Частный словодел

Глава 1

Дождь в этом Слое идёт всегда. Порой я думаю, что наговаривавший его коллега просто любил мокрый неон, саксофон из подворотни и грустных женщин, а солнце, видимо, полагал излишеством. Мы бы с ним поладили. Мне тоже нравится погода, под которую можно молчать.

Контора у меня над ломбардом. На стекле двери — «Кен. Розыск». Полностью, Кентавром, меня называла только одна женщина, и её здесь нет. Кен — короче и дешевле.

Когда Тесла вошёл, дождь за окном шёл снизу вверх.

Ничего удивительного: погода начинала куролесить всякий раз, когда муниципальные словоделы напивались, бастовали или просто косячили. Сейчас капли со стеклянным звоном выпрыгивали из луж, поднимались вдоль стен и исчезали в низких чёрных облаках. Словно город возвращал небу использованную воду.

Тесла снял промокшее пальто и повесил на рога бронзового оленя в прихожей. Олень поморщился, но стоически промолчал.

Мы с Теслой тянули лямку на войне: он собирал мосты между Слоями, я их потом жёг. Оба хороши. Может, потому и дружны, хотя, по большому счёту, что у нас общего? Разве что…

— Лила исчезла, — сказал он.

Я перестал видеть дождь и застыл.

Выглядел Тесла плохо: серое лицо, красные глаза, на правой щеке след ожога в форме печатной платы. Пальцы всё время двигались, будто продолжали собирать невидимый механизм.

— Когда? — спросил я.

Моё некстати пересохшее горло выдавало какие-то скрежещущие звуки.

— Три сна назад.

— Из вашего Слоя?

— Из моего. Который в работе.

Это уже было интереснее. И хуже.

Я достал из нижнего ящика бутылку, налил в два стакана. Тесла не притронулся к своему, потому я выпил оба. Я — словодел, я наговариваю миры, и эта работа сушит изнутри. И ещё я частный сыщик, эта работа делает то же самое, но радости приносит куда меньше.

За все те годы (понятия не имею, сколько именно их было — много), что я болтаюсь по Слоям Луковицы, я так и не научился ценить то, что имею. Просто я не знаю ничего другого. Реальность? Да, наверное, у меня была какая-то реальность — в которой я некогда впал в летаргию и влил свои сны в многослойную Луковицу. Но я совершенно не помню, что было тогда и кем я был там. Как никто не помнит, как блаженствовал в материнском чреве — что бы это ни значило…

— Полиция? — спросил я, когда виски уложился в моём желудке и послал в голову заряд расслабляющего тепла, более или менее приведшего мысли в порядок.

Виски в Луковице хороший. Хоть и иллюзорный — как и весь этот мир многослойных сновидений.

— Считают, она проснулась.

Очень плохо: если словодела постигает истинное пробуждение, он навсегда умирает для Луковицы. И не факт, что он проснётся в реале — тамошнее тело давно уже могло умереть и разложиться…

— А ты не веришь, — уточнил я.

— Я нашёл это.

Он положил на стол маленькую вещицу. Серебряную заколку в виде мотылька.

Я не стал её трогать.

Когда-то я сам подарил её Лиле, и она носила её каждый день. Потом перестала. Кажется, после того разговора, когда она сказала, что за меня страшно выходить даже в соседний квартал. Через месяц она вышла за Теслу («Прости, Кентавр, так надо»). А я ушёл на очередную войнушку, где меня серьёзно потрепало в одном жутком Слое, о чём мне не хочется вспоминать.

О нашей истории с Лилой Тесла знал прекрасно. Может, потому и пришёл сейчас именно ко мне. Заколка лежала между нами, и серебряные крылья её подрагивали.

— Где нашёл?

— В Слое, который я строю.

— Частный заказ?

Тесла отвёл глаза.

— Проект был законным.

— Законными бывают кладбища. Покажи договор.

Конечно, он не показал.

