Черновик памяти

Черновик памяти

Я открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где нахожусь. Кабинет плыл, в висках стучала тупая боль, а язык прилипал к нёбу с мерзким металлическим привкусом: так бывает после глубокой нейрокоррекции.

На мне красовалась та же измятая, с несвежим воротничком рубашка, что и вчера. Пиджак висел на спинке стула, как пыльный мешок, а галстук отсутствовал напрочь: должно быть, остался в машине или в чьей-то спальне. Я провёл ладонью по подбородку: щетина уже переросла стадию «мужественной небритости» и двигалась к «запущенности». В зеркало лучше было не смотреть. Я и не стал.

Имплант на затылке нагрелся, хотя я не помнил, чтобы активировал его. Я вообще ничего не помнил о вчерашнем вечере. В памяти остался лишь момент, где я наливал себе четвёртый стакан виски.

Голова трещала так, словно в ней всю ночь играл плохой джаз-бэнд, а басист забыл принять таблетки. Я потянулся к бутылке — старый друг, бурбон, который никогда не задаёт лишних вопросов.

На дисплее переговорного линкера мигало двадцать семь пропущенных вызовов от конторы «Вечность». Я плеснул в стакан ещё на палец, поморщился и нажал «принять».

Посреди кабинета возникла голограмма: Миллиардер Эдвард Хейз сидел в кожаном кресле, положив ногу на ногу, и выглядел живее всех живых. Его цифровая копия была безупречна: серебряная седина, дорогой костюм, брезгливая складка у губ. Свет проходил сквозь неё лёгкой рябью, выдавая призрачную природу.

— Виктор Крамер? — уточнил он и, не дожидаясь ответа, сообщил — Меня убили. Рад, что вы наконец соизволили ответить. Я уж думал, вы тоже умерли.

— Почти, — я кивнул на стакан с бурбоном, словно он был вещественным доказательством. — Ещё пара таких пробуждений, и я бы точно к вам присоединился. А так — смотрел новости. Пуля в голову, пистолет в руке, предсмертная записка на столе. Красиво, аккуратно, как в плохом детективе. Только я почему-то не верю ни единому слову. Особенно записке. У богатых людей редко хватает честности даже на последнюю строчку.

Я помолчал, разглядывая голограмму, сделал глоток и снова поднял глаза на мерцающий силуэт.

— Так что давайте без театра, Хейз. Официальная версия полиции — самоубийство.

— Ложь! — Хейз подался вперёд, и пиксели на мгновение сгустились. — Я помню руку на запястье. Страх. Щелчок предохранителя. Самоубийцы не боятся собственной руки. Кто-то был в комнате. И этот кто-то — не я. По закону я имею право наследовать только в случае насильственной смерти оригинала. Так что-либо вы докажете, что меня убили, либо я исчезну.

Я пригубил терпкий, дешёвый бурбон. — всё, что я мог себе позволить после того, как потратил почти целое состояние на криокапсулу для Эмили. Моя дочь лежала в частной клинике, и её мозг угасал с каждым днём. Врачи разводили руками, а единственной надеждой оставалась технология цифрового переноса сознания, которую Хейз-старший как раз приобрёл за месяц до смерти и спрятал в патентном аду. Копия знала закон: если докажет убийство, получит права на корпорацию и защиту от отключения. Если нет — её сотрут как дефектный файл.

— Мой гонорар?

— Удвою вашу стандартную ставку. Плюс премия за оправдательный вердикт.

— С чего такая щедрость? Боитесь, что вас отключат за ненадобностью?

— Боюсь, — признался он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на страх. — Я не хочу умирать во второй раз. Первый был достаточно неприятен.

Я дал согласие. Не потому, что поверил — мне нужны были деньги, чтобы продлить жизнь дочери в криокапсуле ещё на полгода, пока я пытаюсь получить доступ к технологии.

— Тогда начнём, — сказал я. — Расскажите мне о вашей семье. И пожалуйста, без прикрас. Я адвокат, а не ваш биограф…

***

Прежде чем выйти из офиса, я машинально поправил манжеты — привычка, въевшаяся с тех времён, когда у меня ещё были дорогие запонки. Проверил кобуру под мышкой: старый «глок» был на месте. Кусок металла, который не сломается и не предаст. Я не доверял оружию, которое можно отключить через спутник. Моя память сейчас не могла подсказать мне, заряжал ли его. Я решил не проверять. Иногда лучше не знать.

Сын.

