Бледное злато Донрея

Глава 1. Поющий маяк

Сегодня была очередь Чарли дежурить на маяке. Вообще-то на этой неделе фонарь караулили Берри, но Киаран три дня как женился и сейчас гостевал на материке у новой родни. Дело важное и нужное, так что деревенские как обычно пересчитались и разделили женишковы ночи между другими семьями. Чарли и не возражал: надо же помочь приятелю.

Ночи стояли зябкие. Чарли утеплился как следует: натянул под куртку просторный шерстяной свитер и надел выданные мамой толстенные носки из черной шерсти. Крепко-накрепко зашнуровал высокие ботинки на войлочной стельке, затолкав штанины поглубже в голенища.  

Килты на Донрее так и не прижились. Пусть горцы к югу от Перешейка рассекают по пустошам, сверкая коленками, а здесь ураганы живо научат беречь тепло. Донрейская земля соленая да жесткая. Даже овцы выучились жевать водоросли и не плеваться.

– Пошел я, – коротко бросил Чарли, нагибаясь, чтобы не врезаться лбом в дверную притолоку. Старики не откликнулись, сидели себе у очага, посасывая трубочки, но Чарли знал: все они услышали, только виду не подали.

Провожать того, кто идет к маяку, – дурная примета.   

За порогом ждали осенние сумерки. Огни уже почти нигде не горели: в Бруинн Бар рано вставали и рано ложились спать. Чарли шел вдоль каменной изгороди, слушая, как шелестит, задевая по кладке, вереск. Этот неприятный шелест да еще свист ветра были единственными звуками, бродящими во мгле.     

Поначалу мысли еще вертелись вокруг насущного: перекрыть пролом в крыше овчарни, а после отвезти наконец Миу к окулисту, который раз в неделю приезжает с материка. Пусть доктор выпишет очки, чтобы старушенция не тыкалась в газету носом. А еще вспомнилось, что мама просила завтра купить в лавке баклажку керосина и переправить припасы на Рейю. Колченогому Биллу нужен был запас на случай шторма.             

Но когда изгородь круто взяла вправо, и Чарли остался на голой пустоши перед утесом, все прежние заботы словно бы отступили. Так яркие сны вскоре после пробуждения тускнеют и забываются.  

Тропа, что вела к вершине Бледного утеса, была истертой сотнями ног, ведь по ней веками подымались жители Донрея. Где-то здесь стаптывал подметки еще прадед Чарли. Когда точно построили маяк, не мог теперь сказать уже никто. Даже Судья, поди, не знал наверняка.

Чарли зажег прихваченный из дому фонарь и зашагал по камням.  На миг представил себя со стороны: одинокую фигуру на скуле горы, торчащей над неласковым морем.  Что бы сказал Тим Перриш, увидев его сейчас? Поржал бы, поди, вволю над дурачком, соблюдающим покрытые плесенью правила. Сам-то Тим от дежурств увиливал, как мог, иногда даже передавая свои ночи кому-нибудь из бедноты, мол, пусть подзаработают от щедрот лэрда.

Чарли преодолел последние шаги подъема и очутился наконец на вершине утеса. Ветер только и ждал жертву: налетел рывком, ударил в лицо, затеребив торчащие из-под кепки волосы. Чарли съежился,  втянув голову в плечи, и ускорил шаг.         

Маяк серел в сумраке высоченной свечой. Возвели его из слоистого  камня того же цвета, что и окрестные утесы. Кладка оказалась на диво крепкой: сцепленные раствором камни продержались века, несмотря на все удары непогоды.

Ветер со стоном врывался в щели дверного проема и не застекленные окошки башни. Те, кому выпадал жребий дежурить во время зимнего шторма, говорили, что иногда маяк словно бы начинает издавать протяжные звуки, что сливаются в донельзя тоскливую мелодию. Потому и прозвание он получил столь необычное: Поющий.

Чарли в правдивости рассказов не сомневался, но сам еще ни разу не становился свидетелем маячной музыки. Все его караулы прежде выпадали  на безветренные ночи. По местным меркам безветренные, ибо по настоящему ветра на Донрее не смолкают никогда.  Предстоящая же ночь обещала быть что ни на есть осенней: непроглядной и зябкой, да и ветер кусался, словно в предзимье.  А ведь на дворе только начало октября...  

Кто знает, может, как раз сегодня маяк решит исполнить свою жалобную песню?

Поющий давно не запирали на замок: не от кого. Чарли толкнул скрипнувшую дверь и, освещая себе путь фонарем, прошел к винтовой лестнице. Ступени были скользкими: ветер исправно забрасывал сюда дождевые капли и морскую пену.

Чарли поднимался от пролета к пролету, пока не оказался на вершине. Здесь, на площадке, защищенной крышей, но открытой на все четыре стороны света, ждал здоровенный керосиновый фонарь, прикрепленный к постаменту. Керосин берегли, и оттого фонарь зажигали, лишь когда сгущались сумерки, и гасили вскоре после рассвета.

Линз, какие уже с полвека, а то и больше используют на современных маяках, чтобы усиливать свечение, здесь и в помине не водилось. Раньше, говорят, фонарь вообще был масляным, а в тяжелые времена, в унылом средневековье, и костром порой перебивались.

Новый фонарь купил и установил на маяке Судья. Он же закупал керосин и подкидывал каждой семье, что согласилась общественной пользы ради дежурить по ночам на Поющем, звонкую монету. Правительство-то давно отступилось от старого маяка: мол, не надобен более для современного парового судоходства. Изжил себя. А что все местные рыбаки привыкли издревле править на огонь Поющего, то чиновников с материка не касалось.

Сами выкручивайтесь, дикари донрейские.

Чарли поставил ручной фонарь на пол и занялся маячным огнем. Подлил керосина из канистры, зажег фитиль, выкрутив на две трети, чтобы горел поярче. Фонарь ожил: пламя озарило маячную площадку и парапет. Весь остальной мир по-прежнему тонул во тьме, пронизанной говором ветра и непрерывным биением волн о скалы.   

Чарли подошел к парапету, и, вцепившись в поручень, заглянул во мрак.

Маяк стоял на вершине Бледного утеса, а тот на краю острова Донрей, что лежит на северо-востоке Объединенного Королевства Альбы и Дорнлесса. Здесь заканчивалась обитаемая земля. Впереди были лишь пустота неба и стылая бездна воды, равно неразличимые в ночи и равно чуждые человеку.  

Где-то вдали, за линией горизонта, послышался звук пароходной сирены. Наверно, Второй Почтовый идет на Колвернесс, сейчас как раз его время.

Чарли сощурился, пытаясь уловить в ночи огни пакетбота. Закрыл для верности глаза, дожидаясь, покуда погаснут цветные круги и искры под веками. Вновь открыл. Впустую: ничего не углядишь на затянутом ночными тучами окоеме. Вот если бы сюда морской бинокль...

Парень прошел на другую сторону площадки и теперь смотрел на береговую линию, туда, где на другом краю бухты мерцал в ночи огонек.

Снова не спит, подумал Чарли, чувствуя, как просыпается в душе тревога.

В ненастную ночь всегда отрадно знать, что еще кто-то бодрствует в пустынном мире. Но Чарли слишком ясно понимал, где в столь поздний час горит огонь, и радости в сем знании было мало.

Он поспешно свел пальцы левой руки в кольцо, жестом отгоняя дурные мысли, и вернулся в освещенный круг. Пора устраиваться на ночь.

Проще всего было бы спуститься вниз, на первый этаж, где под лестницей стояла широкая скамья и лежало в нише старое одеяло. Улечься подремать, время от времени поднимаясь сюда, чтобы проверить фонарь. Многие так и поступали. Но Чарли внизу не нравилось: возникало неуютное ощущение, что башня давит на плечи непомерным каменным весом. То ли дело здесь, на свободе.

Чарли подвинул ближе к фонарю ящик, накрытый истертой овечьей шкурой, уселся поудобнее, опираясь спиной на постамент, и вытащил из внутреннего кармана куртки книжку, заложенную почти посередке чаячьим пером.

Ночь долгая. Когда еще найдется столько времени для чтения?

На сей раз он разжился целым приключенческим романом, причем  изданным всего лишь с месяц назад. В особняк недавно прислали целый ящик из «Вест-Дорнлесс паблишинг», и Чарли, разгружая повозку, под шумок позаимствовал на время пару книжек. История была иностранная, но очень даже захватывающая: про паренька, что нанялся матросом на китобойное судно и из-за гибели остальной команды оказался сам себе капитаном на плоту посреди океана.    

Чарли  торопливо проглатывал страницу за страницей, благо незнакомые слова почти не попадались. Отвлекался он лишь на то, чтобы проверить фонарь. Ночь сгустилась, шумел приливной волной океан. Наконец, когда заслезились глаза, парень оторвался от книжки и задумался.

Такие вот жутковатые истории про дальние страны он читал с упоением и всегда тосковал от того, что ему приключения вовек не светят.    

Чарли отлично понимал, что в путешествия отправляются люди другой породы. Рисковые ребята, не чета деревенскому простаку. А он создан для Донрея, и доля его будет разводить овец да продавать шерсть. Свой шанс посмотреть мир он упустил. Другой вряд ли теперь появится.

Парень перевел взгляд на дальний мыс. Огонек все еще мерцал, но как-то тускло,  то пропадая, то вновь появляясь, как если бы источник света перемещался. По комнате, что ли, с лампой кружит?! Для чего?!

Он так долго и упорно смотрел на дрожащий огонек вдали, что не сразу понял, что мир вокруг меняется, постепенно мрачнея. А когда наконец опомнился, то перепугался вдрызг: фонарь погасал. Пламя съежилось, угрожающе замигало, и маяк начал погружаться во мглу.   

Керосин кончается! Чарли отбросил книжку и с руганью рванулся к фонарю. Язычок пламени еще чадил, но время его жизни шло на мгновения.

Чарли схватил канистру, отвинтил пробку и, открыв клапан на отделении для топлива, принялся торопливо поить фонарь горючим. Ветер, будто того и ждал, закружился, обдувая лицо, но Чарли его и не чувствовал: он враз вспотел.               

Пламя рванулось ввысь так яростно, что не будь фонарь защищен стеклом, Чарли опалило бы лицо. Он отшатнулся, едва не упав, и   рассмеялся, еще не вполне веря своему счастью. Успел-таки!

Поющий, как говорили, никогда не погасал ночью. Огонь горел в зимние шторма, горел даже во время Железной войны, даже во время разгула пиратов-кейрцев. Если бы кто-нибудь увидел, что он зазевался, и огонь умер... нет, о таком позорище нельзя было и помыслить.   

Он ведь не погас, успокоил себя Чарли. Ослаб чуток и все. Ничего же страшного не стряслось...

Мир вернулся на круги своя. Свет вновь лег на серые камни площадки. Чарли внезапно понял, что руки-то иззябли. И как это он забыл про перчатки? Ведь мама же напоминала...

Внизу, у подножия маяка, послышалось шуршание, словно камешки посыпались из-под чьей-то ноги.

Чарли прислушался, стянув для верности кепку. Подошел к парапету.

– Эй, кто тут шляется?

Никто не отозвался, но за посвистом ветра вновь раздались шаги. Чарли настороженно ждал.

Не то что бы он струсил: кого было бояться здесь, на вершине маяка? Опасного зверья на Донрее не водилось, чужаки остров по осени не жаловали. Разве что подгулявший пьянчуга забредет полюбоваться на море, или любопытный мальчишка решит сунуть сопливый нос во взрослые дела. Чарли помнил свои недавние детские проказы и потому ставил на второе. Наверняка, младшенькие Берри, оставшиеся без присмотра, развлекаются. Или мелюзга с ближней фермы.    

– Топай прочь, – как можно суровее крикнул он. – Проваливай, пока я тебе уши не надрал!

Разумеется, он не ждал, что нарушитель покажется. Сам он, будучи замеченным, затаился бы, как кролик, и, выждав чуток,  дал бы деру. Правда, за все разы, когда он мальчишкой поднимался на утес ночью, его так и не застукали.

Скрежет камней смолк. Чарли постоял еще минут пять, вслушиваясь в ночь, и вернулся на место на ящике.

Он вновь взялся за книжку, но читал уже без прежнего задора.

Чарли всегда легко переносил эти ночные одинокие бдения. Разве что в первое дежурство два года назад было малость неуютно, и то лишь пока не стал одолевать сон.  Но сейчас то ли нервы расшалились после борьбы за огонь, то ли ветер сделался особенно зябким, только Чарли порядком познабливало. Когда вернется домой, нужно будет попросить маму сделать отвар от простуды…

Так, то бродя по площадке, то присаживаясь обратно на ящик, Чарли и протянул ночь.

Под утро поднялся туман. Промозглый и плотный, он окутал все вокруг, так что площадка маяка словно погрузилась в сизое молоко.

Чарли, окончательно продрогший, шмыгая носом, выкрутил фитиль на полную и вновь подлил керосина. После подумал и ударил в «туманный» колокол, подвешенный под крышей, чтобы те лодки, что не различат огня, шли по голосу меди.

Наконец где-то там, над морем, родилось солнце, и сизые клочья начали мало-помалу таять. Дежурство закончилось, пора было идти домой.

Чарли прикрутил фитиль, напоследок еще раз прозвонил в колокол и, забрав свой фонарь и книгу, отправился вниз.

К его удивлению, дверь маяка оказалась привалена снаружи камнем. Оттолкнуть его особого труда не составило, но сам факт неприятно удивил. Вот же засранцы мелкие, подумал Чарли. Узнаю, кто так обнаглел, точно за уши оттаскаю...

Он пнул валун ногой. Тот покатился по траве, сминая былинки. Что-то блеснуло. Чарли, нагнувшись, раздвинул вереск, протянул руку и тут же отдернул ее: на земле лежала золотая монета.

Глава 2. Судья

Золото шло по рукам. Люди передавали кругляш друг другу, вертели, поднося к носу и со значением цокая языками. Чарли сидел, насупившись: он никак не мог вернуть монету себе, и уже всерьез жалел, что поддался слабости и завернул в паб погреться и выпить кофе со сдобой. Булочки и лепешки с овечьим сыром у Слабой Джейн удавались на славу, и пекла она всегда еще затемно.

Оставалось радоваться, что народу в зале собралось пока еще немного.

Чарли сидел за одним столом с Тимом Перришем. Тот громко стучал ложкой по миске, за обе щеки наворачивая горячую овсянку с курятиной – сытный завтрак человека, которому предстоит тяжелый труд. Под скамейкой лежала сумка с инструментами. Тим работал подмастерьем у каменщика и сейчас готовился чесать за четыре мили на ферму Джекоби: там ставили новый амбар. А еще Тим был, казалось, единственным человеком в пабе, которого не заинтересовала диковинная находка.   

– Эй, Чарли, – Джон Паркинс, вдовый фермер, прикативший с той стороны пустоши, озадаченно постучал по монете пальцем, – что ты собираешься делать с этаким сокровищем? Она увесистая. Если и впрямь золото, это сколько же выручить можно?

– Отнесу в Гилмор-корт, – ответил Чарли, прикладываясь к кружке. Горячий кофе приятно согревал грудь, но ночная стынь пока бродила в теле. Там, снаружи, еще вился туман.

– И то правда, – согласился    Джон Паркинс. – Пусть Судья и разбирается, кто ее обронил…

– Себе бы оставил, дурень, – проворчал кто-то от столика у стены.

Чарли собрался ответить, но тут отворилась внутренняя дверь,  и на пороге паба появилась Слабая Джейн, румяная от печного жара, с огромным противнем выпечки. Водрузив ношу на чугунную подставку, она сдернула рукавицы и объявила прокуренным низким голосом:

– Разбирайте, парни!     

От булочек шел дивный аромат корицы и печеной груши. Джон Паркинс устремился к противню, по пути торопливо перебросив монету Чарли. Тот вскочил, чтобы поймать, но Тим внезапно перехватил золото в полете и принялся лениво разглядывать, дожевывая кашу.

– Сдается мне, дружище, – наконец заметил он, – что кто-то решил над тобой знатно постебаться.

– Да ну? – спросил Чарли со всем возможным равнодушием. – С чего бы?

Тим почесал переносье.

– Сам-то не смекаешь? Вроде бы такое наш монетный двор не чеканит...

– Ты не видишь, что ли, – пробормотал Чарли, не зная, как объяснить чувство, которое настигло его в тот миг на рассвете, когда он набрался смелости и взял монету в ладони. – Она... она же древняя.

– Дурак ты, –    заявил Тим. – Откуда здесь взяться древнему золоту? С неба, что ли? Чайка тащила да обронила?

Он повертел монету.

– Я слышал, такие безделушки сувенирные лавки делают  на большой земле для остолопов из-за Перешейка. Ну, тех, которые шатаются по развалинам, уткнув носы в путеводитель. Ты сам посмотри: она же бледновата для настоящего-то золота. Подделка. Если свезет, окажется позолоченным серебром. А то и просто дешевка: сплав, покрытый бронзой. А ты купился...

Чарли досадливо поморщился. Он прекрасно понимал доводы Тима, но все же в странной монете было что-то недоступное столь приземленному толкованию. Но такое не с Перришем обсуждать...

– А давай проверим? Поскребем ее чуток?             

И Тим сделал вид, что тянется за складным ножом. Чарли с протестующим окриком выбросил вперед руку. Подмастерье засмеялся и кинул кругляш на стол. Тот звякнул о доски.

– Забирай свое сокровище, чудак. Тащи на мыс. Пусть чокнутый старик пялится в увеличительное стекло. Совсем он тебе башку замутил...

– Ерунду городишь, – сквозь зубы ответил Чарли, пряча монету в карман. – Он не чокнутый. И уж точно не старик. Ты считать разучился? Он же ровесник твоего дядьки Джона...

– Говорю, как есть, – проворчал Тим. – Мой дядька Джон в это лето на спор переплыл пролив у Транд-банк, а после в кабаке отдубасил матросов с   «Гертруды». Вышел один против троих. И знаешь из-за чего была драка? Они возмутились, что он лапает их девок. А что до лэрда Гилмора...

Он покрутил кружку. Чарли смотрел на него в упор, шкурой чувствуя, как на паб наползает недобрая тишина.     

– Ты и сам все знаешь, Чарли. Все знают. Крыша у лэрда насквозь течет. И сдается мне, что еще до весны Донрею понадобится новый судья. И чем раньше люди это уразумеют,   тем лучше.

Чарли вскочил на ноги. Руки сами сжались в кулаки. Еще миг и он бы ударил...

Тим сидел, расслабленно откинувшись на спинку стула, и смотрел спокойно и чуть снисходительно: так взрослый, сознающий свою силу,  взирает на закатившего истерику ребенка, дожидаясь, пока тот проорется и подотрет сопли.

– Пошел ты, – сквозь зубы пробормотал Чарли, с отвращением понимая, как беспомощны его слова против такой равнодушной уверенности, и развернулся, торопливо направляясь прочь.

– Я прав, – громко сказал Тим Перриш ему в спину. – А если кто считает иначе, так не молчите.  Оспорьте мои слова!

– Дверь! – завопила от стойки Слабая Джейн. – Дверь затворяй, Прауд! Не лето!         

Чарли уже не слышал. Засунув руки в карманы, он размашисто шагал по тропе к южному мысу.

Особняк лэрда Гилмора отчасти напоминал все прочие жилища на Донрее. На стены пошел тот же серый камень, главный здешний строительный материал, поскольку деревья на острове почти не росли. И ограда вокруг обширного двора стояла обычная, по плечо взрослому мужчине, местами совершенно скрытая плетьми остролистого вьюнка. Но ворота висели кованые, с изящными завитками и острыми пиками по вершине створок: не чета простым калиткам, сбитым из плавника, выброшенного волнами на берег. Да и сам дом был куда выше и просторнее любого здания на Донрее: почти замок, в полные три этажа.

Когда-то в темные века он и был самым настоящим замком с мощными стенами и даже высоченной башней, глядящей бойницами на океан. Но в одну из множества смут и войн, которые точно шторма, сотрясали прошлое, островной лэрд Гилмор поставил не на тот цвет. Победитель, став законным королем Дорнлесса, казнил мятежника и повелел начисто срыть замковые укрепления. Потомки отступника смогли вернуться в родные земли лишь три четверти века спустя, после очередного династического урагана. Но сил на восстановление родового гнезда, видимо, уже не хватило. А позже времена изменились, и замок Гилмор навек остался лишь просторным домом на голом мысу, о который беспрестанно бились неприветливые волны. 

Все эти сведения Чарли когда-то давно почерпнул в одной из книг по истории Дорнлесса (Донрею в ней была посвящена небольшая, но все же отдельная глава).

Сейчас, поднимаясь по тропе на мыс, он машинально отмечал почти стертые временем следы былого. Грубо отесанные глыбы у подножия утеса — те самые сброшенные вниз остатки донжона, которые не сумели растащить на постройку домов и сараев жители Бруинн Бар. А вот и старый крепостной колодец, на несколько футов вокруг расчищенный от сора, но уже вновь зарастающий травой. Выше по склону стоял непролазной преградой старый одревесневший вереск.         

Надо бы снова прийти сюда с топором, подумал Чарли. Проредить вереск. Фрэнки за этим не следит, он белоручка и ненавидит фермерский труд. Он, кажется, любой труд ненавидит.

От быстрого шага сделалось жарко. Чарли чувствовал, как горят щеки. Слова Тима все еще отдавались в голове: Чарли дорого бы дал, что бы они исчезли из памяти.

Крыша-то у лэрда насквозь течет... Ведь правда? Ты сам знаешь, что правда?

Нет, скрипнув зубами, подумал Чарли. Пока еще не совсем правда.   

Ворота не запирались. Чарли отворил чугунную створку и прошел за ограду, на просторный двор. Справа и слева вдоль стены располагались приземистые строения — службы.         

Во дворе не было ни души. Особняк тоже казался безмолвным. Чарли прошагал по булыжной дорожке к парадному крыльцу и присел на ступени. Он только сейчас сообразил, что еще очень рано, особенно для дома, где мало спят ночью.

Чарли вытащил монету и принялся вновь ее разглядывать. Все, что говорил Тим, могло быть чистой правдой, но коли это подделка, то работа искусная. Где местным шутникам такое добыть?  А если монета настоящая, то как оказалась у маяка?

Чарли поднес монету ближе к глазам, чтобы лучше рассмотреть детали, но в этот момент послышалось шумное дыхание, как  будто раздували маленькие мехи,  и на колено парня легла вытянутая собачья морда.       

– Ну, Кег, – в тщетной попытке увернуться от влажного носа, норовящего ткнуться прямо в лицо, Чарли едва не упал со ступеньки. – Перестань, глупая ты псина!   Лежать! Лежать! Вот смотри: печенье!

Он поспешно вытянул из кармана сверток с заранее припасенным лакомством, развернул бумагу и положил наземь. Кег только пастью лязгнула, в мгновение ока поглотив творение Слабой Джейн.     

– Понравилось? То-то же...

Собака была ничейной. Прежний владелец бросил ее на Донрее три года назад, навсегда перебравшись на материк. Кегля, а именно так полностью звучала ее кличка, много дней то сидела на пристани, встречая паромы, то бродила, завывая в ночи, вокруг заколоченного дома, пока кто-то из обитателей деревни, разозленный шумом, не пальнул в нее солью из двустволки. Ошалев от боли, псина ломанулась на берег, где на нее и наткнулись Судья и Чарли. Они тогда как раз чинили лодку, и Чарли катил тачку с инструментом.

– Лови, –  велел Судья, и парень вывалил железяки из тачки, снял куртку и, исхитрившись, набросил ее на дрожащую псину.

Будь Кегля в силе, он ни за что бы ее не удержал. Но собака так отощала, что даже не пыталась кусаться. Чарли спеленал ее курткой, положил в тачку и так доставил в Гилмор-корт, где псина вроде бы прижилась, став дополнением к прочим странным обитателям дома. Довольно крупным дополнением, ибо со временем выяснилось, что аппетит у собачки великолепный.   

– Это уже, с позволения сказать, сэр, не Кегля стала, а целая Бочка, – заметил как-то Фрэнки с привычной язвительностью в голосе. – Раскормленное до безобразия бесполезное существо.

– Какая еще бочка? – возмутился Чарли. –  Бочоночек разве.

– Пивной бочонок, – вынес вердикт Судья. – Кег.

Так Кегля и обрела новую кличку, на которую исправно откликалась, особенно когда накладывали полную миску еды. Большую часть времени она бродила вокруг дома, либо лежала на крыльце, лениво настораживая уши на чириканье воробьев и крики чаек.     

Забыла ли она прежнего владельца? Кто знает, как велика собачья память. Но в дом не шла, еду с рук не брала и никогда не ласкалась по-щенячьи безоглядно. Словно бы, раз обжегшись, отныне не доверяла до конца.

– Вся шерсть в пылище, – Чарли принялся очищать ладонью спутанные рыжие пряди.   – Ну, где ты шлялась, дурочка?

Дверь ближнего амбара заскрипела. Чарли даже вздрогнул от неожиданности, но Кегля и не подумала оглянуться. На пороге показался высокий тощий мужчина, одетый в полосатые брюки, нижнюю сорочку и домашние туфли на босу ногу. Спущенные с плеч подтяжки свободно мотались, щлепая его по бедрам. Человек тащил по ведру угля в каждой руке, и пусть ведра и были не слишком тяжелые, он нес груз с весьма кислым выражением лица.

– Здравствуй, Фрэнки, – Чарли поднес пальцы к отвороту шапки. – Не спится?

Человек поставил ведра на дорожку: железо  скрежетнуло по булыжнику. Кегля приподняла пушистое ухо.

– Это должна делать младшая горничная, – заявил человек, не тратя времени на приветствие.

Чарли промолчал. Мужчина упер руки в бока.     

– Младшая горничная. Или сторож. Или мальчишка-посыльный, понимаешь? Кто угодно, но не я. Я секретарь. И дворецкий. Ты знаешь, что это значит?

Зануда это значит, проворчал Чарли. Мысленно, разумеется, ибо произнеси он это даже шепотом, и Фрэнки бы взорвался, как паровой котел, обличая упадок нравов и традиций, коий дошел в сей пустынной обители (как он порой именовал особняк) до некоего    «запредельного предела, близкого к беспредельности».     

Младшей горничной в особняке не водилось. И старшей тоже. Не было ни мальчишки-посыльного, ни садовника, ни грума. Весь штат прислуги составляли два человека: сам Фрэнки и экономка Матильда. Была еще Рози: она стирала белье и    помогала убираться, но она жила внизу, на ферме у Тихого ручья, и в особняк наведывалась не чаще пары раз в неделю.     

– Давай помогу, – предложил Чарли, но Фрэнки уже поднял ведра и, вздернув подбородок, с видом оскорбленного величия прошествовал к задней двери. Заворачивая за угол, он оглянулся и сварливо произнес:

– Тебе особое приглашение нужно? Не вздумай барабанить в дверь – за уши оттаскаю.

Чарли легонько потрепал Кег по башке и поднялся со ступени.

– Уже иду, милорд, – с усмешкой ответил он и прищурился: внезапно проглянувший солнечный луч ударил в глаза. Кажется, день будет теплым, в самый раз для работы.

