своей жизни…

Вернулись с операции. Акперов рвал и метал. Напрасно Байрамов пытался утешить его. Для волнений у Заура были причины. Подумать только! Выходишь на след, идешь, мучаешься, вот, кажется, уже развязка и вдруг… Убит Яшка «Султан»! Ведь арест Яшки дал бы выход на второго грабителя, раскрыл бы обстоятельства убийства Махмудова. Все раскрыл бы… И «доктора».

— Кто такой «доктор», кто, кто? — метался по кабинету Акперов. — Ну хоть этого можем мы взять живьем?

Байрамов уже сердито опустил руку на плечо Акперова.

— К чему горячка, Заур Алекперович? «Доктор» завтра уже может преспокойно оказаться в камере предварительного заключения, если проанализировать то, что мы имеем. Яков Тер-Теров найден мертвым в домике Клокова Федора Алексеевича. Кто он? Заведующий пищеблоком госпиталя, где работают Сона Гасанова и Марина Белякова. Связь Яшки «Султана» с Клоковым бесспорна, отсюда, и исчезновение жемчуга, который был похищен «лейтенантом». Если ожерелье у Тер-Теровой, остальное добро у Клокова.

— И дальше, — продолжал Байрамов. — Приручив Яшку «Султана», Клоков решил его превратить в свою тень. Но как? Он уже знал, что Яшка безумно влюблен в Эру Гончарову. Знал, что с ней встречается Махмудов, который в прошлом схватил и упрятал в тюрьму Яшку. Клоков специально разжигает ревность Яшки и толкает на убийство Махмудова. Но, чтобы не было свидетеля, убирают и Мелкумова. После этого между Клоковым и Яшкой случилась какая-то размолвка, и, опасаясь, что Яшка может его подвести, Клоков кончает и с ним. Бежит. Куда? Ведь видели, что Клоков посетил пароходство. А почему? Он повар и уже, видимо, спокойно плавает в море. Надо брать его немедленно, а не устраивать себе шахсей-вахсей. Дело можно считать раскрытым. Остается только одно — узнать, кто такой «доктор»? Может быть Клоков и «доктор» одно и то же лицо? И еще… Кто же убийца участкового уполномоченного Степана Горы? — Байрамов пожевал толстыми губами, прошел за стол и, закрыв папку, повторил: — Надо брать Клокова. Немедленно! Для этого даже не грех побеспокоить начальника отдела кадров пароходства. Не ожидая утра. Да перестань ты бегать!

Акперов послушно замер у стола, с завистью думая о железной выдержке, о ясной голове Байрамова. Вот тебе и старик… Вот тебе и «консерватор»…

— Ну, — оглядел товарищей Байрамов. — Кто будет звонить начальнику отдела кадров пароходства?

Они встретились в отделе кадров в два часа ночи — начальник, инспектор отдела, полковник и два майора милиции. Сотрудники пароходства отлично поняли, что ночной визит имеет серьезное основание. Тщательно просмотрели все приказы, подписанные за месяц. Но, увы, интересующей милицию фамилии не нашли. Акперов виновато посмотрел на начальника уголовного розыска управления милиции.

— Не может быть. Не может этот человек исчезнуть. Нам сообщили из госпиталя, что шеф-повар уволился в связи с переходом на другую работу. А мы имеем данные, что он устроился к вам.

— Постойте, — вдруг вспомнил инспектор. — Ко мне приходил один шеф-повар… Высокий такой мужчина, пожилой, в очках. Кавалер орденов. Как же, как же!.. Да вы же помните, Николай Семенович. — Инспектор упрямо вспоминал детали необычного визита. — Ну, как не помните? Еще говорил, что врачи морской воздух рекомендовали… Астма у него.

— Позвольте, — возразил начальник отдела. — Тот, о ком вы говорите, совсем не…

— Вспомните! — чуть не взмолился Акперов. — Инспектор прав. Шеф-повар действительно пожилой, в очках.