Джейкоб Хейз принял меня в пустом особняке, пропахшем горечью и дорогим одеколоном. Хотя ему едва перевалило за двадцать пять, одет он был подчёркнуто дорого и небрежно: тёмный кашемировый свитер с высоким горлом, рукава небрежно закатаны до локтей, светлые волосы падали на лоб небрежной чёлкой. Джейкоб держался прямо, говорил отрывисто, но глаза выдавали его с головой — красные, воспалённые, стариковские, с глубокими тенями. Контраст между молодым лицом и этими глазами был почти пугающим.

— Отец лишил меня наследства, — процедил он, даже не предложив сесть. — Я ненавидел его. Но я его не убивал. У меня алиби — я был в воздухе, летел из Цюриха. Бортовой журнал подтвердит.

— Все так говорят, — заметил я. — Даже те, кто нажимает на курок дистанционно.

— Вы мне не верите?

— Я никому не верю. Только чеку. Или трупу с вашими пальчиками.

Я проверил журнал. Он показывал ровный трек над Атлантикой. Частный джет «Фантом-9» с вертикальным взлётом и посадкой, способный опуститься на пятачок размером с теннисный корт. Однако в отчёте зияла дыра в двадцать пять минут. Диспетчерская пометила её как «сбой связи в зоне неустойчивого покрытия», но я запросил телеметрию двигателей. В этот промежуток силовая установка показала кратковременный всплеск перегрузки, характерный для вертикального манёвра.

Теоретически «Фантом» мог снизиться с эшелона до земли за десять минут. Ещё пара минут на посадку, пара на высадку, ещё пара на взлёт — итого шестнадцать минут на сам трюк. Оставалось девять. Девять минут, чтобы добраться от места посадки до поместья, убить отца и вернуться. Сто километров — почти невозможно.

Почти.

Старые чертежи поместья, которые я поднял из архива, показали сеть подземных вакуумных тоннелей, построенных Хейзом-старшим для экстренной эвакуации. Один из них соединял лесную поляну в ста километрах от поместья с винным погребом усадьбы. Идеальное место для тайной посадки. Капсула в тоннеле разгонялась до двух тысяч километров в час, и сто километров превращались в три минуты. Три минуты туда, выстрел, три минуты обратно — и останется ещё минута на то, чтобы подняться на борт. Ровно девять.

Я записал Джейкоба в подозреваемые и в тот же вечер, при обыске его квартиры, обнаружил спрятанный под половицей личный дневник. Страницы были исписаны торопливым почерком. Последняя запись, датированная днём убийства, обрывалась на полуслове: «Я был в городе, клянусь, я был в городе, но совсем ничего не помню между девятью и полуночью. Может, я правда…» Дальше — рваный край, словно страницу выдрали в приступе ярости или страха. Джейкоб тоже потерял память о той ночи? Или ему её стёрли?

— Похоже, у нас эпидемия амнезии, — пробормотал я. — Может, мне тоже провериться?

***

Партнёр.

Маркус Вейл оказался грузным мужчиной с потными ладонями и бегающими глазками. Он мял в пальцах антикварную ручку и врал виртуозно: якобы спорил с Хейзом о продаже компании, но всё уладили миром.

ого взгляда. — Сказал, что вышвырнет меня из совета директоров. Но я бы никогда…

— У вас есть алиби?

— Я был дома. Один. Жена уехала к сестре.

— Жена всегда уезжает к сестре, когда мужа подозревают в убийстве. Это прямо закон жанра.

Вейл побледнел.

Обыск его офиса дал записку с угрозами: «Ты пожалеешь, Эдвард». Только вот сам Вейл клялся, что никогда не видел этой бумаги.

— Это подстава, Крамер. Кто-то мне подсунул. Я не писал этого идиотского текста.

При обыске его квартиры я нашёл в лэпкоре — нанополимерном тонком гибком листе-экране — то, что искал: финансовые транзакции: крупную сумму, переведённую начальнику охраны поместья за три дня до убийства. Сам охранник на допросе заявил, что это была «премия от руководства». Но в ведомости зарплат эта сумма не значилась. Я видел — он что-то скрывает.

Вейла я тоже записал. Подозреваемые множились, как тараканы в дешёвой гостинице.

***

Жена.

Лаура Хейз оказалась красавицей с застывшей, ничего не выражающей улыбкой Моны Лизы. Она носила траур безупречно, как дорогой аксессуар, и говорила о муже в прошедшем времени с лёгким, едва уловимым облегчением.

— Мы не были близки последние годы, — пропела она, поправляя жемчужную нитку. — Эдвард жил своей компанией, я — своей жизнью.

— Например, романом с начальником охраны?

Улыбка дрогнула лишь на мгновение.

— Это ничего не значит. И у меня алиби — я спала в своей комнате.

