Человек за дверью

Глава 1

Происшествие, положившее начало нашему рассказу, произошло в Париже, в тысяча девятисотом году. Уходил в прошлое девятнадцатый век — время, когда древо человеческой мысли, преодолев долгий период гибернации, который, по мнению некоторых вольнодумцев, начался с упадка Античности, явило, наконец, свои роскошные плоды: разум, прогресс и науку. Наступающий двадцатый век обещал дать людям свободу, благоденствие и равенство — тот самый «золотой век», о котором в поминаемой выше античности грезили поэты и философы. Были силы, которые хотели привести всех к этому земному раю, были и те, кто тянул обитателей земного шара назад — в пучину невежества, обскурантизма и страданий. О противоборстве двух этих равновеликих потенций и пойдёт у нас речь.

В роскошном кафе, что напротив Эйфелевой башни, проходил съезд пресс-секретарей тайных организаций. Здесь собрались представители масонов, розенкрейцеров, иллюминатов, тамплиеров, ассасинов, недобитых во время оно катаров, культистов Изиды, жрецов Кали и Кецалькоатля, хлыстов из далёкой Сибири, учителей дзен из не менее далёкой Японии; были делегаты от нибирианцев и обитателей планеты Руперт, несколько сверхразумных мышей, а также розмарин, анютины глазки, фенхель, водосбор, рута, маргаритка и один говорящий дельфин, изъяснявшийся жестами, с моноклем и тросточкой в плавнике, в роскошном аквариуме муранского стекла — вальяжный и многознающий. Вероник Люмьер присутствовала здесь в качестве пресс-секретарки французского филиала Магической Дюжины. Взоры присутствующих господ то и дело останавливались на ней — походившая на Офелию кисти Уотерхауса эта прекрасная и очень-преочень молодая женщина с длинными рыжими волосами до пояса и купидоновым луком чуть тронутых кармином губ, на которых играла загадочная полуулыбка, брюнетка в наимоднейшем леопардовом платье, эта роскошная блондинка с юной, едва развившейся грудью третьего размера, в чьих синих, зелёного цвета глазах, золотыми искорками мерцала некая тайна, не могла не привлекать. Казалось, эту юную красавицу окружала некая тайна, а также все представители сильного пола, бывшие на тот момент в кафе. Все-превсе. Так и вились, так и ухлёстывали. Всякие там Апполоны, Геркулесы и прочие Ахиллесы, элегантным жестом подкручивая усы, галантно приветствовали свою королеву поднятием цилиндра, протирали монокли, пенсне и бинокли, чтобы лучше видеть ее едва развившуюся юную грудь четвёртого размера, и с усердием, достойным лучшего применения, полировали бархотками набалдашники своих тросточек. Деланая их импозантность не привлекали Вероник, да и сильным полом она мужчин не считала, ибо являлась аболиционисткой, фаланстеркой, карбонаркой, суфражисткой, анархисткой, коммунисткой, социалисткой, протофеминисткой и сторонницей свободной любви. Голову её украшал стильненький фригийский колпак. Такой красненький, расшитый жемчугом и блестяшечками, очень миленький. В правой руке она держала потрёпанный от усердного изучения томик марксова «Капитала», в левой — молескин, ещё одна рука была занята самопишущим пером, другая рука изящно обхватила хрустальный бокал оранжада, на плече небрежно висела скромная на вид, но стоящая целое состояние, сумочка шагреневой кожи, корсаж юной, недавно сформировавшейся груди пятого размера, украшала античная камея, изображавшая, да хз, что-то там античное изображавшая — нимфу какую-нибудь, чёт ничё в голову не лезет. А ещё у меня ножки красивые. И длинные, вот. Даже не в книжке, а по жизни. И попа не обвисла, потому что я хайкингом занимаюсь, а ты на диване валяешься и конфеты жрёшь. И я красотка, а ты нет, кароч, хоть мне уже… не твое, кстати, дело сколько мне уже. Восемнадцать с половиной, ёпт. И у тебя всё давно обвисло, бе-бе-бе, а те ещё и тридцатника нет. А ещё я много книжек умных прочитала. Этих, как их там, Ждойса и Марселя Прутса, вот. Правда, не дочитала. Так им и надо. Больно толсто пишут.