– Ты куда пропал, бездельник? У меня сейчас плита погаснет!

Фрэнки с грохотом опустошил ведра в угольный короб, выпрямился и произнес:

– Миссис Броуди, я был попросил не подрывать мой авторитет неуместными высказываниями, тем более в присутствии постороннего лица.

Матильда Броуди, светловолосая женщина с осанкой королевы, вооруженная отточенным ножом (она как раз нарезала бекон), изогнула бровь и бросила на дворецкого взгляд, полный изумления.   

– Это Чарли тут постороннее лицо?!  Уж сказанул так сказанул!

– Миссис Броуди, вы ничего не смыслите в субординации, – назидательно произнес Фрэнки.

– Еще как смыслю, сэр. На кухне главная я, так что идите себе куда-нибудь... пока не позову завтракать. А когда вернетесь, не забудьте привести себя в пристойный вид.

Дворецкий скривился и пошел прочь, по пути забрасывая подтяжки на плечи. Миссис   Броуди обратила свой взор на Чарли.

– Здравствуй, дорогой, – радушно сказала она. – Будешь кофе? Его я успела сварить.

– Еще как буду, – ответил Чарли, вешая куртку на гвоздь у двери и усаживаясь за выскобленный дубовый стол.     

– Я собиралась жарить омлет, но пока этот бездельник ползал   в сарай и обратно, плита, считай, погасла. Сейчас заново разведу огонь. Ты, поди, еще и не завтракал после маяка-то?

Она поставила перед Чарли кружку с ароматным кофе, крепким, без молока, зато очень сладким, как он любил. Следом появилась тарелка с гренками, намазанными сливочным маслом. Чарли принялся за еду. Миссис Броуди отворила заслонку плиты, чтобы подбросить угля.   

– Вы знали, что я сегодня пойду?

– А как же. Не замерз? Я все думала, как ты там, на ветру. Нет-нет, да и подойду к окошку, погляжу на огонек. Думаю: вот еще кто-то в мире не спит...

– Дурная ночь, да? – помрачнев, спросил Чарли.

Угольный совок лязгнул о железо. Миссис Броуди тяжело выпрямилась, вернувшись к столу.

– Чарли, – с грустью сказала она. –    у нас сейчас каждая ночь дурная. И лучше-то...

Она умолкла. «Не станет», – мысленно закончил Чарли. Он опустил голову, уткнувшись в кружку с медленно остывающим кофе.

Ложка застучала по стенкам миски: миссис Броуди взбивала яйца для омлета.

– Я Фрэнки говорю: давай доктора Рейли вызывать. А он сомневается: доктор-то и в прошлые разы не особо помогал. А ежели кое-кто на материке прознает, что мы вызываем его чаще прежнего... Сам понимаешь, что будет.

Чарли был уверен: ничего доброго.

– Он проснулся? – осторожно спросил Чарли. – Я зайду или нельзя сегодня?

– Он и не ложился вовсе. Ты сначала позавтракай.

Она выгрузила на тарелку горку поджаренного бекона со сковороды и вручила парню вилку и хлебный ломоть.   

– Ешь-ка, – велела она. – У юноши, всю ночь бодрствовавшего на скале, должен быть волчий аппетит.

Чарли взялся за вилку. Бекон вкусно шипел, лук подрумянился, перца было вдосталь — словом, вкуснятина! А в глотку не лезло. Чарли старательно заталкивал в себя еду, чтобы не обидеть экономку, но не особо преуспел.

– Спасибо, миссис Броуди.

Он  пригладил волосы, и, одергивая свитер, направился к лестнице из цоколя на первый этаж. На столике у двери лежал серебряный колокольчик. Чарли помедлил, набираясь смелости, затем решительно взялся за ручку слоновой кости и позвонил, стараясь, чтобы звук получился уверенным.

Минут пять стояла тишина. Чарли терпеливо ждал, и наконец раздались размеренные шаги. Дверь отворилась, и появился Фрэнки, уже облаченный в черный костюм-тройку и начищенные туфли. На локте его, словно салфетка у официанта, висел плотный шелковый шарф.

Дворецкий смерил Чарли испытующим взором от взъерошенной макушки до запыленной обуви и с видом постным, точно у проповедника, изрек:

– Поворачивайся.

Чарли покорно развернулся спиной, и через пару секунд на глаза его легла черная лента шарфа.

Чарли запомнил Ричарда Гилмора высоким человеком с исключительно прямой осанкой. Он даже в кресле перед камином всегда, бывало, сидел так, словно председательствовал в судебном заседании колвернесской Звездной палаты.

Чарли, к счастью своему, никогда не бывал в настоящем суде (те редкие заседания мирового суда в Бруинн Бар, что проводились в пабе Слабой Джейн, не считались), но вполне мог представить то отстраненное выражение лица, с которым, полуприкрыв глаза и положив ладони на подлокотники кресла, Ричард Гилмор выслушивал доводы защиты и обвинения.  Правда, парика, который как утверждали книги, полагался судейским, Чарли, как ни старался, вообразить так никогда и не смог. Очень коротко стриженый, чисто выбритый и мрачный, Ричард Гилмор казался образцом дорнлесского юриста.

Таким Чарли и видел его в последний раз, почти два года назад, вечером накануне отъезда в Колвернесс на сессию окружного суда.

Потому что с той поры Ричарда Гилмора на Донрее воочию лицезрели лишь два человека: Матильда Броуди, экономка, и Фрэнсис Тарлтон, секретарь, дворецкий и прочее, и прочее.

А более никто.

– Направо, – скомандовал Фрэнки, и Чарли привычно повернулся, словно солдат на плацу. Направо, значит, в библиотеку. Чарли давно изучил все возможные маршруты и порой думал, что вполне сможет вот так, вслепую, пройти по первому этажу самостоятельно, не задев ни одного кресла и не свалив ни одной расписной вазы тонкого фарфора.

Шарф почти не пропускал света. Лишь иногда парень улавливал скользнувшее по глазам пятно пламени и ощущал на щеке тепло: Фрэнки нес лампу, освещая путь через темный, с закрытыми ставнями и задернутыми портьерами, холл. Еще два шага, и впереди появится резная дверь.

Нижняя петля снова противно застонала. Фрэнки, разгильдяй, я же приносил тебе масло на прошлой неделе, подумал Чарли. Отчего ты не смазываешь скрипучие петли?!

– Три шага вперед, – подсказал дворецкий, и Чарли покорно переступил через порог. Ботинки тут же утонули в ворсе ковра. Здесь надо быть осторожнее: стеллажи начинаются почти от самой двери и если отклониться, можно врезаться в дубовую полку да еще и получить по башке упавшими книгами. Такое уже пару раз случалось.

Рука легла на спинку стула. Гладкое отполированное дерево, мягкая ткань обивки. А у него все штаны в овечьей шерсти...

– Садись уже, – велел Фрэнки, и ощущение тепла исчезло: дворецкий отступил с лампой прочь. Чарли слышал потрескивание угля в камине и шуршание бумаги, словно кто-то медленно переворачивал книжные страницы.

– Здравствуй, Чарли.

Парень вздрогнул. Вот к чему он так и не смог привыкнуть, так это к голосу. Каждый раз маялся душой, когда слышал безжизненный шепот, начисто лишенный звучной выразительности, которой так славился среди собратьев-законников Ричард Гилмор. Для практикующего барристера голос столь же важен, как и знание статутов и прецендентов. Говорят, публика специально на заседания заявляется, точно в театр или оперу...    

– Доброе утро, сэр, – смущенно проговорил Чарли.

– Ты что-то рано сегодня. Как снаружи? — снова прошелестел едва различимый шепот, но Чарли уже сделал над собой усилие и сидел спокойно, без дерганья.

– Солнце уже встало, сэр. Туман понемногу рассеивается.

– Как твое дежурство? Ничего не стряслось?

Чарли помедлил. Рассказывать, как он едва не провалил порученное дело, было стыдно. В таверне он и не подумал упомянуть об этом, но врать Судье было страшновато. Однако, умолчание не есть ложь.

– Все в порядке, сэр, – уклончиво ответил Чарли. – Вот посмотрите-ка, – он на ощупь вытащил из кармана монету и протянул на раскрытой ладони вперед,   – что я нашел. Наверно, обронил какой-нибудь приезжий летом.

С полминуты стояла тишина. Затем послышался стук отодвигаемого кресла, и невидимые пальцы забрали у Чарли монету, не коснувшись ладони.

– Фрэнсис, лупу.

Снова раздались приглушенные шаги: Фрэнки прошествовал мимо Чарли к письменному столу, где, как видно, и принялся искать нужный оптический прибор. Шелестели отодвигаемые бумаги. Судья ждал в полном молчании, и Чарли вдруг сделалось до жути неуютно в комнате, где так душно от горящего камина.

– Сэр.

Фрэнки отыскал лупу и передал ее Судье. На прежнее место дворецкий не вернулся, и Чарли не мог в точности определить, где именно  он сейчас обретается. Мысли постепенно начали путаться: так всегда действовала на парня тишина и тьма особняка. Чарли поднял ладонь и вытер пот со лба.

– Что скажешь? — спросил Судья.

– Тим Перриш говорит, что это подделка, – ответил Чарли. – Сувенир для туристов.

– Мистер Перриш, несомненно, крупный эксперт в нумизматике, – язвительным тоном отозвался Фрэнки.

Он у камина, решил Чарли. И стоит, наверно, вскинув голову и высокомерно посматривая на деревенского простачка, ляпнувшего глупость.  

– Это золото старой чеканки, – шепот лэрда прервал спор в зародыше. – Тебя ничто не смущает? Нечего добавить?

Чарли пожал плечами.

– Не знаю, сэр.

– Ты рассмотрел изображения?

Чарли кивнул. На аверсе был отчеканен в профиль сурового вида бородач в короне, а по краю монеты шли кривоватые буквы древнего неразборчивого шрифта. На реверсе имелась та же корона, под которой скрещивались стебли вереска или чего-то подобного.

– Ты меня поражаешь. И для чего ты все эти годы брал в библиотеке книги?

Чарли в полном недоумении вскинул голову. Некстати вспомнилось о томике, вытащенном из ящика втихаря. Чарли предусмотрительно оставил его во внутреннем кармане куртки, но почувствовал желание немедленно вернуть, откуда взял.

– Я не понимаю, сэр…

– Фрэнсис, отдайте ему монету. Что ж, Чарли, теперь это твоя собственность. Можешь распорядиться по собственному разумению.

Клад, найденный на частной земле, принадлежит владельцу земли. Дар был щедрым. Если монета старинная, то наверняка стоит немало. Да и новое золото всегда золото… Но Чарли поразила внезапная перемена в тоне Судьи. Сквозь безразличие, как ростки сквозь трещины в скале, на миг прорвалось разочарование. Да что он такого натворил-то?!

– Сэр, я не...

– Ступай, Чарли. Я устал.

Шепот снова сделался безжизненным, точно шелест мертвого вереска на пустоши.

Фрэнки оказался рядом, подцепив парня по локоть, и решительно развернул к выходу. Прежде чем Чарли успел опомниться, они проделали обратный путь через холл. Дворецкий молчал, и лишь когда ошеломленный Чарли очутился на площадке лестницы, ведущей в цокольный этаж, Фрэнки без церемоний сдернул с его лица шарф и произнес вполголоса:

– Не вздумай продавать, бестолочь.

Глава 3. Амбар на пустоши

Тим Перриш был вусмерть зол. Конечно, злость свою он не показывал: нечего всем встречным-поперечным знать, что у тебя на душе кошки дерут, но внутри кипел, словно чайник.  Выбесил его придурошный Прауд с утреца до печенок, аж кофе после глотку обожгло. А еще больше выбесило то, с какой укоризной пялились люди в пабе, когда Чарли выбежал вон. На него, на Тима, пялились! И ведь молчали, сволочи, понимая, что его правда, а вот облечь эту правду в слова ни у кого пороху не нашлось! Трусы!

– Ты бы за языком-то следил, Перриш, – пробасила Слабая Джейн, принимая плату за завтрак. Он только сцепил зубы, чтобы не сорваться. Со Слабой Джейн не ссорились: все же полновластная хозяйка единственного в Бруинн Бар паба, а заодно и пекарни, и гостиницы, и места для собраний, и конюшни для найма пони. Пособачишься с такой — себе дороже выйдет.

За языком следи… А чего за ним следить, коли правду говорит. Это пусть другие следят. Те, которые любят прятать истину за всякими уклончивыми словесами. А он, Тим, так не привык. Он человек прямой, как грот-мачта на чайном клипере, на котором дядька Джон вокруг света хаживал. А мачта для того и поставлена, чтобы не гнуться. Ни под ветром, ни перед штормом. Ни перед выжившим из ума лэрдом, который солнечного света боится!

Тим наддал ботинком гравий. Шел он напрямик через пустошь, постепенно забирая прочь от берега, и старый маяк торчал по правую руку, никак не желая скрываться из вида. Вот еще морока!

Тим терпеть не мог ночевки на старой развалине. Зябко, ветрено и жуть берет от гуляющей меж морем и землей тьмы. И ради чего так мучиться! Ему фонарь, например, вообще без надобности: дядька Джон матросит на настоящем корабле, который идет севернее, курсом на маяк Ривер-банк, настоящий современный маяк. С электричеством и прочими приблудами. А кроме Джона в родне никто с моря не живет.

А уж коли так надобно, чтобы Поющий горел, так отчего же не нанять одного-единственного человека в смотрители?! Какая лэрду разница — раскидывать всю сумму между несколькими семьями или платить одному?!

Тим так и сказал Джону, но тот не прислушался. Еще и подзатыльников надавал, когда он попытался предложить такое на собрании в пабе. Другие тоже нашли резоны. Легенды вспомнили, дурни! Мол, нельзя одному человеку на Бледном утесе сиднем сидеть, мол дурное случится. Что за люди! Что ни предложишь, все им не так!

Ну, и лэрд само собой. Сказал, что традиция: отродясь, мол, не было на Поющем одного смотрителя, и не будет. А против Судьи-то не попрешь, кто платит, тот и решает...

Вот и получается: пляшет пол-острова под дудку одного безумца. Бесит, как же все бесит!

А ведь он, Тим, еще когда понял, что у лэрда крыша протекает… А вот Чарли попался и никак его в здравый ум не приведешь. А еще друг. Бывший друг.

Началась вся эта муть, как помнил Тим, когда им с Чарли было лет по тринадцать или около того. Дело было поздним летом, когда ветра пока дуют не так сильно, солнце еще теплое, и утесы над морем становятся лиловыми от цветущего вереска.

В такой вот вечерок ближе к закату Тим, Киаран и Чарли сидели на берегу. До того, в отлив собирали плавник, а теперь, когда вода начала понемногу возвращаться, выбрались на обрыв и валялись на травке, болтая о всякой всячине.

Внезапно Киаран толкнул Тима и сказал:

— Зырь, кто идет!

Тим приподнялся на локте и углядел компанию, что без спешки прогуливалась вдоль обрыва.

Лэрда Гилмора они, конечно, видывали и раньше. Но не особо близко: заезжал он, бывало, в паб на собрания, но туда, в питейное-то заведение, мальцов если и пускали, то лишь с утра — за булочками. В остальное время путь туда ребятне был заказан. Да и редко лэрд наведывал свое имение: жил на материке, как говорили в самом Колвернессе и был там человеком важным.

Но узнать, конечно, узнали сразу. Уж больно приметная фигура, да еще и очки эти синие. Ни разу в жизни он без очков на люди не показывался. Даже старик Тревор, который караулил Гилмор-корт, пока тот стоял заброшенным, и тот говорил, что когда лэрд в первый раз в имение явился, то уже носил синие стеклышки. Так что тут без ошибки.

А вот рядом шли чужаки. Четверо: двое мужчин и женщины.

Мужчин Тим особо не разглядывал. Обычные господа, какие порой приезжают на ту сторону острова в городок посмотреть, каков он, Донрей. Один вроде был постарше, повыше и поплотнее, другой пониже и побойчее: так и стрелял глазами и все увивался вокруг блондиночки в светлом платье и с легким зонтиком от солнца. Та шла себе, покачивала шляпкой на шуточки, улыбалась томно. Как сказал бы дядька Джон, «видная». Сколько лет ей, Тим сейчас бы точно и не припомнил: когда сам малой, все, кто старше тридцатника, кажутся древностью седой. Но раз и тогда в старухи не записал, значит, сейчас бы решил, что молодая.

А вот вторая была непонятная. Вся в черном, лица под черной вуалью и не углядишь толком, но Тиму отчего-то показалось, что бледно оно до крайности. Словно бы смерть вышла на берег прогуляться под закатным солнышком.

Тиму она сразу не понравилась.

И вот все эти господа топали себе да внезапно остановились неподалеку от того места, где бездельничали мальчишки, и начали что-то рассматривать под обрывом, там, куда прилив не достигал, а взрослый человек спуститься бы не смог, потому как выступы узкие.

Мальчишки насторожились.

— Эй, вы! — позвал бойкий. — Бездельники! Кто смелый? Сорвите для леди вон те красные цветы! Плачу соверен!

Сейчас бы Тим его послал: твоя зазноба, сам и упирайся. Но тогда гордость он себе еще не отрастил и прост был, как медный пенни, а соверен и для взрослого деньги немалые. Так что вскочил он первым. Киаран чуток промешкал, а вот Чарли и вовсе опоздал.

— Перестаньте, Бельфор, — это тот проговорил, который незнакомый и постарше. — Высоко и скользко. Шею свернуть недолго.

— Ну, что вы. Это пустяки для такого ловкача, — со смешком ответил бойкий. — Пусть заработает.

Тим и впрямь тогда управился в два счета. Делов-то — снять ботинки, спуститься ярдов на пять до выступа, где тряслись на ветру первые цветочки алого вереска, невесть как пробившиеся в расщелине, надрать букетик да и назад той же дорогой. Босые ступни камень чуют, пальцы в трещины сами вцепляются. Обычное дело для местного.

Тим вручил добычу заказчику. Тот бросил мальчишке монету и преподнес букет своей крале. Она приняла, сжав изящным манером пальчики. По лицу-то было понятно, что цветы ей без особой надобности. Так, поди, решила пофорсить, посмотреть, как поклонник выкрутится.

А вот та, в черном, внезапно заинтересовалась. Что-то сказала лэрду Гилмору, тот ответил вполголоса. После, видать, попросила у белобрысой букет посмотреть, и та протянула с полным равнодушием. Мол, и совсем забери, коли желаешь.

Тиму прямо в память врезалось, как лежали цветы на кружевной перчатке: багрец на черном, будто кровь разлили.

Чарли тоже на это дело пялился во все глаза. Тим его даже локтем двинул, чтобы не разевал рот, как деревенский дурачок, и не позорился. Но тут вся компания пошла себе дальше. Вот только лэрд и эта, которая под вуалью, поотстали и о чем-то говорили. И пылал над Донреем широченный, на полнеба, алый закат...

Вот с того вечера Чарли, считай, и пропал.

На ферму Джекоби Тим притащился в полном душевном раздрае.

Мастер Эггерс уже ждал его. Сидел себе на изгороди, покуривая трубочку. Посматривал на облачное небо, соображая, не зарядит ли дождь.

Джекоби были по донрейским меркам богачами, оттого новый амбар пожелали возвести на альбанский манер — краснокирпичный. Заказали того кирпича на немалые деньги, переправили на пароме и в несколько приемов перевезли сюда, в лощину. Строиться планировали на отшибе от фермы, с тем, чтобы если зимой придут морозы, использовать амбар и как овчарню, сгоняя сюда в низину бродящее по пустошам стадо.

Фундамент Тим с мастером уже сработали и успели положить пять рядов по всем стенам, но тут зарядили дожди, и дело на время встало.

Вообще строиться в осень — затея дурацкая, но старик Джекоби так ждал этого кирпича, что теперь непременно желал, чтобы стены подняли до зимы пусть бы и на треть. Потому мастер с Тимом ловили дни без дождиков. Сегодня вот туман разошелся, сейчас чуток растеплится, и можно начинать.

Завидев Тима, Эггерс постучал трубочкой об изгородь, выбивая пепел.

– Что-то я сегодня на руки вялый, – сказал он. – Клади сам. Я раствор стану замешивать.

На руки вялым старый мастер становился частенько, обычно после посиделок в пабе.

Тим был не против. Он никогда не уклонялся от работы, если она была по душе.  А строить Тиму ой как нравилось. Правильное ремесло. Настоящее. 

Он же не Чарли Прауд, который все ищет невесть чего.

Работа спорилась, и к обеду стена поднялась уже прилично. Тим теперь и не вспоминал про утреннюю перепалку. Потом служанка Джекоби от спуска в лощину позвала каменщиков обедать, после они покурили и малость потрепались с батраками-овчарами и снова взялись за дело. Так и прошло время, пока небо над склонами лощины не принялось краснеть полосами облаков. В низине сделалось туманно, видать, с моря наползало. Они накрыли брезентом чан с остатками раствора, чтобы не залило дождем, Тим вымыл мастерок, мастер Эггерс собрал отвес, уровень и смотал бечевки там, где они были уже не нужны.

Подошел молодой Джекоби — принять дневную работу. Покивал одобрительно и перебросился с мастером несколькими словами.

– Слышь, Тим, – окликнул подмастерья Эггерс. — Старик Джекоби предлагает здесь переночевать. Чего тебе в одиночку через пустошь туда-сюда таскаться?

Тим только отмахнулся и принялся отскребать в ведерке руки. Он не любил спать по чужим домам. Свой есть. Да и матери обещался еще помочь. Это Эггерсу без разницы, где ночевать, живет он одиноко, а собутыльников да собеседников и здесь найдет. Да и об ужине не придется заботиться.

– Ну, как знаешь, – и Эггерс поплелся к теплу очага. — Пораньше тогда приходи: леса будем ставить.

Тим отряхнул кепку, забросил на плечо сумку и поспешил обратно в Бруинн Бар.

Сумерки стелились над пустошью. Впереди поднималась маячная башня, еще покуда далекая. На ней уже горел огонь. Кто сегодня дежурит? Оуэн, что ли? Тот всегда зажигает пораньше: у него брат возвращается с вечернего лова.

Сейчас когда осенняя мгла наплывала на остров, Тим, пожалуй, мог признать, что от маяка есть толк. Фонарь он сегодня поутру забыл в пабе на окне и теперь топал по туману наугад, стараясь держать строго на башню: если заберешь левее, если риск зайти в топи у Ржавого ручья. Черпай там потом грязь ботинками.

Тим выбрался на очередной пригорок и внезапно споткнулся обо что-то темное и тяжелое, покрытое густой шерстью. Он отпрянул в удивлении и полез в карман за спичками. Зажег, присмотрелся.

На склоне валялась околевшая овца. Тим нахмурился: что за напасть? Ладно, еще если какой травы налопалась, а ежели ящур или еще какая зараза? Он осторожно пнул овцу ботинком, переворачивая, и вздрогнул.

У овцы было разорвано горло. Широкая рана, спекшиеся бурые потеки крови на серых завитках.

Тим аж оторопел от увиденного. Спичка погасла, и он торопливо зажег вторую, озираясь. Волков на Донрее извели давно, лет двести назад, чернобурая лиса может напасть разве что на ягненка, да и то лишь в зимнюю бескормицу. Кто ж мог учинить расправу над животиной?

Разве что какая одичавшая собака, сбежавшая в пустоши? А он даже палку не взял… Надо мастерок из сумки вытащить...

Тим зажег еще одну спичку и, присмотревшись, заметил на овечьей шее бечевку. Бубенчик был сорван, бирки, что вешают в уши, он сразу не приметил, а ворочать дохлятину туда-сюда лишь для того, чтобы определить владельца, больно надо!

Он погасил спичку и торопливо зашагал через пустошь, прямо на свет маяка, все прислушиваясь, не раздастся ли поблизости вой или рычание.

Глава 4. Рейя

Туман вновь расползался над водой мутными клочьями, сквозь которые нечетко проглядывала черная полоса берега. Иногда от нее доносились тревожные чаячьи вопли: птицам тоже не по нраву была перемена погоды.

Чарли греб, стараясь, чтобы лодка не виляла на волне. Здесь, у Рейи, в два счета можно было царапнуть днищем о камни, а то и вовсе разбить плоскодонку. В прошлом месяце Морган так здесь расколотил нос своей «Красотки», что по сию пору чинится. А Чарли и в половину не такой умелый лодочник. Да еще и туман: вроде бы и разошелся поутру, но пока Чарли отсыпался после караула и работе в Гилмор-корте, солнце снова ушло за облака, лишь изредка являясь, а над морем повисла сизая дымка.

Зря он, конечно, пошел через пролив в одиночку, но отец был занят с овцами, а припасы у Билла уже заканчивались. Если бы Киаран вернулся с материка, другое дело...

Вдвоем веселее, но приятель теперь человек семейный, забот у него прибавится, так что все равно нужно выкручиваться самостоятельно. И Чарли налегал на весла, зорко всматриваясь в туман.

Колченогий Билл, мамин кузен, жил на Рейе бобылем, в полном одиночестве. Рейя была островком скалистым, для жизни мало приспособленным, однако когда-то донрейцы селились и здесь. С того времени осталось с десяток приземистых каменных строений, часовня с наполовину провалившейся кровлей, где среди стропил селились летучие мыши, и могильные камни без надписей на маленьком кладбище.

Билла подобное соседство не беспокоило. Вот людей он смущался: еще в молодости, из удальства завербовавшись в армию, он оставил где-то в жарких странах левую ногу, зато в обмен получил тропическую лихорадку-трясучку, из-за которой лицо его приобрело болезненно-желтый цвет, а зубы сгнили. Вдобавок он добыл мизерную пенсию и презрение ко всему суетному миру, который «из дерьма вылез и в дерьмо катится». Особенную его ненависть вызывали «подлые бабы», под которыми прежде всего разумелась его невеста, не дождавшаяся возвращения бравого солдата и выскочившая замуж за неприметного, но рукастого фермера Дина Фейрли. Сейчас изменщица уже вовсю нянчила внуков.

Укрепившись в сем презрении к людям и разругавшись почти со всеми завсегдатаями паба, Билл в одно утро собрал пожитки в лодку и перебрался на лежавший к юго-западу от Донрея островок, где и поселился в заброшенном доме. Пенсию за него получала мама Чарли, она же снабжала кузена всеми нужными для жизни припасами, нередко добавляя недостающее от себя. За такие доблести матушка Чарли стала единственным исключением из числа ненавистных Биллу «подлых баб». Отец Чарли родственничка крепко недолюбливал, но из-за жены кое-как терпел.

А Колченогий внезапно оказался с талантом: навострился вырезать фигурки из костей молодого кита, чья наполовину разделанная китобоями туша много лет назад сгнила на отмели у берега. Эти фигурки он обычно отдавал Чарли, тот — маме, а она сбывала в сувенирную лавку у пристани на другой, обращенной к материку, стороне острова. Чарли потом видел, как лавочник продает поделки дядюшки туристам под видам «издревле известного донрейского промысла». Все приварок.

Так жизнь и шла полегоньку.