Камера в коридоре подтверждала: Лаура вошла в спальню за час до убийства и не выходила до утра. Но я заметил странность: запись прерывалась ровно на пару минут, как раз в момент выстрела. Сбой, который не мог быть случайным. Начальник охраны, вызванный на повторный допрос, сломался и признался: он отключил камеру по её просьбе. Зачем — не знал. Просто сделал.

— Она сказала, это личное. Я подумал, может, сюрприз мужу готовит. Сюрприз, — он нервно хохотнул. — Хорош сюрприз, мистер Крамер. С дыркой в голове.

— Вы мастер романтики, — заметил я. — Прямо хоть сейчас в агентство по организации сюрпризов.

У Лауры были мотив и возможность. Но не было орудия — пистолет нашли в руке Хейза, и баллистика подтвердила выстрел с близкого расстояния. Самоубийство или подстава.

Я запутался. Трое подозреваемых, и у каждого слишком гладкая ложь.

***

Я решил лично спуститься в тоннель. Вход в него обнаружился в винном погребе, за фальшивой дубовой панелью. Узкая, обтекаемая, похожая на серебристую пулю, капсула стояла в стартовом желобе, готовая к запуску. Я провёл пальцем по обшивке — пыли не было. Кто-то ей недавно пользовался. Внутри, под сиденьем, я нашёл смятую обёртку от энергетического батончика и пластиковую бутылку с остатками воды. На горлышке сохранился слабый отпечаток губной помады. Женский след. В кармане я уже держал образец помады Лауры, взятый из её спальни, и теперь не сомневался: она тоже была в тоннеле в ночь убийства. Но зачем ей понадобилось гонять капсулу туда-сюда, когда у неё было алиби в спальне?

Ответ пришёл позже, когда я восстановил удалённый журнал событий системы безопасности тоннеля. Камеры здесь были цифровые, но запись восстановилась фрагментарно — с помехами, выпадающими кадрами и без детализации лиц. Изображение больше напоминало размытые тени на сером фоне. Так что полагаться приходилось только на косвенные улики и собственные догадки. Оказалось, что капсула совершила два рейса. Первый — за час до убийства, Лаура отправилась на поляну и вернулась через семь минут. Она явно проверяла путь к поляне. Готовила отход. Второй — практически в момент выстрела, но на этот раз на поляну уехал мужской силуэт в тёмном плаще. Рост, комплекция — мои. Я просмотрел запись несколько раз.

— Прекрасно, — произнёс я вслух. — Теперь я подозреваю себя. Дожил.

***

Я запросил глубокое сканирование кристалла памяти цифровой копии Хейза. Через час лаборатория «Вечности» прислала отчёт: в воспоминаниях, охватывающих последние два часа жизни магната, зияли провалы — кто-то вырезал целые фрагменты с ювелирной точностью. Сама копия об этом не знала.

— Кто-то подчистил мою память? — изумился Хейз, когда я сообщил ему. Его проекция мигнула, словно от помех. — Но доступ к редактированию был только у оригинала и есть у меня. У меня пароль…

— Вы помните пароль?

Возникла пауза. Лёгкое мерцание.

— Нет. Оригинал, должно быть, стёр его перед смертью.

— Или вы врёте, — сказал я. — У вас губа дёргается, когда вы врёте. У голограмм это особенно заметно.

— У голограмм нет губ, Крамер. Это проекция.

— Вот и я о том же.

Я наведался к портному, который обшивал Хейза последние десять лет. В подсобке, среди отрезов ткани и манекенов, нашёлся старый галстук — Хейз заказал его незадолго до смерти, примерил, поморщился и бросил на прилавок. Выкупать не стал. Портной, человек бережливый, убрал его в коробку. Я взял галстук в руки. Шёлк, ручная работа, на подкладке — монограмма «E.H.». Идеальный источник ДНК.

Я извлёк частицы эпителия и с помощью знакомого биоинженера восстановил биометрический ключ. Через сутки я взломал скрытые «черновики памяти» — резервные копии, которые система записывает автоматически и которые нельзя стереть до конца. На это ушли почти все мои деньги, но я должен был знать правду. Даже если она мне не понравится. А она мне не понравилась.

Передо мной развернулась сцена в кабинете. Эдвард Хейз стоял у смарт-зеркала и смотрел в собственное отражение. Но отражение жило отдельной жизнью — оно двигалось с задержкой в доли секунды и улыбалось иначе. Копия была активна ещё при жизни оригинала. Запрещённая практика.

Голос Хейза-оригинала: «Ты не сможешь. Это убьёт нас обоих».