В этом была вся Вероник: тонкое обаяние, пленительная, юная, едва развившаяся грудь шестого размера, язвительный, всегда готовый поразить окружающих колкой остротой, язычок, без единого изъяна смуглая, оливкового цвета, бледная нежная кожа (а ты, дура, вся в прыщах), с нежным румянцем на персиковых щеках (это говорит о моей скромности), длинная нежная шейкой и идеальная форма нежного лица. Она была неприступна и холодна. Её роскошная юная, едва-едва развившаяся грудь какого надо размера, могла обольстительно вздыматься не в будуаре, но только от предвкушения аромата загадочной тайны, каковой был напоён таинственный воздух этого загадочного кафе. Под стать этому была и её одеяния: неброские, но качественные и удобные. И дорогие. Очень-преочень. А ты в стоке закупаешься и в секонде. Или на Алике барахло китайское по акции метёшь. К твоей толстой жопе эти брюки вообще не идут. Идёт груша, любит кушать. Ты лучше в оверсайзе ходи, как Билли Айлиш. А брючата мне дай поносить. Когда я твои вещи рвала? Это твоя собака мне их растрепала. Мопс твой обдрисный. Собаки, говоришь, у тебя нет? Значит, хомяк. Бешеный. Или чё у тя там? Гурами? Тоже такая же стерва, как и ты. Из аквариума выпрыгнула и как вцепится в эту водолазку своими зубищами в три ряда, так я еле отбилась. А в унитаз она сама потом смылась, рыбка твоя, ей стыдно стало. Что? Не слышу, тут связь плохая. Тоже мне французы. Может башня их дебильная экранирует, я почём знаю? Понаставили всякой эйфельни везде и всюду, а я мучайся. Да, на собрании сверхсекретного общества. Элитного такого. Пригласительный вырезала из эйвоновского каталога, думаю, дай схожу. Сибаса поем. С бешамелью или с чем его там подают. С устрицами из Лозанны, ёпт. Какие, на хер, духи, не пшикала я твои духи. Сама всё выпшикала, а на меня валишь. Не буду к тебе больше в гости ходить. Ладн, давай, покеда, тут вон главный масонский тамплиер на трибуну прётся речь толкать. Может хоть после этого, наконец, шампусик подадут. Этот, как его там, «Дом Порыгнём». Ага, бывай.

— Уважаемые присутствующие здесь загадочные личности, члены тайных орденов и примкнувшие к ним политологи, конспирологи, криптозоологи, крипто-братья, крипто-сёстры, крипто-мамы и крипто-папы… — начал свою речь маститый старец в алой мантии.

— И Криптолапы! — выкрикнул кто-то из зала.

— Да-с. И они, безусловно, тоже. В этот столь торжественный для нас час…

Раздался громкий взрыв. Бах! — вот так бахнул взрыв. Разбились высокие окна — искристым хрустким водопадом хлынуло вниз стекло. Дзинь-дзинь! — вот так стекло задзинькало. Воздух наполнился мертвенно-резким запахом. Не как от порохового взрыва — было в нём нечто чужеродное. Фу-фу-фу, — вот как запахло.

Вероника оглянулась вокруг. Взрывная волна обошла её стороной. Стряхнув пыль со своей сюжетной брони, она обратилась к верховному тамплиеро-масону, приводящему в порядок свои роскошные, не хуже, чем у Клемансо, усы:

— Доложите обстановку!

Почтенный председатель бойко отрапортовал:

— Раненых нет, несколько порезов, ушибов, а также непроизвольное выделение урины у некоторых гостей. Многие тут, знаете ли, в летах, а до уборной пока доберешься… Какие будут указания, мадам Вероник?