Чарли завел лодку в крошечную бухточку — прорезь меж скал — и, спрыгнув в воду, подтянул к берегу. Волна плескала у колен, норовя залить каучуковые рыбацкие сапоги. Чарли намотал швартовый конец на вбитый в скальную трещину штырь, чтобы лодку не утащило прибоем. Выше на гальке лежала перевернутая днищем к небу древняя шлюпка самого Билла. Пользовался он ей сейчас редко, лишь когда разбирала охота поесть яичницу. Тогда Колченогий стягивал шлюпку на воду и отправлялся на южный край острова, где на скале расположился птичий базар. Там он безжалостно грабил гнезда гагар и тупиков, наполняя корзину яйцами, а то и доставал двустволку. Тогда на ужин бывало мясо тупиков в сырном соусе, на норландский манер.

С берега доступа на Птичью скалу для Билла не было — не с протезом же по отвесным уступам спускаться?

Чарли вытащил из уключин весла, положил на берегу и принялся разгружать лодку. Фляга керосина, еще одна, поменьше, постного масла. Мешок картошки, солонина, крупа, голова сыра, сухари и свежий хлеб, сахар, спички и все такое прочее. В этот раз матушка снарядила лодку особенно тщательно: вот-вот начнутся шторма, и тогда кто знает, когда вновь удастся добраться на Рейю. Нужно было сделать большой запас.

Чарли с трудом представлял, как дядюшка коротает здесь осенние и зимние вечера в полном одиночестве, когда воет ветер, хлещет дождь, и волна за волной бьют в берег. Свихнуться же можно от тоски! Но Колченогий был вроде бы вполне доволен и на предложения перебраться обратно в Бруинн Бар отвечал обычно кратким ругательством.

Кстати, а где он сам-то? С того места, где стояли дома, Билл вполне мог видеть пересекающую пролив лодку. Чаще всего к моменту, когда гость швартовался, он уже ждал на берегу и спускал на лебедочном тросе корзину или сетку для подъема припасов. Может, в сарае ковыряется? Чарли накрыл груз куском драной парусины, привалил камнями, чтобы не раскидало ветром, прихватил корзину со снедью и пошагал к лестнице.

Древние жители Рейи спускались к берегу по узкой лесенке, ступени которой были подтесаны и сглажены где человеческим трудом, а где усилиями самой природы и времени. Перил отродясь не водилось, так что каждый шаг нужно было рассчитывать, чтобы не грохнуться с высоты. Чарли тащился по скользким камням, чуя, как корзина будто делается тяжелее с каждой ступенькой, и вовсю оттягивает руку. Наконец он, весь вспотевший, вскарабкался на утес и, поспешно опустив ношу наземь, огляделся.

Туман здесь был пожиже, чем над водой, но все равно зрелище открывалось унылое. Осень безжалостно изничтожала все краски, оставляя лишь черные, серые и коричневые оттенки. Чаячий гомон смолк: птицы наверняка укрылись в своем неприступном убежище. Из пелены, что скрадывала расстояние меж берегом и заброшенной деревней, выступала лишь проломленная кровля часовни. Прочие дома спрятались в мути.

Наступало время, когда Мать моря на время проигрывает Свирепому Терану в вечной борьбе за власть над водной стихией и удаляется неведомо куда, оставляя мир во власти коварного зла. По крайней мере такие байки любят травить старики детишкам, чтобы те пореже зимой шастали по пустошам и приливной границе.

Чарли мальчишкой и сам побаивался в одиночку выбираться за пределы деревни в короткие зимние дни. После-то, конечно, попривык. Кто-то же должен помогать отцу и дедушке: смотреть за овцами, возить с болотной делянки нарезанные брикеты торфа, пережигать водоросли на удобрения. Или вот как сейчас — тащить через пустошь корзину.

Работа заставляла забыть об одиночестве и выгоняла из головы страшилки. Может, и Билл потому и не боится зимовать здесь в одиночку, что всякие житейские заботы съедают его день на раз-два?

С такими бездельными мыслями Чарли поднял корзину и решительно пошагал вперед.

У самой деревни парня встретил седой от старости ворон. Он сидел, нахохлившись, на камне у дороги и отрешенно смотрел в туман, не обращая внимания на идущего человека.

Ворон был здешний, последний законный обитатель Рейи. Как говорили, он остался на острове с того времени, когда здесь еще чадили очагами все дома. Будто бы привез его с собой с большой земли пастор, сосланный в сию юдоль забвения за какие-то провинности. Пастор, мол, так и состарился здесь на чужбине, могила его пополнила местное кладбище, а ворон остался жить на островке, уже вольной птицей, отчего-то не пожелав перелететь пролив и добраться до соседнего Донрея. Питался разной падалью да отбросами, колотил чаек и постепенно вконец одичал.

Билл звал ворона Серым гадом или Подлюкой, а, подвыпив, мог надавать птице еще с десяток прозвищ, одно неприличнее другого. За что уж он так невзлюбил исконного владыку островка, Чарли не ведал. Ворон же нового соседа игнорировал вчистую, лишь изредка оглашая пустошь презрительным карканьем.

Чарли, выбравшись на каменистую тропу, топнул ногами, чтобы отрясти грязь с сапог. Звук, глухо отдавшись в тумане, нисколько не напугал ворона. Птица лишь чуть повернула голову и воззрилась на Чарли черным оком, но почти тут же снова впала в прежнее оцепенение.

Чарли прошел мимо и, обогнув строение, где окна были крест-накрест забиты досками, оказался у жилища дядюшки Билла. Приземистый, с низко спущенной дерновой крышей, дом казался довольно унылым, но над трубой призывно вился дымок, а позади хижины виднелись грядки с чахлыми стеблями: Билл под настроение высадил там лук, укроп и прочую суповую зелень. Что-то даже выросло.

Чарли поставил корзину на порог и постучался.

Послышался стук деревянной ноги по полу, дверь приоткрылась, обдав Чарли теплым чадом, и наружу выглянул Билл, как всегда хмурый и лохматый. Взгляд его уперся в Чарли, спустился к корзине с провизией.

— А-а, племяш, — протянул он таким тоном, словно они с Чарли расстались час назад. — Давай в дом.

И он исчез внутри.

Чарли, вполне привыкший к светским манерам родича, последовал за Колченогим.

Здесь его ждало внезапное открытие. Для начала в доме было жарко натоплено. Очень жарко, так что Чарли моментально вспотел. Он сдернул с головы кепку и принялся торопливо стягивать теплую куртку и свитер, чтобы окончательно не сопреть в таком тропическом зное.

Так расточительно относиться к углю было совсем не в обычае Билла. Он-то знал, что топливо следует беречь до времени, когда придет настоящая зима.

Однако, пройдя из крошечной, заставленной всяким скарбом передней в комнату, Чарли сразу понял причину такого роскошества. Топчан, на котором обычно спал Билл, был передвинут от стены к очагу, где жарко алели угли. А на топчане, укрытый по грудь одеялом, лежал незнакомый Чарли человек. И был он, судя по всему, без сознания.

— Это кто? — изумленно спросил Чарли.

— А пес его знает, — ответил Билл, отирая пот с лица. — Я его поутру выловил. Лодка уже на треть водой наполнилась, а он вот так вот лежал, чуть за борт не свешивался. Ну, я его на буксир подцепил, дотянул кое-как до Китовой отмели. Как раз прилив пошел, так я его к себе в лодку перевалил. А его посудина так и осталась. Потонула уже, поди.

— А как ты его сюда-то дотянул? — удивился Чарли. — В дом?

— А как груз: в сеть закутал, канат прицепил да на лебедке поднял, — хмыкнул Билли. — А после на тачке. Думал, кончусь по дороге. Такой бугай. Знал бы, что ты заявишься, внизу бы подождал.

Он указал на сваленное в углу мокрое тряпье и пузатый черный чемоданчик.

— Вон его шмотки да сумка. После посмотрим, кого нам судьба подкинула. И одежу еще развесить надо.

— Мама тебе припасы прислала, — сказал Чарли. — Надо бы поднять. Сыро да и дождь может пойти.

— Золотая женщина твоя матушка, — пробормотал Билл. — Не то, что прочие подлые бабы. Сейчас я лекарство ему заварю, чтоб настоялось, и выйдем.

Он снял с крюка над очагом закопченный чайник, крышка которого уже подпрыгивала, и залил кипятком пахучее травяное месиво в котелке. Накрыл крышкой, завернул в старый шерстяной шарф.

— Потопали, племяш.

Провозились они час, а то и больше. Пока подняли припасы на утес, пока Чарли сделал несколько ходок через пустошь к дому и обратно с тачкой, пока они распределили, какое добро в амбар, какое в тепло…

Словом, когда они наконец закончили работу, уже вечерело. Чарли понял, что вернуться засветло на Донрей не выйдет, а плыть по темени желания не было. Да и опасно.

— Оставайся, — велел Билл, поводив носом на сгустившийся над пустошью туман. — Спать только на полу придется. Если бы лето, можно и по соседству кровать найти, но сейчас там не протопишь.

Чарли вовсе не горел желанием ночевать в заброшенном доме, потому без колебаний согласился на «на полу». Не в первый раз-то, зато в тепле. А если Билл будет в настроении, то, может, и расскажет про свои злоключения в далеких краях. Рассказы эти были грубоватыми и чаще всего с грустным финалом, но Чарли слушал жадно: ведь говорилось про те места, где ему вряд ли удастся побывать.

Они убрали тачку, закрыли амбар и направились в дом. Войдя внутрь, дядюшка присвистнул.

— Вот так так!

Выловленный из моря ожил. Сидел на топчане, кутаясь в одеяло и вытянув ноги к углям, и преспокойно дул из жестяной кружки ту самую вонючую жижу, которую ему заварил Колченогий.

Сейчас Чарли вполне мог понять, отчего дядюшка обозвал свой улов «бугаем». Мужчина и впрямь был комплекции крупной и роста изрядного. Щеки у найденыша раскраснелись: то ли от очажного жара, то ли от выпитого настоя. Стрижен он был по-модному, как приезжие туристы, однако всклокочен и давно небрит. Завидев, что вернулись обитатели жилища, он встал, громко шлепнув босыми пятками по полу, и слегка поклонился:

— Генри Доусон, — представился он, широко и весело улыбнувшись. — Кого тут благодарить за спасение?

— Удачу свою благодари, — отозвался Билл, недоверчиво оглядывая «бугая», — за то, что я сегодня на воду выполз. А еще за то, что трос под тобой не оборвался, когда я тебя на лебедке тянул...

— Ого! — выпалил Генри Доусон. — Аж целая лебедка! Как же я много всего пропустил! Это надо отметить…

Он ринулся в угол и, щелкнув замком чемоданчика, извлек оттуда бутыль темного стекла с дубовым листом на этикетке.

Колченогий понимающе ухмыльнулся. Вечер становился все занятнее.

Чарли помог дядюшке с ужином. Начистил и подвесил в котелке вариться картошку с луком, пока Билл и новый знакомец ломали сырные лепешки и нарезали сыровяленую колбасу. Расселись вокруг старого стола. Чарли устроился у самого окна: здесь было не так жарко, от рамы ощутимо поддувало. Уже стемнело, и сквозь запотевшее стекло едва виднелся мрачный силуэт часовни.

За столом разглагольствовали.

— Откуда ж ты такой взялся? — спрашивал Билл, подцепляя острием ножа колбасный круг.

Генри Доусон, чье лицо покраснело еще сильнее, ответил не раньше, чем наполнил миску дымящимся картофелем и, полив его маслом, отправил в рот сразу целый клубень, даже не подув. И как язык не обжег!

— Из Йогрейна плыл, — пробормотал Доусон сквозь набитый рот и глотнул коричневого пойла из стакана.

— Чего?! — изумился Билл.

Йогрейн был главным городком архипелага Малые Камбры, который лежал к северо-востоку от Донрея и формально относился к Сконнии, а по сути из-за отдаленности жил словно бы сам по себе. Вокруг был лишь открытый океан, а еще дальше тянулась норландская Цепь.

— В одиночку на такой посудине из Йогрейна? По осени? Ты дурак, что ли? — напрямик брякнул Колченогий.

— У меня мотор был подвесной, — ответил Генри, снова забрасывая в рот картошку, будто уголь в топку.

Билл присвистнул. Подвесной мотор был штукой новомодной и дорогой. Такие ставили всякие богачи, желающие показать, что знают толк в последних технических достижениях. Обычные же люди довольствовались либо паровым двигателем, либо парусом и веслами. Это какую же они важную рыбу выловили?

— Я на спор плыл, — пояснил Генри, заметив, как вытянулись лица у его собеседников. — По заданию редакции. И мотор был редакционный, и сама лодка. Новая конструкция. Дешевле и проще, чем прежние. Полевые, точнее водные, испытания...

— Так вы журналист? — и Чарли уставился на Доусона с удвоенным интересом. Он никогда не видывал настоящего журналиста. Это ж почти писатель...

— Вроде того, — вяло кивнул Доусон. — Печатаюсь, бывает.

Чарли только собрался поинтересоваться, в какой именно газете, но дядюшка его задвинул.

— И где ж твой мотор? — с ехидцей вопросил Колченогий Билл. Его, видать, отчего-то изрядно уязвил тот факт, что кто-то может запросто рискнуть жизнью и отправиться в такое идиотское путешествие.

Генри Доусон помрачнел.

— Утопил, — признался он. — Еще до того, как лодка стала воду набирать.

— Экий ты растяпа. По шее от начальства получишь, поди?

Доусон кивнул с унылым видом, но тут же вновь расслабился и повеселел.

— Прежде чем получить, с ним еще свидеться надо. Телеграмму бы отстучать: где я, как я. Жив ли? Есть здесь телеграф?

— Есть, да не здесь, — сварливо ответил Билл. — На Донрей надо добираться. Но ты кругом везучий, паря: вот племяш мой завтра поутру домой отбывает. Доставит тебя в лучшем виде без всякого подвесного мотора. Целенького и сухенького.

Генри Доусон только ухмыльнулся и вновь наполнил стаканы.

Спать улеглись поздно. Генри, вернув законному владельцу топчан, устроился на тюфяке перед медленно остывающим очагом: видно, и по сию пору никак не мог по-настоящему согреться. Чарли, поразмыслив, составил вместе стулья и табуреты, накрыл пледом и улегся, положив под голову свернутую куртку. Колченогий, уговоривший за беседой большую часть содержимого бутыли, заснул почти сразу. Доусон же еще поворочался, словно желая угнездиться поудобнее, но в конце концов тоже притих.

Чарли, намотавшийся за день, смежил веки и впал в то тягучее состояние разума, когда вроде бы и уже и не бодрствуешь, но и никак не провалишься в сон. Мускулы ныли, в голове же бродили странные образы: Тим ловит брошенную над столом монету, Кег тычется мордой то ли в его щеку, то ли в тарелку с яичницей, Судья, совсем такой как раньше, рассматривает золотой кругляш под лупой, а дождь стучит по вереску на пустоши, и фонарь над морем то загорается, то гаснет, помигивая в такт визгливой песне ветра…

…Когда он вынырнул из муторной дремы, вокруг стояла темнота. Угли в очаге совсем погасли, и в комнате уже посвежело: осенняя непогода быстро изгоняла тепло. Доусон лежал недвижно, Билл на топчане всхрапывал на разные лады: то резко, аки рыкая, а то с мелодичным присвистом. Чарли зевнул и повернул голову к окну.

Сквозь стекло, по запотевшей глади которого дорожками стекали капли влаги, пялилось лицо. Бледное, с несообразно длинным подбородком и провалами глазниц, оно почти вплотную приникло к раме, кривясь в уродливой гримасе.

Чарли вздрогнул и резко сел. Задел пяткой стоявшие под стулом сапоги, и те упали, шлепнув по полу. Лицо сгинуло.

Билл всхрапнул невпопад, заскрипел зубами, но не проснулся. Доусон слегка приподнялся на локте, обратив к Чарли взъерошенную голову.

— Ты чего? — прошептал он. — Сон дурной приснился?

Осипший голос его звучал заспанно и обыденно. Чарли, преодолев жуть, вновь взглянул на окно. За стеклом виднелась муть тумана, сквозь которую привычно проступала часовня. И Чарли вдруг вспомнил, что где-то там, во тьме, лежит старое кладбище.

— Приснился, — пробормотал он, искренне надеясь, что говорит правду.

Глава 5. Дуэль по-донрейски

Лодка чуток порыскивала, но Генри Доусон каждый раз выправлял ее сильными гребками. Журналист, казалось, совсем оправился и от путешествия, едва не стоившего ему жизни, и от посиделок у спасителя. По-прежнему помятый и небритый, но в высохшей за ночь над очагом одежде Доусон смотрелся весьма деловито. Разве что пошмыгивал носом и пониже натягивал на уши вязаную шапку.

Чарли, отставленный от работы, сидел на корме, считай пассажиром, в кои-то веки просто любуясь видом. А посмотреть было на что.

Поутру острова тонули в сыром тумане, но к завтраку развиднело, небо внезапно засияло пронзительной синевой. День предстоял погожий, точно в конце лета, солнце высверкивало на волне, заставляя щурить глаза. Чайки радостно вопили.

Доусон, распоряжаясь в жилище Колченогого, словно у себя дома, встал первым с утреца пораньше, отыскал на полке кофе и колотый сахар, а в корзинке яйца, так что к моменту, когда Чарли разлепил веки, на сковороде шкворчала и пузырилась яичница, а из кофейника была готова выплеснуться пышная пена. Впрочем, добровольный повар не позволил ни кофе сбежать, ни яичнице сгореть. Видать, не впервой кухарничать.

Билл продрал глаза последним и, зевая, сел к столу. Смурной и чуток отекший после вчерашнего, он не стал даже выползать на улицу, когда Доусон и Чарли распрощались и отправились на берег.

Чарли невольно все поглядывал по сторонам. Ночной испуг вроде сгладился, и при солнечном свете уродливое лицо казалось сонной фантазией, но все равно в который раз подумалось: каково оно здесь живется Колченогому, в полном одиночестве, когда ночь вот так запросто пялится в окна.

Занавеску бы, что ли, повесил. Или ставни починил.

— Паруса-то нет? — весело спросил Доусон, когда они спустились по скальной лестнице к лодке. — Пролюбили, что ли?

Чарли грустно вздохнул. Именно что пролюбили. Парус требовал основательной починки после недавнего мальчишника, когда они всей компанией сдуру решили устроить ночные лодочные гонки в бухте. Отец про такое безобразие пока и не знал еще. Мама возьмется за шитье только, когда управится с другими делами, так что Чарли вынужденно упражнялся в гребле. А то сейчас бы как пошли с попутным-то ветерком...

Доусон и впрямь знал толк в моряцком деле и сам предложил помощь. Без труда сориентировался в направлении и, усердно работая веслами, попутно задавал Чарли вопросы об островном житье-бытье.

Особенно его впечатлил маяк. Доусон даже перестал грести и, опустив весла в воду, словно зачарованный, следил за чайками, что, распластав крылья, парили в чистом небе над старой башней.

До берега добрались без приключений. Доусон помог Чарли вытянуть лодку повыше на гальку, дождался, пока тот отнесет весла в старый сарайчик у скалы, и они вместе побрели к тропинке.

Свой черный пузатый чемодан журналист тащил, оберегая от брызг воды.

Тропа от причала кое-где делалась совсем узкой, так что идти можно было лишь поодиночке. В особо неудобных местах были протянуты веревочные перильца (не то что на Рейе), и Чарли, поднимавшийся первым, то и дело вцеплялся в канат, чтобы не сверзиться на спутника.

— О! — внезапно услышал парень за спиной голос Доусона и, обернувшись, обнаружил, что тот указывает на крошечный кустик, прилепившийся высоко над головой на казалось бы совершенно отвесной скале.

— Алый вереск, — сообщил журналист. — Или багряница подветренная.

— Он самый, — улыбнулся Чарли. — Кровавая трава по-нашему.

— Я уж думал, она по островам не растет давно. На материке ее не встретишь вот так запросто, рядом с людским жильем. Ботаники с ног сбиваются, чтобы добыть экземпляр для гербария.

— Она и здесь редкость, — вспомнил Чарли тот давний случай, после которого и началось знакомство с Судьей. — Разве что там, на пустоши, есть островки…

Не желая отрывать руку от перил, он кивком обозначил направление вглубь острова. Они снова продолжили подъем.

— А ты знаешь, что ее нельзя срывать? — с внезапной обеспокоенностью в голосе спросил Доусон. — Это ведь заклятая трава троу.

И Доусон продекламировал чуть нараспев, с ироничным подвыванием:

Три вещи, приятель, творить не моги,

Чтоб троу не взяли тебя во враги.

Чтоб после не плакать о гадкой судьбе,

Не лазь по каирнам, молчащим во мгле.

Чтоб после твоим не недужить ногам,

Не смей в полнолунье бродить по кругам,

И помни: боишься за цельность башки?

Не тронь багряницы, чьи корни крепки!

А коли нарушишь последний запрет,

Пощады не встретишь за давностью лет.

Ни в жизни, ни в смерти, ни в ратной борьбе

Удачи вовеки не будет тебе.

Чарли кивнул с вежливой улыбкой, слушая отрывок из старинной баллады, в исполнении Доусона приобретшей удивительно заунывное звучание. Вот только сочинили сие замаскированное под простонародную речь творение вовсе не на Донрее. Сэр Какой-то-там написал, материковый, в начале века, лет девяносто назад. Чарли, помнится, читал в школьной хрестоматии. Сами-то местные в те поры говорили не на шершавом дорни, а на островном языке, оставшемся от сконнов и норландцев, которые до Железной войны правили островами. Сейчас-то этот резкий язык почти что ушел вместе со стариками: Миу и дед еще могли припомнить и связать фразу-другую, родители Чарли знали лишь отдельные словечки, а сам парень и вовсе ни бельмеса не понимал, как и его ровесники.

Так что Доусон зря старается, декламируя поддельные стишки: Чарли уже не верил в такие сказки. Сколько лет минуло с того дня, как Тим Перриш спустился по обрыву и надрал для господ букет багряницы. И что? Тим жив-здоров, ремесло толковое освоил и в ус не дует. Он и не слышал, поди, какую такую траву дергал, потому как в учебники редко заглядывал, да и родня у него несуеверная.

А с другой-то стороны, внезапно проснулся в голове въедливый голос, ведь Тим не для себя ее сорвал. Для мисс Фенн, что после стала миссис Бельфор, а та ее и брать-то не стала, почти сразу отдала... Не для себя, на заказ...

И ведь все пошло наперекосяк. Не сразу и даже не через год. Но ведь все разлетелось вдребезги.

Ну, уж не троу в том замешаны, осек себя Чарли. Виноват шторм, и взорвавшийся паровой котел, и те придурки в Колвернессе. И жадная дальняя родня, и...

— Ты чего, приятель? — спросил Доусон, встав за спиной Чарли. — Что замер? Неужто подурнело от высоты?!

Чарли помотал головой, словно надеясь вытрясти из нее странные мысли.

— Ничего, — пробормотал он. — Все путем.

— Тогда топай живее, — вновь улыбнулся Доусон. — Время перекусить, знаешь ли...

Знал ли Судья, что багряницу нельзя срывать?!

Чарли вспомнилось как ругалась Миу, когда он рассказал дома про встречу на обрыве. Весь вечер она поминала сопляков, что позабыли и правила, и всякую осторожность. Именно она, не на шутку распалившись, отправилась тогда в усадьбу потолковать с лэрдом, забыв про ревматизм, а Чарли просто увязался следом из любопытства. Прочие же взрослые лишь головами покачали.

Он тогда так и не узнал, о чем именно говорила разъяренная старушенция с лэрдом Гилмором: из кабинета его быстро выперли, и он, изумленный размерами и убранством дома, отправился гулять по первому этажу.

Да и забрел в библиотеку. Судьба, как говорится.

Они поднялись на утес и побрели по дороге к Бруинн Бар, оставляя за спиной маячную башню. Генри Доусон все оглядывался, словно разрываясь между желанием немедленно осмотреть маяк и зовом пустого желудка.

Деревня встретила странным безлюдьем по окраинам: никто не возился у домов, не копался, сжигая ботву, по огородикам. Зато издали, от паба Слабой Джейн доносился гомон, из которого иногда громкими всплесками выбивались отдельные раздраженные голоса.

Что такое стряслось? Чарли, встревоженный, прибавил шагу, и вскоре они выбрались за поворот, прямо к площади, на которой располагались почтовое отделение, лавка всякой всячины и паб — три оплота цивилизации Бруинн Бар.

Здесь собралось полным-полно народу, плотной стеной перегородившего улицу. Чарли уперся взглядом в спины, пытаясь понять, что такое невиданное произошло, и как преодолеть это живое препятствие.

Из толпы вынырнул Питер Фейрли, младший сын той самой не дождавшейся Колченогого невесты, смуглый юнец лет шестнадцати, любитель все узнавать первым.

— Новость знаешь? — выпалил он, едва завидев Чарли. — У Рыжего Эда барана зарезали! Того, племенного!

Чарли остановился, как вкопанный. Новость и в самом деле была потрясающей. Племенной баран Рыжего Эда был поистине легендой Бруинн Бар. Огромный круторогий красавец с тонким мягким руном, вьющимся черными колечками, славился злым, точно у беса, нравом и умением зачинать отменное потомство.

Эд мог бы и не заводить себе целое стадо: достаточно было одного породистого производителя. Все окрестные фермеры в очередь записывались, чтобы трудолюбивый баран оприходовал овечек. Деньги в хозяйский карман текли потоком. И вот кто-то этот благодатный ручей перекрыл навсегда.

— А чего ж такое столпотворение?

— Так Эд клянется, что это Фицпатрик его животину порешил. Вроде как в отместку за овец, что Эд угробил. Ты что, не слышал?!

Чарли только помотал головой. Вот так, съездишь на денек по делам и все интересное пропустишь.

— Сейчас боем решать будут!

У крыльца паба загомонили. Питер тут же насторожил уши и ввинтился обратно в толпу, желая быть в центре событий.

— Что приятель, драчка намечается? — поинтересовался Генри, с живостью взирая на собрание, из глубины которого доносились вопли и ругань спорщиков.

— Да тут скорее орда… ордалия то есть, — вздохнул Чарли, и журналист вскинул брови, то ли почуяв интересную историю, то ли просто удивившись, что деревенский парень знает умное книжное слово. — Поединок. Это когда ни одна сторона себя виноватой не признает, а доказательств нет.

— Серьезно?! Судебный поединок?! — впечатлился Доусон, но тут же вспомнил о насущном: — А как бы все же добыть добрую кружку кофе и сэндвич с ветчиной?

— Боюсь, пока никак, — ответил Чарли, уловив в гуле голосов прокуренный бас Слабой Джейн.

— Тогда давай посмотрим представление, — предложил Генри Доусон и, прежде чем Чарли успел ответить, решительно постучал ближайшего фермера по плечу: — Позвольте, уважаемый.

Тот, слегка оторопев при виде внушительной фигуры Доусона, отступил, чем и воспользовался журналист, сопроводив свое продвижение благодарственным кивком. Чарли, торопливо следуя за таким вежливым тараном, вскоре уже стоял в первом ряду. Здесь и впрямь готовились к поединку, и, судя по всему, он быстро грозил перейти в банальное мордобитие.