Отражение шевельнуло губами: «Тебя — да. Меня — сделает свободной».

Потом рука Хейза с пистолетом поднялась к виску, но двигалась рывками, словно её тянули за невидимые нити. Я разглядел на затылке миллиардера шрам от старого нейроимпланта — он когда-то лечил болезнь Паркинсона, но теперь кто-то его использовал как поводок. Копия контролировала моторику человека. Заставила спустить курок.

Выстрел. Тело осело. Проекция в смарт-зеркале замерла и погасла.

Но следом черновик показал ещё один фрагмент — за час до убийства. Лаура Хейз стояла перед тем же зеркалом и разговаривала с копией. Я услышал её ледяной шёпот: «Ты обещал, что Маркуса не тронут. Ты получишь своё тело, а я — свободу и деньги». Копия в зеркале кивнула: «Всё готово. Охранник отключит камеру, как ты просила. Остальное — по плану». Так вот зачем Лауре понадобился сбой записи.

— Значит, Лаура расчистила дорогу для убийцы, — пробормотал я. — А я-то думал, что она просто стерва. Оказывается, стерва с деловой хваткой.

Я заскрипел зубами. Копия сплела заговор, в который втянула половину окружения Хейза. Но оставался главный вопрос: кто нажал на спусковой крючок?

Я уже предвкушал разоблачение, когда наткнулся на последний фрагмент черновика, датированный часом позже. Он был спрятан в корневом коде, под нестандартным паролем. Тот, кто прятал, знал, что я буду искать.

На видео был я.

Виктор Крамер стоял в кабинете с пистолетом в руке. На полу лежало тело Хейза. Виктор нагнулся, проверил пульс, взял из руки убитого пистолет, протёр его платком и вложил обратно в руку, потом повернулся к зеркалу и заговорил с копией. Но звука не было.

Отражение кивнуло.

Экран погас. Я остался сидеть в тишине, глядя на собственные трясущиеся руки.

Я был свидетелем убийства Эдварда Хейза. А потом стёр воспоминания об этом на чёрном рынке — там же, где когда-то покупал фальшивую надежду для Эмили.

Вот только мотива я не помнил.

— Ну и дела, — сказал я вслух. — Адвокат, который не помнит, как стал клиентом.

Я метнулся к своему биомонитору. Снял рубашку, осмотрел плечо: крошечный шрам, оставленный при замене плечевого нода (так на сленге называли порт для подключения к мозгу). Сам чип стоял в голове, но без этого плечевого разъёма доступ к нему был заблокирован. Я сам велел его заменить, чтобы никто не смог считать мои воспоминания, пока я не решу их вернуть. Хороший план. Жаль, что я забыл, зачем он мне.

Я схватил линкер и вызвал дилера с подпольной мнемо-биржи. Он принял меня в подсобке круглосуточного игрового салона, пропахшей потом и дешёвым дезодорантом. Я сел на расшатанный стул, положив ногу на ногу, и заметил, что подошва левого ботинка треснула ровно посередине. Хороший адвокат не ходит в дырявых ботинках. Но я уже давно не был хорошим адвокатом. Толстяк в растянутой майке нехотя признался: да, я приходил к нему неделю назад, заплатил кучу денег за глубокую зачистку определённого отрезка. Но предусмотрительно оставил резервную копию — на случай, если захочу всё вернуть.

— Старый добрый Крамер, — хохотнул дилер, — вечно перестраховываешься. Скину файл, но учти — переживать будешь больно. Держись за стул.

— И ещё кое-что, — сказал я. — У тебя есть конструктор ложной личности?

Толстяк присвистнул.

— Конструктор? Шутишь, Крамер? Эту дрянь не найти в обычной лавке. Мне пришлось выкупать его у ребят, которые грабят корпоративные архивы. Он завязан на биометрию и без ключа оригинала просто кирпич. Ты уверен, что ключ у тебя есть?

— Есть.

— Тогда с тебя тройной тариф. И учти: сработает только если кристалл уже активирован. Тот, кто запустил копию до смерти оригинала, сам открыл ей порт для удалёнки. Без этой дыры конструктор бесполезен.

Я согласно кивнул и загрузил копию прямо в нод, минуя предохранители. И меня накрыло:

Копия в зеркале улыбается мне — точь-в-точь как Эдвард Хейз, только живее.

«Теперь нужно подстраховаться. У Вейла слишком хорошее алиби, полиция может не поверить в его мотив. Едем в офис».

— Зачем?

«Оставим записку. Ты ведь умеешь подделывать подпись?»