Всё понятно. Тесла — инженер. Тоже частный словодел — строит Слои по заказу разных толстосумов, которым почему-то позарез понадобилось заполучить собственный мир, живущий по их эксклюзивным правилам. Их право. Но конструирование Слоёв довольно жёстко регламентировано законом, а клиенты порой хотят… чего-то странного. И Тесла иногда — если оплата достойна, предпочитает считать, что клиент всегда прав. И кто я такой, чтобы его осуждать — сам частенько делаю то же самое.

Я откинулся на спинку кресла. За окном последние капли как раз взлетели к облакам, после чего дождь пошёл нормально. Видимо, кто-то наверху протрезвел.

Хотя само понятие «верх» в Луковице несколько, хм… абстрактно.

— Что ты строил?

— Переходный Слой. Ничего особенного. Несколько устойчивых сред, общий каркас, согласованные законы вещества.

— Для кого?

— Дом Золотого Иероглифа.

Я тихо выругался.

Этот клан владел пятьюстами Слоями, тремя бригадами словоделов и половиной городских судей. Их старшие носили шёлковые халаты поверх броников, летали на драконах с реактивными двигателями и считали себя потомками какого-то небесного князя. Кое-кто над ними посмеивался, но обычно это удавалось лишь один раз.

— Кен, зачем они похитили её?! — Тесла явно пребывал на грани истерики. Не мудрено.

Он сжал кулаки.

— Ты возьмёшься?

Я посмотрел на серебряного мотылька. Одно его крыло было погнуто. Лила всегда поправляла его ногтем, когда нервничала.

— Ненавижу эту работу, — сказал я.

— Знаю.

— Особенно когда заказчик врёт.

Тесла поднял на меня глаза.

— Я рассказал всё.

— Нет. Но остальное вытащим по дороге.

Я встал и задёрнул шторы.

∗ ∗ ∗

Всё, что человеку мешает, но выбросить жалко, он складывает на чердаке. Сны — это чердак человеческой жизни. Выходит, словодел — это чердачный мастер?..

Тесла заснул на моём диване. Я сел рядом, положил два пальца ему на висок и начал говорить.

— Комната-тихая-тёмная, стены-отступают, пол-мягче-земля-влажная, запах-хвои-и-меди, потолок-становится-ночью, лампа-луной, дверь-тропой-между-чёрных-стволов…

На шестом слове у меня заломило зубы. На двенадцатом исчез кабинет. На двадцатом я стоял в лесу.

Работа всегда начинается с отдельных деталей. Сначала возникает запах, потом цвет, потом сопротивление почвы под ногами. Если торопиться, можно получить дерево без веса, ручей, текущий сквозь камни, или солнце, которое светит, но ничего не освещает. Луковица таких ошибок не прощает, она хочет, чтобы Слои вокруг её Сердцевины наворачивалась осторожно, с бережной точностью. Иначе словоделу может прилететь — и сильно. Так часто бывает при наших стычках, когда мы с натугой переговариваем друг друга, пытаясь отобрать контроль над Слоями.

Лес Теслы собран аккуратно. Чёрные сосны, медные иглы, белая земля. С ветвей падает тёплый снег и шипит на горячем мху. Между стволами тянутся провода, уходящие в почву. На ветвях вместо птиц — измерительные приборы.

Тесла появляется рядом. Уже без пальто, в коротком сером кафтане инженера. На боку у него висит его инструмент — катушка с серебряной нитью.

— Это первый уровень, — поясняет он.

— Вижу.

— Я создавал здесь несущую среду.

— Вижу.

— Можешь не повторять.

— Могу.

Мы идём по тропе. Снег обтекает наши ботинки и снова поднимается на ветви. Тесла всё делал наоборот, но логика в его поделках была железной. Возможно, поэтому Лила его и выбрала — рядом с ним опасность хотя бы обретала чертёж.

Через сотню шагов вижу нечто пронзительно красное, тревожно сигналящее в бело-зелёном лесном пространстве.

Узкая лента бессильно болтается на сучке. Словно висельник. Один её конец обуглен. Я снимаю её и тру ткань между пальцами.

— Шарф Лилы, — говорит Тесла.

— Нет.

— Я сам ей подарил.

— Это её шарф. Но не твой цвет.

Тесла замолкает.

