Частное расследование произошедшего на маяке Эйлин Мор

Глава 1

Я прибыл на Фланнан на рассвете, промозглым утром двадцать шестого декабря тысяча девятисотого. Стоя на сходнях и морщась от сырого воздуха, я попытался окинуть взглядом весь остров, но противоположный берег скрывался от моего взора за полосой тумана, а камни были покрыты отвратительной холодной слизью, так что мне пришлось приложить значительные усилия, чтобы не навернуться в море, как только я взошел на берег.

Богач из Портри, по фамилии Кленси, ведомый своим любопытством, а может, желая пощекотать собственные нервы или прикоснуться к тайнам, нанял меня, лучшего детектива Эдинбурга, чтобы добраться до истины этой истории, которую уже неделю печатала каждая мало-мальски читаемая газетенка Британии, и в которой изо дня в день становилось все больше неправдоподобных деталей. Дошло до того, что в «Дейли Брок» написали, будто бы в центре острова образовался огромный провал, откуда сам Сатана утащил несчастных пропавших смотрителей прямиком в ад.

Сойдя на берег, я достал из плотного кожаного чемодана новейший фотоаппарат фирмы «Кодак» и сделал один снимок, явно демонстрировавший, что никаких мистических ям и провалов на острове не наблюдается. Кленси щедрой рукой снабдил меня самыми современными средствами, которые могли бы помочь мне в ходе этого мистического расследования.

Джеймсон Крок — капитан небольшой скрипучей яхты, которого мне удалось нанять недалеко от Мидлквотера — этой маленькой, вросшей в землю и скалы деревеньке, где на каждую сотню овец приходился всего один человек, различающий английскую речь, — предупредил меня, что собирается свалить с проклятого острова максимум за три часа, до того как начнет темнеть. Ни один из четырех членов его команды не согласился сойти на берег и помочь моему расследованию даже за приличные деньги, а штурман и вовсе только суеверно перекрестился вместо ответа. Это значило, что делать всё придется самому и закончить следует до пяти. Впрочем, я и сам буду рад убраться с этого мокрого скалистого острова, открытого всем ветрам, как можно быстрее. А Кленси придется поверить моим выводам и фотографиям.

Пока я, ругаясь, пробирался по холодным камням, Джеймсон, не торопясь, раскуривал трубку, и огонек тлеющего табака пробивался сквозь лоскуты тумана, словно крошечный маяк соединяющий меня с большим цивилизованным миром. К настоящему же маяку вела длинная, извилистая дорожка, которая местами уже успела полностью зарасти травой и белесым островным мхом.

Дверь в кухонную пристройку, оказалась закрыта неплотно, и я мысленно обругал того дилетанта из управления маяками, который взял на себя первичное расследование, но совершенно не позаботился о сохранении улик. А может, кто-то сделал это специально, с намерением срыть нечто неудобное или неприглядное?

Три человека — Томас Маршалл, Джеймс Дукат и Дональд Макартур пропали без вести, неся на этом маяке регулярную вахту. В материалах дела, которые мне удалось раздобыть, говорится, что на кухонном столе остались тарелки с недоеденной едой, один из стульев был опрокинут, а на крючке возле двери висел плащ, хотя кажется совершенно немыслимым, что кто-то из смотрителей маяка может забыть плащ, выбегая на улицу в середине декабря. Тем более что висит он прямо возле двери. За недели службы рука любого человека привыкнет сама хватать этот плащ и натягивать на себя, так что даже в состоянии опьянения или паники, если все трое выбежали через кухонную дверь, плащ никак не мог остаться на своем месте. По моему мнению, это значило, что наружу выбежали двое, либо что третьему плащ был уже без надобности.

Внутри всё так и осталось не тронутым. Разве что еда в тарелках успела изрядно испортиться и теперь представляла собой бурую, мерзко пахнущую субстанцию, поросшую плесенью, в которой с трудом можно было разглядеть очертания огурцов. Видимо, изрядно просоленные, они не желали так просто сдаваться гниению.