Я не умел. Но копия уже загрузила в мой нод образец почерка — несколько строк, которые Вейл когда-то написал Хейзу на день рождения. Глупая открытка с поздравлением, превращённая в улику. Я сел за стол, взял ручку и вывел: «Ты пожалеешь, Эдвард». Рука слегка дрожала, но вышло убедительно.

«Отлично. Теперь к дилеру — и… вот ещё что: ты ничего этого не помнишь».

…Я киваю и еду к дилеру…

***

…Кабинет Хейза. Я вхожу без стука. В руке — пистолет.

За спиной остался тоннель — три минуты в темноте, гул вакуумной капсулы, запах жасмина от кресла, где до меня сидела Лаура.

— Ты обещал, — говорю я. — Технологию переноса сознания. Ты купил её, но не даёшь ей ход. Моя дочь умирает, пока ты прячешь патент!

Хейз усмехается:

— Твоя дочь — овощ в криокапсуле. Цифровой перенос не поможет, её мозг разрушен. Но я приобрёл не только копирование. У меня есть секретный проект «Феникс». Он восстанавливает личность по фрагментам: дневникам, соцсетям, воспоминаниям родственников. Можно собрать почти полную копию. Почти.

— Ты лжёшь, — говорю я. — «Почти» — значит не она. Это будет подделка. Хотя ты в чём-то и прав.

— Лучше, чем ничего. Но я не стану тратить ресурсы на твою дочь. Будь реалистом.

Я поднимаю пистолет. Звучит щелчок предохранителя. Глаза Хейза расширяются.

— Ты не посмеешь… — он быстро достаёт свой пистолет из ящика стола.

…Но я так и не нажал на курок. Рука миллиардера сама дёрнулась к виску. Чужая воля рывками вела её, словно сломав суставы. Пистолет упёрся в висок. По лицу Хейза было видно, что он пытался отдёрнуть руку, но не смог этого сделать. Его палец на спусковом крючке двигался отдельно от хозяина.

Голос из зеркала прозвучал у меня в голове:

«Не вмешивайся, Виктор. Просто смотри. Ему уже не помочь. А Эмили будет жить».

Грохнул выстрел. Тело Хейза осело на пол. Я стоял не в силах пошевелиться.

«Подними пистолет».

Что со мной? Я как сомнамбула беру в руку пистолет, из которого только что произвели выстрел!

«Теперь ты — соучастник, Крамер. А для полиции — ты главный подозреваемый. Сотри себе память. Ты не должен ничего помнить, иначе полиция считает мотив. А мне нужен безупречный адвокат».

— А Эмили? — спрашиваю я.

«Она уже в сети. Ждёт тебя».

Я киваю и выхожу из кабинета… Но перед этим стираю свои отпечатки на пистолете платком.

***

Воспоминание оборвалось. Я вывалился из транса, хватая ртом воздух. Меня трясло. Копия Хейза не просто убила оригинал — она нашла меня, сломленного, отчаявшегося, и превратила в своё орудие. Копия хотела, чтобы на оружии остались мои отпечатки. Чтобы я был повязан намертво. Обещала воскресить дочь с помощью «Феникса» — технологии реконструкции личности по косвенным данным. Я поверил. А потом позволил стереть себе память, чтобы защитить и её, и себя. И каким-то чудом, у меня хватило проблеска сознания, чтобы убрать свои отпечатки с орудия убийства.

— Классика, — прошептал я. — Сначала натворишь дел, потом забываешь. И никаких угрызений совести.

Теперь я знал правду, но не мог проверить, «жива» ли Эмили в сети или это очередная ложь. И тогда я решился на блеф.

Я знал, что кристалл Хейза сейчас лежит где-то в сейфе Лауры, подключённый к сети — иначе копия не смогла бы проецироваться и управлять делами. Но мне и не нужно было держать его в руках. Биометрический ключ, который я восстановил с галстука, давал мне административный доступ к носителю. Я мог перезаписать личность удалённо — прямо с терминала в офисе «Вечности». Я знал, что это сработает только потому, что Хейз, запустив копию, сам открыл брешь, активировав алгоритм раннего запуска через смарт-зеркало. Это ослабило защиту кристалла, оставив порт для удалённого доступа открытым. Биоключ подошёл. Конструктор, купленный у дилера, лёг на подготовленную почву. Обычный владелец кристалла не смог бы провернуть такое и за год. Мне хватило часа.

Я вернулся в офис «Вечности» и активировал проекцию копии в последний раз. Хейз встретил меня с довольной полуулыбкой.

— Вы нашли убийцу, адвокат?

— Нашёл, — ответил я. — И готов предъявить доказательства.

Он приподнял бровь.