В его лесу не было красного. Даже кровь под корой деревьев оказалась бы чёрной — я чувствовал местную палитру. Значит, Лила внесла цвет сама. Не потеряла шарф, а оставила метку.

На ткани проступают крошечные золотые буквы. Я подношу ленту к глазам.

«НЕ ДВЕРЬ».

Дальше — горелая ткань.

В лесу что-то щёлкает.

Приборы на проводах разом поворачивают к нам дисплеи, на которых с бешеной скоростью вспыхивают и исчезают цифры. Среди деревьев проявляются люди в чёрном — словно мгновенно вырастают из сугробов. Лица закрыты масками, за спинами мечи. Слишком старательные ниндзя, со всеми положенными тряпками, железками, воплями, ужимками и пронзительными взглядами.

Статисты.

Ещё минуту назад они спали в своих кроватях в реале и видели сны про работу, семью, жратву. Или про примитивный секс. Но некто — словодел — перехватил их сознания, сформировал из них нужных ему персонажей, выдал снаряжение и оружие. Словоделом может стать лишь тот, кто впал в реале в летаргию или кому, и то не каждый. Из обычных сонных сознаний в Луковице формируется податное население — статисты. Угнетённый класс, эксплуатируемый нами — словоделами. Элитой. Ничего личного — жизнь такая…

— Назад, — бросаю я Тесле.

Ниндзя атакуют одновременно. Двигаются связкой «трилистник». Заминка в четверть такта — и я вижу её раньше, чем успеваю понять, что вижу. Смешно: этот строй придумал я, при Коринфским слое, для людей, которых давно нет. «Досье, — вспыхивает во мне понимание. — Они читали моё досье».

Первого я, сломав ему резким вывертом запястье, швыряю под ноги второму. Третий рубит сверху. Я ухожу в сторону, но клинок рассекает рукав и кожу. Боль настоящая. В Луковице почти всё настоящее — пока не проснёшься. А иногда и после. Впрочем, сон в Луковице не прекращается никогда, пока ты в ней. А как там в реале, я не знаю. Надеюсь, и не узнаю.

Следует быстро говорить, и я говорю:

— Тропа-шире, снег-глубже-вязкий, корни-поднимаются-тугие-живые, стволы-сходятся-не-пускают-ниндзя, ветви-крюки-хватают-ниндзя, медные-иглы-роем-в-лица-ниндзя…

Лес подчиняется. Неохотно.

Корни вырываются из земли, оплетают ноги нападавших. Сосны склоняются. Медная хвоя хлещет в воздух. Троих сметает сразу, ещё двое успевают прыгнуть на стволы и бегут по ним, нарушая и без того нетвёрдые здешние представления о геометрии и гравитации.

Другая речь бьёт мне навстречу.

Голос спокойный, низкий, почти ленивый:

— Корни-сухие-ломкие, снег-стеклянный, лес-прямой-без-укрытий, небо-ниже, тяжесть-втрое…

Меня припечатывает к земле. Корни рассыпаются. Стволы расступаются, открывая белую, теперь холодную поляну.

На другом её конце стоит человек в тёмной броне. Длинные волосы собраны в хвост, лицо закрыто лакированной полумаской. За плечом большой меч — не карикатурно большой, а ровно настолько, чтобы владелец выглядел опасным, а не глупым.

Валеярд.

Иногда имя чувствуешь раньше, чем узнаёшь его. Оно сидит глубоко внутри сознания, как осколок гранаты, до которого не может добраться хирург — внутри тела.

Валеярд.

Он поводит левой рукой, и ниндзя двигаются снова.

Я прикусываю язык, чтобы боль прочистила голову, и говорю:

— Белая-земля-тонкая, под-ней-горячая-пустота, провал-узкий-между-нами…

Слой сопротивляется. Поляна дрожит, пытаясь остаться целой. Потом всё-таки лопается. В щель валят пар и запах горелой шерсти.

Тесла выбрасывает серебряную нить. Она обвивается вокруг нас, стягивая пространство — и лес складывается, как промокший лист бумаги.

Он всё-таки отличный инженер.

Перед исчезновением я вижу, как Валеярд шагает через провал.