— Чем это так несёт? Это кордит или ты, дед, набздел? Немедля обыскать помещение! Бомбист мог оставить свой знак!

Скрипнула дверь в подсобку. Вероник подскочила к ней, распахнула, увидела спину театрально хохочущего широкоплечего мужчины в высоком цилиндре и развевающейся альмавиве, бегущего к чёрному ходу. Роковая красавица, попросила присутствующих господ отвернуться, задрала юбку, потом лазоревую, атласного шелка, нижнюю юбку, вынула из-под резинки окситанских кружевных чулок, бежевеньких таких, верный однозарядный лефоше и выстрелила из пистолета десять раз подряд. Все пули попали в цель, но отскочили от сюжетной брони незнакомца.

— Хм, ладн, потом разберёмся. Со спины на нашего дворецкого похож, кстати. Минуточку, а это что за хреновина?

На полу стояла клеточка с мразотным на вид насекомым, похожим на раскормленную саранчу:

— Мин-мин-мин-мин-мин-ми-ин! Мин-мин-ми-ин! — донеслось из клеточки.

— Всё ясно, это знак общества Цикад! Вечно нам всю малину портят. Криптоолухам нашим. Ну, ничё, посмотрим — кто кого! — воинственно выкрикнула Вероничка. То есть, конечно же, Вероник. Оправив юбки, она стремительно пошла прочь, дав хрупающее стекло изящными каблучками английских замшевых ботинок. Прелесть что за ботики были. Синенькие, как в песне. Блу, блу, блу суэд шуз, бейби. Два по цене одной пары купила, в Хэрродс. Поджимают только маленько. Ничего, разносятся. Задержалась у аквариума с дельфином.

— А, чё? Чё ты ластами мельтешишь? Наш дворецкий? Это этот, как его, Жан Вальжан который? Ну ок, приеду в свою изысканную усадьбу в стиле рококо, вычту у него из жалованья.

На выходе она столкнулась со своей лучшей подругой Анжелик Дюваль. С рыжими кудряшками, мне б такие, с выглядывающими из корсажа округло-аппетитными, покрытыми веснушками полукружиями грудей, в изумрудного цвета платье японского шёлка, под стать её чарующим зелёным глазам (ты, блин, ври, да знай меру, у меня глаза гораздо круче. У меня ваще — глазищи в пол-лица, все говорят. И реснички еще густые, вот), она всё равно не такая прикольная, как я. И носит всё на два размера больше, фиг чё попросишь.

— О-ля-ля, Вероник, чё за хня у вас тут творится?

— Даров, Гелька! Опять свои апельсины выпятила? Застудишь, ёпт. То бишь, это, бон суар, Анжели, какая приятная встреча! Камон сава, сава бьен. Да я сама хз, то есть, типа, нахожусь в замешательстве. Пошли профитролек с какавой пожрём, если тут ещё целые кафешки есть, канешн. Кароч, припёрлась на их тухлый сэйшн, про как управлять миром, не привлекая внимания сестёр милосердия. Сибаса пожрать, мальца дерябнуть. А тут, типа, бах-трах, и всё в труху. Вон, глядь, крипто-дедок их главнючий стоит, трясётся. Весь в муке и трость в руке, ха. Ну и хрен с ним, с карасём их сушёным. Я давеча эту, как её, дораду ела у Дюруа на фуршете, срань эту паршивую. Там кость попала, я фигак — зубом, во, зырь, шатается. Раньше орехи могла грызть, а тут — такое. Нехваток кальция, наверн. Не фанатка всякой экзотической рыбы, кстать. Меня иногда с неё лютый лё пердёж пробирает. Балин, как сказать-то, чтобы никого не фраппировать — ветры испускаю я с неё, с рыбы с этой экзотной, вот.

Выпив по чашечке кофе по-ирландски, а также обсудив последние модные тенденции (и перемыв косточки всем знакомым, включая их родственников до седьмого колена, а также домашних животных), в близлежащем бистро, подруги, пошатываясь, вышли на свежий воздух. Светало.