Я тщательно сфотографировал разгром в кухне с трех разных углов. Здесь было сумрачно, и я не надеялся, что фотографии получатся хоть сколько-нибудь разборчивыми, но, может, я смогу подзаработать ещё немного, продавая их на ажиотаже газетчикам и коллекционерам.

В дальнем от очага углу были аккуратно сложены друг на друга крепкие деревянные ящики, на верхнем из которых, я отыскал современную керосиновую лампу с калильной сеткой. Она оказалась в полном порядке, и разжечь её удалось легко, а свет оказался настолько ярким, что заставил меня на мгновение зажмуриться, резанув по глазам.

Привыкнув, я начал подмечать детали, незамеченные ранее. Под столом обнаружились две глубокие борозды, а когда я поднял опрокинутый стул и попытался совместить их с положением ножек, понял, что они не совпадают. Тогда я опустился к самому полу и тщательно их рассмотрел, придя к выводу, что тут поработали чем-то острым. Борозды были параллельные и слишком ровные, так что это не мог быть нож, скорее вилы или грабли, у которых недоставало средних зубцов. Ещё одна борозда похожей глубины нашлась прямо возле очага. Больше ничего необычного в кухне я не обнаружил, а стул тщательно вернул в прежнее положение, восстанавливая первоначальную картину.

Наверх вела лестница с железными перилами, покрытыми в равных пропорциях слоем ржавчины и старой, почти полностью облупившейся, красной краской. Каменные ступени под перилами были покрыты красно-коричневыми хлопьями — свидетельством того, что кто-то все же пытался отскоблить ржавчину и придать имуществу приличный вид.

Вершина встретила меня запустением, едва уловимым запахом парафина, который являлся здесь основным топливом для маячного огня, и осколками битого стекла. Колпак маячной лампы оказался разбит, хотя внешнее остекление не пострадало, а значит, это устроил кто-то из смотрителей, а не камень, случайно заброшенный на такую высоту штормовым ветром.

Отсюда я, наконец, смог обозреть весь остров. Ветер уже разогнал рассветный туман, но вот полуденное солнце никак не могло пробиться сквозь плотные декабрьские облака, так что я со своим фонарем был отлично виден на вершине каменной башни. Капитан Джеймсон, сидевший на круглой бочке, на палубе своей яхты, заметил меня и помахал рукой.

Яхта носила гордое двойное имя «Бригитта-Долорес», и по пути сюда капитан успел меня просветить, что точно так же звали его любимую покойную жену. А когда я спросил, не странно ли давать судну имя покойницы, и не навлечет ли это беду, он возразил, что имя самое подходящее. Ведь жинка его была рыжей, как закатный огонь, и слыла сильной ведьмой, а любовь меж ними была точно как в газетных романах, а значит, его Бригитточка и после смерти позаботится о своем муженьке, тем более за последние десять лет он ни разу не попал в серьезную беду или шторм. Так что двойное имя, написанное размашистыми буквами, занимало почти всю правую сторону яхты.

В противоположной части острова я увидел квадратную каменную часовню, крыша которой заросла высокой травой. Я сделал несколько снимков острова с высоты.

Кроме разбитого стекла, на вершине маяка меня не заинтересовало ничего. Ни пустые бочки из-под парафина, ни треногий табурет, затащенный сюда вопреки служебной инструкции. Я полистал записи в вахтенном журнале, но записи в точности повторяли те, что мне удалось раздобыть на большой земле. Даже неровный почерк последних сообщений меня совершенно не интересовал, однако я тщательно сфотографировал каждую страницу, чтобы позже изучить. Кленси велел не беречь пленку и выдал мне сразу четыре бобины.

Интереса ради, я пролистал чистые страницы журнала до самого конца и на самой последней странице заметил фразу, написанную мелким прыгающим почерком: «Опять она».