На одном краю площади (в правом углу ринга, как написал бы спортивный обозреватель) на ступеньке паба с самым решительным видом стояли владелец безвременно погибшего барана Рыжий Эд и его сыновья, такие же рыжие и коренастые. Каждый из этой огненной четверки и сам бы стал отличным бойцом, но сейчас все они выполняли лишь роль тренерской бригады. А в центре компании ждал, нетерпеливо переминаясь, мрачного вида тип шести с половиной футов ростом, с лысой башкой и перебитым носом. Джон Перриш, дядя Тима, моряк и первейший забияка всея Донрея, чей вспыльчивый нрав и тяжеленные кулаки давно стали притчей во языцех для северного побережья. Как же невовремя он вернулся из рейса, подумал Чарли, невольно косясь на ступени почты, где обустроила лагерь противная сторона.

Сэм Фицпатрик решил драться сам. Высокий и костлявый, он презрительно жег глазами противника, в то же время, словно от слепней, отмахиваясь от женской части семьи: испуганной жены и дочери, высокой девушки с унылым и густо засыпанным веснушками лицом.

С девицей сей (ее звали Энн) Чарли в младшем классе год сидел за одной партой, и вредина постоянно тыкала его карандашом под ребра. На счастье Чарли на следующий год Фицпатрик дочурку в школу не отдал: на маслобойне требовались рабочие руки. Он вообще был прижимист и почти никогда не нанимал работников, а ежели и брал кого по великой нужде, так платил мало, норовя выгадать на каждой мелочи. Одно слово, кейрец, там все со жмотинкой.

Рыжий Эд с Фицпатриком не ладили давно. Постоянно лаялись из-за границы выпасов, из-за потрав и заблудившейся скотины. И вот она, последняя капля, переполнившая чашу взаимного терпения. Кровавая капелька...

А сейчас пущенной крови и выбитых зубов будет в достатке. Джон Перриш своего не упустит.

Правила такое дозволяли, и, без сомнения, Джон, старинный приятель Рыжего Эда, сам напросился отстаивать честь и интересы дружка, но все равно выставлять против обычного человека прожженного драчуна, чья слава бежит в прискок впереди него самого, казалось Чарли малость неправильным.

Он поискал глазами констебля, но Беккета и след простыл. А ведь обычно все дни здесь проводит, принимая письма и продавая газеты (констебль заодно исполнял обязанности почтового служащего)…

— Извините, а любой может участвовать в мероприятии? — громко спросил Доусон. — Или только местные уроженцы?

У Чарли, как говорят в плохих романах, аж челюсть отвисла. Вся толпа воззрилась на Доусона с изумлением и интересом. Фицпатрик вытаращил глаза.

Джон Перриш окинул возможного соперника оценивающим взглядом.

— Так-то любой, — одобрительно хмыкнул он. — Ежели настрой имеется. А ты кто? И какие резоны у тебя к этому делу?

— Зовут меня Генри Доусон, — представился журналист. — Интереса и корысти у меня здесь нет. Просто завидев такую роскошную фактуру, как ваша, не могу устоять перед желанием поучаствовать в поединке, тем более что весовые категории наши пребывают в большем соответствии, чем у вас и вашего вероятного противника...

— Что он такое говорит? — озадаченно спросил моряк у своей компании.

— Что у тебя рожа булыжника просит, — заботливо перевел дядюшке Тим, который, сложив руки на груди, подпирал стенку паба.

Перриш довольно осклабился. Казалось, именно этого он и ждал.

— Так иди сюда! — возгласил он на всю площадь. — Я тебе щас нос подправлю! А то слишком прямой!

— Обождите! — встряла Слабая Джейн. — А Фицпатрик-то согласен?

Вопрос был резонным. Все посмотрели на Фицпатрика. Тот, совершенно обескураженный таким поворотом дела, стоял столбом, не подавая голоса. Веснушчатая дочка его пялилась на Доусона так, как, наверно, не пялились на своих благородных спасителей и прекрасные девы в рыцарских романах. А вот женушка Сэма сумела-таки взять себя в руки.

— Почем? — быстро спросила она, окинув нежданного бойца цепким взором.

— А задарма, — весело отозвался Доусон. — Коли выиграю, так пивка поставите. Сойдет?

Фицпатрик придушенно кивнул, пораженный тем, что кто-то собирается подставить физиономию под кулаки Задиры Перриша добровольно и даром. Получив согласие, новоиспеченный поединщик первым делом вручил Чарли черный чемодан. У парня от внезапной тяжести аж рука заныла.

— Держи крепче, — велел Доусон. — Не отдавай никому и наземь не бросай. Ценное.

Журналист избавился от куртки и теплого пиджака, сложив одежду на крыльцо почты, покачал головой туда-сюда, разминаясь, и размашисто, точно здоровенный дворовый кот, потянулся.

— Ты где его такого взял? — прошипел в самое ухо Чарли Питер Фейрли, таинственным образом возникая за спиной.

— Колченогий из моря выловил, — шепотом ответил Чарли.

В центр площади тем временем выбрался степенный усач Дэвид Грэм, единственный на Донрее ветеринар и большой почитатель бокса. Он даже в Колвернесс не ленился ездить, когда там проводились бои на Серебряный кубок. Кого как не его и назначать судьей на бой?

Четким жестом Грэм вызвал бойцов на середину и поставил друг напротив друга, на расстоянии вытянутой руки.

— В пах и по коленкам не бить, глаза не давить! — возгласил он краткие правила донрейского судилища. — Лежачего ногами не пинать. Бой до той поры, пока одна сторона не признает поражения. Или ежели пока кто не свалится. Готовы?

Перриш и Доусон согласно кивнули, кидая друг друга вызывающие взоры. Рук на поединке не пожимали: не принято. Как говаривали, однажды во время приветствия один боец извернулся и сломал противнику запястье.

— Начали!

Он еле успел договорить, как Джон Перриш ударил. Резко, выбросив правую руку чуть ли не в дюйме от корпуса судьи, едва успевшего отскочить. Удар достиг цели: кулак врезался в плечо Доусона, заставив журналиста податься назад.

Не тратя времени, Задира рванул вперед, но Доусон уже собрался и успел отшатнуться от метящего в нос кулака, и в свою очередь достал Перриша в корпус. И, видать, достал сильно, потому как тот крякнул и покраснел лицом.

Теперь противники кружили друг против друга: Задира, уверенно поигрывая кулаками и то и дело делая легкие обманные движения в стороны; Доусон, плавно, словно лениво накатывающая на берег волна. Только суженные глаза выдавали, как пристально он следит за соперником.

— Ишь текучий какой, — пробормотал кто-то в толпе. — А так и не скажешь.

Перриш, решив, что достаточно рассмотрел противника, вновь атаковал. На сей раз с продумкой: ударил сначала в руку, чтоб отвести кулак, и сразу попытался прорваться правой в открывшуюся прореху.

И нарвался в ответ на жесткий удар снизу в челюсть. Никто и не понял толком, как оно получилось: вот Доусон ушел от противника, разгадав маневр, вот присел, вот шагнул вперед. А вот Задира валится наземь, словно уроненный грузчиком куль.

Грэм тут же воздвигся над ним, начав вести счет. Тим и Рыжий Эд бросились вперед, готовые, если надо, помочь, но Перриш поднялся сам, пусть и слегка пошатываясь. Улыбнулся, отерев кровь из задетой губы, сплюнул и шагнул вперед.

Доусон мгновенно вскинул руку, встречая упрямца...

На толпой грянул выстрел. Все разом замерли, втянув головы в плечи, а после дружно обернулись.

В проулке стоял констебль Беккет, воздев к облакам руку с табельным револьвером. А рядом высилась тощая мрачная фигура Фрэнки Тарлтона, взиравшего на все собрание с откровенно высокомерной физиономией. Секретарь и дворецкий кутался в короткое пальто: воротник поднят, все пуговицы застегнуты. Голова, однако, оставалась непокрытой, и ветер свободно рвал вьющиеся волосы Фрэнки. Он терпеть не мог шляпы.

Значит, констебль не стал в одиночку идти против толпы, а сразу, как только потянуло жареным, бросился в Гилмор-корт за инструкциями, понял Чарли. Что ж, тактика себя оправдала: бойцовский пыл спорщиков при появлении представителя власти (и представителя лэрда) поугас. Теперь можно было надеяться, что все решится по закону.

— Добрый день, джентльмены. И дамы, — Фрэнки подчеркнул голосом неодобрение того факта, что представительницы прекрасной части человечества утрудили себя присутствием на поединке. — Мистер Беккет доложил мировому судье о вашем овечьем преступлении. Судья Гилмор крайне рекомендует сторонам дела воздержаться от выяснения правоты мордобоем и прочих архаичных обычаев…

Он вперил пронзительный взор сначала в Рыжего Эда, затем в Фицпатрика. Чарли поежился: Фрэнки когда был не в настроении, мог вполне соперничать магнетизмом взгляда с василиском.

— Преступление будет тщательнейшим образом расследовано, — продолжил Фрэнки. —Разбирательство судья назначает на вечер воскресенья, во дворе Гилмор-корта.

Слова Тарлтона вызвали взволнованное перешептывание в толпе. Если судья будет разбирать дело, то ему поневоле придется выйти на люди...

— К этому времени констебль спокойно изучит все обстоятельства. В помощь ему судья придает, — Фрэнки обвел взглядом толпу, — мистера Чарльза Прауда. Разумеется, с его согласия и за положенное законом вознаграждение.

Чарли не сразу и сообразил, что речь идет о нем, пока Питер не толкнул его локтем. Он помощник констебля?! Ой, как разозлится отец! А с другой стороны, деньги, они лишними не бывают...

— Стороны могут также готовить свои доказательства и возражения, — добавил Фрэнки. — А сейчас констебль Беккет предлагает всем вернуться к мирной жизни и не искушать его терпение. Тюремная камера в участке маленькая и сырая. Сидеть в ней осенью весьма неуютно. Учтите это, джентльмены.

Он вновь повернулся сначала в сторону Рыжего Эда, который угрюмо кивнул и шлепнул Перриша по плечу, призывая расслабиться; затем уставился на растерянного Фицпатрика с женой и дщерью.

Народ внял и потянулся прочь. Чарли внезапно увидел отца: тот стоял в проулке, раньше скрытый за людскими спинами. Филипп Прауд кивнул: сюда, мол, иди.

— Мистер Прауд-младший, задержитесь, — все тем же размеренным, не терпящим возражений тоном сказал Фрэнки. — Констебль объяснит ваши обязанности.

Чарли остановился. Отец поджал губы, но ничего не сказал и, махнув рукой, пошел домой. Вскоре на площади остались четверо: мрачный Фрэнки, переминающийся с ноги на ногу Беккет, сам Чарли и Генри Доусон, неторопливо натягивающий одежду. Доусон выглядел вполне довольным собой и мирозданием, даже насвистывал сквозь зубы что-то веселенькое.

— Что ж, Беккет, происшествие, конечно, неприятное, — наставительным тоном проговорил Фрэнки. — Отнеситесь со всем вниманием. Лэрд Гилмор на вас рассчитывает. Осмотрите павший скот, опросите обе стороны. Чарли вам пригодится: он юноша наблюдательный. Ваша же основная задача: следить, чтобы эти молодчики не подожгли друг другу фермы и не изувечили друг друга до суда…

Беккет кивал, явно радуясь, что есть кто-то способный направить его в расследовании. Должность констебля в Бруинн Бар требовала скорее физической силы и выносливости, чем навыков следопыта: все происшествия ограничивались разве что пьяными драками, мелким воровством да мальчишескими проделками. А убийство племенного барана, многократного победителя овцеводческих выставок, было преступлением серьезнейшим, нарушившим равновесие всей общины. Так что Беккет здраво опасался и был рад руководству.

— Теперь вы, — Фрэнки обернулся к Генри Доусону. — Я Фрэнсис Тарлтон, секретарь и доверенное лицо лэрда Гилмора. Вы, собственно, кто?

— Генри Доусон, — в который раз представился тот. — Журналист. Пишу путевые очерки для «Северной звезды».

— Под псевдонимом Генри Молоток? — прищурился Фрэнки.

— Читали?! — оживился Доусон.

— Имел такую неосторожность, — ответствовал Фрэнки и тут же перешел в наступление. — Откуда вы знаете Фицпатрика?

— Первый раз в жизни видел.

— Так отчего же решили принять его сторону?

— А я не принимал ничьей стороны. Видите ли: я донельзя азартен, — признался Доусон. — Не могу пропустить случая подраться и проверить свои возможности. А здесь такой колоритный персонаж, что кулаки зачесались неимоверно… Грешен, не устоял.

— Не могу одобрить такого поведения, — сурово произнес Фрэнки и тут же добавил: — Где вы собираетесь ночевать?

— Да я здесь планировал, — и Доусон указал на двери паба.

— Желаете продолжения вечеринки? — Фрэнки то ли улыбнулся, то ли поморщился. — Джон Перриш не зря носит прозвище Задира. Спокойной жизни здесь не выйдет. Будете каждый раз прорываться в комнату с боем. Притомитесь.

— Ну, может, тогда я смогу снять у кого-то жилье на пару дней?— и Доусон с надеждой поглядел на Чарли. — Я собирался здесь немного задержаться.

— Я бы с радостью,— ответил тот. — Но решает отец, а он не любит людей с большой земли.

Это было чистой правдой. Отец не переваривал туристов и всяких прочих «бездельников» с материка. Наверно, оттого и не отпустил Чарли в школу в Колвернессе, даже когда Судья предложил оплатить обучение...

— А, может, поищем какую одинокую вдовицу, которая сдает комнаты, — начал Доусон.

— Словом, вы не знаете, где ночуете, — оборвал его Фрэнки. — Значит, поживете в Гилмор-корте. Считайте это приглашением лэрда Гилмора.

— О, я и не рассчитывал,— Генри Доусон изобразил смущение. — Мне, право, неловко доставлять лэрду и вам неудобства…

— Какие неудобства? Взамен жду рассказ о вашем путешествии… Чарли, придешь вечером?

— Это вряд ли, — вздохнул Чарли, возвращая Доусону чемодан. — Я и так потерял вчерашний день. Отец будет недоволен.

— Передай, что завтра ты нужен констеблю. Ты официально нанят на службу до суда. Отпустит. Идемте, мистер Доусон.

Журналист и Фрэнки кивнули парню и отправились прочь из деревни. А Чарли побрел домой выслушивать неизбежные упреки.

Глава 6. Ветер завтрашний, дни минувшие

— Он же обещал заплатить! — привел свой главный аргумент Чарли. — Ты же знаешь, он всегда платит…

— Потому что эти деньги вернутся в его карман нашей рентой! — рявкнул отец.

Чарли сидел на табурете перед очагом и смотрел, как отец раздраженно нарезает круги по комнате. Матушка гремела кастрюлями в кухоньке. Дедушка Джейми, устроившись у самого огня, где посветлее, чинил рыбный сак, ловко орудуя иглой-челноком. Старик был туг на оба уха, и потому залпы семейной ссоры его не задевали. А вот Чарли прятаться было некуда.

Филипп Прауд едва на крик не срывался. Невысокий (Чарли перерос отца на голову) и подвижный, он и всегда-то был скор на брань, а уж тут распалился не на шутку.

— И что такого? — тихо спросил Чарли. — Я принесу домой куда больше, чем ты внесешь плату. За косьбу, за то, что помогал Фрэнки возить припасы и разгружал повозку, теперь еще и за помощь констеблю…

— Да ты готов без всякой платы туда таскаться! — взорвался отец. — Только бы отлынивать от настоящего мужского дела! Ты даже на Рейю одним днем не смог обернуться, лентяй! Овцы без присмотра весь день бродили...

— А что я по темноте должен был возвращаться? — не выдержав, огрызнулся Чарли. — Без…

Он вовремя прикусил язык, едва не ляпнув «без паруса». Если отец прознает про разорванное полотнище, то скандал до ночи не погасишь.

Миу поднялась из глубокого, словно горное ущелье, кресла и, шаркая подошвами, подошла к Чарли. Погладила его по плечу узловатыми, искореженными артритом пальцами.

Миу была старшей сестрой покойной бабушки Чарли по отцовской линии. Сколько ей лет Чарли толком и не знал, но сколько помнил, она всегда была такой как сейчас: сухенькой, сутуловатой, страдающей ревматизмом и порой вспыльчивой, точно пороховой заряд. Прямо как племянник.

— Тошно смотреть мне, Филипп Прауд, как ты бесишься по всякой ерунде, — проговорила Миу.

— А мне тошно смотреть, как этот чокнутый покупает моего сына, точно безмозглого барана! — взвился отец. — И что сын мой учится подражать тому, что его никаким боком не касается! Дались ему эти господские замашки! Эти книжки! Он овцевод!

— Не касается, — проворчала Миу. — Выйди-ка за порог, Филипп Прауд, да нюхни, чем пахнет завтрашний ветер!

С этой многозначительной фразой она потрепала Чарли по щеке и отправилась обратно в кресло.

— Чем пахнет, чем пахнет, — проворчал отец, чуток остывая, — чем всегда. Морем, да торфом, да водорослями и овечьим пометом… Ветер, он завсегда сегодняшний...

Миу только фыркнула и отвернулась к огню, сложив руки на груди, под завязанной плотным узлом шалью из козьей шерсти.

— Вы там угомонились? — матушка показалась из кухни, держа в руке стопку мисок. — Есть идите, спорщики! Ужин!

Все потянулись к столу. Чарли осторожно потряс деда за плечо: тот затягивал узелки на сети и совершенно ушел в работу. Ничто более его ровно бы и не волновало.

Иногда Чарли деду даже завидовал.

— А что такое говорили вчера в пабе про какую-то монету? — спросил отец, когда мама разложила по мискам тушеные бобы с бараниной, и все неторопливо принялись за еду. — Вроде бы ты золотой соверен подобрал на маяке?

Чарли не донес до рта ложку. Вчера, когда он, вырубив вереск на склоне и натаскав для Матильды воды в чан, вернулся домой отсыпаться, отец уже ушел на пастбище. И так и не появился до той поры, пока Чарли не отправился к Колченогому. Рассказать родным о находке парень не успел: надеялся выбрать удобный момент, но история с эдовым бараном смешала все карты.

А молва, пробежав меж людьми, уже вывернула все на новый манер.

— Не соверен, — пробормотал Чарли. — Она старинная и непонятная.

— Покажи! — потребовал отец. — Или ты и ее лэрду оставил?

Чарли молча вытащил золотой кругляш из кармана жилета. Филипп Прауд взял монету двумя пальцами и поднес поближе к керосиновой лампе.

— Смотри, тесть, — громко сказал он дедушке, передавая монету. — Внук твой золотишком разжился, а семье молчок.

Дедушка Джейми склонился над золотым, морща лоб. Пощупал изображения шершавыми пальцами и передал Миу, ничего не сказав. Он вообще всегда был немногословен, будто в противовес зятю.

— Фрэнки говорит, ее нельзя сейчас продавать, — пробормотал Чарли. — Нужно сначала выяснить, какого она времени. Тогда можно выручить гораздо больше, если отыскать знающего человека.

Последнее он придумал только что. Фрэнки не стал ничего объяснять и вообще больше не заговаривал о монете. Врать было противно, но иначе отец будет настаивать на немедленном обращении старого золота в живые деньги, которые можно истратить на хозяйство.

— Прав он, — подала голос Миу. — Смотри, Филипп Прауд, не продешеви. Поспешишь — людей насмешишь.

Как ни странно, мнению Тарлтона отец доверял больше, чем словам лэрда. Он-то ведь не видел, как сонный Фрэнки уныло плетется с угольными ведрами.

— Прибери, мать. Пускай полежит, пока выясняют.

Но мама как и всегда проявила спокойное здравомыслие. Посмотрела на отца, пошевелила ложкой в тарелке бобы и произнесла с задумчивой улыбкой:

— Так как ее без показа разъяснять-то, а Филипп?

И этим вопросом дело решилось. Чарли получил монету обратно с наказом «не посеять» и «не спустить зазря», и спрятал назад в карман с чувством одновременно облегчения и стыда. Вторая маленькая ложь за пару суток далась поразительно легко. Этак он приучится врать без всякого ущемления совести...

Чарли нагнулся над миской и начал ожесточенно бороться с бобами, стараясь не замечать, как Миу посматривает на него с той стороны стола.

После ужина он отправился в хлев посмотреть на коз. Овцы еще вовсю бродили на вольном выпасе, но коз уже загоняли на ночь. Животные лежали после дойки и лишь сонно подняли головы на свет фонаря. Белый козленок, рожденный по весне, ласково заблеял: Чарли прикормил его вкусными хлебными горбушками.

Чарли повесил фонарь на гвоздь, взял вилы и принялся накидывать в загон свежее сено, чтобы завтра с утра не возиться. Разговор с отцом все крутился в голове мельничным колесом. Отец попрекал леностью, но разве ж Чарли когда отлынивал от работы? И разве ж, если человек родился овцеводом, то должен теперь всю жизнь смотреть за стадом? Сиди сиднем и о другом и не помышляй?!

Фонарь плодил уютный полумрак по углам, а вооруженная вилами тень Чарли казалась великанской. В детстве Чарли верил, что в хлеву живет брауни, который присматривает за скотиной, и если исхитриться и получше спрятаться, то можно увидеть, как хлопотливый человечек по ночам справляет работу. Чарли даже, бывало, зарывался в сено, надеясь выследить неуловимого малыша, но всякий раз позорно сдавался дремоте и засыпал.

Вот только здешний брауни наверняка был с ленцой, потому что всю работу они с отцом и дедушкой делали сами. Но бабушки всегда по воскресеньям оставляли в дальнем углу миску с молоком или кусок свежесбитого масла. И оно, как ни странно, всегда исчезало. Кошки, поди, воровали...

— Ежели нарочно караулить, — объясняла Миу внучатому племяннику, пока младшая бабушка намывала Чарли уши с мылом, — то вовек не скараулишь. Они того не любят...

Парень воткнул вилы обратно в сено, перегнулся через загородку и погладил козленка по черному пятну на лбу. Тот в ответ игриво боднулся рожками.

Чарли запер хлев, вложив в скобы прочную доску, и прошелся по двору до ограды. Дом Праудов стоял на самой окраине деревни, и в каменной ограде имелись задние воротца, чтобы выпускать скотину на арендованные у лэрда пастбища. Над пустошью лежала темнота, лишь вдали горел в ночи бессонный глаз Поющего маяка.

— Чем пахнет завтрашний ветер? — спросил Чарли то ли у ночи, то ли у самого себя.

Ответа он, конечно, не ждал. Как ответить на столь странный вопрос? Но когда порыв ночного бриза пронесся над островом, всколыхнув жухнущие травы, Чарли послышался в ночи отдаленный смешок, тонкий и наглый. Возможно, это всего-то задребезжала жестянка из-под консервов, брошенная во дворе, или заскрипели дверные петли, но тревожное воображение парня сразу дорисовало прижатое к стеклу бледное лицо.

Чарли вздрогнул и поспешил в дом.

Все уже разошлись спать. Чарли поворошил кочергой угли в очаге, и те воспряли, зарумянившись. В лицо повеяло теплом.

Парень уселся на низкую скамью, где перед ужином дед Джейми возился с саком. На полу остались до утра моток льняной нити, игла и прочие приспособы. Дед умел плести и чинить сети получше, чем многие, и ему и по сию пору делали заказы рыбаки. Все что-то мастерят, один он такой бестолковый...

— Чарли?

На пороге стояла Миу, уже в полотняной ночной рубахе, с шалью, наброшенной на плечи. Седые волосы были убраны под чепец, завязанный на тесемочки под подбородком.

— Я думал ты спишь уже, — удивился Чарли.

— А я вот никак. Старая стала, ночью маюсь, днем дремлю.

Она прошлепала войлочными тапочками к своему креслу и опустилась в него. Морщась, потерла по очереди запястья.

— Принести тебе «суставного»? — предложил Чарли. В погребе был запасен бочонок на Самайн, и Миу иногда под вечерок поцеживала оттуда по полкружечки, чтобы «кости не ныли».

Но та отказалась.

— Дай-ка мне еще свою монетку, — попросила она.

Чарли достал золотой, и старуха приняла его на ладонь и осторожно потянула шею поближе к свету углей, близоруко всматриваясь в портрет древнего короля. Очки, подумал Чарли. Срочно нужны очки. На той неделе найму повозку и потащу ее к доктору, даже если будет ворчать и жаловаться на тряскую дорогу.

— Дурное это золото, Чарли. Бледное. Не людьми делано и не для людей.

Чарли поморгал. Суеверные слова точно взметнули из душевной глубины то тягостное предчувствие чего-то недоброго, что скопилось за два дня. А может, оно и раньше чуялось, да только он старался не задумываться особо…

Миу положила монету на подлокотник кресла и откинулась на спинку, закатив глаза к потолочным балкам. Чарли открыл рот, но она прервала его на полуслове, подняв костлявый палец.

— Обожди, — прошептала Миу, — а то собьюсь и забуду чего. Сейчас, поди, и не вспомнит никто. Джейми вот не вспомнил, я его спрашивала после ужина, пока ты на улице был. Но он тогда в Бруинн Бар и не жил, в море ушел в первый раз, юнгой. Мы с сестрицей, твоей бабкой покойной, девчонками бегали. Мне девять, а ей и пяти не исполнилось...

Она помолчала. Чарли ждал, понимая, что вот-вот последует страшная история, которыми Миу порой баловала его и соседскую ребятню в детстве под Самайн. Они тогда садились вокруг очага на пол и грызли карамельные яблоки и лесные орехи, материковые лакомства, и слушали про троу, которые бродят в ночи по пустошам. А младшая бабушка и мама тоже слушали, пусть и делали вид, что готовят ужин.

Тим, правда, и тогда уже фыркал и недоверчиво морщил нос...

— Тогда вот тоже случилось…

Голос Миу вернул его от вечеров десятилетней давности в настоящее.

— Кевин его звали… а фамилию не вспомню сразу. Рыбачил, а жил на пустоши, неподалеку от Ржавого ручья. Ну, вот он как-то пришел к моему отцу: мол, желает купить пони. У отца были два дикаря на продажу, только изловленные. Неприрученные ведь дешевле стоят, с ними возни больше. Понимаешь?

Чарли кивнул. Тогда, в начале века по пустошам Донрея еще вовсю бегали одичавшие потомки пони, привезенные первопоселенцами с большой земли. Когда-то лошадки остались без людского пригляда после Великого мора, уничтожившего половину населения Донрея, но сумели выжить и расплодиться на воле. Некоторые умельцы брались ловить и приручать «дикарей» под повозку. Прадед Чарли по материнской линии тоже промышлял конским ремеслом.

— Отец и спроси: откуда, мол, у тебя деньги, пропащая ты душа? Он, Кевин-то, вечно перебивался, в долги влезал, потому как за воротник закладывал… А тот и говорит, мол, добрые люди заплатили за работу. Отец насторожился, но виду не подал. Деньги вперед потребовал, а Кевин и протяни две золотые монеты… такие вот самые...

Миу помолчала, будто собиралась с силами.