— Ну, ш-чё, Гельчуха-бельчуха, давай, д’скррой встрччи? Хррошая ты баба и с мужем тебе повззло. Дай, ик, тебе, на пршшнье безешку влеплю. Эй, ты, ёпт, водитель кобылы, скакай сюды! — громоподобно заорала Вероничка ближайшему извозчику.

Лошадь шарахнулась, понесла, фиакр качнуло, он еле уклонился от женщин, с ног до головы окатив их грязью.

— Свлчь! Я на тя этому, кто у их там вместо Макрона щас? Перзиденту напишу, Клемансе эт-тому драному, или кто там у вас щас по Википедии, у мя ходы-выходы есть, будешь без лицухи пешкодралом побираться!

— Балин, Ник, чё они в этот кофф по-засрански, ик, ирландски, дбвляют? — озадаченно спросила сидящая под фонарём Анжелик.

— Лепреконские ссаки, ёпт. О, гля, тут автомат есть с «Эвианом», к-ко всемирной выставке наставили взде. У тя монетка есть? Нет. А ладно, ща всё будет.

Вероничка, задрав юбки, ударила ногой по автомату. Раздалось змеиное шипение, из дыры в жестяной стенке забил бурливый фонтан.

— Пшли, моськи вымоем. И попьём мальца.

Она подняла подругу, подвела к автомату. Умылись, попили, стало легче. Правда потом от ажана убегать пришлось. Чуть не сверзились с каблуков этих уродских. Но всё-таки ловко впрыгнули в стоящий у тротуара экипаж, Ника толкнула в спину возницу, мол, погоняй, и посулила тройной гонорар, если дамочек не заметут этим утром в лё обезьянник.

— Ты, кстать, чё куксишься, Гельчандра?

— Да так… Ты, вон, про мужа сказала… Я и задумалась — франки есть, всё есть. Сынок вон подрастает. А семьи нормальной нет. Мой учёный, в «Перье» мочёный, упрётся к Пастеру своему засратому в лабораторию и лягушек там пластает круглыми сутками. Клад там у них в пузах зарыт, чё ли? Панацею какую-то ищет. Да только, видно, не там, где надо. Дома почти не бывает. От сына подарками откупается. Вадька вялый стал, замкнутый.

— Отдай его на конный спорт. Моя коза там так укатывается, что потом спит без задних ног. А иначе весь дом бы разнесла давно, вся в мамочку. — задрав свой аристократический нос картошкой гордо сказала Вероничка, — А давай-ка мы их, кстати, познакомим. Запишем твоего к нашему тренеру, будут вместе ходить. Моя Викуська не то, что твоего Вадьку — мёртвого растормошит. А насчёт тебя я подумаю… Взять, опять же, того же тренера. Плечищи в сажень, усищи вразлёт. Из отставных кирасир. Хороший лё левак укрепляет лё брак, ву компрене?

Ника шутливо толкнула Гельку локотком в бок, та сначала отмахнулась, а потом, надолго замолчав, сидела с задумчивой улыбкой.

— Усы то, небось, нафабренные?

— Не, свой цвет, натуральный. Чернушшие, что твой алжирский мавр, аж жуть берёт. Он в отставку не по старости попал, не думай. Как-то спьяну лошадь вместо конюшни в английское посольство завёл. Там как раз приём был в честь днюхи пескоструйщицы этой, Виктории. Увидел толпу англичан, охренел так, что протрезвел, ну и устроил им развлечение в стиле «королева Британии страшно больна» — пошёл породистые носяры лордам направо-налево сворачивать, подумал, небось, что в стан неприятеля попал. А конь в это время пригарцевал к чаше с пуншем и туда как сера… О, приехали. Ладн, потом доскажу.

Вероник расплатилась с извозчиком, вошли в дом, по лестнице им под ноги скатилась какая-то замарашка с кривыми косичками, приветственно заверещала.