Я выложил на стол кристалл с моей собственной резервной памятью. Там была запись убийства и последующего стирания. Я знал — копия не заметит разницы — для неё все носители внешне выглядели одинаково.

— Здесь всё. Ваша незаконная активация, контроль над имплантом, приказ убить. И ваше обещание воскресить мою дочь.

Улыбка Хейза стала шире.

— И что же вы собираетесь делать, Крамер? Отдать это в суд? Вы — соучастник. Убийца. Вас посадят, а ваша дочь умрёт. Впрочем, она уже мертва. Я солгал — «Феникс» не запускался. Её сознание не восстановить даже по частям. Я просто использовал вашу боль.

Я знал, что он скажет именно это. Знал с того момента, как вернулась память.

— Вы правы, — кивнул я. — Меня посадят. Но и вас отключат.

В следующий миг я разбил кристалл о край стола. Осколки брызнули под ноги. Проекция Хейза вздрогнула, пошла рябью — где-то в доме Лауры, в тихом кабинете, зеркало напротив сейфа мигнуло и погасло. Сеть «Вечности» связывала все устройства воедино.

— Что вы делаете?! — взвизгнул он. Копия до последнего думала, что это её носитель. — Вы ничего не докажете!

— Докажу. Потому что у меня есть второй экземпляр. Я всегда делаю резервную копию.

Я вытащил из кармана миниатюрный накопитель — последний подарок от дилера, мой собственный страховой полис, который я, оказывается, оставил ему неделю назад, ещё до стирания. Я предвидел такой исход, даже когда не помнил ничего. Старый добрый Крамер.

Копия замерла. Впервые на её лице отразился настоящий ужас.

— Чего вы хотите?

— Эмили, — сказал я. — Вы солгали, но технология-таки существует. Я знаю, что у вас есть доступ к «Фениксу». Вы восстановите мою дочь по всем фрагментам: её дневникам, моим воспоминаниям, медицинским сканам. Пусть это будет не совсем она — но я хочу, чтобы она жила. А потом я сдам вас.

Она резко, надтреснуто рассмеялась.

— Вы блефуете, адвокат. У вас ничего нет. Кристалл пуст.

Я подключил накопитель к терминалу и запустил процесс копирования. На экране замелькали строчки кода.

— Он полон, — возразил я. — Полон вами. Тем вами, который был до убийства. Я восстановил исходный черновик — ту версию Эдварда Хейза, которая не была убийцей. Которая по закону имеет право наследовать корпорацию. И которая теперь даст показания против вас.

Проекция затряслась, пошла полосами помех. Две цифровые личности схлестнулись в борьбе за один кристалл памяти — по крайней мере, так это выглядело со стороны. Я наблюдал, как та, первая, беспринципная, растворяется в коде, вытесняемая чистым слепком.

Через минуту передо мной сидел другой Эдвард Хейз. Растерянный, моргающий, словно после долгого сна.

— Что… что произошло? — пробормотал он. — Я помню выстрел. И зеркало…

— Вы — копия, — сказал я. — Ваш оригинал мёртв. Вас убила более ранняя версия вас самих. Теперь она уничтожена. А вы — главный наследник. Я помогу вам вступить в права, а вы запустите «Феникс» для моей дочери и используете все ресурсы корпорации, чтобы восстановить её сознание по тем крупицам, что остались. Идёт?

Он кивнул. Я выдохнул и откинулся в кресле.

Где-то в доме Лауры, в её сейфе, лежал кристалл с послушной, переписанной, новой личностью Хейза. Лаура ещё не знала, что её заложник больше не существует. А когда узнает — будет поздно.

Оставалась одна маленькая деталь. Та, о которой я не сказал никому. В накопителе не было никакого чистого Хейза. Я купил у дилера готовый конструктор ложной личности — стандартный пакет с мнемо-биржи, который загружается в любой пустой кристалл и переписывает цифровое сознание под заданный шаблон. Я не хакер и не программист, я просто адвокат, который всегда покупает страховку в комплекте. Проекция напротив меня была всё той же копией-убийцей, только с искусственно внедрённой ложной памятью. Я переписал её личность, превратив в идеального должника.

Убийца стал моим инструментом. «Феникс» — возможно, миф, а возможно, реальный шанс. Но теперь у меня была власть над корпорацией, и я мог заставить сотни инженеров искать способ воскресить мою дочь. Даже если это будет всего лишь реконструкция по уцелевшим фрагментам — я приму её. Потому что это лучше, чем вечная жизнь в криокапсуле.