— Так вы же интересуетесь Клоковым, а мы приняли Старкова Никиту Филимоновича. Вот его личное дело. Взгляните. — Николай Семенович показал фотографию, на которой был изображен незнакомый Акперову пожилой мужчина без очков

— Так это же тот самый, только очки… Бородка. Но лицо его.

Начальник отдела кадров пожал плечами:

— Этот человек плавает пока в каботаже, на теплоходе «Ильдрым». Они этой ночью вышли в Красноводск.

— Ясно, — обрадовался Акперов. — Спасибо вам. Извините. О нашей встрече, думаю, не следует никому…

Ночью специальный вертолет взял курс на Красноводск. Работники милиции уже стояли на пирсе, когда «Ильдрым» вошел в канал. Для ареста подозреваемого было все готово.

Когда оперативники во главе с майором Акперовым и в сопровождении капитана теплохода вошли в каюту повара и предъявили санкцию прокурора на арест, возмущению «Старкова» не было предела.

— Я не Клоков, а Старков, и все! Ваше постановление — грубейшая ошибка. За это могут и погоны слететь.

— А вы не беспокойтесь, — ответил Акперов.

В каюте сделали обыск. Оружия не нашли, однако под койкой, в углу, мастерски была вмонтирована в стену эбонитовая коробка, в которой обнаружили две пары дамских, две пары мужских золотых часов, три золотых цепочки, около дюжины золотых колец с бриллиантами, несколько медальонов и пачку денег сторублевыми купюрами — десять тысяч рублей. Этот необычный клад из-под койки извлек капитан Ибрагимов. Все были изумлены, кроме самого Старкова. Последний, вопреки ожиданиям присутствующих, ухмыльнулся и пробасил:

— Вот это да! Кто же у меня в каюте ювелирный магазин устроил, а?

Акперов сдержанно промолчал. С удивлением смотрели матросы, как уводят нового кока, чудаковатого, доброго дядю Никиту.

Утром «Старкову» предъявили материалы уголовного дела: фото убитого Якова Тер-Терова, нож с проявленными отпечатками пальцев, личное дело повара военного госпиталя. И, наконец, его фотографию, где повар был еще с бородкой и в очках.

Старков весьма равнодушно отнесся ко всему. И первый допрос, и второй не принесли желаемых результатов. Оставалось одно — опознание, задержанного работниками пищеблока военного госпиталя. Поварихи, увидев Старкова, в один голос заявили, что это Федор Алексеевич Клоков, только без бороды, омоложенный. То же самое подтвердила и хирург Марина Белякова.

Но «Старков» продолжал молчать.

На второй День Байрамов, Акперов, Агавелов, Огнев и Ибрагимов собрались на совещание.

Ибрагимов поставил вопрос о выезде во Львов, где проживала бывшая сожительница убийцы участкового уполномоченного Степана Горы. «Добро» на вылет было получено утром и Ибрагимов отбыл. Через три дня он вернулся вместе с пожилой женщиной.

Начался следующий этап следствия. Очень важно было, что скажет «гостья». В кабинете Акперова она долго, пристально всматривалась в арестованного. Губы ее, руки дрожали, как от озноба. Наконец, она всхлипнула, потянулась к «Старкову».

— Степан… Степушка. Батюшка мой… Как же ты изменился, господи… — Она перекрестилась и, совершенно неожиданно, стала осыпать «Старкова» проклятиями. Умолкла, попятилась к двери, причитая. Агавелов вежливо остановил ее.

— Вы узнали этого человека?

— Как же? Конечно, — сказала она и подошла ближе. — Это Степан, Степан Гора. Он и убил, проклятый, того человека…

Ввели Жанну Тер-Терову, которая, прищурив глаза, всмотрелась в лицо «Старкова» и коротко сказала:

— Это «доктор»! Он хотел купить у меня ожерелье с черным жемчугом. Он и предупредил меня о предстоящем обыске.

Байрамов распорядился увести арестованного.

— В общем все ясно, — Фархад Байрамов захлопнул папку. — Однако нужно еще одно…

— Что еще?