С левой ноги, словно чуть приволакивая правую.

Так ходил я. На войне.

∗ ∗ ∗

Теперь мы сидели в железном вагоне. За окнами плыло звёздное небо, хотя поезд явно шёл вниз.

Тесла перевязал мне руку. Его пальцы дрожали.

— Кто это?

— Тот, кто не хочет, чтобы мы шли дальше.

— Очень содержательно.

— Я дорого беру не за объяснения.

Красная лента лежала у меня на коленях.

«Не дверь».

— Ты говорил, что строил переходный Слой.

— Да.

— Лила считала иначе. Где проект?

Тесла достал из-за пазухи сложенную кальку. Я развернул её. На бумаге крутилась объёмная схема: кольца, арки, силовые русла. Обычный переходник между близкими Слоями. Красиво, дорого и совершенно бесполезно.

Я повернул схему изнанкой.

Там тоже были линии.

— Этого не может быть, — сказал Тесла.

— Уже есть.

Изнаночный чертёж показывал другую конструкцию. Не дверь между двумя мирами. Иглу, направленную внутрь Луковицы.

Мы все знали, что Слои лежат один за другим вокруг чего-то недоступного. Философы называли это Сердцевиной. Одни считали её самым первым Слоем, другие — дырой, куда стекают умершие сны. Я видел людей, в безвыходных ситуациях пытавшихся пройти туда силой. От них остались только голоса. Иногда они до сих пор ругаются в руинах на границах Слоёв.

У меня были мысли по этому поводу, но я их предпочитал держать при себе — репутация придурка мне ни к чему.

— Я этого не проектировал, — сказал Тесла.

— Верю.

— Почему?

— Ты врёшь плохо. А это сделано хорошо.

Поезд остановился. Двери раскрылись прямо в космос.

∗ ∗ ∗

Второй уровень — верфь.

Гигантские корабли висят над розовой планетой, прикованные к ней светящимися циклопическими цепями. Рабочие в гермокостюмах ходят по пустоте, как по площади. Вместо солнца пылает сварочный аппарат размером с город.

Тесла всегда боялся пространства, которое нельзя измерить. Поэтому заполнял его механизмами.

Мы ступаем на прозрачный мост. Под ногами вращаются облака. Если долго смотреть, кажется, что падаешь вверх.

Красный цвет находится быстро. На борту недостроенного корабля тревожно горит красная аварийная надпись:

«ЛИЛА».

Не имя. Первые буквы технических команд. Тесла бежит к панели и вводит их. Корабль раскрывается.

Кают внутри нет, лишь зал, уставленный стеклянными цилиндрами. В каждом спит человек. Мужчины, женщины, дети. Тысячи статистов. От их висков тянутся тонкие трубки, сходящиеся в чёрном шаре.

— Накопитель, — шепчет Тесла.

— Батарея.

— Я не создавал этого.

— Повторяешься.

На стенке ближайшего цилиндра Лила (она ли?..) процарапала три знака: стрелку внутрь, раскрытый глаз и перечёркнутую спираль сна.

Я сопоставил их с изнаночным чертежом, и догадка пронзает мой разум.

Тесла строил не переход. Вернее, он-то думал, что строит его, но проект легко было изменить так, как нужно было заговорщикам. А они собираются проткнуть Слои до Сердцевины — взяв энергию для удара у этих вот спящих. Только пробить путь мало. Его требуется удержать, заставив соседние миры сцепиться краями.

Отсюда войны последнего времени. Нелепые союзы. Слои, соприкасавшиеся там, где никогда раньше не соприкасались, да и не должны были. Нас вместе со всей Луковицей медленно стягивали в один грандиозный грёбаный узел!

— Она узнала, — роняет Тесла.

— Да.

— И они её…

Странно, однако, что Лилу похитили, а не убили. Странно и то, что Теслу после этого не нашли где-нибудь в переулке, превращённым в полезный городской объект. В скамейку, например…

Корпус корабля содрогается.

Снаружи к нам по вакууму плывёт фрегат с раздутыми чёрными парусами. По палубе суетятся космические пираты в меховых плащах и дыхательных масках. Один несёт абордажный топор, другой — пушку, которой приличнее было бы вооружить луну.