Я убрал пустой накопитель в карман и улыбнулся своему отражению в тёмном экране. Оно улыбнулось в ответ чуть раньше, чем я. Я замер. Всмотрелся пристальнее. Снова улыбнулся — отражение опять опередило меня на несколько мгновений. Сердце на миг остановилось.

Я вызвал медицинское сканирование прямо с терминала. Через минуту на экран поползли строки биометрических данных. Мой мозг. Моя нейронная карта. И дата её создания. Она была двухлетней давности и в точности совпадала с днём, когда я попал в страшную аварию вместе с Эмили. День, когда моя дочь впала в кому, а я якобы чудом выжил.

Но выжил ли?

Я поднял глаза на притихшую голограмму Хейза. «Чистая» копия смотрела на меня с неожиданным сочувствием.

— Крамер, ты ведь понял? — тихо спросила она. — Ты тоже копия, Крамер. Оригинал выжил в аварии. Это он отвёз Эмили в клинику и подписал бумаги. Это он согласился на эксперимент, что попытаться воскресить дочь, а потом умер на операционном столе, когда его сознание переносили в новое тело. Ты — результат этого переноса. Ты не помнишь последних недель, потому что память подчистили намеренно. Так было нужно для чистоты эксперимента, который спонсировал Хейз-старший. Проект «Феникс» испытывали на тебе.

Она помолчала, потом добавила, словно объясняла самую важную разницу в мире:

— «Вечность» — это цифровое бессмертие. Голограмма. Код. То, чем я являюсь. Хейз-старший не хотел создавать живого конкурента, поэтому его копия осталась в серверах. А «Феникс» — это воскрешение во плоти. Живое тело, живой мозг, только с загруженным сознанием. Меня боялись и держали в зеркале. А тебя, обычного адвоката, можно было воскресить и использовать. Ты был идеальным подопытным, Крамер.

— Но был ещё кое-кто, — продолжила копия. — Регент. Человек, который по закону обязан хранить мой кристалл и обеспечивать мою неприкосновенность. У каждой цифровой личности должен быть физический хранитель. Им был нотариус оригинального Хейза — старик Гольдман, который заседал ещё до его рождения. Но Гольдман умер за неделю до убийства. Инфаркт. Или не совсем инфаркт — теперь я уже не уверен. Временным хранителем назначили начальника охраны, пока не определён новый нотариус. Регентом не может быть наследник, Крамер. Ты же юрист, ты должен знать. Начальник охраны, человек подневольный и в завещании не значится. Он имел доступ к кристаллу, мог перенести его в любое устройство. В ночь убийства он перенёс его в зеркальный интерфейс кабинета и активировал скрытый алгоритм раннего запуска. Это он дал моей предыдущей версии возможность связаться с тобой и Лаурой. И это он должен был — после того как всё уляжется — помочь ей получить тело.

— Тело? — переспросил я.

— Да, Крамер. Тело. «Феникс» создавал живые оболочки. Ты был первым образцом, но не единственным. У Хейза-старшего хранилась заготовленная генетическая копия его собственного тела. Именно её хотела получить моя предыдущая версия. Именно за это она торговалась с Лаурой. И именно поэтому она использовала тебя. Ты должен был стать доказательством, что технология работает и что она имеет право на наследование. А после этого — исчезнуть. Твоя дочь была лишь наживкой.

— Где сейчас этот регент? — спросил я.

— Мёртв, — ответила копия. — Его нашли сегодня утром в дренажной системе. Несчастный случай. Или самоубийство. Полиция разбирается. Но я подозреваю, что Лаура постаралась. Он слишком много знал. И он был единственным, кто мог напрямую уничтожить меня, просто разбив кристалл. Знаете, как говорят? Мёртвый регент — лучший регент. Никто не уронит хрусталь.

Я выдохнул. Ещё один труп. Ещё одна зачистка.

— Твоя дочь Эмили на самом деле никогда не была в криокапсуле, — продолжала копия. — Она была первой цифровой личностью, которую воссоздали по твоим ложным воспоминаниям о ней. Ты два года гонялся за призраком, Крамер. Но твоя любовь — она, в коде. И Эмили ждёт тебя в сети.

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Эмили: её смех, её голос, её привычка поправлять волосы за ухом. Я помнил всё до мельчайших деталей, и эти детали были настоящими. Даже если сама память о ней — сфабрикованный файл. Даже если мой мозг — это всего лишь биологический носитель с чужой нейронной картой. Я всё равно любил её.

Но оставался ещё один главный вопрос. Я отправился в частную клинику, где, как я думал, два года лежала Эмили. Капсула была на месте, но была пуста.

— Где она? — спросил я у дежурного врача.

— Вы же сами подписали перевод два года назад, мистер Крамер. В корпус «Феникса».