— Признание собственной вины. Это важно и для дела, и для нас с тобой, Заур. Ведь он обвиняется в тягчайших преступлениях.

Шло время. Последний этап следствия затягивался из-за упорного молчания «Старкова». И Акперов решился…

Старкова привели в кабинет к полуночи, специально разбудив его в непривычное для допросов время. Он сел за приставной столик, положив перед собой крупные руки. От предложенных папирос не отказался, закурил степенно, всем своим видом демонстрируя безразличие ко всему происходящему.

Акперов, с любопытством наблюдал за ним.

— Как вы себя чувствуете, Клоков?

— Я Старков, гражданин майор, а не Клоков. Извините, но зря вы затеяли это дело. Оскорбляете фронтовика-орденоносца. Нездорового, пожилого человека. Чью вину пытаетесь на меня свалить?

Он неторопливо притушил папиросу, не заметив, как Акперов включил вмонтированный в стол магнитофон.

— Зря, говорите?

— Да уж, конечно. Не могу же я признаться в том, чего не делал. Хоть вам этого хочется. Подстраиваете все, находите каких-то подставных свидетелей. Не выйдет. Я свою жизнь задешево не отдам.

— Я хочу вам сообщить, что Старков, тот, чьим именем вы прикрываетесь, чьи документы вы похитили, выжил, найден нами в Киеве и завтра будет доставлен в Баку.

Впервые во взгляде «Старкова» мелькнула растерянность.

— Ошибаетесь, начальник, я никого не убивал, никаких документов не похищал и зря вы меня пугаете. Чушь какая-то, невиновен я. Никакого вашего «Султана» я не знаю. Я человек простой.

— Да, да с кладом в каюте… Так вот. Мы вызвали вас, чтоб еще раз предоставить вам возможность честно рассказать обо всем.

Акперов заметил, как дрогнула правая бровь «Старкова».

— Удивляете вы меня, начальник. О чем я должен говорить?

В кабинет вошел дежурный инспектор Никольский и, подойдя к столу, положил на его край две страницы с отпечатанным текстом и пистолет «ТТ».

— Товарищ майор, по вашему указанию принес пистолет, из которого был убит Махмудов. В обойме три патрона…

— Хорошо. Оставьте… Кто есть из отдела наверху?

— Только начальник в своем кабинете. Остальные выехали по делам. Если, что будет нужно, я внизу…

— Хорошо, идите, Никольский, — спокойно ответил Акперов.

И снова он и «Старков» остались одни.

— Вы зря запираетесь, Клоков, — мягко начал майор, — следствие располагает достаточным материалом. Ваш арест санкционирован прокурором, а это значит, что основание для предания вас суду есть. Как только прибудет Старков…

Арестованный ухмыльнулся, метнул взгляд на лежавший вблизи пистолет.

— Ну, Клоков, будем говорить? Время позднее. Отдыхать пора.

— А я не устал. Здесь меня не обижают. Я верю, что вы меня освободите, да еще извинитесь за ошибку свою.

— Жаль, Клоков, но…

Заверещал телефон. Акперов отвернулся к стене, взял трубку.

— Слушаю, товарищ начальник! Да я! Один, конечно. Сижу, беседую с гражданином «доктором». Нет, спокойный. Ждем вестей… Что? Что вы говорите? Значит, Старкова привезли? Отлично! Ну, что ж, поздравляю Федора Алексеевича. Сведем их на очную, пусть потолкуют. Еще бы! Фронтовичок, орденоносец…

И «Старков» решился. Быстрым движением схватил со стола пистолет и взвел курок.

— Отлично, товарищ начальник. Привет. — Акперов, безмятежно улыбаясь, положил трубку и обернулся. «Старков» целился в него из пистолета.

— Что это вы? — растерянно спросил Акперов. — Положите оружие на место! Немедленно положите!

Старков поднялся.

— Ну, молодой человек. Зелен еще, чтобы положить «доктора» на лопатки. Поиграли и хватит. Вам повезло, что нашли кое-кого, а то бы… Ну!