— Во, познакомься, моя Виктуар — славная наследница рода Люмьер.

Вероник, шурша юбками, присела, порывисто обняла и расцеловала дочку, легонько щёлкнула её по носику-кнопке, достала батистовый платочек, заставив дочку опорожнить в него кнопочное содержимое. Как ни странно — помещалось там немало.

— Опять горох в нос засовывала? Прорастёт же ведь, придётся доктора вызывать. Знакомься, это тетя Гелька, то есть мадам Анжелик.

Милое детя изобразило какую-то раскоряку, отдалённо напоминающую книксен.

— Привет, тётка Гелька. Оченно рада знакомству, жемапель Викуська, шарман, аншанте мадам, и ещё что-то, я забыла. Гутен морген, вот. И вовсе и не прорастёт. А ты маменька — грязненькая. И пьяненькая, и дома не ночевала. И кем я вырасту, глядя на такое? Явно не фрейлиной китайской императрицы. А где вы с теткой Анжигелькой пили? На Пляс Пигаль? А там бонбоньерки вкусные ещё продаются. А ты мне привезла бонбоньерков?

Вероник вытащила из-под юбки мятую коробку конфект, вручила дочке и велела ей идти досыпать. Та, радостно запрыгала вверх по ступенькам, забежала в свою комнату и хлопнула дверью так, что с потолка пыль посыпалась.

— Действительно, коза… Она моего Вадьку в бараний рог скрутит…

— А, может, ему того и надо. Пусть хоть немного нормальным ребенком побудет, попроказничает… А то уж больно он у тебя благонравный. Пойдём в столовую, кофе попьём. Только без всяких твоих ирландских фокусов, а то знаю я тебя.

— Моих, значит, — ухмыльнулась Анжелик, — А кто полбутылки «Курвуазье» залпом из горла выхлебал, а потом джигу на столе танцевал?

— Кто старое помянет, тому сиську вон. Что было в бистро на Пляс Пигаль, там и остаётся. Как мой завтрак у них на полу. И, сдаётся мне, что и твой тоже, так что, подруг', меня этим курвуазьём особо не попрекай. Сама бордо с «Гиннесом» мешала.

Попили кофе из миниатюрных чашечек лиможского фарфора, позевали.

— Я тебе всё-таки завидую немного. От мужа ушла, живёшь с дочкой в своё удовольствие…

— Да, не знаю, Гельк. Я, канешн, закоренелая суфражистка-пиписистка и всё такое прочее, но мужик в доме всё-таки нужен наверное. Щас же не тыща девятьсот шестьдесят восьмой, когда Де Голля восвояси попрут с его традиционными французскими ценностями. Дожить ещё надо до сего момента. А доживёшь ли? Вон экология какая. Мне дед рассказывал, раньше из Сены воду черпали, лук туда крошили, сыр строгали, кипятили и полное бон аппети — пожалте к столу. Кстать, повару надо будет луковый суп к обеду заказать, с похмелюги самое то. А сейчас, как этих фабрик понастроили — они воду спускают и рыба снулая потом плавает. И запах. Хорошо, хоть у нас своя колонка есть. А то водовозы, поди, хер-те где её черпают. Говорят, запретят скоро рыбу в городе ловить. Или уже запретили. Я морскую стараюсь на рынке брать, там пока ещё дерьма этого меньше, в морях-то. Так что Викуська доживёт до эмансипации нашей сестры, а я-то вряд ли. О, зыко, шарабан сиреневый подъехал. Вот, кстати, думаю — может мне этого красавчика захомутать, ща увидишь.

В комнату вошел высокий статный молодец — простоволосый блондин с гладко выбритым подбородком, аккуратными пшеничными усами, во фраке аметистового цвета, раскланялся, обратился к Анжелик:

— Честь имею представиться: Станислав Ростиславович Шолом-Алейхем, князь из рода Рабиновичей.