Снова статисты. Наспех проговорённые, но вооружённые убедительно.

Фрегат врезается в корабль. Из пробоины вырывается воздух. Теслу тащит наружу. Я успеваю схватить его за катушку.

Пираты входят по обломкам.

Я говорю:

— Воздух-тяжёлый-жидкий, пустота-снаружи-густая, пробоина-зарастает-серебряным-льдом…

Корпус покрывается изморозью. Воздух становится вязким, пираты завязают в нём, словно мухи в смоле.

Валеярд легко проходит сквозь них.

Маски на нём уже нет. Лицо молодое и неприятно холодное. Затаённо яростный взгляд. Ничего знакомого. Но в Луковице это не имеет значения — я знаю его!

— Оставь это, Кен, — говорит он.

— Мы знакомы?

Вместо ответа он начинает плести боевую вязь:

— Воздух-лезвиями, лёд-пылью, стены-наружу, люди-вниз.

Моя конструкция рассыпается. Жёсткий воздух режет лицо. Стены выворачивает, и зал беззащитно открывается космосу.

Всё падает к планете. Спящие люди на миг просыпаются, кричат беззвучно и исчезают. Возможно, возникают в реале. Или нет. Какая разница.

Я словами цепляюсь за рушащийся мир:

— Мост-под-ногами, тяжесть-к-кораблю, воздух-вокруг-тела, металл-гнётся-держит…

Мост возникает на секунду. Этого хватает, чтобы толкнуть Теслу к уцелевшему шлюзу.

Валеярд опускается передо мной на прозрачную поверхность. Его волосы плавают в пустоте.

Я бью первым. Он перехватывает мою руку и всаживает колено мне под рёбра — точно в старую плохо зажившую рану. Я мгновенно слепну от боли. Знает ведь, куда бить!..

Потом в его руках возникает меч.

Я успеваю отклониться. Клинок проходит через плечо, не зацепив кость. Из раны вырываются тёмные капли и замирают в воздухе. В каждой отражается планета.

Валеярд, кажется, не думает кончать со мной, он смотрит за мою спину.

Там на остатке стены Лила написала кровью:

«МЕНЯ ВЫТОЛКНУЛИ».

Валеярд взмахивает мечом, стирая надпись. Я пользуюсь этим, разрушая собственный мост.

Падение становится пробуждением.

∗ ∗ ∗

Мы снова тряслись в вагоне. Тесла дышал тяжело. На губах запеклась кровь.

— Что значит «вытолкнули»?

— Её разбудили.

— И где она?

— В Сердцевине, надо полагать.

Он посмотрел на меня так, словно я уже должен был знать, что делать.

— Верни её.

Я не ответил.

Проснуться из обычного Слоя нетрудно, временами достаточно будильника, испуга или полного мочевого пузыря. Но насильственное пробуждение словодела — другое. Сознание выбрасывает по направлению к Сердцевине. Откуда не возвращаются.

А это может значить, что Сердцевина…

— Лила жива, — сказал Тесла.

— Может быть.

— Ты не веришь?

— Я не работаю с верой.

— Врёшь.

Он был прав, и это раздражало.

Но я и впрямь не знаю, жива ли она. Никто не знает, что значит «жива» — там. Но если жива и если Сердцевина вообще существует, значит, между мной и Лилой может быть какая-то дверь. Я слишком долго запрещал себе одну простую мысль — что потерю можно отыграть. Но теперь, чем ближе я к разгадке, тем яснее вижу: эта дверь открывается не туда, где меня ждёт она. Если ждёт…

Мы нашли вход на третий уровень в кабине машиниста. Вместо рычагов там стояла детская кровать. На подушке лежала серебряная заколка. Мотылёк был цел.

Я лёг на кровать.

— Кен.

Голов Теслы тих и почти просителен.

— Что?

— Если она там, в Сердцевине…

— Узнаем.

— А если её там нет?

Я закрыл глаза.

— Тогда тоже узнаем.

∗ ∗ ∗

Пустыня с другой стороны неба.