Акперов беспокойно заерзал на стуле.

— Что

— Сейчас же выведите меня на, улицу. Квиты будем, майор. Иначе… я ведь бью без промаха.

Клоков не знал, что лента магнитофона крутится, что нога Акперова уже нащупала кнопку звонка.

— Скорей, не тяни, начальничек. Пошли.

Акперов сокрушенно поднялся. Но в этот миг распахнулись двери, вошли Огнев, Агавелов, Ибрагимов, Байрамов и, Никольский. Ошалело глядя на вошедших, Клоков прохрипел:

— Так вот тебе, начальник, получай гостинец от «доктора», — и нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало. Клоков быстро перезарядил пистолет и опять нажал на курок. Снова осечка. Сгорбившись, стоял он посреди кабинета. Кто-то тихо рассмеялся, и Клоков в сердцах швырнул пистолет к ногам Акперова.

В кабинет Акперова вошел Асланов вместе с человеком в форме полковника госбезопасности.

— Пришли… И госбезопасность? — прохрипел Клоков, уставившись на них.

— Так точно, господин Степан Гора, — ответил полковник.

Клоков выпрямился, улыбнулся, потер переносицу. Потом сел, опустил голову. Присутствующие следили за каждым его движением. Ждали. Вдруг он вскинул голову и рванул, ворот рубашки.

— Я Клоков? Ха-ха-ха! Я — Гора! — глаза его уставились на хмурого полковника. — Я — Гора… Ошибаетесь! Я не Старков! Я — Гора Степан! Степка, Степка «Кучерявый».

Озираясь по сторонам, он подошел к распахнутому окну, где стоял Огнев. Разразился громким, лающим смехом. Потом мешком свалился на стул.

— Я скажу, все скажу. Только не надо господину Якобсу. Я не хотел «Султана» и того… Я скажу. Пишите. Сжег все. Все! Нет, нет, не я, господин Якобс, не я. А где Старков? Его Яшка, сукин сын, господин Якобс… Огонь! Я забыл потушить. В голове огонь. Больно! О-о-о, больно. — Он вцепился, руками в голову и стал раскачиваться на стуле.

Полковник из КГБ тихо сказал Асланову:

— Срочно вызови психиатра.

Лейла не сразу узнала голос майора Агавелова.

— Алло! Что вы молчите? Не узнали?

— Да. Слушаю вас.

— Я хотел бы, если вы не возражаете, Лейла-ханум, зайти к вам.

— Я и мама будем рады, приезжайте.

…Вот и дом с большими окнами. Дверь открыли сразу.

— Заходите, заходите! Мама, товарищ майор пришел! — крикнула Лейла, увлекая Агавелова в гостиную.

Сона-ханум приветливо поднялась навстречу.

— Садитесь! — И смутилась. Уж очень похоже было, что не совсем трезв майор Агавелов — слишком лихо сдвинута фуражка, небрежно распахнута шинель.

— Пожалуйста, садитесь. Стакан чая? У нас чудесные яблоки… Нет? Лейла, дочка, что там у нас есть вкусного? Чем ты собираешься угощать гостей?

— Ничем. Он даже не раздевается. Ни одного яблока я не дам такому невоспитанному человеку.

Эдуард вспыхнул. Как это у него получилось? Извинившись, вернулся в переднюю, снял шинель. Когда вошел в комнату, Лейла уже ставила на стол огромное блюдо с румяными яблоками.

— Нет, нет, спасибо. Лучше я вас угощу.

— Вы? Нас? — Лейла удивилась. — Нет, в самом деле, какой-то вы странный сегодня, товарищ Агавелов. Чем вы нас угостите? — фыркнула она. — Вы фокусник? Тогда откройте свою папку и достаньте мое любимое пирожное с миндалем…

— А если достану? Да, да, ваше любимое…

— Нет, ты посмотри, мама, что он сегодня с нами делает.

Эдуард открыл портфель. На темной полировке стола мягко засветилось жемчужное ожерелье.