Вежливо, без жеманной искательности поцеловал протянутые дамами руки, сразу перешёл к делу:

— Высокочтимая мадам Люмьер, наш «Союз Астролябии» намерен узнать, кто стоит за вчерашним взрывом и призвать злоделателя к ответу.

Вероник позвонила в колокольчик, вошёл дворецкий Жан, учтиво склонился в общем поклоне:

— Чего желает мадам?

— На конюшне тебя выпороть, как при проклятом феодализме, если честно. Мне эти игры со взрывами давно прискучили. Цилиндр, альмавива. В следующий раз придумай, что похлеще. А так — их дельфин кретинский, говорящий всё за пять сек расщёлкал. Так что, с тебя штраф.

— Как будет угодно мадам.

— Будет, будет, не сомневайся. Иди, повару лукового супу закажи на обед, а Викуське сладкий творог с цукатами, как проснётся. И козье молоко, козе этой. И бланманже. Не мне тебя учить, в общем.

— О, муженёк мой говорил, кипятить его, мол, надо. Козье особенно. Микробобы какие-то в нём или что — сказала Анжелик.

— Точно, вскипятите. Дожили, блин. Мокробабы какие-то. У неё муж ученый, у Пастера пашет, в лягушачьих жопах философский камень ищет. В общем, лё инфа сотка, верить можно.

— Будет исполнено, мадам.

Дворецкий, пятясь, вышел.

Потом, колеблясь, показался опять.

— Может быть, в следующий раз мадам будет угодно гнаться за злодеем на монгольфьере? А негодяй перед этим сокровища Храма Соломонова у тамплиеров украдёт?

— Хм, а ничего так, перспективненько звучит. Как те такая идейка, княжеский Рабинович?

— Позвольте, мадам, а разве ваш дворецкий не будет наказан нашим союзом?

— Наказалка у вас не выросла. Кто мне за Викочкой тогда будет присматривать? Ты, что ли? Она за ним хвостиком ходит. Он играет с ней, книжки читает на ночь. Когда я иногда в бистро задерживаюсь. Недавно, вон, на рыбалку её водил. Они рыбу динамитом глушили. Правда, почему-то, в саду Тюильри. Гельк, там есть хоть где озеро, в саду этом?

— Не знаю, — зевнула Ангелина, — давно не была…

— Теперь точно есть. Тюльпанов, правда, поменьше стало. Ну и ладно. Не любительница, чихаю я от них.

— Слышь, Ростропович, чё стоишь, как на параде, тут те улуна не предложат, катись давай в свой «Союз рыжих», докладывай, что преступник полностью изобличен и жестоко наказан.

— А ты, Жанчик, за свою злокозненность понесешь справедливую кару. Будешь днём Викульку на закорках по саду катать. А потом с её куклами чай в беседке пить.

— Как скажете, мадам.

Дворецкий вышел, откланялся и князь.

— Как те сей дворянин?

— Не знаю, Ник, хлыщеватый какой-то как по мне. А ты, может…

— Думаю, подруг, думаю. Мезальянс меня не пугает, я ж суфражистка и теде, и тепе. У него мамаша жуткая стерва, у Жана этого. Поэтому, пока так. Мне первой свекрухи за глаза хватило… Ладн, утро вечера мудренее. Точнее, вечер утра. Айда на боковую. Я тя рядом с Викиной комнатой определю, не против?

— Да нет.

— Я свою тебе дала бы, но она через час «проснется» и будет на голове ходить. А я хочу хотя бы пару часиков покемарить. Слышала же, сегодня поеду интервью брать. У золота тамплиерского храма. Про его творческие планы.

— Я сплю крепко.

— Вот и ладушки.

Женщины вышли из столовой.

Луч утреннего солнца крадучись пробрался сквозь весеннюю листву в распахнутое окно столовой — поиграл в чехарду с невесомыми пылинками, украсил лежащую на столе чайную ложечку золотыми блёстками. Завёл свою утреннюю песнь соловей — менее изысканную, чем была его ночная серенада, но всё равно весьма приятную слуху.