Мы стоим на синем своде, а над головами висят дюны. Песок сыпется вверх и собирается там в золотые горы. Внизу, под прозрачной синевой, горят звёзды. Каждая — отверстие в ещё один сон.

Это место сопротивляется уже самому факту нашего присутствия. Кости тянет в разные стороны. Сердце иногда забывает биться, потом спохватывается и бухает дважды подряд.

В центре висит перевёрнутая крепость с башнями. На них сияют гербы великих Домов: Золотой Иероглиф, Белый Улей, Князья Нефритовой Ночи. Те, кто последние эпохи публично воевал друг с другом.

— Они все вместе, — говорит Тесла.

— Похоже на то.

— Кто же из них Первый Словодел?

По моему хребту пробегает вереница ледяных муравьёв.

— Откуда ты.?

— Так был подписан мой договор с ними. Я думал, это титул заказчика…

Ветер замирает.

Даже песок застыл над нами.

Первый Словодел. Я слышал туманные упоминания, вполголоса брошенные намёки, пьяные откровения. Был тот, кто увидел Луковицу раньше остальных. Может быть, даже создал её. Может быть, спал в Сердцевине и видел нас всех одновременно. То ли бог, то ли демон, но от одной мысли о нём внутри возникало ощущение чужого пальца, медленно ковыряющего сердце.

Но это же просто легенда! Дурацкая чёртова легенда дурацкой чёртовой Луковицы!

Крепостные ворота раскрывают.

На сей раз статисты без масок. Оборванные, худые, с обточенными зубами. Каннибалы с зазубренными костяными мечами. Среди них я узнаю санитарку из полевого госпиталя, мальчика-разносчика с нашей улицы и старика, который каждое утро кормил голубей у моего дома.

Валеярд идёт последним.

Я создаю препятствия короткими фразами: стеклянные уступы, железные столбы, сети из ртутного дождя. Каждое слово даётся тяжелее предыдущего. Слой выворачивает. Дюны проваливаются сквозь небо, звёзды всплывают и обжигают ладони.

Статисты бегут ко мне прямо по небу.

Тесла бросает свою нить. Она связывает десятки нападавших, но один успевает вцепиться ему в плечо. Другой бьёт его костяным мечом в живот.

Тесла падает.

Моя вязь грохочет, словно артиллерийская канонада:

— Небо-каменное, тяжесть-наверх, песок-обвалом, крепость-закрывается, враги-без-опоры-падают-в-звёздную-воду…

Мир ревёт. Синий свод раскалывается. Песчаные горы рушатся на нас. Каннибалов раскидывает, некоторых поглощают звёзды. Я добираюсь до Теслы и зажимаю ему рану. Под ладонью становится горячо и скользко.

— Иди, — говорит он.

— Заткнись.

— Там запись Лилы. В крепости. Я вижу контур.

Он тычет окровавленным пальцем в серебряную нить. Она уходит к воротам.

Валеярд опускается между нами и крепостью.

— Он тебе не нужен, — произносит он.

Пистолет возникает в моей руке вместе с первым его словом, я стреляю ему в лицо, но он уклоняется от пули и наносит мне страшный удар рукоятью меча. Я качусь по треснувшему небу, в самый последний момент едва зацепившись за край разлома.

Подо мной больничный коридор.

Белые стены, каталка, женщина под простынёй. На секунду мне кажется, что я знаю её.

Разлом закрывается.

Валеярд наступает мне на кисть.

— Ты всё равно туда хочешь, — говорит он. — Я лишь помогаю.

— Ногой с руки.

Он усмехается как-то знакомо.

Я бью:

— Рука-свободна, противник-назад, между-нами-стена-чёрного-льда…

Лёд возникает, но Валеярд говорит одновременно:

— Стены-нет, противник-ближе, рука-сломана.

Кисть издаёт тошнотворный щелчок, я не чувствую боли — лишь тошноту и слабость. Боль придёт потом.

Я лежу и смотрю, как Валеярд поднимает меч.

Словоделы в поединке рвут Слой между двумя своими волями. Так было в лесу. Так было на космической верфи. Я чувствовал сопротивление всякий раз, когда говорил. Однако речь Валеярда не сталкивалась с моей — лишь продолжала её. Исправляла, уродовала, заканчивала — но никогда не создавала сопротивного напряжения.