Сона-ханум тяжело оперлась о стол.

— Ожерелье… Мое ожерелье! Черный жемчуг!

— А вот и остальное, — Агавелов аккуратно выложил из папки похищенные драгоценности.

…Сона-ханум ушла на кухню мыть посуду.

Ожидая ее возвращения, Агавелов подошел к окну, за которым медленно кружились снежинки. Сзади тихонько подкралась Лейла, прошептала чуть слышно:

— Спасибо вам, Эдуард, милый.

Он не ответил. Он с грустью думал, что исчез последний предлог, чтобы еще раз позвонить, прийти, увидеть летающие над клавишами руки. Словно угадав его мысли, Лейла спросила:

— Вы больше к нам… не придете?

— А что, вы еще нуждаетесь в услугах милиции?

Лейла приблизила к нему большеглазое, чуть скуластое лицо.

— Можно я вас… поцелую? — ее мягкие, теплые губы неловко ткнулись в его подбородок…

Выпал большой снег, и город стал неузнаваем. Чуть не на каждом углу — веселые снежные баталии. Визг, смех, сердитые окрики прохожих. Редко выпадает такая радость бакинской детворе.

Акперов вихрем промчался по коридору, чуть не сбив с ног запорошенного снегом Байрамова. Только через два квартала ему удалось поймать старенькую «Победу».

— Скорей, дорогой! — сказал он шоферу. — К больнице Семашко… Побыстрей, если можно.

Шофер, узнав его, осторожно спросил:

— Беда какая-нибудь, начальник?

— А? Нет, — ответил Акперов. — Жену надо встретить с занятий. Стоит, наверно, у ворот, мерзнет. Боюсь, как бы сорванцы не забросали ее снежками.

Марита выскочила из хирургической клиники, на ходу запахивая шубку. Добежала до ворот. Где же Заур? Она постояла минут десять на холодном ветру и медленно пошла к перекрестку. Неужели опять происшествие? За пять месяцев супружеской жизни она уже привыкла к его опозданиям. Ведь не уставал же он повторять, что жена оперативного работника должна быть хладнокровной, как хирург. Но на сколько лет хватит этого самого «хладнокровия»?

Заура Марита увидела еще издали. Он бежал по сугробам, смешно размахивая руками, раскрасневшийся, немного смущенный. Она помахала ему варежкой.

— Смеешься, что я, как мальчишка, на свидание спешу? Боюсь, пропадешь, потеряешься.

— Так боишься, что каждый раз опаздываешь. Думала, уже не придешь.

— Не приду? Если даже город исчезнет под снегом, я все равно приду. Туннель прорублю, дойду.

— Фантазер ты, — сказала Марита. — Что-нибудь случилось?

— Нет. Все спокойно. Да! Чуть не забыл, получил письмо из Сибири. От Эры Гончаровой. Помнишь?

— А-а-а, поэтому ты такой веселый? Дамы ему письма пишут, а несчастная жена, приговоренная к вечному ожиданию, стоит на ветру.

Она швырнула в него снежком, убежала вперед. Он догнал ее, крепко схватил за плечи.

— Сумасшедшая! Тебе же нельзя так. — Оглянувшись, Заур поцеловал ее в холодный, побелевший нос и бережно повел по заснеженной улице.

— И сколько ты подаришь мне сегодня своего драгоценного времени, подполковник Акперов? — спросила Марита, пряча свою руку в его карман.

Заур посмотрел на часы. Позвякивая цепями, их догнала машина. Хлопнула дверца, и к Зауру подскочил Ибрагимов.

— Товарищ подполковник, Байрамов сказал, что вы здесь. Происшествие… Квартирная кража…

Акперов виновато покосился на Мариту. Она кивнула.

— Иди, родной. Я понимаю. Только помни, я жду… Ничего, ничего. Я сама. Хорошо, осторожно. Троллейбус подошел.

Она помахала вслед машине зеленой варежкой и, вздохнув, медленно пошла к остановке.

Примечания

1

Пока дышу, надеюсь(лат.).