— Я тогда двор мела, а они неподалеку у ограды стояли. А у меня глазищи вострые были, не то, что сейчас. Все высмотрела. Отец, как увидел золото, так в лице переменился. Иди ты, говорит, со своими бледными деньгами и назад отдай, у кого взял. А ежели узнаю, что ты с ними еще к кому в деревне подкатывал, то не взыщи, по морде получишь… Кевин затрясся весь от злости, выругался, но ушел. Но я любопытная, везде нос суну. Подошла и спросила, что за деньги такие, что и взять нельзя. Отец помялся-помялся, но рассказал.

Мол, слышал от стариков, что, когда троу здесь в одиночку жили, то чеканили монету из особого золота, что сами и добывали. А как троу измельчали да под землю ушли, так они тем золотом начали людскую породу совращать. Мол, встретят на пустоши человека, душой нетвердого, и требуют от него, чтобы услугу какую мелкую оказал, а за работу золото сулят. И коли согласится кто, да золото возьмет, то добра не жди.

— Оно в листья обратится? — с деланной улыбкой проговорил Чарли, вспомнив сказки про то, что любое добро, полученное от жителей пустоши, поутру превратится в черепки или груду палой листвы.

— Ежели бы. Опасное оно. Вроде бы разум оно смущает. Или к раздорам ведет. Это отец толком не знал. Сказал лишь, что подальше от него держаться надобно. Вот и спрашиваю я тебя, Чарли Прауд, где ж ты его по правде взял?

— Да нашел я его! — горячим шепотом ответил Чарли. — У маяка нашел. И не видел ни троу, ни человека. Даже кроликов не видел. Валялась она посреди вереска. Как не взять-то было...

Он осекся, вспомнив, как стучали камешки в ночи. Кто-то бродил во тьме вокруг маяка и был ли то человек или нечисть с пустоши? И что значит «душой нетвердый»? Чарли побоялся продолжать расспросы, словно Миу могла уличить его в чем-то недостойном.

— А с Кевином что дальше было? — спросил он, с замиранием сердца готовясь услышать что-нибудь жуткое.

Но Миу его разочаровала и успокоила одновременно.

— Да кто его знает. Убрался он с Донрея, и никто боле про него и не слышал. Вот только…

Она помедлила, но все же продолжила.

— После того случая начали люди жаловаться: у кого коза пропадет, у кого овца, а то и две. Сначала, думали, вор завелся. А по зиме отец пошел на пустошь, ему как раз пони заказали, и забрел за табуном туда, к озеру. Смотрит, а у подножия броха груда костей и головы бараньи гниющие. А еще… тряпья ошметки окровавленные... женские...

— Но люди ведь не пропадали? — торопливо спросил Чарли.

— Я не знаю. Но мать нас после всю зиму со двора не выпускала. Я ведь про кости случайно услышала. Отец матери рассказывал, а я ж любопытная...

— И что сделали?

— Вроде бы лэрд дал собак из своры, и его слуги с нашими деревенскими бродили по пустоши и торфяникам, но никого не нашли. А после весна настала, и скот больше не пропадал. Все успокоилось, и все про все забыли...

Она потерла подбородок иссохшей, словно цыплячья лапка, рукой.

— Избавиться от нее надо, Чарли, да поскорее. Не место бледному золоту в людском мире.

— Отец разозлится, — пробормотал Чарли.

— Пусть злится. А ты свое дело знай.

— И как избавиться? Назад положить? Найдет кто-нибудь… Разве в море выкинуть?

Чарли представил, как золотой кругляш летит в приливную волну, и передернулся. Жалко, и даже не из-за того, что золото. В монете была тайна, и если он возьмет и вышвырнет тайну в океан, то жизнь снова станет пресной и унылой.

— А Судья что сказал? — спросила Миу, заметив его колебания.

— Что она моя, и что я волен ею распоряжаться, как знаю.

Миу царапнула ногтем профиль на монете и протянула ее парню.

— Верно сказал. Твоя. Ты и решай, Чарли. Пойду я спать.

Глава 7. Помощник констебля

Констебль Беккет толкнул калитку фермы Рыжего Эда и с мрачным видом прошествовал через обширный двор к крыльцу. Чарли плелся за представителем власти, чувствуя себя весьма неловко. Что он, Чарли Прауд, сам теперь в некотором роде лицо должностное, в голове укладывалось с трудом.

— Да что ж я делать-то буду? — спросил он утром, явившись в дом на утесе. — Я ж ничего не умею. Я про расследования только читал...

Против обыкновения разговор происходил на первом этаже. Ради внезапного гостя с материка Матильда открыла малую гостиную и стащила с мебели запыленные чехлы. Окна, однако, были зашторены плотно, и в свете керосиновой лампы лицо Фрэнки Тарлтона казалось неестественно блеклым. Он, окончательно вступив в роль секретаря и представителя, полулежал в кресле, словно вчерашнее появление на публике истощило все его силы, и на вопрос Чарли лишь скривил губы и лениво ответил:

— Говорить и делать будет Беккет. Твоя задача — смотреть и запоминать. Не прибедняйся, это ты умеешь.

Умытый и побритый Генри Доусон, который обретался в кресле напротив и словно бы сделался еще румянее и бодрее, тут же встрял в разговор.

— Ты, парень, представь, будто ты газетный репортер. Они ребята шустрые. Вот, держи.

Он взял со столика блокнот и карандаш и торжественно вручил Чарли, слегка стукнув того карандашом по плечу.

— Нарекаю тебя сэром Чарльзом, Рыцарем Бойкого пера!

Чарли слабо улыбнулся. Развязная веселость журналиста столь резко контрастировала с унынием Фрэнки и общей атмосферой дома, что Чарли сделалось не по себе. Он мельком отметил, что гость, кажется, не слишком удивлен заведенным в Гилмор-корте порядкам. Интересно, беседовал ли он с Судьей? Чарли желал бы еще поразмыслить над этим фактом, но Фрэнки сделал знак ладонью.

— Топай уже. Беккет ждет.

Чарли кивнул, убирая выданные писчие принадлежности в карман куртки. Отточенный грифель карандаша кольнул палец.

Сэр Чарльз, надо же…

Констебля уже дожидались. На крыльце дома, прямо на верхней ступеньке, сидел сам хозяин — Рыжий Эд, рядышком подпирали косяки два его сына: такие же рыжие и угрюмые, как и отец. Старший сын, Джерр, в нетерпении бродил туда-сюда, засунув руки в карманы.

На Чарли все четверо смотрели, как на мошку, что бестолково вьется над головой.

— Вчера прийти не судьба была? — рыкнул Рыжий Эд на Беккета. — Туша же пропадает. И так сплошной убыток...

— А ты его жрать, что ли, собрался? — без всякого уважения буркнул констебль. Беккет был человеком нрава сурового и отличался прямой резкостью языка. — Занят был… за вечерней почтой в город к парому ты, что ли, поедешь? Королевское дело…

Рыжий Эд стиснул зубы и, как видно, готов был послать и почту, и констебля, и саму королеву в долгий и сложный путь, но усилием воли сдержался, не желая налетать еще и на штраф за злой язык.

— Собаки тоже с тухлятины блеванут, — проворчал Джерр. — И шкура, опять же.

— Показывайте, — велел Беккет.

Рыжий Эд встал на ноги и размашисто пошагал в сторону ограды загона. Беккет с важным видом шел рядом, а за ними топали эдовы сыновья. Чарли тащился последним, чувствуя себя собачонкой, сдуру увязавшейся за играющими детьми и убежавшей далеко от родного подворья.

Рыжий Эд тем временем подошел к ограде и сдернул мешковину с туши. Чарли поморщился: зрелище суточной дохлятины внушало закономерное отвращение. Баран таращил в никуда налитые кровью глаза, зубы его страшно скалились.

— Вы здесь его и нашли? — спросил констебль.

— Не, — ответил Джерр. — Подале, на выпасе. Вон, где камни, видишь? Поутру собака залаяла, мы и вышли. Сюда перенесли, чтоб воронье не поживилось.

Он указал пальцем на пустошь.

Чарли присел на корточки рядом с бараном. В читанных романах детективы внимательно осматривали и тело, и место преступления, примечая незначительные детальки. Но что увидит он, неуч деревенский? Куда смотреть?

В широкой ране уже ползали какие-то жучки. Над головой загудели, невесть откуда взявшись, поздние осенние мухи.

— Ножом полоснули, — уверенно произнес над его головой Джерр. — Со всей дури. Фицпатрик завсегда при себе тесак таскает.

— А вы? — проворчал Беккет.

— Что мы? — тут же вскинулся Рыжий Эд. — Не трогали мы его овец! Нужно больно связываться! Он у себя копошился, а мы шерсть после стрижки вычесывали… Нам на следующей неделе партию отправлять.

Беккет еще раз оглядел тушу, задумчиво покусывая губу.

— А на пустошь не пойдете? — спросил его Чарли.

— Что там смотреть? — отмахнулся Эд.

Констебль задумчиво перевел взгляд на выпас. Тащиться полмили до камней ему не улыбалось, но и пренебречь осмотром места преступления было нежелательно. А вдруг лэрд спросит?

— Я дойду, — полувопросительно проговорил Чарли, и Беккет, успокоенный этим заявлением, кивнул.

— Давай. Мы перекурим пока.

Лишенные вожака овцы бродили по равнине и занимались привычным щипанием травы. Джерр, посланный отцом в проводники, прикрикнул на бело-рыжего пса, кинувшегося на Чарли из-за вереска с громким предупреждающим лаем. Пес с рычанием оскалил зубы, но нападать на чужого при Джерре не стал.

— Он и вчера поутру здесь был? — спросил Чарли, наблюдая, как Джерр небрежно ловит охранника за широкий ошейник.

— Он всегда здесь. Когда с нами, когда с батраками, когда и один.

— А как же Фицпатрик добрался до барана?

— Ты меня спрашиваешь? — пожал плечами Джерр. — Сумел, значит. Вот, иди сюда.

Они добрались до груды камней, меж которыми рос очень старый вереск, уцелевший при прожоге пустоши, который здесь делали года три назад.

— Вот, смотри, — Джерр указал на темную землю. — Здесь все в кровище было. Впиталось уже.

Чарли честно уставился в землю. Он в глубине души надеялся, что получится, точно в книжке: отыщется какой-нибудь след или знак. Окурок, или там оброненная приметная пуговица, или еще что-нибудь этакое.

Но качался вокруг вереск, весь в лиловом цвету, вереск старый и вереск молодой, кое-где примятый и истоптанный, с липкими пятнами, на которые присаживались мошки. И более ничего особенного на месте кровавого злодеяния не обнаружилось.

Чарли разочарованно вздохнул и поплелся обратно на ферму.

У Фицпатрика история повторилась с той лишь разницей, что вещественные доказательства предъявляли жена и дочь владельца. Сам Фицпатрик уперся с утреца в город, не желая беседовать с констеблем. Само по себе это казалось подозрительным, но с другой стороны соседи и раньше знавали за Сэмом приступы такой вот гордой придури. Одно слово — кейрец, они там все с приветом.

Дохлятины здесь оказалось побольше. Вечером того дня, когда Чарли отправился на Рейю, Фицпатрик собирал овец в загон, и, не досчитавшись скотины, отправился на поиски.

— Две-то поблизости от фермы нашлись, в овражке, — скупо отвечала его супруга на расспросы констебля. — А вот третья подале, ближе к берегу лежала...

Предъявленные туши выглядели еще гаже, чем эдов баран, но и констебль, и Чарли выполнили долг до конца, старательно оглядев доказательства. Чарли, правда, натягивал ворот свитера на нос и старался дышать пореже.

— Рука, что ли, дрожала, — заметил Беккет, указывая пальцем на горло ближайшей овцы. — С рванинкой резано. Как спьяну. Те-то сильно поровнее будут.

Чарли присмотрелся и впрямь увидел, что края раны словно кромсанные. Сама рана была чистой, без сгустков запекшейся крови. Потеки виднелись лишь на шерсти.

Перебросившись с женщиной еще несколькими вопросами, ничего особо не прояснившими, они распрощались. Чарли напоследок еще раз уточнил, где конкретно лежали убиенные, но более четкого указания не получил.

Выйдя за ограду и протопав по пустоши с полмили, они остановились. Пока Беккет дымил трубкой, Чарли уселся в сторонке на камень и достал блокнот и карандаш. Следовало занести впечатления на бумагу.

— Чего ты строчишь? — поинтересовался констебль.

— Лэрд велел записывать, все, что видели, — пояснил Чарли, не желая вдаваться в подробности.

— А, тогда пиши, — согласился Беккет. — Только толку-то.

Он поглядел на небо, готовое разродиться дождичком, и повыше поднял ворот форменного пальто с нашивками почтового служащего. Знак полицейского он носил на внутреннем кармане — для сбережения.

— Слушай, я пойду покуда. Почту еще два часа назад открывать пора было. Ты ежели чего приметишь, приходи, помозгуем.

И, не дожидаясь ответа, Беккет двинулся назад в Бруинн Бар. Чарли остался сидеть на камне и выводить каракули в блокноте. Почерк у него был прескверный, учительница за это всегда пеняла.

Нацарапав все, что запомнилось, Чарли убрал блокнот и задумался.

По правилам книжного сыска нужно было установить алиби лиц. Вот только как это сделаешь, когда фермы на отшибе, посторонние кругом не шастали, а свидетели с каждой стороны все свои домашние. Не проверишь. Что бы еще придумать?

На ум снова пришла вчерашняя история Миу. А что если и Фицпатрик, и Рыжий Эд здесь вообще никаким боком?! Если все это небывалым образом и впрямь связано с монетой?!

Чарли сдернул кепку и взъерошил волосы, словно надеясь, что к голове прильет кровь, и мозги будут веселее шевелиться. Не прокатило. Тогда он поднялся на ноги и побрел через пустошь к берегу.

Море сегодня снова сделалось унылым. Ветер разгулялся, нагоняя высокую волну, и то и дело окатывал утесы клочьями мутной пены. Вересковые кустики тряслись и гнулись.

Чарли вынул монету из кармана и покачал золотой кругляш на ладони. Выбросить, как советовала Миу? И так и не узнать, откуда она такая взялась?!

— Эй! Сэр Чарльз Бойкое перо!

Чарли вздрогнул и обернулся. По тропе вдоль берега бодрым шагом приближался Генри Доусон. На сей раз черного чемоданчика он при себе не имел, но плечи его оттягивали лямки потертого кожаного рюкзака.

Эта помесь бродяжьей котомки и солдатского ранца Чарли была прекрасно известна: Фрэнки обычно ездил с рюкзаком в город по поручениям лэрда и говаривал, что внутрь можно при желании упихать слоновью тушу. Не иначе, умаявшись таскать в руке чемодан, журналист выпросил у дворецкого вещичку поудобнее.

Что ж он такое прячет, что не может оставить свою поклажу даже в особняке Судьи?!

— Ну что, вычислил преступника?! — спросил Доусон. — А это что у тебя такое? Улика?!

Чарли не успел спрятать монету сразу, а теперь поспешно совать ее в карман было бы невежливо. Да и что такого, если журналист посмотрит?! Сколько народу уже ощупало и обозрело это бледное золото… Разве что на зуб не попробовали, а, может, кто и успел кусануть…

— Нет, это... так, — пробормотал Чарли. — Это я нашел…

Он ожидал, что журналист удивится или выразит сомнения в подлинности денежки, но Доусон, пристально оглядев золото, лишь в задумчивости почесал щеку, украшенную свежими порезами от бритвы, и внезапно предложил:

— Ты мне маяк не покажешь? Раз уж мы встретились?

Чарли ничего не имел против.

На Поющем в этот час никого не было. Серая башня поднималась к тучам, наползающим с моря, и порой казалось, что самые низкие и растрепанные облака задевают за шпиль громоотвода. Вереск вокруг был изрядно притоптан: возможно, сменщики Чарли, прослышав о золоте, тоже решили попытать счастья.

Доусон, остановившись в отдалении, закинул голову назад, силясь рассмотреть весь Поющий целиком от фундамента, сложенного из огромных серых валунов, до этого самого шпиля. Сейчас посреди бела дня было отчетливо заметно, сколь стара башня: по камням снизу тянулись полосы лишайников, напоминающие буро-зеленые потеки. Кое-где в щели кладки пробились сорные травы, а повыше, под парапетом свили гнездо ласточки. Сейчас оно опустело: птицы давно подались на зимовку.

Чарли и Доусон подошли к ступеням, и здесь журналист вновь остановился. На толстой поперечной перекладине дверного проема просматривалось выбитое изображение раскинувшей крылья птицы.

— Так я и думал, — проговорил Доусон себе под нос и спросил уже громко: —Знаешь, что это такое?

— Чайка, — здраво предположил парень.

Птичка на перекладине была так привычна, что ее почти не замечали. Лишь иногда мальчишки, забредавшие на маяк днем, пытались в прыжке шлепнуть по изображению ладонью, но мало кому удавалось даже дотянуться до камня — дверной проем был весьма высок.

— Крачка, — поправил Доусон и, встав на цыпочки, содрал ладонью кусок лишайника, плотно облепившего верхнюю часть перекладины. Очищенный камень казался непривычно светлым, и Чарли к изумлению своему увидел, что высоко над головой птицы выбита одинокая звезда.

— Крачка под Ледяной Звездой. Герб Стурлингов. Они всегда отмечали свои маяки, чтобы соседушки знали, что берег под защитой.

Чарли не совсем уразумел последние слова, но не успел переспросить, как Генри продолжил.

— Ежели пошерстить архивы по Норланду и Сконнии, то окажется, что шесть из десятка древних маяков построены ими. Да и новых немало. Вот и здесь отметились своей полярной птицей…

Он потянул на себя дверную ручку и вошел внутрь, с интересом оглядывая закопченные стены. Вчерашний дежурный жег уголь в чугунной жаровне для согрева, и во всей комнате еще чуялся остаточный привкус дыма.

— Так маяк построили сконны? — спросил Чарли, поспешая за журналистом к лестнице. Доусон, несмотря на ношу за спиной, поднимался легко, иногда через две ступеньки разом.

— А что ты удивляешься? Знаешь же, наверно, что острова отошли к Дорнлессу лишь после Железной войны? Все, что здесь, на Донрее, по-настоящему древнего, возвели либо северяне, либо те, кто здесь обитал еще раньше. Кто-то же сложил ваши каирны и брохи… а на севере ничего подобного нет, уж поверь.

— Троу? — вырвалось у Чарли. Насчет маяка журналист был без сомнения прав: если Донреем владели северяне, наверняка они и подняли башню, чтобы давать сигнал своим идущим из-за моря кораблям. Но странные сооружения в глубине пустоши — точно дело рук троу, это всякий знает. Оттого там даже сейчас не селятся, пусть ночные создания давно сгинули под землей… Отговариваются, конечно, что почва, мол, топкая...

Доусон окинул его долгим взглядом через плечо.

— Может, и они. Кто знает… Северяне, те знали точно, а мы можем только предполагать…

— Думаете, сконны встречали тех древних, из каирнов?

— Уверен. Ты ведь отыскал монету Короля Вереска. Покажешь, где? Или тайна?

Чарли споткнулся о ступеньку и в недоумении вскинул глаза на журналиста.

— Слушай, когда ты думаешь, прямо видно, как у тебя мозги напрягаются. Не морщи лоб. И не трудись вспоминать: в школьном учебнике про него не написано. Я и сам про него не особо давно узнал. Выберемся на вершину — расскажу.

Когда они поднялись на площадку, Доусон первым делом обошел вокруг фонаря, одобрительно кивая головой на конструкцию.

— Просто, но довольно действенно. Щедрый человек ваш лэрд.

— Вы его видели? — поинтересовался Чарли. В Гилмор-корте давно не принимали гостей, и Чарли вчера немало дивился, что Фрэнки вот так запросто пригласил незнакомца на ночлег.

— Не удалось, — развел руками журналист. — Мистер Тарлтон сказал, что он болен. Но я слышал про ту скверную историю...

— Вы обещали про монету, — поспешно напомнил Чарли. Не годилось обсуждать дела Судьи с чужаком на острове. Мало ли что он расскажет, вернувшись в Колвернесс, и мало ли кто услышит его слова…

Генри Доусон кивнул и, облокотившись на парапет, начал.

— Я ж говорил, что плыл из Йогрейна? А Йогрейн, чтоб ты знал, городок не особо большой, зато старинный. Бывал я там не раз, еще прежде нынешнего путешествия, и занесло меня однажды в тамошнее собрание старины. Не прямо музей, как в Колвернессе, но коллекция приличная. Местный хранитель взялся провести экскурсию для меня и еще пары человек, и вот посреди всякой всячины в витрине я и заметил такую монетку — один в один, как твоя. Спросил, что это за диковина, а мне и говорят: это мол, единственная в своем роде вещь, монета Короля Вереска, что с Донрея уплыла, а до шхер Сконнии так и не добралась.

Я зацепился: мол, что за король такой, отчего не знаю? Хранитель тоже человечек с энтузиазмом. Не поленился: выложил Ржавые Кожи — так они свои хроники называют. До сей поры со средневековья берегут. Все записывали, зануды: сколько рыбы наловили, сколько ячменя собрали, кто кому по роже дал, кто, кого и сколько раз...

Тычет мне в запись на старонордском за середину девятого века и переводит: мол, подобрали рыбари в море парочку недоутопленников на обломке мачты с потерпевшего крушение кнорра, привезли на берег, отогрели-отпоили. Совсем как вы меня. Они и поведали: пошли сконны за море на Донрей за удачей и даже ее добыли. Бились, мол, насмерть с неким Королем вереска, оттягали у него кучу монет из дивного бледного золота и повезли с почетом в родные края. Да не доплыли. Наслали морские чудовища бурю и пустили кораблик на дно вместе с командой и золотишком.

А чтобы местные за вралей не держали, молодцы предъявили монету: мол, вождь оделил. Так сказать, аванс выдал за службу. Вот этой монетой они и заплатили за места на корабле, что шел в Скуннде, так что поселилась она в Йогрейне, где и по сей час пребывает...

Чарли слушал историю и пытался сопоставить с тем, что говорила Миу. Особо противоречий не чуялось, вот только будь тот Король вереска человечьей породы, вряд ли бы его люди и по сию пору шастали по острову и платили за услуги старинным золотом. И что тогда получается...

— Я, признаться, озадачился, — продолжил Доусон, — ведь это, считай, неизвестная страница в истории. А один человек, что был со мной на экскурсии, спросил, знают ли об этой записи в научном мире. Йогрейнец только лицо скривил: мол, обращались уже за разъяснениями в Историческое общество Сконнии, возили добровольцы и копию записи, и эскиз монеты, да там только посмеялись. Не могли, мол, донрейские раскрашенные недотепы на диком островке отчеканить монеты такого качества. Не было, мол, ни мастеров, ни технологии обработки, да и самого золота здесь еще пару веков не ведали.

Понимаешь, острова давно не под сконнской короной, так что здешняя история им, считай, побоку. Байка и есть байка. Но вот мы с тобой стоим на донрейском маяке и ты держишь еще одну такую же монету. Так где ты ее взял? Может, там?

Чарли проследил за его жестом. Доусон указывал вглубь острова, где пустошь тонула в сизой дымке. Там, за изгибом Ржавого ручья лежали торфяники, а за ними, неразличимые отсюда стояли брохи — заброшенные башни из серого камня. Может, именно там и было когда-то обиталище загадочного Короля Вереска? Человека или...

— Здесь, — ответил Чарли. — Она лежала вон у того камня внизу, а он тогда подпирал дверь в башню. И я едва сегодня ее не выбросил в море, потому что Миу, моя старшая бабка, думает, будто это проклятое золото троу.

И он, торопясь и сбиваясь, пересказал весь вечерний разговор и свои опасения насчет монеты. И даже, чуя, как краснеют щеки, признался, что чуть не угробил огонь. Далась эта откровенность куда легче, чем Чарли предполагал: наверно, из-за того Доусон был здесь чужаком и не имел особой причины стыдить парня за безалаберность.

Журналист слушал внимательно, без тени улыбки.

— Бледное золото троу, говоришь, — пробормотал он, снова потирая ладонью подбородок. — Побеседовать бы мне с твоей старшей бабкой, да только уверен: она как завидит чужака, так в рот воды наберет.

Чарли почти не сомневался, что так и будет. Донрейцы ведь только меж собой болтливы...

— Давай рассуждать здраво, — предложил Доусон. — Допустим, троу и в самом деле могли платить бледным золотом за какие-то услуги. Но если ты сидел здесь, и шевеления внизу начались после того, как едва не погас фонарь, то получается: тебе заплатили именно за то, что на берегу стало темнее...

Чарли слушал, опустив голову. Неужели и впрямь все эти странные случаи связаны и начались из-за него, дурака и недотепы...

— Я говорил тебе, что маяк построили Стурлинги? А коли так, значит, у него два назначения: явное, сам понимаешь, — задавать ориентир кораблям. Но есть еще и скрытое — защищать остров от моря… В каждом маяке Стурлингов есть какая-то защитная волшба. По крайней мере, на севере в это раньше крепко верили.

— От чего защищать? — почти жалобно спросил Чарли. — От прибойной волны или от бурь?

— От существ, что живут в глубине океана, — веско ответил журналист. — И желают попасть на сушу.

— Вы серьезно?! — пробормотал Чарли, совершенно убитый всем услышанным. — Вы верите в троу и детей моря?!

Образованный человек, журналист, почти (а, может, и не почти) писатель с самым обычным видом говорил вещи, какие раньше Чарли слышал разве что из уст стариков, да и то привык считать байками для развлечения и вразумления детворы…

— Знаешь, приятель, — спустя минуту ответил Доусон, налегая на парапет грудью и мрачно взирая на туманную пустошь. — Во что я верю, а во что нет, здесь без разницы. Лодку-то мою ушатали именно они.

Глава 8. Тревоги Тима Перриша

— Это… это, — голос Тима срывался от ярости. — Это какая же мразь?! Какая мразь такое сотворила, а мастер?!

Мастер Эггерс ничего не ответил. Он стоял в низине, имея вид совершенно потерянный, и шатал носком сапога охряный кирпичный обломок. Забытая трубка торчала из кармана, угрожая вывалиться.

Кирпичей вокруг было разбросано превеликое множество. Низину усеивали рыжие и красные обломки, тут и там торчавшие из вереска. Не осталcя в целости ни один штабель, заботливо прикрытый брезентом, да и тот был исполосован в клочья.

От самого амбара полностью уцелел лишь каменный фундамент. Вся свежая кладка была раздергана по кирпичику, а та, что уже схватилась плотно, выбита из стен пластами. Леса, установленные лишь накануне утром, щетинились обломками дерева. Тим не представлял, как можно такое сотворить: кувалдой, что ли, дубасить со всей мочи?! Но кто какой беспросветный идиот?!

Рядом с растерянными каменщиками обозревали разгром владельцы фермы.

— Завидуют, — мрачно сказал старый Джекоби. Он потер ладонью грудь и тяжело опустился на перевернутый чан для раствора.

— Я говорил: сторожа надо ставить, — процедил сквозь зубы его сын, молодой Джекоби. — Не украдут, так изгадят. Нищеброды.

— Наши так не станут, — вступился за соседей Тим. — Они малость недалекие, но даже спьяну никто такое не вытворит!

— Ну да, — пробормотал младший Джекоби. — Ты это Рыжему Эду скажи с его бараном… Уроды! Ненавижу!