Потому что у нас один голос.

Я вспомнаю его шаг с левой ноги. Удар в старую рану. Лица статистов из моих воспоминаний. То, что он мог завершать мои вязи, не зная конечного замысла. То, что в космосе он стёр надпись Лилы вместо того, чтобы убить меня. Он договаривал мои фразы, потому что они его; он знал мой строй в Коринфском слое, потому что сам наговаривал его. Он не читал моё досье. Он его писал — своей жизнью.

И конечно же его лицо мне показалось незнакомым — я же никогда не видел самого себя таким.

— Ты не умеешь говорить её имя, — говорю я.

Меч замирает.

— Что?

— Ты ни разу не произнёс: «Лила».

— Это ничего не значит.

— Для тебя значит.

Он бьёт. Я не защищаюсь.

Меч входит под ключицу и скользит сквозь грудь. Боли опять почти нет, лишь холод и странное облегчение, словно я давным-давно уже ношу слишком тесную одежду и наконец разрываю её.

Я хватаюсь за клинок и через него тяну себя к Валеярду. Это гораздо легче, чем я думал.

— Ты не хочешь её вернуть, — говорю я. — Ты хочешь, чтобы она оставалась потерянной.

Он отшатывается.

Я обнимаю его.

Он пытается вырваться, бьёт меня, говорит слова разрушения. Песок становился огнём, небо — мясом, звёзды — раскрытыми глазами. Я держу.

— Без-тебя-нет-меня, — произношу я. — Без-меня-нет-тебя. Один-голос, одна-память, одна-рана.

Валеярд кричит.

Его тело становится тенью, которая входит в меня через рот, глаза и рану в груди. Я вижу всё, что прятал от себя: горящие Слои, людей, которых переговорил на войне, удовольствие от чужого страха, злость на Лилу за её выбор. Не любовь без неё — желание владеть. Не надежду спасти — отказ признать потерю.

И белый автомобиль на мокрой дороге.

Женщину в красном шарфе.

Мальчика, кричащего ей вслед.

Потом пустыня исчезает.

∗ ∗ ∗

Сначала был запах.

Антисептик, пластик, старое бельё. Никакой поэзии.

Потом свет. Прямоугольный, белый, настоящий. Он резал глаза.

Я попытался поднять руку и не смог. Вместо руки лежала тонкая палка, обтянутая желтоватой кожей. В вену входила игла. По прозрачной трубке медленно двигалась жидкость.

Аппарат рядом запищал.

Вошла женщина в медицинской маске, увидела мои глаза и выбежала. Потом появились люди. Они трогали меня, светили фонариком, называли какие-то цифры. Я понимал слова, но не сразу вспоминал их значения.

— Николай, — сказал мужчина в белом халате. — Если слышите меня, моргните.

Я моргнул.

Николай.

Имя ударило сильнее меча.

Память возвращалась кусками, слишком тяжёлыми для слабого тела. Мне четырнадцать. Мать зовут Лилия. Красный шарф. Серебряная заколка-мотылёк. Она выходит из дома после ссоры с отцом. Дождь. Автомобиль.

Потом больница. Мать лежит в коме. Я прихожу к ней каждый день, рассказываю, что происходило в школе, что показывали по телевизору, что сказал отец. Мне кажется: если говорить непрерывно, я удержу её здесь.

Через три месяца Лилия умирает.

Я засыпаю возле её пустой кровати и становлюсь словоделом в Луковице.

И это всё — больница, врачи, слабость — не очередной Слой. Это Сердцевина, и она есть! Я проснулся! Я покинул Луковицу.

— Сколько? — спросил я.

Получился шорох.

Врач наклонился.

— Что вы сказали?

— Сколько… я спал?

Он помолчал.

— Пятнадцать лет.

Теперь мне двадцать девять. А я ощущаю себя на сорок. Пятьдесят. Как минимум.

Но тело всего этого явно не знает. Мышцы остались где-то в четырнадцать, потом истаяли. На подбородке — редкая поросль. Ноги лежат неподвижно, чужие и нелепые.