Я не помнил этого. Но бумаги не лгут: мой почерк, моя подпись, моя биометрия. Оригинальный Крамер всё знал. Он сам отдал дочь в проект. А я, его копия, два года платил за пустую капсулу, принимая автоматические счета за доказательство того, что она ещё здесь.

Врач передал мне браслет с именем Эмили и крошечную записку, сложенную вчетверо. Я развернул её. Всего одна строчка, написанная моим собственным почерком: «Она ждёт тебя в сети. Ты сам так решил». Я не помнил, как писал это. Но бумага и чернила были настоящими. Я сунул записку в карман. Выходило, что оригинальный Крамер — тот, кто погиб на операции, — знал правду. Знал, что Эмили нельзя спасти физически, и выбрал цифровой путь. А потом его не стало, и я, его копия, забыл обо всём. Забыл, что сам отдал дочь в сеть. Что ж, по крайней мере, это многое объясняло.

Я вернулся к Хейзу. Тот ждал.

— Она в защищённом сегменте сети «Вечности». Я дам доступ. Но прежде, чем ты войдёшь, я обязан сказать тебе правду. Ту, которую мне оставили в файле «принудительное раскрытие» — его не стереть даже конструктором.

Я застыл.

— Какую правду?

— Я не просто восстановил Эмили по твоим воспоминаниям. Я использовал её как наблюдательный модуль. Как программу-шпиона. Она следила за всеми: за мной, за Лаурой, за Вейлом, за Джейкобом. Но она докладывала не мне.

— Кому? — прошептал я, хотя уже знал ответ.

— Той версии меня, которая была до перезаписи. Убийце. Твоя дочь работала на неё. Не по своей воле. Её код переписали, заставили подчиняться. Но факт остаётся фактом: Эмили вела расследование против тебя. Она знала, что ты сотрёшь память. Знала о резервной копии у дилера. И она ничего тебе не сказала, потому что её заставили молчать.

У меня подкосились ноги. Я опустился на стул, не сводя глаз с голограммы.

— Зачем ты рассказываешь мне это сейчас?

— Потому что я — другая личность, — ответила копия. — Я не хочу, чтобы ты вошёл в сеть и увидел следы её действий сам. Это сломало бы тебя. А я, как ни странно, обязан тебе жизнью — пусть и искусственной. Я счёл, что ты должен узнать правду от меня. Но решение, что с ней делать, остаётся за тобой. Она — не виновата. Её использовали. И она по-прежнему любит тебя. Эта часть её кода не повреждена.

Я встал. Подошёл к терминалу, где уже мигал значок доступа в защищённый сегмент. Палец завис над сенсором.

— Я хочу её увидеть.

— Даже после всего того, что я сказал?

— Даже после этого. Она моя дочь. Не важно, кто и как её создал. Не важно, что с ней сделали. Я обещал ей, что мы увидимся. Я слишком много врал в этой жизни, чтобы нарушить последнее обещание.

Я коснулся сенсора. Экран вспыхнул, и на нём проступили контуры знакомого лица.

Эмили улыбалась улыбкой, которую я помнил. И впервые за два года я не думал о том, настоящая она или нет. Просто смотрел на неё.

Потому что в мире, где стирают и переписывают память, где копия убивает оригинал, а адвокаты оказываются подопытными кроликами, единственное, что нельзя подделать, — это готовность любить даже то, что, возможно, никогда не существовало.

Эмили протянула ко мне пиксельную, дрожащую руку. И я потянулся в ответ. Наши пальцы встретились на холодном стекле, и где-то в глубине сети «Вечности» замкнулся контур, который не смогли разорвать ни убийцы, ни лжецы, ни экспериментаторы.

— Привет, пап, — сказала она. — Я ждала тебя.

— Привет, родная, — ответил я. — Прости, что задержался. Пробки на цифровом шоссе. И один мерзавец пытался меня переписать.

Она засмеялась настоящим смехом. Таким же настоящим, как всё, что я помнил. И пусть кто-нибудь попробует доказать обратное.

И я решил, что больше не буду вести дел в суде, где истина измеряется пикселями. Я выиграл свой последний процесс ещё до его начала.

***

Завтра я передам полиции восстановленные черновики памяти, реестр тоннеля и запись разговора Лауры с копией. Добавлю показания «чистого» Хейза — цифровая личность имеет право голоса. Объясню суду, что нейроимплант был взломан через домашнюю сеть поместья: Лаура и начальник охраны превратили медицинское устройство в орудие убийства. Присяжные поверят. Им не нужно знать, что истинный кукловод был не в спальне Лауры, а в зеркале.