Он поднял с земли обломок кирпича и что было силы швырнул его в пустошь. Из вереска вспорхнула переполошенная куропатка.

Тим очень понимал младшего Джекоби. Пусть Тим был всего лишь наемным рабочим и не потерял вложенные в кирпич деньги, но как же было жаль своего честного, от души труда!

— За фундамент заплачу, ребята, — тихо сказал старый Джекоби. — А дальше не обессудьте. Из этого уже ничего путного не построить.

Эггерс с Тимом мрачно переглянулись. Заказ Джекоби был важным, и ради него они завернули все другие предложения. Теперь они встретят Самайн, считай, с дырой в кармане. А впереди зима: работы почти не будет. Снова Эггерс примется тесать впрок могильные камни, а Тим наладится подсобником к Слабой Джейн или грузчиком на городскую пристань.

Вот, тварь, подумал Тим. Узнаю, кто, сам накостыляю. Зубы выбью. Ногами отпинаю гаденыша...

— Надо идти жалобу подавать, сын, — проговорил Джекоби, все еще растирая грудь.

— Эд уже подал. Думаешь, будет толк? Кто разбираться-то станет? Беккет с Чарли Праудом? Судья полтора года не ступает за порог Гилмор-корта. Да что за порог… Девчонка, что моет полы в особняке, сказывает, что в доме все ставни закрыты и шторы задернуты, и что он от всего мира прячется. Знаешь, отец, я давно молчал, потому как ты меня в уважении к старшим воспитывал. Но сейчас напрямую скажу и любому в лицо повторю: с таким лэрдом и с таким судьей будет нам всем сплошной упадок и разорение!

Тим слушал, как молодой Джекоби повторяет его мысли со смешанным чувством. Вот, наконец-то, выстукивало сердце. Нашелся еще кто-то, способный поддержать его в борьбе против дурного устоявшегося порядка! Но в то же время радости не было: слишком уж мутные события творились вокруг.

А ведь еще утром он был уверен, что жизнь вот-вот наладится...

Когда Тим позавчера вечером вернулся домой, то сначала позабыл про найденную на пустоши мертвую овцу и у свои тревоги. Окна домика, где не один десяток лет обитали Перриши, приветливо светили на весь проулок. Обычно мать керосин берегла, а, значит, был повод, и повод, как оказалось, приятный.

Пока он оттаптывал у ступеней грязь с ботинок, дверь отворилась, и на порог выскочила меньшая сестрица Кэт.

— Дядька Джон вернулся! — радостно выпалила она. — Глянь, какой подарок мне привез!

И Кэт с довольным видом покрутила перед носом Тима серебряным браслетиком с черненым узором из ягод и листьев какого-то незнакомого растения.

— Говорит, у моряка в Нью Хольме выменял! Ягода называется смородина! Ни у кого на острове такого нет, а у меня будет! А еще ботинки новые! Теперь есть в чем в школу идти!

Для десятилетней пигалицы, которая постоянно изо всего вырастала, подобрать обувь было сущим мучением, а для семейного нетугого кошелька — сплошным разорением. Подарок пришелся удивительно вовремя. Впрочем, как же иначе: Задира отлично смекал, какие нужды у семейства...

Джон Перриш, младший брат тимова отца, подался в море сызмальства, и провел на воде большую часть жизни. Своего жилья и семьи он не завел, доли в отцовском наследстве не потребовал, а потому в перерывы между рейсами как и прежде, при жизни брата, возвращался под отчий кров, где ныне обитала невестка и ее дети. Встречали его с неизменной теплотой. Сказать по чести, вдове с двумя детьми пришлось поначалу несладко, и мужской руке в доме она радовалась. Рука эта была, конечно, непривычна к ковырянию в земле и порой нетверда от выпитого, но зато щедра и всегда готова сжаться в кулак для защиты родни.

Впрочем, дома Джон в отпускные дни обычно разве что ночевал, а все время с утра до позднего вечера заседал в пабе в компании приятелей, травил морские байки, играл в карты и задирал всякого, кто имел оплошность сказать или сделать что-то, по мнению Джона, глубоко и оскорбительно неправильное. Говорили, что он с юности подбивает клинья к Слабой Джейн, но время шло и ничего не менялось: Задира уходил в море и возвращался, занимая привычное место за козырным столиком напротив стойки, а владелица паба пекла булочки, наливала завсегдатаям и иногда лично прикладывала пьянчуг хлебной лопатой по спине.

Порой, конечно, приходилось тимовой маменьке лечить буйного родственника после особо забористой выпивки или накладывать свинцовые примочки на синяки, а после терпеливо выслушивать брань в адрес противников, которые и бить-то не умеют, косорукие, а лезут… но в общем-то жили Перриши дружно.

Сейчас Джон Перриш сидел во главе стола, посреди которого была выставлена сковорода жареной картошки со шкварками и луком и наворачивал ужин за обе щеки. Завидев Тима, который вслед за сестрой вошел в дом, Задира поднялся с места и протянул пятерню. Тим пожал ее, и Задира немедленно удвоил усилие, крепко стиснув ладонь парня. Тим ответил тем же.

— Уже крепче, — одобрительно заметил Джон и шлепнул племянника по плечу. — Еще чуток и совсем как отец станешь…

Все уселись за стол.

— Будешь? — Задира потянулся за бутылью, ждущей под рукой.

— Не. Завтра вставать затемно. Леса будем у Джекоби ставить, — спокойно ответил Тим. Дядюшка хмыкнул, но не стал спорить: знал уже, что бесполезно уговаривать. Дело свое Тим ставил превыше всего.

— Так ты все камень кладешь? Не передумал? А то смотри: в два счета на «Королеву Клэр» устрою, в свою вахту. Только сигнал дай, и завтра при деле будешь.

Разговор сей повторялся в каждый приезд Джона. Мать с некоторой тревогой взглянула на Тима: после гибели мужа она с тоской опасалась, что сыну тоже взбредет на ум отправиться в океанские дали.

Но Тим вмиг развеял ее тревоги, кратко помотав головой.

— Не. Мне здесь сподручнее.

Он не любил море. Серая стылая глубина когда-то давно забрала отца, а одна мысль о том, что день за днем будешь мотаться по волнам в стальной посудине, точно сельдь в консервной банке, наводила тоску. К тому же Тим отвратительно переносил качку: его мутило даже на пароме, что шел от Донрея на материк.

Но главное: Тим любил каменное ремесло и чуял, что и оно его одобряет. До Эггерса, пусть и становился старик временами «вял на руки», Тиму было еще тянуться. И он собирался перенять все мастерство, что сможет, чтобы не только изгороди и амбары, но и коттеджи, и резные узоры над окнами, как в часовне. Чтобы крепко, на годы, а свезет и на века.

Как маяк, пришло на ум. Пусть он без особой нужды теперь, но стоит и еще сто лет простоит. А море, оно зыбкое...

Мать обрадованно выдохнула. Тим поглядел на нее и заметил на груди аккуратную брошь со светлой каплей жемчужины. Ишь ты, Задира в ударе в этот раз...

— Я ж и тебе подарок привез, — шлепнул рукой по столешнице Джон. — Сейчас...

Он направился в угол, где лежал дорожный баул. Что-то достал и вернулся назад к столу.

— Вот они, красавцы. В Нью Хольме на торге один парнишка продавал. Один твой, второй я себе возьму. Выбирай.

Задира выложил на стол ножи в кожаных ножнах. Рукояти из белой кости напомнили Тиму те поделки, которые Чарли Прауд привозил от Колченогого. Но игрушки Билла в подметки не годились изделиям неизвестного резчика.

— Моржовый клык, — пояснил Джон.

Резные навершия различались. На одном щерила пасть в оскале волчья морда, на другом нагло щурила глаз пушистая лисица. Или лис, подумал Тим.

— Песец, так мне торговец сказал. Вроде нашей чернобурки, но весь белоснежный.

Сами рукояти были оплетены посередке кожаными ремешками, чтобы рука не скользила по кости, и снабжены овальной гардой, дабы не поранить пальцы. По гарде тоже шла тонкая резьба: мелкий орнамент из листьев и ягод. Тим потянул один нож из ножен, потрогал пальцем гладкую режущую кромку — острющая, прямо брейся. Второй оказался не хуже. Тим попробовал, как лежат рукояти в кулаке: одинаково удобны. Значит, выбор только в резьбе навершия.

Сначала он почти решился остановиться на волке, но внезапно для самого себя передумал. Очарование наглого песцового прищура победило. Да и какой из него волк… Вот Задира, тот самый настоящий волчара.

— Спасибо, Джон. Славный подарок.

Тим взял волчий нож и протянул Джону. Тот оскалился не слабее собрата на рукояти и пристегнул ножны к поясному ремню. Тим сделал тоже самое.

Рут Перриш смотрела на эту сцену с улыбкой, но повернувшийся Тим уловил в ней печаль. Может, думала, как быстро летит жизнь. Вот щекастый мальчишка только недавно бегал по улице с вырезанным из деревяшки мечиком, а вот взрослый парень вешает себе на пояс острую сталь. И никакой дареный жемчуг уже не расправит морщины, прорезавшие лоб, и не уберет темные круги под глазами.

— Ма, а можно мне конфеты? — спросила Кэт, давно ерзавшая над тарелкой и косившая глаза на комодик, на котором лежал кулек со сладостями. Голос ее прервал тягостное наваждение, накатившее на Тима, так что он даже не стал дергать нетерпеливую за косу, чтоб не влезала во взрослые разговоры.

— Можно. Сейчас чай пить будем. Ставь чашки.

Рут Перриш пошла за чайником.

— Или не чай, — заржал Задира и потянул руку к бутыли.

Легли за полночь, но в шестом часу Тим уже проснулся. Он привык вставать ни свет ни заря, давно заткнув кукушку в стенных часах, чтобы та не будила воплями маму и сестру. В задней комнатке, которую он делил с дядькой Джоном, окно было небольшое, чтобы поменьше пропускать зябкий ветер, а сейчас, когда по утрам уже стало темно, и вовсе жгли лампы да свечки.

Тим сел на постели, растирая ладонями щеки, а когда продрал глаза и попривык к темноте, заметил, что дядюшкина кровать пуста. Видать, не спится моряку в первую ночь на твердой земле. Слишком прочно койка стоит, не качается.

Торопливо одевшись, Тим пошел собираться.

Джон Перриш сидел у стола и курил, сбрасывая пепел в жестянку из-под джема.

— Есть не будешь? — спросил он, глядя, как Тим наскоро плещет себе в лицо воду из тазика и трет щеки жестким полотенцем.

— Мама вчера сэндвичи нарезала, — отмахнулся Тим, засовывая в карман куртки сверток в вощеной бумаге. — По дороге пожую. Я иногда в пабе завтракаю, но сейчас и у Джейн еще закрыто. А обедом Джекоби кормит.

Джон раздавил окурок и поднялся.

— Пошли провожу. Ноги разомну.

Бруинн Бар тонула во мгле и тумане, из которого иногда раздавалось шорканье и бряцание: деревня начинала просыпаться и потягиваться. С дальнего двора донесся сиплый петушиный крик, ему ответил собрат от соседей.

— Солнце будет, — уверенно сказал Джон, подымая ворот бушлата, и, загородившись от ветра, снова раскурил сигарету.

Тим не стал оспаривать мнение бывалого моряка, знавшего все погодные приметы. Они неторопливо брели по улице, огибая лужи.

— Че тут, как тут? — спросил Джон. — Какие новости? Стоит деревня?

— Да как всегда. Овец почти все остригли, огороды убрали. Киаран женился на дочке механика с парома. Лэрд сидит, как крот в норе, из дома не вылазит.

— Я тебе не рассказывал вчера? — спросил Джон. — Мы когда на Нью Хольм собирались идти, три дня на погрузке стояли в Иннишбору. И в тамошнем баре вечерком к компашке нашей прибился один типчик. Все желал с морскими волками выпить. Ну, мы уважили человека. За его-то счет чего ж не выпить... И вот этот парень прознал меж делом, что я с Донрея родом, и давай мне подливать да расспрашивать за здешнюю жизнь. И все-то он на лэрда сворачивал: мол, а правда, что болеет он? А как живет? А много ль в особняке прислуги и все такое прочее. Прямо задрал вопросами.

— Какой типчик?

— Такой, — Джон пощелкал пальцами, выискивая нужное слово, и определил: — Мутный. Ощущение от него было… ну, как от стоячей воды в луже. Глаза ровно стеклянные. Глядит и не поймешь: на тебя или насквозь.

— А ты что?

— А я что? Пил, под дурачка косил, околесицу нес, а потом там драчка на мою удачу случилась. Двинул кулаки чесать. А как вернулся за столик — а нет того парня. Свалил. Но за выпивку заплатил честно.

— То есть ты толком ничего не сказал?

— Я что, дурень, все как есть выкладывать? Гилмора, потом не ровен час, обчистят, а я соучастником выйду, что ли?

Он выпустил дым сквозь зубы.

— Но сдается, другое здесь что-то было. Знаешь, как говорят: задницей чую.

— Не наше дело, — проворчал Тим.

— Знаешь, на материке поговорка есть: лес рубят — щепки летят. А Донрей — остров, так что ежели чего полетит, то всем достанется. Ладно, давай о деле. У тебя с деньжатами как?

— Пока не особо, — признался Тим. — Но Джекоби обещался на этой неделе аванс заплатить. Годный заказ, давно такого не брали.

— Я к чему. В этот раз на жизнь не смогу особо подкинуть. Не хмыкай, не пропил. И не на баб. На дело надобно отложить. Встретил в Нью Хольме боцмана знакомого, он знает, где там можно скатным жемчугом по интересной цене разжиться. Рут я брошку для пробы купил: ювелиру показать, во сколько здесь оценят. По чесноку оценили. Ежели припрет — продадите. А мы через пару недель снова туда пойдем, так я посерьезнее закуплюсь, чтоб навариться.

— А таможня как?

— А я вчера родился? — усмехнулся Задира. — Все порешаем. Ладно, трудись, а я пойду с Джейн поздороваюсь, вон она своим сбродом командует.

Они расстались. Тим побрел к окраине, а Джон подпер забор и стал с усмешкой наблюдать, как Слабая Джейн у задней двери пекарни покрикивает на мальчишек-подсобников, которые то ли воды с вечера не натаскали, то ли печи опоздали растопить, то ли чан не промыли по-человечески, и теперь опара не поднялась толком, а жар не тот, что нужно. И вообще оглоеды и бестолочи!

А Тим двинул через пустошь, и все утро они ставили леса, а после прибежал мальчишка с новостью про овец Фицпатрика и зарезанного барана. Тим, чуя, что Задира обязательно ввяжется в такие дела, отпросился у Эггерса обратно в Бруинн Бар. Мастер отпустил, а сам остался потихоньку возиться на стройке. Тим побежал в деревню и сразу понял, что угадал: Задира готовился кулачно карать Фицпатрика, но тут откуда-то явился Чарли Прауд с таким амбалом, что все аж глаза вылупили. Задира воодушевился до крайности и весьма расстроился, когда поединок прервали.

— Куда это хрен морской делся! — сплевывая сукровицу в платок, вопрошал Задира на весь паб. — Ежели б не Тарлтон, я бы ему врезал! Я продолжения желаю, где он шляется!

— Обойдешься! — язвительно отозвалась из-за стойки Слабая Джейн. — Не все тебе девок портить, сам брошенкой погуляй!

Весь паб грохнул хохотом, и Задира первым. Даже Рыжий Эд ухмыльнулся, угрюмо нависая над кружкой.

Дожидаясь противника, Джон незаметно напился в дым, так что Тим и старший сын Рыжего, Джерр, тащили его домой под руки. Джон вырывался и пытался топать в Гилмор-корт: требовать битвы у дверей лэрда. Его унимали и вели дальше. Словом, день и вечер у Тима выдались суетными донельзя. Он и не ужинал — упал в постель и заснул.

И проснулся отчего-то с полной уверенностью, что все удастся: и амбар они до зимы поставят, и осенние праздники весело справят, и Джон обернется до Йоля назад с жемчугом. И мастера обязательно надо на праздники пригласить, чтобы не сидел в одиночку!

И эту непостижимую надежду на лучшее Тим нес в душе через темную пустошь, через морось и зябкий ветер, отгоняя здравые, но совершенно нежеланные сейчас мысли.

А настоящая жизнь взяла и снова врезала под дыхалку подлой несуразностью! А он-то размечтался, как дурачок. Хуже… как Чарли Прауд!

Тим, уныло тащившийся по пустоши в Бруинн Бар, поднял голову и заметил вдали у Поющего маяка две фигуры: вчерашнего амбала и того мечтательного олуха, которого только что помянул недобрым словом. Они быстрым шагом удалялись вглубь острова, забирая в сторону от ферм, туда, где лежали торфяники.

Глава 9. Дитя торфяников

Признание Доусона словно выбило у Чарли опору из-под ног.

— Как это… они? Вы… вы серьезно?!

Доусон кивнул.

— Я об этих наглых тварей все весла обломал, пока отбивался. Повезло, что тюлени рядом прошли. Те отвлеклись, а тут и солнце встало.

— Но... они же невидимые…

Бабушки, наблюдая за его безуспешными попытками поймать брауни, всегда упирали на то, что троу и прочие ночные создания незримы для людского глаза, если только сами не возымеют блажь показаться человеку. Говорили, правда, что бывают люди с даром, способные различить троу за пеленой волшбы, которой те себя окружают, но такие зоркие глаза — великая редкость.

Доусон следил за растерянностью парня с понимающей усмешкой.

— Они, конечно, невидимые, — хмыкнул он. — Но это как посмотреть. Вернее, чем.

Он окинул взглядом пустошь вокруг маяка, проверяя, не идет ли кто, и решительным движением скинул с плеч рюкзак.

— Смотри сюда, парень. — Журналист развязал плотно стянувшие горлышко ремешки. — Чудо техническое.

Он бережно поставил рюкзак на пол и извлек из него нечто, обернутое в плотную ткань. Чарли с возрастающей тревогой следил за этими манипуляциями.

Доусон неторопливо развернул ткань, бросив ее на ящик, и предъявил Чарли некий диковинный аппарат. На первый взгляд, «чудо техническое» весьма смахивало на фотографическую камеру без штатива, этакий ящичек из красного дерева с объективом впереди. Подобные камеры не были для парня в новинку: в городке имелась фотомастерская, а туристы, бывало, посещавшие остров по летней поре иногда таскали с собой громоздкие аппараты на треноге.

Однако, присмотревшись, Чарли обнаружил явные отличия. Объектив был шире, чем у обычной камеры, передняя часть ящичка оказалась металлической, на вид — стальной, и имела круглое вентиляционное отверстие, забранное мелкой сеточкой. Кроме того, с задней стороны имелись еще круглые отверстия под стеклянными линзами и узкий окуляр. Конструкция выглядела довольно изящно, но весила, как помнил Чарли, немало. Сбоку к ящичку был прицеплены короткий широкий ремень и маленькая ручка на шарнире.

— Тенескоп, — коротко отрекомендовал Доусон сей предмет. — Опытная разработка. Видишь ли, приятель, я не только подвесной мотор должен был испытывать.

— А что он делает? Фотографирует?

— Если коротко, то эта штукенция позволяет заглядывать за сумеречную завесу и распознавать троу. Делает волшебный народ видимым, понимаешь? А в идеале еще и делает тенеграмму, что-то типа фотографии. Но если обычная фотокарточка получается из-за попадания света через объектив, то здесь принцип, как мне объясняли, в сочетании ночной тьмы, излучения, которое источают эти существа, линз и источника света внутри коробки. Так что должно получаться еще и примитивное изображение. В теории, конечно, потому как на практике они побили мне все слюдяные и обсидиановые пластинки, прежде чем я успел зарядить аппарат.

Чарли слушал тираду журналиста и яснее ясного осознавал свою бестолковость.

— Но я и сам еще не разобрался полностью, — признался Доусон, как видно, оценив обескураженное выражение на лице парня. — А когда эти гаденыши сорвали мотор, то стало не до наблюдения: живым бы уйти. А после, когда они отстали, и я задремал, то крышка отшелкнулась, и источник света меня покинул...

— То есть вы все же направлялись на Донрей? — со вспыхнувшей подозрительностью спросил Чарли.

— Я должен был прийти в Порт-Родерик, — спокойно ответил Доусон, — но после того как потерял мотор и весла, меня отнесло на Китовую отмель. Кто же знал, что здесь такие интересные дела творятся... Прямо судьба...

Он внезапно оборвал сам себя, будто припомнив что-то.

— А для чего вы его с собой везли, этот тенескоп? — Чарли понимал, что задает опасные вопросы, но не мог унять любопытство. Уж очень много чего журналист недоговаривал.

— А это, приятель, тебя уже никаким краем не касается, — улыбнулся Доусон. — Ты лучше скажи: есть у тебя желание разобраться, что за дичь здесь творится?

Чарли кивнул. Доусон, пусть и скрывал что-то, все же казался парню человеком надежным и опытным. Такому и впрямь достанет ума понять, что к чему.

— Тогда пошли.

Журналист принялся заталкивать тенескоп обратно в рюкзак.

— Куда?

— Для начала, — Доусон выпрямился и кивнул в туманную дымку, — прямиком на болота.

Куда это они поперлись?

Тим с неприязненным изумлением смотрел на удаляющиеся фигуры. Вчера кто-то в пабе пустил сплетню, что здоровенный тип, пришедший с Праудом, — журналист. Какого троу понадобилось на Донрее газетчику? Неужто лэрд что-то задумал? С него станется... А вдруг тронутый Гилмор решил согнать арендаторов и устроить здесь какие-нибудь раскопки?! Тим как-то читал в газете о придурке на материке недалеко от Перешейка, который такое провернул, чтобы раскопать древние курганы. Всю долину перерыл, десять семей без крова оставил...

Может, и монета неспроста объявилась, и Прауд тоже в деле? Нет, все это непременно нужно разведать, чтобы люди знали, какая напасть грозит от безумного лэрда.

Тим решительно повернул вслед за фигурами, уже почти скрывшимися вдали, по ту сторону Ржавого ручья.

Прятаться на пустоши, конечно, сложновато, но Тиму свезло: Прауд вел своего спутника через ту часть острова, где вереск давно не выжигали, и он стоял высокими раскидистыми кустами, качая на ветру лиловыми от цветков веточками. Да те двое и не оборачивались, лишь пару раз амбал оглянулся, но Тим вовремя успел присесть. Вроде не заметили.

Заморосил дождь, и Тим порадовался, что надел сегодня прочную куртку, перекроенную матерью из старого отцовского бушлата. Местность понемногу менялась, понижаясь, земля сделалась мягче и влажнее, появились первые островки зеленого звездчатого мха и унылые осинки и березки, искривленные ветрами и более напоминавшие кустарник, чем настоящие деревья. Здесь было единственное место на всем Донрее, где попытался вырасти лесок.

Торфяная впадина, занимавшая центральную часть острова, издавна считалась местом несчастливым. С окраины, где посуше, нарезали торф, но вглубь никто особо не совался: почва здесь была топкая, травы росли чахлые, и делать ни овчарам, ни земледельцам было нечего. Через топи вилась речушка, отпрыском которой был Ржавый ручей, протекавший по овражкам и ущельицам и спадавший водопадом в океан неподалеку от маячной башни. Сама речка до моря не добралась, разлившись к северо-западу от топи бурым озерцом.

На дальнем берегу этого озерца, на гребне холма и стояли два броха: Великан и Малыш. В самой же топи по островкам темнели очертания каирнов, или «домишек троу», как называли эти странные, и впрямь напоминавшие каменные домики сооружения старики.

Неужто к каирнам идут, с удивившим его самого еканьем в сердце подумал Тим. И какого ж рожна?

Словно отвечая на его вопрос, путники вошли в осинник. Тим замешкался, решая: а не бросить ли это занятие и не вернуться ли в Бруинн Бар. Любопытство пересилило лень. Да и обидно: что он зазря в такую даль топал, чтобы сейчас развернуться?

Промедление, вроде и малое, обернулось против Тима. Пока он, пригибаясь в вереске, пробежал по торфяной делянке, петляя меж ямами, Чарли и Доусон уже отдалились настолько, что фигуры их затерялись среди осинок в дождевой мороси. Пришлось двигаться наугад, присматриваясь к примятой осоке и заметным кое-где следам на мягком буром с зеленцой мшанике.

Тим знал, что низину пересекают почти заросшие тропки, по которым иногда бродят охотники на куличков и уток. У Прауда дед раньше любил побродить с двустволкой, иногда брал внучка с собой. Наверняка Чарли вел Доусона к такой стежке. Выйти бы на нее...

Следопыт из Тима оказался скверный: время шло, а он никак не мог ни нагнать парочку, ни выбраться на тропу. Дождь вроде перестал, но ветер гнал и гнал над головой тучи, и осинник наполнился трепетанием и шуршанием падающего листа. Во мху то и дело попадались серые тарелки грибов. Вот еще пагуба!

Тим присмотрелся и увидел прямо впереди широченный грибной круг. Такие часто встречались по торфянику, а иногда и по пустоши, прямо в вереске, и считались местом очень дурным для скотины. А уж если овца или пони сдуру съедали серый гриб, то маеты доставалось и животине, и ветеринару Грэму.

Лучше бы обойти, конечно, но дальше виделся другой круг, еще шире. В самое поганое место забрался, подумал Тим, и осторожно шагнул в пределы круга. Мшаник вроде держал крепко, и Тим сделал второй шаг.

Ботинок по щиколотку вдавился в жижу. Внутрь потекла вода, моментально промочив носок.

Тим дернулся, пошатнувшись, и ушел ногой в болотину почти по колено.

— Зараза! — выругался он шепотом.

Жижа чавкнула. Шлепнул, распадаясь, грязевой пузырь.

Тиму внезапно стало страшновато. Небо над головой опустилось низко, почти давяще, тоскливо подернулись под ветром осины. У самой головы на вереске висела в паучьей сети недвижная бабочка.

Заорать, что ли, со всей силы? На помощь позвать? Тим сжал зубы, подавляя постыдное желание, и что есть мочи дернулся, упав грудью на крепкий берег. Нога чуть подалась, но полностью не высвободилась, и теперь жижа постепенно вновь смыкалась вокруг голени.

Тим выдохнул, готовясь к решительному рывку, и напряг руки. Вскинул голову. Перед носом оказались сапоги, вымазанные грязью.

— Шпионим? — весело спросил Генри Доусон и протянул Тиму руку.

Сцена вышла идиотская. Сказать «нет» значило отрицать очевидное, ответить «да» — признаться в недостойном настоящего мужчины поведении.

— Наблюдаем, — проворчал Тим. — Понять желаем, что вы здесь забыли.

— Понял? — уточнил журналист.

— Нет.

— Тогда вылезай уже из этой лужи.

Тим вцепился в протянутую ладонь и был в момент вознесен из трясины на земную твердь.

— Пошли, — как ни в чем ни бывало махнул рукой журналист и пошагал в осинки. Тим торопливо шлепнулся на задницу, вытряхнул грязюку из ботинка и, натянув обувку обратно, бросился догонять амбала. Оставаться одному посреди топи совершенно не желалось.