Врач говорит о летаргическом состоянии, сохранённой активности мозга, реабилитации. Слова идут мимо. За окном двигаются автомобили, каких я никогда не видел. Люди держали плоские светящиеся предметы. На соседнем здании менялась огромная картинка.

Мир прожил мою жизнь без меня.

На тумбочке — фотография. Мне сказали, что её принёс отец. Конечно, когда был ещё жив. Лилия… мама, молодая, смеётся. Рядом отец — худой инженер с растрёпанными волосами. Он держит собранный собственными руками радиоприёмник и смотрит на неё с гордой растерянностью.

Я вспомнил Теслу.

И то, как старательно отдавал ему в Луковице Лилу. Как спасал их брак, построенный мной же. Как превращал мать в женщину, которую можно потерять иначе, не навсегда. Тесла любил её спокойно и правильно. Так, как я не умел. Возможно, потому что для этого я его и придумал.

Лила и правда была в Сердцевине. То есть в реале. Я был прав, когда втайне объединял их. Наверное, я всегда знал, что они одно.

Только в Сердцевине её уже пятнадцать лет звали мёртвой.

* * *

…Меня учили сидеть, держать ложку, снова чувствовать ступни. Каждое движение причиняло тупую унизительную боль. Соцработники приносили бумаги: паспорт, «реабилитация», «квота». Человеческие слова падали в меня и не становились ничем — просто серый песок. Я смотрел на играющих в песочнице детей за окном и не знал, как живут люди, у которых всё по-настоящему.

Ночью я искал путь назад, но в бессвязной мешанине мелких бессмысленных снов это было безнадёжно. Луковица захлопнулась.

Однажды врач помогает мне встать между параллельными брусьями. Колени дрожат. Пот заливает глаза.

— Не спешите, Николай, — говорит он. — Слой сопротивляется вмешательству.

Я замираю.

Врач улыбается ободряюще. Обычная улыбка человека, который неудачно пошутил. Только в Сердцевине никто же не знает о Слоях…

— Что вы сказали?

— Говорю, тело сопротивляется. Это нормально.

Он сконфуженно поправляет очки.

На дужке их вырезан крошечный золотой знак: глаз внутри раскрытой луковицы…

Первый Словодел не должен был выглядеть чудовищем. Чудовища нужны тем, кто боится. Ему достаточно халата, спокойного голоса и пятнадцати лет рядом с моим телом. Он дождался, пока горе мальчика, попавшего в Луковицу, расколет его на того, кто ищет, и того, кто не позволяет найти. Теперь обе части снова в одном теле — живой шов между сном и явью. Я. Николай. Кен. Кентавр.

Я понимаю, что делать, хотя не представляю, как. Найти Первого раньше, чем заговорщики проткнут Слои до Сердцевины. Научиться ходить по этому миру, который успел сделать меня взрослым без моего участия. Снова открыть дорогу в Луковицу и вернуть Лилу Тесле — не мать из больничного прошлого, а ту женщину из Луковицы, которая оставила красную нить и сумела добраться дальше меня.

Врач отходит к столу. Я гляжу на капельницу. В прозрачной камере медленно созревает следующая капля.

— Капля-тяжёлая-янтарная, — шепчу я.

Жидкость окрашивается золотым.

Врач замирает спиной ко мне.

— Трубка-тёплая, свет-внутри, окно-чуть-ближе…

Дрогнувшее стекло приближается на толщину пальца. Летний дождь за окном останавливается на полпути, словно раздумывая, не пойти ли ему вверх.

Я разжимаю вцепившиеся в брусья пальцы и сам делаю первый шаг.

— Дождь-вверх-медленный, дверь-незапертая, голос-крепче…

* * *

Прокладывая себе вязью слов путь из палаты, я продолжаю думать невозможную мысль: «А что, если Луковица не возникла в незапамятные времена из снов впавших в летаргию словоделов? Что, если её создал сон одного конкретного мальчика-сироты?..»

Я найду Первого Словодела и спрошу его об этом! И лучше бы ему в этот раз ответить правду.