Частный Сектор . Окно на Грушевской

Глава 1

Это был душный, тягучий минский вечер 2007 года. Внутри меня бурлила странная, бунтарская энергия — я буквально ходила по городу и искала приключений. Купив бутылку пива, я зашла в парк Челюскинцев и устроилась на лавочке. Народу было немного, и вскоре на аллее показался медленно катящийся уазик милицейского патруля.

Вместо того чтобы спрятать бутылку, как сделал бы любой на моем месте, я решила сыграть в открытую. Нагло, демонстративно, прямо на глазах у нагоняющего меня патруля я скрутила крышку и сделала уверенный, долгий глоток, глядя им прямо в лобовое стекло. Уазик притормозил. Водитель в форме удивленно вскинул открытую ладонь, указывая на меня, и что-то спросил у сидящего рядом коллеги. Я замерла, ожидая, что сейчас начнется жесткий разговор. Но нет — они переглянулись, водитель крутанул руль, и машина покатилась дальше. Опасность миновала, оставив в крови мощный вброс адреналина.

Поймав эту волну вседозволенности, я переместилась на Грушевку. Ночь уже полностью вступила в свои права, превратив частный сектор в лабиринт из темных заборов и глухих теней. Но бунтовать в одиночку мне уже не хотелось — внутри полыхала глухая, отчаянная злость. Я пришла мстить бывшему парню своей тогда еще лучшей подруги.

Взяв округлый булыжник прицелившись и одним хлестким ударом я сделала замах и бросок, звон разлетающегося стекла, осколки, вспыхнувшие в темноте под светом редкого фонаря. И почти сразу — крики, суета. На этот раз приключения нашли меня сами. Меня поймали.

Кругом были только пацаны, а я — одна среди этой чужой, ощетинившейся компании. Силы оставили меня. Я просто опустилась прямо на сырую землю, оперлась спиной о деревянный забор, как о спинку стула, и замерла, глядя перед собой.

Вскоре приехала милиция. Один из сотрудников — молодой, вальяжный — отделился от толпы, подошел и сел передо мной на корточки. Между нами почти не осталось воздуха. Он широко, самоуверенно улыбнулся и, проверяя меня на прочность, по-хозяйски положил руку мне на бедро, высоко, почти у самой промежности. Он замер, выжидая реакцию, упиваясь своей силой. Внутри меня все онемело от шока. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя не шевелиться и упорно смотрела прямо перед собой. Он держал руку минуту, может, больше. Наконец, собрав всю оставшуюся волю, я медленно повернула голову, скользнула по нему ледяным взглядом и ровно, холодно произнесла: — Вы руку сами уберете? Или вам помочь?

Улыбку с его лица сдуло мгновенно. Он резко посерьезнел, отдернул ладонь и буркнул: — Да-да, конечно…

Но это была лишь первая часть игры. На улице он еще пытался казаться веселым, добрым, сыпал какими-то шуточками, но стоило нам переступить порог отделения, как маска окончательно слетела. На своей территории он превратился в зверя. Он сразу попытался швырнуть меня в камеру, но дежурный у входа жестко обрубил: «У меня люди на головах сидят! Куда я её посажу? Если её сейчас по кругу пустят — кто отвечать будет? Ты будешь отвечать?!»

Опер злобно фыркнул, его эго было уязвлено до предела. «Пошли со мной», — процедил он. Мы зашли в кабинет. Он с грохотом вытащил стул, швырнул его прямо посреди комнаты и приказал: «Садись». Я села. Вокруг не было никакой опоры, я чувствовала себя абсолютно голой под этим невидимым прицелом. Тупо опустив голову, я сверлила глазами пол. Боялась его жутко, до дрожи в поджилках, но вида не подавала — сидела как каменная статуя.

В кабинет заглянул другой сотрудник. Посмотрев на коллегу, он вставил свои пять копеек: «Ты чего на неё кричишь? Она же тебя боится». Мой мучитель аж задохнулся от возмущения: «Какое боится?! Ты посмотри на неё, наглая сидит, ничего не боится!»

Начался допрос, превратившийся в бесконечную пытку. Битый час он орал мне в лицо одно и то же: «ФИО! Число, месяц, год рождения!» Я молчала, сжавшись в комок, транслируя в пол свое глухое оцепенение. Мое молчание доводило его до белого каления. — Ты вообще меня слышишь?! — рявкнул он.

Не поднимая глаз, я молча кивнула. — Посмотри мне в глаза! — потребовал он.

Я подняла голову. И уставилась прямо в его зрачки — твердо, не отрываясь, секунда за секундой. Мы гипнотизировали друг друга секунд тридцать. Я видела, как его лицо начинает меняться, наливаясь тяжелой, бешеной яростью. Мне стало по-настоящему страшно, и я отвела взгляд.

Это была искра в пороховую бочку. Он снова взвился: «ФИО! Дата! Год!» — и в тот же миг со всей дури, с оглушительным грохотом ляпнул ладонью по столу. Мне показалось, что деревянная столешница разлетится в щепки. На весь кабинет раздался бешеный ор: «Ёб твою мать, ты будешь говорить или нет?!»

От этого звукового удара меня едва к потолку не подбросило. Весь мой внутренний стопор сорвало к чертям, и я, сама от себя не ожидая, заторила как пулемет, выдавая все данные на одном дыхании. Видимо, до этого момента я действительно опасно играла с огнем, испытывая его терпение.

В итоге с меня взяли все показания и где-то через час отпустили. Я вышла на ту же ночную улицу и пошла обратно ровно той же дорогой. Из темноты вынырнул милицейский патруль — та самая машина. Она притормозила возле меня, словно решая, не забрать ли строптивую девчонку снова, но, помедлив секунду, колеса зашуршали по асфальту, и они уехали прочь.

Вскоре я вернулась домой, в Гомель. Прошло месяца два, когда в мою дверь постучал местный участковый. Мы спокойно поговорили, он выписал мне штраф за разбитое стекло, который я тут же оплатила. Но Паша, тот самый бывший подруги, решил пойти до конца. Он подал на меня в суд, брызжа слюной и пытаясь признать меня невменяемой, чтобы упечь на принудительное психиатрическое лечение.

Однако на суде его грандиозный план с треском провалился. Судья, выслушав все детали, неожиданно приняла мою сторону. Нас развели обоюдно, поставив в этой истории жирную точку.

Сейчас, спустя годы, это воспоминание меня совершенно не тревожит. Не болит, не пугает. Это просто кино из моей прошлой жизни. Было — и всё.