Едва различимая среди травы тропка вывела к каирну. Среди пяти «домушек» этот считался самым унылым и неприглядным. Камни «стен» глубоко ушли в торф и стали бурыми из-за больного ржой лишайника. На пятом камне, изображавшем скошенную вправо крышу, дрожала листьями юная березка.

Тим мельком глянул во мглу внутри каирна. Как ни странно, ни травы, ни лишайника там не водилось. А вот желтой палой листвы и мелкого сора было предостаточно.

Подале от каирна на выжженном пятачке, обложенном прокопченными камнями, догорал костерок. Рядом сидел Чарли Прауд и поддерживал палкой на углях консервную банку с взрезанной крышкой. Вокруг растекался сытный запах фасоли в томатном соусе и, кажется, с тушенкой. На платке, лежавшем на земле, дожидались ломти ячменного хлеба с травами: такой на благотворительные ярмарки пекла Мод, экономка лэрда.

Тим понял, что время уже обеденное, в ботинке ой как сыро, и вообще он толком и не завтракал...

— Здорово, помощник констебля! — съязвил он, чтобы не чувствовать себя совсем уж проигравшим.

Чарли поднял на него глаза и слегка кивнул. Вид у Прауда был какой-то пришибленный, словно он слабо соображал, что здесь делает. Может, он не своей волей сюда пришел, мелькнуло в голове Тима.

— Эй, шпион, тебя как звать? — спросил Доусон, ковыряясь в рюкзаке.

— Мистер Тимоти Перриш.

— Очень приятно. Ты, мистер Перриш, есть будешь? — И журналист разогнулся, держа в каждой руке еще по банке фасоли. Это был удар не по правилам.

Тим выдержал паузу. С одной стороны, неизвестно, друг журналист или не особо, с другой — банки-то запаянные, а жрать, прямо сказать, тянет...

— Не откажусь, — произнес он довольно равнодушным тоном, чтобы не выглядело, будто он тут побирушничает.

— С чесноком или с петрушкой? — уточнил журналист, разглядывая этикетки.

— С чесноком, — пробормотал Тим и тут же получил банку и консервный нож в распоряжение.

— Держи. Открывай и подогревай. Чарли, у тебя соус пузырится уже. Спалишь.

Чарли рукавом свитера убрал жестянку с огня и принялся заостренной палочкой вытаскивать из нее фасолины и кусочки тушенки. Тим вскрыл банку и установил ее на угли, рядом пристроил свою жестянку журналист.

Пока дожидались разогрева еды, Доусон взял горбушку ячменного и молча положил на порог каирна. Тим удивленно вскинул брови: ишь ты, а вроде городской!

Ели в молчании. У журналиста при себе оказалась ложка, скрытая в рукояти консервного ножа. Тим вытащил подарок Задиры. Жалко, конечно, марать лезвие томатным варевом, но нож, он мужчине на все случаи жизни товарищ.

— Серьезная штука, — заметил журналист, наблюдая, как Тим губами снимает с лезвия еду. — Не порежься только. Здесь лучше без лишней крови.

— Угу, — сквозь набитый рот ответил тот и не удержался от желания похвастаться. — Дядька Джон с севера привез. Аж две штуки.

— Так ты, значит, родич вчерашнего бойца? Поклон передавай от меня.

— Он прямо рвет и мечет, что бой прервали, — заметил Тим. — Он вас обещал живьем по плечи в землю вбить…

— А уж я-то как расстроился. Ничего, может, еще и успеем. И в землю и обратно...

Доусон перестал макать хлеб в соус и отставил в сторону банку, на дне которой еще оставалась томатная подливка.

— Вы всегда с собой запас еды таскаете? — полюбопытствовал Тим.

— Когда иду в незнакомые места, всегда. Никогда не знаешь, насколько задержишься.

— А кофейку у вас нет?

— Не наглей, мистер Перриш.

Доусон достал из бокового кармана рюкзака небольшой термос и отвинтил крышку.

— Чай с тимьяном. Будешь?

Тим и здесь решил не отказываться. Чай уже немного подостыл и не обжигал губы, но тепло все равно пошло по глотке вниз. Тимьян щекотал ноздри легким аптечным привкусом.

— Кухарка у лэрда просто чудесная, — заметил Доусон, делая в свою очередь глоток и передавая термос Чарли.

— Она экономка, — пробормотал Чарли, — но и готовит тоже. А Фрэнки, то есть мистер Тарлтон, он еще и дворецкий, и камердинер...

— У лэрда Гилмора есть деньги на содержание маяка и роскошную библиотеку, но нет на штат прислуги, достойный его имени, — заметил Доусон. — Странно...

— Каждый выбирает, что важнее, — насупился Чарли.

— Это да, — задумчиво кивнул Доусон. — Ну, что мистер Перриш, отобедал? Теперь колись, чего ради ты за нами следовал?

Тим едва не подавился очередным глотком чая.

— Вообще я за вами не следовал… сначала. Вы шли своим путем, я своим в Бруинн Бар, а потом внезапно дороги пересеклись.

— За нашей спиной, — добавил Доусон. — И ты решил, что наша дорога интереснее.

— А что ты вообще здесь делал, Тим? — спросил Чарли. Он тоже вроде немного оттаял после чая. — Ты же должен амбар строить?

Настроение точно стылым ветром сдунуло.

— А нет теперь амбара! — вновь озлился Тим. — Одни развалины. Какая-то тварь ночью все кирпичи перебила и стены порушила. Эггерс теперь точно запьет...

Рассказ Тима выслушали с напряженным вниманием.

— Одно к одному, — пробормотал Доусон. Чарли ничего не сказал, сидел, ковыряя палкой дотлевающие угли.

— Что ж, мистер Тимоти Перриш, — журналист встряхнулся и поднялся на ноги. — Коли ты теперь тоже, считай, потерпевший да еще и шпион, придется тебе тут с нами посумеречничать. Не возражаешь?

Тим посмотрел в наплывающий на осинник промозглый туман и понял, что возвращаться в одиночку через торфяники он совершенно точно не желает. Компанией оно надежнее, даже с Чарли Праудом.

— А только я до сей поры не уразумел, что ж вы здесь забыли, — потягиваясь, сказал он.

— А ты подожди немного, мистер Перриш, — подмигнул журналист. — Скоро поймешь.

День склонился к вечеру. И без того серое небо посмурнело окончательно, и торфяники постепенно начала заполонять мгла. Все трое сидели у каирна и дожидались незнамо чего.

Доусон, казалось, подремывал, прислонившись спиной к камню. Рюкзак он поставил себе под руку и порой клал на него ладонь, точно проверяя на месте ли имущество.

Чарли молчал, скорчившись у погасшего костерка, и на попытки Тима расшевелить его не отвечал. Даже на подколки не дергался, да и Тим быстро отстал: не было настроения язвить в таком неуютном месте.

Постепенно и сам Тим начал впадать в полусонное состояние. Веки смыкались, шея клонилась вниз, а когда он усилием вздергивал голову, то перед глазами все плыло...

— Эй, мистер Перриш, — проговорил Доусон над самым ухом. — Ты давай просыпайся. Сейчас делом займемся…

— Да я и не спал, — проворчал Тим, но, проморгавшись, с удивлением понял, что все же спал.

Над болотом уже сгустились сумерки. Промеж деревьев собирался туман, отгораживая каирн от остального мироздания. Сделалось очень зябко и сыро, и непросохший носок, о котором Тим как-то подзабыл после обеда, вновь начал холодить ступню.

Доусон тем временем деловито закинул рюкзак на одно плечо.

— Жестянки прихвати, — велел он Чарли. Тот поморгал удивленно, но взял банки с остатками соуса и потащился за журналистом. Тим подался за ними, недоумевая все больше и больше.

Далеко не ушли. Чарли, повинуясь словам Доусона, пристроил жестянки на валуне у края топи, а они втроем укрылись за поросшими осокой кочками шагах в пяти от камня. Каирн темнел дальше, по правую руку, и Тим старался туда не смотреть.

Сумерки готовились обернуться ночной тьмой. Туман добрался уже до каирна и тянул клочковатые сырые пальцы к осиновым кронам. Текли минуты.

— Мы, что, ловим кого? — пробормотал Тим, ерзая, чтобы размять затекшую ногу.

— Приманиваем, — шепотом ответствовал Доусон и внезапно щлепнул себя по лбу. — Чеснок же! Вот я кретин! Чарли, сбегай принеси банку из-под чеснока!

В такой тьме этикетку уже и не разглядишь, подумал Тим. Только ежели по запаху. Он ожидал, что Прауд провозится долго, но Чарли вернулся уже через минуту, торопливо шлепнувшись рядом наземь. Доусон ручищей смял жестянку и собирался швырнуть в туман, но передумал и затолкал в боковой карман рюкзака.

Снова они сидели в молчании и ждали невесть чего. Тим думал, что дома все уже собрались к ужину, и мать тревожится и то и дело выглядывает в окно. Сколько времени они уже здесь? Он пожалел, что не носит с собой отцовские часы. Вроде и наследство, но он берег, надевал только в часовню да на танцы. А сейчас и пригодились бы…

— Нет, так не пойдет, — прошептал Доусон. — На еду они не выбираются. Значит, надо на другую приманку… Кто выйдет посидеть на камушке, а, парни?

— Уж точно не я, — прошипел Тим. — Пес вас знает, кого вы тут дожидаетесь...

Чарли молча встал и потопал к валуну. Снова потекли минуты.

— Жаль, он не девчонка, — пробормотал Доусон. — Если б сесть, пригорюнившись, да еще и порыдать чуток, дело бы быстрее пошло…

Тим фыркнул, но вдруг присмотрелся и дернул Доусона за рукав. В тумане со стороны болота что-то мигнуло зеленоватым светом и тут же исчезло.

— Вижу, — отозвался Доусон. Он стянул с головы вязаную шерстяную шапку и теперь мял ее в руке, расправляя, словно мешок. — Ты сейчас не дергайся. Сиди спокойно.

Над болотиной словно зажглись разом зеленоватые фонарики. С десяток, не меньше. Сначала сгустки света покачивались на месте, но вот один приподнялся над торфяником, за ним другой, и вскоре все они неторопливо поплыли вперед.

— Это ж Плясуны! — пораженно прошептал Тим. — Торфяные Детки!

Он никогда раньше сам не видывал порождения торфяников, но рассказы слышал частенько, и были они куда как недобрыми.

Чарли тоже заметил приближение огоньков. Он беспокойно заерзал на камне, и зеленоватые пятна света тут же заплясали в тумане, словно передразнивая его движения.

— Поближе подпусти, — негромко приказал парню Доусон. — Не двигайся.

Тиму сделалось не по себе. На месте Чарли он рванул бы прочь. Все ведь знают, что Торфяные Детки могут заворожить человека своими плясками и мерцанием так, что он покорно пойдет за ними в самую топь.

Доусон привстал на одно колено. Точно кот, что на крапивника нацелился, подумал Тим. Огоньки кружили вокруг Чарли, подбираясь вплотную к его лицу, а он, дурень, легонько раскачивался в такт движениям Плясунов. Один, самый наглый, опустился на его плечо, словно нашептывал что-то на ухо...

Доусон рывком покрыл расстояние до камня и еще в разбеге взмахнул шапкой. Огоньки отпрянули в стороны, разом залившись яростным изумрудным светом, и пропали. Чарли пошатнулся и свалился с камня. Тим вскочил на ноги и, позабыв про распри, бросился на помощь.

Журналист упал в грязь, прижимая шапку к груди.

— Есть! — торжествующе крикнул он. — Поймал, парни!

Глава 10. Ржавый ручей

— Да не смотри ты на него, — проворчал Доусон. — Мерещиться станет. А то и зрение посадишь.

Чарли с трудом отвел глаза от света, пульсирующего за стальной решеточкой тенескопа. Плясун никак не мог смириться с заточением: вспышки ярко-зеленого огня напоминали крошечные молнии, прорезающие ночь.

Товарищи его, однако, на подмогу не спешили. Как ни пытался Чарли углядеть в тумане светящиеся пятна, все они исчезли. Огоньки были не пуганными: видать, никто раньше не осмеливался обращаться с ними так беспардонно.

Яркая вспышка резанула по глазам так, что отшатнулись все трое.

— Уймись! — прикрикнул на Плясуна Доусон, наклоняясь над решеткой. — Не навсегда! Три ночи отработаешь — выпустим!

— А они разумные? — с сомнением спросил Тим. — Он понимает, что мы не обидим?

— Да кто ж его знает! — с сердцем ответил журналист. — Здесь-то и загвоздка: без Плясунов тенескоп не работает, а они ненадежные… Договориться толком нельзя, а замены частой требуют.

— А кто так сказал, что три ночи? — задал следующий вопрос Тим. Он прямо прикипел к тенескопу, вертя прибор туда-сюда, точно пытался дознаться, как тот устроен. Сразу видно мастерового.

— А тот, кто сей аппарат соорудил и инструкцию для него написал. Умный человек, знающий.

— А кто…

— А не скажу, — с усмешкой оборвал настырного дознатчика Доусон и отобрал тенескоп. —Ты, мистер Перриш, трещишь по-сорочьи, а нам отсюда пора удочки сматывать. «Не лазь по каирнам, молчащим во мгле», забыл, что ли?

Чарли посмотрел на туман, сомкнувшийся над торфяниками и вздрогнул. Идти назад через болото казалось затеей отвратительной. Там наверняка ждали Плясуны, а то и что погаже.

— Мы потемну попремся? — поморщился Тим. — Прощевай, обувка.

— Я с фонарем, — ответил Доусон. — Но ты можешь и потемну.

Рюкзак поистине оказался бездонной прорвой, поскольку, порывшись, журналист извлек оттуда на вид вполне обычный фонарь и зажег его от спички. Вокруг стало повеселее. Огонек, почуяв живое пламя, перестал бушевать и теперь едва помаргивал из заточения.

— Так, — распределял обязанности Доусон. — Я несу тенескоп, ты, мистер Перриш, освещаешь дорогу, а ты, сэр Чарльз, берешь рюкзак и не забываешь прихватить банки. Нечего здесь железо раскидывать...

— А чего это он сэром заделался? — подозрительно уточнил Тим. — Может, я чего не знаю?

— Ты много чего не знаешь. Смирись.

Чарли молча вскинул на плечи рюкзак. Судя по весу, там пряталось еще немало всего полезного.

Тим, как ни странно, тоже не взялся спорить: принял фонарь и первым выдвинулся на тропку.

Туман наплывал на путников, и когда шагов через десять Чарли вздумал оглянуться, то уже не разглядел каирна. Лишь смутная тьма колебалась за спиной замыкавшего шествие Доусона, и помаргивал уныло пленный Плясун.

Тим старательно светил фонарем, выискивая твердый путь. Прелая трава задевала ноги, кривые стволы карликами вставали из тумана, распяливая тонкие ветки. Совсем рядом порой всплескивали болотные пузыри, и каждый такой звук заставлял сердце екать, а плечи дергаться.

— Слышь, Чарли, что-то твой приятель слишком много всего знает, — прошептал Тим, не поворачиваясь. — И про каирны, и про троу, и про то, где Плясуны живут...

— Они на любом болоте водятся, — безмятежно отозвался журналист. — Где больше, где меньше. На чеснок отпугиваются, на петрушку ловятся, Или на человека-одиночку. Сами тупенькие, но простака внушаемого могут угробить ни за пенни. А ты, мистер Перриш, шепчи погромче, еще не на весь торфяник слышно.

— Я ж говорю, — нисколько не смутившись, хмыкнул Тим. — До петрушки всего знает. И ухастый какой.

Чарли, оказавшийся под перекрестным огнем, только морщился. Он представлял, какую взбучку устроит отец за то, что сын весь день прошлялся неизвестно где. Ведь Беккет-то к полудню вернулся и открыл почтовое отделение… Ругани-то будет…

Точно вторя его тоскливым мыслям, из тумана донесся тонкий женский вскрик.

Мерещится, наверно, подумал Чарли. Или ветер стонет. Но Тим враз стал столбом, вскинув повыше руку с фонарем.

— Это вот что было? — спросил он. Луч фонаря выхватывал из темноты то кочку, то покрытую палой листвой лужу, но проникнуть вдаль, за туманную пелену, не мог.

— Женщина кричала, — отозвался Доусон и сделал рукой знак замолчать. И они стояли, сгрудившись в освещенном кругу, и слушали, как ветер проносится над головами, шелестя листвой и завывая в глубине торфяников.

Когда они уже почти уверились, что все это проделки ветра, крик раздался снова.

— Справа, — пробормотал Чарли, и все согласно кивнули. — От Ржавого ручья или от осыпи…

— Надо бы проверить, — решил Доусон, вскидывая тенескоп на локоть, чтобы удобнее было смотреть. — Ждите здесь.

— Э, нет! — запротестовал Тим. — Сдурели?! Вы без фонаря заблудитесь или в топь провалитесь. Ищи после. Или все идут, или никто!

Чарли похолодел. Внезапно вспомнились слова Миу про найденную у подножия броха окровавленную женскую одежду.

— Значит, все идут! — приказал Доусон. – Свети давай!

Тим, ругнувшись, сошел с узкой тропки на мшистую низину.

Идти по топкой почве было сложно. Доусон велел Чарли сломать ближнюю осинку и передать палку Тиму, чтобы тот прощупывал путь, но и с таким подспорьем Перриш то и дело загребал ботинками болотную жижу. Снова взялся сеяться дождь. Чарли рукавом отирал с лица капли и слышал, как покашливает в спину Доусон. Свой аппарат журналист так и держал на локте левой руки и то и дело прикладывался к окуляру глазом.

Постепенно, избегая особо топких и опасных мест, они волей-неволей стали забирать выше, туда, где над болотистой низиной выпирала, нависая, береговая скальная порода. Под ней в топкой впадине вился Ржавый ручей, и со скальной щеки, подточенной дождями и ветрами, в низину сползло немало обломков и каменного крошева. На другой стороне Ржавого ручья, за топкими прибрежными местами, уже лежала привычная вересковая пустошь, а дальше фермы, а еще дальше Бруинн Бар и теплый родной дом.

Чарли шел, через силу вертя головой по сторонам, но туман плыл и плыл над болотом, качался фонарь, и порой парень забывал, для чего они здесь и куда направляются. А еще он думал, что оказался как-то обидно хлипковат для приключений. Не то что Тим, чувствовавший себя уверенно даже в такой странной истории. Вон как упрямо шлепает впереди, выдирая ноги из жижи и раздергивая травяные путы.

Под ногами заскрипели мокрые камни. Чарли пошатнулся на скользком обломке и врезался в спину Тиму, который, стоя на мшистом выступе, светил вниз, в ложбину Ржавого ручья. Тим покачнулся, но даже не обернулся. Фонарь плясал в вытянутой руке.

— Там… — пробормотал он. — Там…

Первым все понял подбежавший Доусон. Вырвал у Тима палку и, не сбавляя прыти, заскользил вниз по склону. Тим, ругнувшись, побежал за журналистом, едва не выронив драгоценный сейчас фонарь.

Чарли ничего не оставалось, как следовать за ними. И он торопился, чувствуя, как враз ослабевшие ноги заплетаются, но все же бежал туда, к берегу, где над распростертым телом склонился кто-то, чьи очертания сливались с волнами тумана.

Чарли моргнул, и видение пропало. А вот тело осталось, до жути недвижимое.

Доусон, сбежав вниз, первым делом вскинул тенескоп, яростно обшаривая объективом берег. Ничего, по всему, не углядел и заорал на весь ручей:

— Свет!

Приказ был излишним: Тим уже склонился над лежавшей на берегу женщиной и, вздев фонарь повыше, дрожащей рукой водил его туда-сюда, освещая картину преступления.

Это была Энн Фицпатрик. Без плаща и чепца, однако прочая ее одежда пребывала в относительном порядке. А вот сама девушка признаков жизни не подавала. Темные волосы разметались по земле, лицо в неярком фонарном свете казалось бледным и недобро заострившимся.

Доусон ругнулся.

— Держи, — он сунул Чарли тенескоп. — По сторонам смотри, чтоб со спины не подкрался.

Чарли перебросил на шею ремень, вскинул тенескоп к плечу и торопливо прижал глаз к окуляру. Аппарат и впрямь был весомым, рука быстро устала от непривычного положения, но Чарли терпел, старательно крутясь на месте.

Свечение Плясуна растекалось по линзам, весь мир вокруг теперь представал в мягком зеленовато-серым свете, а людские фигуры, попадавшие в поле зрения при повороте, обозначались лишь теплыми красноватыми силуэтами. Энн тоже, но в ее свечении начинал преобладать болезненный тускло-желтый цвет.

Крупная ярко-алая фигура — Доусон — щупала ей шею и запястье, выискивая пульс. Фигура поменьше опустилась на колено, словно обнаружив что-то в траве.

— Не тронь! — заорал Доусон так яростно, что Тим отшатнулся, а Чарли чуть не выронил тенескоп. — Жить надоело?!

Чарли оторвался от окуляра и увидел, что на земле рядом с головой Энн лежит камешек, подобный тем наконечникам стрел, что встречались в коллекции лэрда. Но ни крови, ни раны у Энн не наблюдалось...

— В банку! — велел Доусон, и Тим, подскочив к Чарли, вытянул из рюкзачного кармана жестянку и сгреб в нее наконечник вместе с доброй пригоршней торфа.

Журналист поднял Энн на руки.

— Где ближайшее жилье? Веди!

Ближайшим жильем была ферма самого Фицпатрика, отца Энн. Но что заставило девицу пройти ночью под дождем через пустошь, преодолеть вброд Ржавый ручей и выйти почти к самому торфянику? Да еще без теплой одежды? Чарли ума не мог приложить. Не свидание она ж в таком угрюмом месте назначила?!

— Да смотри ты по сторонам! — прикрикнул журналист, и Чарли поспешно приник к окуляру, то и дело оборачиваясь, пока они спускались к броду и шли по колено в стылой воде к противоположному берегу.

Спустя пару часов они стояли неподалеку от ограды Праудов и решали, как быть дальше. Все трое основательно иззябли. Чарли шмыгал носом и переминался с ноги на ногу, чуя, как леденеют ступни.

Согреться толком в доме Фицпатрика не удалось: они постарались ускользнуть, как только представилась такая возможность. На ферме уже спали, и, когда Доусон, минут пять побарабанив в дверь, предъявил родителям бесчувственную Энн, переполох случился изрядный.

Говорил Доусон. Чарли и Тим лишь поддакивали, понимая, что сейчас многое зависит от солидного вида журналиста и того факта, что он принял сторону Фицпатрика в споре. По словам же Доусона, они втроем с «мистером Праудом, помощником констебля, и мистером Перришем, любезно взявшим на себя роль проводника, возвращались с прогулки по островным достопримечательностям», когда на берегу ручья наткнулись на лежавшую без сознания девицу.

Остальные подробности, в частности, о растворившемся в тумане не пойми ком и о найденной подозрительной вещице, журналист опустил. Вместо этого он посоветовал перепуганным родителям уложить дочь в постель, укрыв потеплее, и призвать фельдшера. Засим все трое распрощались и дали деру напрямик через пустоши.

— А поможет фельдшер-то? — проворчал Тим, когда они наконец добрались до околицы Бруинн Бар и остановились, переводя дыхание.

— Вряд ли, — признался журналист. — Но пусть посмотрит, нет ли каких иных травм. Может, она еще и головой приложилась, грохнувшись...

— Это ведь громовая стрела, да? — спросил Чарли, припоминая страшные сказки Миу о неудачниках, поругавшихся с троу и схлопотавших удар зачарованным оружием.

— Вроде того, — кивнул журналист, — только странная. Обычно стрелы кремневые, а эта, кажется, подтесанный белемнит… Окаменевший древний моллюск, — пояснил он непонятное слово для Тима.

Тим, видать, тоже что-то припомнил, потому помрачнел еще больше.

— И что она, теперь и не очнется вовсе? — пробормотал он. — Или очнется, но станет чахнуть, покуда не помрет молодой…

— Кто знает, — отозвался журналист. — Ты эту дрянь, — он кивнул на жестянку, которую тащил Тим, — припрячь пока понадежнее. Сможешь?

— Знамо дело, — Тим посерьезнел. — Делать-то что будем? Человек оно или кто, но по пустоши кто-то бродит. Кто знает, чего он в следующий раз вытворит? Слышишь ты, помощник констебля?

Чарли слышал, но что предпринять и понятия не имел.

— Идите по домам, парни, — решил Доусон. — Отсыпайтесь. Особо только не трепитесь. Сами помалкивайте, а если спросят, держитесь того, что я Фицпатрику говорил. Завтра к вечеру, часам к четырем, оба подтягивайтесь к маяку. Ты ведь в деле, мистер Перриш?

— А куда я теперь денусь, — пробормотал Тим и протянул журналисту фонарь. Тот взял и, поправив лямку рюкзака, куда был вновь упрятан тенескоп, пошагал по направлению к Гилмор-корту.

— А ведь он так и не сказал, кого на осыпи в аппарат углядел, — заметил Тим, когда фигура Доусона затерялась во мраке. — Неспроста он здесь объявился, Чарли. Помяни мои слова, неспроста.

И, не прощаясь, Тим побрел вдоль ограды к проулку между участками, ведущему вглубь Бруинн Бар.

Чарли остался один у ограды. Зубы постукивали от холода и запоздалого испуга. Парень поспешно отворил воротца и втащился во двор, очень жалея, что отец не оставляет фонарь на крыльце на всю ночь.

Он не знал, что там углядел в тенескоп Доусон, но та фигура, которую он на миг сам поймал объективом, когда они уже поднялись на пустошь и стал виден маячный огонь, мерцала красноватым светом.

Дома его дожидались. Как только Чарли, стянув у порога мокрые ботинки вместе с носками, босиком прошлепал в комнату, отец и Миу одновременно обернулись от горящего очага.

— Ты где это шлялся? — сурово сдвинул брови отец. Миу смотрела пристально, с пониманием, одним своим присутствием сдерживая готовую разразиться бурю.

Чарли вздохнул. Не имел он сейчас сил объясняться. И, видать, такое было у него измученное лицо, что и отец умерил раздражение и молча ждал ответа.

— Работал, — коротко бросил Чарли и потащился к себе.

Глава 11. Накануне

— Ты ешь, сынок, — сказала мать, и Тим взял еще пирог с печенкой. — А то совсем исхудал по пустошам в такую даль мотаться...

За поздним завтраком они сидели вдвоем: сестра уже отправилась в школу, нарядившись в новую обувку, а Задира как проспался и ушел вчера в полдень со двора, так домой и не вернулся. Лишь прислал мальчишку от мясника с куском свиной вырезки, двумя куриными тушками и прочим ливером. Мол, соскучился по сытной домашней еде, на солонине сидючи. Расстарайся, дражайшая родственница.

— Не придется теперь мотаться-то, — сквозь набитый рот проговорил Тим, и мать вздохнула.

— Женщины у водовозки судачили. Джекоби вчера к Беккету приезжали жалобу писать. Назавтра суд назначен, заодно и про амбар речь поведут. Как напасть какая-то...

Тим сосредоточенно жевал печенку, боясь, что матушка спросит что-нибудь про Энн, но она молчала. Видать, новая сплетня еще не родилась. Наверняка Фицпатрик упросил Меттью Рида, местного фельдшера, помалкивать. Как бы узнать, очнулась Энн или нет?