Последним я решил осмотреть часовню и не прогадал. Не знаю, куда смотрел тот дилетант из управления маяками, и почему ни в одном отчете это не фигурировало, но я сразу приметил знакомые параллельные борозды у входа в часовню, а внутри их было настолько много, что даже я, человек, не верящий во всякую мистическую чертовщину, насторожился. Весь низкий потолок часовни был в отметинах, а возле стены я нашел и само орудие, оставившее их. Им оказался толстый чугунный печной ухват на длинной дубовой ручке. Именно здесь создалось впечатление, что кто-то яростно защищал им свою жизнь, размахивая во все стороны. С легким отвращением я взял ухват в руки и, в ярком свете керосиновой лампы, отчетливо разглядел на концах запекшуюся кровь и примерзшие к ней черные волосы. Что ж, чья-то голова явно пострадала настолько, что её обладателю уже точно не нужен был плащ.

Медленно, но верно картина произошедшего начала складываться. Я тщательно сфотографировал и борозды, и ухват. После чего, подхватив свои вещи, я поспешил на «Бригитту», чтобы поделиться с капитаном Джеймсоном своим неожиданным открытием, сверить часы и обсудить отправление, но добраться до корабля не успел. Порыв штормового ветра был настолько резким и неожиданным, что я, поскользнувшись на мокрой траве, упал на острые камни. Благо на руках были перчатки, и ран удалось избежать.

Налетел ещё один порыв ветра, и в воздухе опять начал собираться туман. Что-то кричал Джеймсон, но ветер перехватывал его слова, и до меня доносились только обрывки и неразборчивые звуки. Я кое-как поднялся, сжимая в одной руке чемодан и ручку тяжелого ухвата, а в другой — керосиновую лампу и побрел в направлении яхты. Все подсознательные инстинкты явно кричали мне, что пора убираться с этого проклятого острова.

Ветер бросал в меня обрывки слов, среди которых мне почудился женский голос, хотя тут совершенно точно не могло быть ни одной женщины. Я добрался до берега, с трудом различая тропинку, спрыгнул на темные доски дебаркадера, и уже хотел было взбежать по мосткам на судно, как нечто схватило меня за сапог и потянуло вниз. Я швырнул вверх мешающий чемодан и ткнул чугунным ухватом, попав во что-то мягкое и податливое, и нога получила свободу. В подсвеченном лампой тумане мне почудился силуэт наполовину женский, а наполовину принадлежащий какой-то водной твари, с белесыми рыбьими глазами и острыми треугольными зубами. Я заорал и швырнул туда лампу. Разлившийся керосин заставил загореться поверхность воды, а я, в три прыжка преодолел сходни и оказался на борту «Бригитты».

Капитан Джеймсон был бледен, но лицо его было полно мрачной решимости. Он резким, зычным голосом отдавал приказы своей немногочисленной команде, и «Бригитта» начала отходить от берега в тот самый момент, когда мои ноги коснулись палубы.

Вокруг раздавались какие-то резкие звуки, булькала вода, раздался громкий стук, хотя может, это кровь ударила мне в голову и заставила слышать то, чего нет. Море вокруг бурлило, а ветер натягивал паруса, грозя вот-вот порвать канаты. «Бригитта» стонала и скрипела, но шла ровно туда, куда её вела уверенная рука капитана, держащего штурвал. Через некоторое время, когда Эйлин-Мор скрылся из виду, море успокоилось, а лицо Джеймсона расслабилось. Он подошел ко мне и сказал, что единственный курс, который ему удалось взять — на Мидлквотер, прямиком к могиле его жены. Кроме прочего, сообщил, что в жизни своей больше не сунется на Эйлин-Мор, даже если ему пообещают все золото британской короны. В последнем мы были солидарны.

Много позже, рассматривая проявленные для Кленси фотографии, я заметил на них, кроме прочего, непонятные светлые пятна, хотя «Кодак» с гордостью утверждал, что с их пленкой ничего подобного с ней произойти не может. А лицо, привидевшееся мне в тумане под сходнями, ещё долго преследовало меня в кошмарах.