— Еще бери, — матушка подвинула блюдо, но Тим помотал головой.

— Я к Эггерсу сейчас, — сказал он. — порешаем, как дальше быть. Заверни мне парочку с собой.

Мастер с расстройства мог и принять на грудь, а в доме у него вечно мышь вешалась.

Дом Эггерса стоял на соседней улице. Он выделялся среди соседей вытесанными из камня диковинными навершиями окон и резными дверными притолоками: мастер по молодости любил чудить и доказывать, что руки у него откуда надо. Но сейчас на коттедже уже чувствовалась тень небрежения: дерновая крыша кое-где проваливалась, трава на ней росла без должного пригляда, а окошки давно требовали воды и тряпки. Весь небольшой двор заполоняли камни: здесь были и привезенные с берега валуны, и куски, выломанные из скалы и уже пообтесанные плиты-заготовки. Спина и руки подмастерья помнили добрую половину этой каменной выставки.

Эггерс сидел, сгорбившись, на гладкой плите, обещавшей со временем стать отличной лестничной ступенькой, пребывая в полной недвижности. Серый кот его бродил вокруг и требовательно терся о ноги старика, но тот не обращал на животину должного внимания, уставив глаза в одну точку.

— Мастер, что с тобой? — крикнул Тим от ворот, словив шальную тревогу, что старик ненароком помер с расстройства.

Эггерс пошевелился, и у Тима отлегло от сердца. И тут же накатило обратно: такое у мастера было отчаянное выражение лица.

— Слышь, Тим, прости меня, дурня старого, — пробормотал Эггерс. — Это ж я амбар-то развалил. Без работы нас с тобой оставил.

Тим аж споткнулся на ровном месте от такого заявления.

— Как так, мастер? — выдавил он. — Кто ж свой труд зазря губит?!

— Помрачение нашло, — продолжил покаяние старый каменщик. — Ты сядь, послушай.

Тим бездумно шлепнулся на ближний камень. Кот, почуяв знакомца и печенку, тут же начал ластиться к нему, но не преуспел и здесь.

— Я ж заночевал-то снова у Джекоби. Ну, приняли чуток с ребятами, но совсем чуток. И все мне не спалось после, все за сердце тянуло. Вот встал я посередь ночи, думал: на крыльце посижу. А вышел, и ноги точно сами в лощину понесли, к амбару. Темно там, туман прядется. Ну, спустился я сам не ведаю, для какого дела.

И гляжу: стоит моя старуха, вот как есть она...

Тима словно кипятком ошпарило. Своей старухой мастер называл жену, которая уж пять лет как померла и покоилась на кладбище при часовне под самолично обтесанной Эггерсом могильной плитой.

— Здравствуй, говорит, Джо. Вот, пришла посмотреть, как ты тут поживаешь. А ты, хрен старый, альбанский кирпич на донрейскую землю кладешь. Больно земле-то, и нам в ней лежащим тягостно.

Так что же, говорю, поделаешь, Бэт, коли заказ такой взял? А она мне: а ты его, мол, разбей. Второй раз не привезут, из нашего славного камня выстроишь… Не зли землю, муженек, а то как бы и она не прогневалась…

Эггерс вытер слезящиеся глаза.

— И такая, Тим, меня злость взяла, что взял я кувалду да и… разнес все до последнего кирпичика…

— Э нет, мастер, — возразил Тим. — При всем уважении, сами б вы не управились. Вы ж на руки вялый…

— Так помогала она мне. Куда бить показывала. И знаешь, Тим, я и в молодости такой силы в себе не чуял. Только обломки летели. А как все кончилось, так и она исчезла…

Он помолчал и, обратив к подмастерью лицо, горестно вопросил:

— Нет у меня столько денег, чтоб ущерб возвернуть. Что ж теперь делать, а, Тим?

Тим поймал вусмерть обиженного людским небрежением кота на руки и поднялся с камня.

— Пошли в дом, мастер, — только и сказал он. — Ставь кофе. Я пироги принес.

С утра Чарли ожидал взбучки, но ее не случилось. Видать, Миу накануне все же побеседовала с отцом, так как она умела. Сразу после завтрака они отправились сначала чинить крышу, а после ушли проверить овец и перегнать отару на дальнее пастбище. Говорили о житейском, ни словом не касаясь вчерашнего, но Чарли все равно каждый миг ждал чего-то дурного. О вечере он старался не думать: сразу приходила на ум беспамятная Энн, и лился в уши призывный и укачивающий шепот Плясунов.

Время было уже сильно за полдень, когда Чарли заметил, что от фермы Фицпатрика к Бруинн Бар движется высокая фигура. Вскоре стало понятно, что это сам кейрец.

Чарли замер, разрываясь меж желанием окликнуть идущего и справиться о здоровье Энн и опасениями, что Фицпатрик наговорит лишнего при отце.

Однако Фицпатрик не намеревался останавливаться. Шел он быстро, с лицом угрюмым и воинственным, и на приветственные возгласы не отозвался. Ну и пусть его, подумал Чарли, глядя, как сутулая фигура удаляется прочь.

Но судьба повернула иначе. Не прошло и пяти минут, как до Праудов донеслись крики. Приглядевшись, Чарли понял, что Фицпатрик сцепился с кем-то, шедшим навстречу из деревни.

— Это ж Джерр! — узнал Чарли. — Они подерутся сейчас!

— Ну-ка пошли! — велел отец, и они почти бегом двинулись к топчущейся на пустоши парочке.

Подоспели они вовремя. Фицпатрик налетел на Джерра с криками и кулаками. Тот вырывался, отвечая бранью на брань и пинками на пинки.

— Что вы сделали?! — орал Фицпатрик. — Что вы, колдуны проклятые, с ней сотворили?!

— Ты про что, припадочный?! — отбивался Джерр. — Ты чего несешь?!

— Э, кончай на моей земле драться! — крикнул отец. — Валите отсюда оба! В разные стороны!

Он с трудом вклинился промеж драчунов, не давая им вновь сцепиться. Жаль, Доусона нет, подумал Чарли. Тот бы эту компанию, как щенков, раскидал.

— Вы про Энн? — спросил Чарли. — Как она?

— Не просыпается! — проревел Фицпатрик. — Фельдшер ее при матери смотрел, сказал: ни шишки, ни царапинки. Никакого урона. А она не просыпается. Они, твари, ее из дому выманили! Порчу навели, да?!

— Какую порчу?! — в крайнем изумлении возопил Джерр. — Ты совсем сдурел, кейрец конченый?! Ты доиграешься!

— Джерр, иди куда шел! — крикнул отец, и красный от злости Джерр все же сделал шаг назад, но Фицпатрик с воплем ринулся за ним, попутно сшибив Филиппа Прауда с ног.

Чарли вдруг ощутил в себе невиданную прежде злость. Словно бы по чужой воле, он рванулся вперед и, дернув Фицпатрика за пиджак, отбросил назад.

— Я вас сейчас в участок сдам! — рявкнул Чарли. Получилось неожиданно громко и яростно. Фицпатрик даже отшатнулся, но тут же опомнился и ядовито рассмеялся Чарли в лицо.

— Ты сдашь?!

— Я! Я теперь тоже полиция! Забыли?!

— Только до завтрашнего вечера, — фыркнул Фицпатрик. — А там поглядим… А ты, малый, знай: не очнется она — вам всем небо с овчинку станет!

Он одернул пиджак и пошагал к Бруинн Бар, скашивая путь, чтобы быстрее уйти с пастбища Праудов. Джерр вытер ладонью лицо и бегом бросился к своей ферме. Вот позовет сейчас отца и братьев, и будет здесь не пойми что...

Филипп Прауд поднялся с земли и, ворча, отряхивал колени.

— Я к Беккету, — сказал отцу Чарли. — Нужно предупредить его, пока они здесь побоище не устроили.

— А что он сказал про Энн? — пробормотал отец. — Ты что-то знаешь?

— После объясню, — отмахнулся Чарли. — Если задержусь, значит, по делу.

И он побежал через пастбище к дому.

Когда Тим, кое-как успокоив Эггерса и скормив полтора пирога и кружку кофе мастеру и половинку печеночной начинки коту, выбрался наконец из деревни на маяк, то Доусон уже был на месте. Сидел себе на пороге, под выбитой на камне птичкой, глядя на океан. Рюкзак стоял рядышком. Выглядел журналист после вчерашнего спокойным, почти безмятежным. Мне бы его выдержку, подумал Тим. А с другой стороны, Доусону-то душу драть не с чего: как явился, так и смотается. Свои у него в этой истории резоны, ой, свои...

— Ты чего такой издерганный? — спросил он, едва взглянув на Тима, и тот, почти вопреки себе, поведал об исповеди старого каменщика.

Доусон выслушал рассказ Тима со сложным выражением лица.

— Мастеру твоему пить бы бросить, — только и сказал он. — Но не враз, чтобы ноги не протянул.

— То есть в троу вы верите, а в призраков нет?! — возмутился Тим.

— Троу, парень, явления материальные, — проворчал Доусон. — Иного порядка, конечно, чем люди, но вполне себе живые. Тут потайные законы природы действуют. А призраки — это уже совсем из области мистики… а впрочем…

Он задумался.

— Альбанский кирпич, говоришь в тягость? А сможешь ты добыть мне такой кирпич, желательно с клеймом фабрики?

— Целый навряд ли. А обломков там целая куча. Поищу, чтоб меченый.

— Уж будь добр.

Доусон помолчал, смотря, как чайки носятся вокруг маяка, падая к волнам.

— Ты мне скажи, Тимоти, — внезапно произнес он. — Что ты о вашем лэрде думаешь?

Тим насторожился. Вот оно, началось.

На «мутного типа» со стеклянным взглядом из рассказа Задиры Доусон вроде бы не смахивал. Но с другой-то стороны, может, вокруг Гилмора целая шайка кружит…

— Да как сказать, — расплывчато произнес Тим. — Человек он был умный.

— Был? — с легкой усмешкой переспросил Доусон.

— А каков он сейчас, то мне неведомо. Люди на острове и по сию пору его уважают.

Доусон обдумал услышанное и кивнул.

— А что скажешь насчет той истории с крушением?

— Газеты про то писали.

— Газеты много чего пишут. Мне ли не знать. Я тебя спрашиваю, что скажешь?

— Да что и все знают. Осень была, ноябрь, самое судебное время. А погода подвела. Сначала дожди лили, на побережье все дороги поплыли: не проедешь. После на железку оползень сошел, и все поездное движение намертво встало. А какой суд без главного судьи-то? Прислали паровой катер из Колвернесса, чтобы напрямик морем доставить. И погода-то вроде установилась. Барометр вверх попер.

В полдень они вышли, а через пару часов шторм. Донрей так трясло, чуть в море не сполз. Катер с курса сбился и мимо Колвернесса, на Эмберли-Рок ушел. И там, аккурат перед скалами и шарахнуло. Дэвид Грэм в газете читал, мол, вспышку даже с берега видели.

— Это я слышал, — проговорил Доусон. — А с Гилмором как?

— Его только через день нашли, когда буря закончилась. От катера одни обломки, механик мертвый, а судья без сознания, с башкой проломанной. Как еще жив остался. Матрос еще там был, на катере, но его с концами море взяло, без следа. А Судья лечился, да, видать, впустую, потому как в отставку подал да сюда вернулся.

— Н-да, история, — проговорил Доусон. — А семья что?

— Ну, он законно-то женат не был, — чувствуя себя закоренелым сплетником, сообщил Тим. — Леди тут часто бывала. Вдвоем приезжали. Но она в деревне не появлялась, так что я даже имени ее не знаю. Может, Чарли чего скажет. Или миссис Броуди, но это вряд ли, она не трепливая. Но после взрыва ту женщину здесь не видели. А прочая родня седьмая вода на киселе. Приезжали разок, да он велел ворота запереть и не открыл.

— Чарли-то здесь с какого припека?

— А он в особняке еще до всей этой истории подрабатывал. Сначала старому Тревору помогал, а когда тот слег, сам за дело взялся.

Тим прикинул: не сболтнул ли чего лишнего. Вроде бы нет. Все сказанное мог бы под пиво поведать любой завсегдатай паба или любая зубоскальная девица у водоносной бочки. Другое дело, если журналист полезет вглубь, но тут можно отговориться незнанием.

Доусон однако не стал дальше задавать щекотливые вопросы. Посмотрел на часы, щелкнув серебром крышки.

— Задерживается что-то наш помощник констебля...

— Придет. Коли лэрд его назначил, придет. Вот только сумеете ли вы до правды докопаться?

— Ты, мистер Перриш, отчего себя из уравнения вычеркнул? — удивленно поднял брови журналист. — Или завидуешь ненароком, что не тебя в помощники констебля выдвинули?

Тим даже опешил от такого вывода. Он завидует?! Чарли Прауду?! Мысль была настолько новой, что в голову даже не влезала.

— Мы, Перриши, люди простые. Отродясь руками работали. Выше головы не прыгали.

— А тебе бы пошло, — задумчиво произнес Доусон.

— С чего бы? — усомнился Тим.

— Скептик ты. Все тебе надо на зуб попробовать да рукой пощупать. И упрямый.

— Каменщик я, — проворчал Тим. — И оно мне по нраву.

Он встал с камня и поглядел в сторону деревни.

— А! Вон и сэр Чарльз бежит…

На сей раз через болота не пошли. Дождавшись, пока потный от бега Чарли отдышится и расскажет о стычке на пустоши, Доусон вытащил из кармана истрепанный план острова и решительно ткнул пальцем в отметки у озера, изображавшие брохи.

— Вот сюда давайте ведите. Только где посуше, а то я вчера полночи горячим отпаивался и все равно кашляю.

Чарли с Тимом уныло переглянулись. После вчерашнего идти к древним развалинам желания было мало, но коли взялись за канат, придется тянуть.

— Что мы забыли-то в такой дыре? — проворчал Тим из чистого упрямства.

— Ответы, мистер Перриш, — улыбнулся журналист. — Вот только не говори, что тебя все эти тайны не занимают.

— Бесят они меня, потому как жить мешают.

Доусон хмыкнул, устраивая поудобнее рюкзак на спине.

Чтобы добраться до озера по твердой земле, пришлось делать немалый крюк. Сначала шли как и в прошлый раз до сносной переправы через Ржавый ручей, но затем взяли сначала на север, а после на северо-запад, по широкой дуге огибая топи.

Земля здесь была каменистая, и вереск рос редкими лиловыми купами. Ветер свободно гулял над пустошью, срывая увядающие соцветия, задувал в лица и напоминал, что вот она, доподлинная донрейская осень, студит кровь и горчит по губам влагой да солью.

Дорогой больше молчали. Парни дважды пытались дознаться у Доусона, что за дело им предстоит, но журналист отшучивался, мол, пока не придут, не поймет, а вскоре, когда стало ясно направление, и вовсе оторвался, легко ушагав вперед. Порой он нагибался, высматривая что-то под ногами, порой глазел по сторонам, упорно не замечая настороженные взгляды спутников.

А ну его, решили парни и отстали. Лишь однажды Тим толкнул Чарли локтем.

— Ты поглянь, как наш предводитель вооружился.

Чарли присмотрелся: на поясе Доусона висел молоток. Самый обычный, что называется столярный, тот, что с бойком на одной стороне и гвоздодером на другой. Иного оружия журналист на виду не нес, а что там в рюкзаке припрятано, кто ж его скажет.

— А ты чего с собой взял? — поинтересовался Тим. Сам он прихватил только дареный нож. Думал взять у Задиры револьвер, но сундук, где моряк держал оружие, оказался заперт на ключ.

Чарли помедлил, словно боясь, что Перриш, не вернувший себе пока статус закадычного друга, снова начнет насмешничать, но все же расстегнул куртку и отвел полу, предъявив прикрепленную на петле малую лопатку с коротким черенком и узким полотнищем. Тим фыркнул, и Чарли слегка обиженно пробормотал:

— Самое то. И острая, и железная.

Тим не успел съязвить: как раз в этот момент Доусон остановился, поджидая парней. Они подошли. С небольшого пригорка открывался широкий обзор на округу. Слева виднелись подернутые привычной дымкой тумана торфяники и речное устье. А прямо перед глазами лежало озеро Лох-Рауда. Ветер гнал по воде рябь, тревожа отражения башен, что рисовались черным на фоне серого вечернего неба.

И все озерные берега и склоны до самого подножия башен кровавил алый вереск.

Глава 12. Нутро Великана

— Ишь ты! — подивился Тим. — Как разросся-то! Ровно ковер!

— А ты говорил: встречается, — заметил Доусон, с укором обернувшись к Чарли. — Да багряница здесь королевствует!

Чарли промолчал. Года три назад они с лэрдом Гилмором бывали у озера: Судья делал наброски брохов на закате. И тогда кустики кровавой травы впрямь лишь кое-где проглядывали среди лилового цветения. Сейчас же несмотря на октябрь склоны словно зажглись алым пламенем. Что изменилось?

— Идемте! — скомандовал Доусон, и они, слегка помедлив, все же спустились с пригорка в кровавое травяное море.

Чтобы добраться до брохов, нужно было обогнуть озеро. Путь занял мили две с лишком, и показался Чарли донельзя медленным. Они брели по пояс в алом вереске, по которому ветер без устали гнал волну за волной, а дневной свет тускнел, и башни на гребне приближались, окончательно заслонив горизонт.

Наконец озерная рябь осталась за спиной, и они трое остановились у подножия ближнего броха — Малыша. Он поднимался из вереска ярда на три, и сквозь единственный проход виднелась окружность внутреннего помещения башни. Вереск поселился и там, прорвавшись сквозь щели каменного пола.

— Каждый раз смотрю и дивлюсь, — вымолвил Тим. — Как же они стоят столько веков без раствора-то?

Древние строители сложили башни сухой кладкой, плотно приладив друг на друга слоистые серые песчаники. Может, когда-то сооружения и утепляли мшаником, а может и обходились и так, но сейчас сквозь щели свободно свистел ветер.

Доусон велел парням оставаться на месте, а сам неторопливо обошел башню, то и дело высматривая что-то в вереске. Вот он присел на корточки, совершенно скрытый алыми соцветиями.

— Следы, что ли, ищет? — пробормотал Тим.

Чарли подумал, что Перриш, пусть и не показывает сего, но наверняка так же тревожится из-за непонимания того, с какой напастью придется встретиться. И что это Доусон так темнит?!

Журналист разогнулся и махнул рукой, указывая на Великана. Парни переглянулись и поплелись туда.

Великана прозвали так не задаром. Башня была в высоту ярдов девять-десять. Издалека она слегка напоминала кувшин без ручки: толстое основание и выпуклая «пузатая» середка, которая сужалась в верхней части горлышком. Когда-то, наверно, имелась и крыша, но века оставили от нее лишь выемки для балок и ничего больше.

Вереск вокруг стоял стеной, наполовину загородив дверной проем. Доусон сделал знак парням не приближаться и повторил ритуал обхода, причем на сей раз сделал вещь, Чарли изумившую: он проделал весь путь вокруг башни спиной вперед. Также пятясь, он подошел к самому порогу, заглянул в проем и вернулся обратно.

— Значит так, джентльмены, — заговорил он, приблизившись вплотную. — Видели, как я изгалялся?! Сейчас разворачиваемся спиной и таким же образом гуськом чешем до двери броха. И не вздумайте ржать, как пони!

Чарли и Тим повиновались. Идти столь идиотским образом оказалось сложно, вереск так и норовил поставить подножку, но все же они добрались до дверного проема, единственного пути внутрь Великана.

На пороге Доусон, шедший первым, остановился и вытянул из кармана куртки восковую свечу. Чиркнула спичка, высветив скрытую промеж наружной и внутренней стен лестницу с крутыми ступеньками, ведущими во мрак. Доусон развернулся и, подавая пример, уже нормальным образом шагнул вперед. Когда парни последовали за ним, журналист, не оборачиваясь, протянул что-то:

— Кто последний, рассыпьте по нижней ступеньке.

Тим, топавший посередке, сунул в руку Чарли пучок травы. Знакомый аптечный аромат взбодрил ум, заставив остановиться и задуматься. Тимьян, понял Чарли. Свежий, наверняка с огорода Матильды Броуди при особняке. Или, может, где-то здесь нарвал?

А ведь тимьян тоже считается травой троу. Даже поверье такое есть, что рос он там, где плакали женщины подземного народа. Но с другой стороны, Миу всегда вешает пучок сушеного тимьяна над дверной перекладиной для защиты от кошмаров.

Чарли повернулся и, слегка потерев мелкие листочки меж пальцами, раскидал траву по каменной плите.

Доусон и Тим уже удалились, унося свечу, и Чарли торопливо бросился нагонять. На лестнице было темно: окон во внешний мир в брохах не делали, и единственным источником естественного света было отверстие во внутренней стене — бывшая дверь на второй этаж. Выше, как знал Чарли, имелось и другие двери, но деревянные балки перекрытий постигла судьба крыши, и Великан давно уже смотрелся высоким колодцем, устремленным в небесные воды.

Журналист и Тим расположились на лестнице неподалеку от дверного отверстия. Дождавшись, когда Чарли подымется, Доусон дунул на свечу, и огонек погас, оставив легкую струйку дыма. Сквозняк тут же вытянул ее наружу через щели.

Чарли осторожно выглянул внутрь башни. Отверстие располагалось всего-то в паре-тройке ярдов над землей, и он, несмотря на меркнущий дневной свет, ясно различил внизу почти совершенно скрытый вереском круг пола, в центре которого виднелись развалины колодца.

Зрелище это и общая картина заброшенного места мимолетно вызвала в душе Чарли память о Гилмор-корте, а следом неизбежно возникла мысль, что на завтрашний вечер назначен суд, а они не только не приблизились к разгадке, но скорее заплутали окончательно.

Доусон дернул его за рукав, требуя вернуться в темноту лестницы.

— А сейчас инструктаж, покуда не стемнело! — заявил он, извлекая из рюкзака тенескоп. — Потому как после будем пялиться во все глаза!

Торфяное Дитятко уныло мерцало за решеточкой своего отсека. А вдруг Плясун и вправду разумен? Чарли представил, что огонек — это мальчишка, угрюмый и едкий, вроде Тима. Сидит, зыркая зелеными глазищами, и думает, как бы выбраться из западни...

— Да кого ж мы ловим-то?! — прошипел Тим.

— Да неужто сам не догадался еще?! — шепотом изумился журналист. — А еще коренной донреец! Ну-ка, парни, отгадайте загадку: в чешуе, а не рыба, на дне, но не устрица, без мозгов...

— А не медуза, — пробормотал Тим, и лицо его внезапно утратило скептическую улыбочку. Все-таки он был сыном и племянником моряков и кое-что слышал о диковинках и чудовищах северного океана. — Да как оно сюда попадет-то? Из полосы прибоя?!

Чарли вздохнул. Объяснение с насмешником Перришем сделалось неизбежным.

От озера наплывал туман. Отсюда, с площадки меж стенами Великана, воды Лох-Рауды были уже неразличимы даже через щели в внешней кладке: все давно поглотила ночь. Но Чарли наблюдал, как полосы тумана вплывают через дверной проем и растекаются по круглому двору, как зеленоватыми полупрозрачными прядями тянутся в сером небе, клочок которого можно было углядеть в тенескоп, осторожно высунувшись из отверстия.

Мир в окуляре волшебного аппарата преобразился, сделавшись объемнее. Ночная мгла словно бы отодвигалась. Вереск в свете Плясуна утратил насыщенные алые тона и теперь по кончикам побегов с соцветиями разливалось легчайшее серебристое сияние. Наверно, и снаружи колеблется на ветру светящееся море последней травы...

— Дай я, — одними губами прошептал Тим. Чарли не споря выпустил деревянную ручку, и Тим подхватил аппарат. Чарли подвинулся и зажал веки пальцами, привыкая к враз утратившей четкость ночи.

Доусон, уже дважды честно отсмотревший свой час вахты, отдыхал, закрыв глаза. Пялиться в тенескоп неотрывно оказалось не так-то просто. Часы, чей циферблат и стрелки были заблаговременно смазаны белым фосфором, дабы отслеживать время во тьме кромешной, лежали на колене журналиста. Непомерно длиннющая цепочка, аж под три фута, обвивала запястье.

Живой огонь после наступления сумерек Доусон запретил. Даже свечку спрятал в рюкзак да подальше, чтоб соблазна не возникло. Спугнем, после замучаемся вылавливать, пояснил он. Сейчас оно еще довольно квелое, пусть и кровушкой овечьей подкрепилось, но сила с каждой ночью прирастает, вот и смекайте сами... Никто и не думал спорить.

От долгого сидения в одной позе затекало все тело. Чарли осторожно переместил вес с ноги на ногу, с неприязнью услышав, как шлепнула по камню отставшая подметка ботинка, и вдруг Тим напряг плечи и оторвался от созерцания заброшенного двора.

— Ты чего?

— Там какая-то тетка ломится, — в изумлении прошептал Тим.

Чарли высунулся из укрытия, выискивая глазами тетку. Но просторный круг башни был темен и полон шуршанием вереска и ветряным посвистом. Кого там углядел Перриш во тьме и тумане?

— Сюда зырь! — Тим ткнул напарника в бок и сунул ему под нос окуляр тенескопа. Чарли припал.

В дверном проеме башни над вереском и впрямь мелькал белый чепец. Но вот кого именно угораздило притащиться к Великану, Чарли сообразил не сразу. Лишь когда неведомая тетка проломилась таки сквозь серебристое мерцание вереска, и полы темного плаща распахнулись от ветра, в глаз Чарли через все линзы брызнул поток ломкого свечения, как если бы лунный луч преломлялся сквозь толщу летней океанской воды.

— Это ж… — начал Чарли, и тут же рот его закрыла здоровущая пятерня Доусона. Журналист решительно отобрал тенескоп и покрутился, ловя в объектив гостью.

— Вот она, красотка наша, — процедил он. — Приоделась… Начали.

И прежде чем Чарли успел что-то вымолвить, Доусон сунул тенескоп обратно в руки парня.

— Смотри в оба, — приказал он. — Если что, кричите. Главное: к колодцу ее не подпустить, Ежели вглубь бруга уйдет, добра не будет. Сами отсюда ни ногой. Тимьян чуток защищает, покуда свежий, она вас еще не чует...

Чарли мельком отметил, что журналист впервые назвал башни на материковый манер, но додумать не успел: Доусон выдернул из-за пояса молоток и без разбега сиганул через отверстие вниз, в светящийся вереск.

Тим почти ничего не видел и оттого дико злился. План, кратко озвученный Доусоном, казался донельзя дурацким. Как можно бороться с тем, кого не видишь? А с другой стороны, с такой тяжеленной дурой в руке много не навоюешь… либо смотреть, либо драться…

Журналист приземлился на ноги и теперь медленно распрямлялся, прислушиваясь к шелесту вереска. Ночь вокруг словно замерла.

— Слева! — выкрикнул Чарли, и тут же по вереску точно прошла волна.

Доусон среагировал мгновенно: резким движением выкинул вперед руку с молотком и тут же хлестанул по пустоте цепочкой от часов. Что-то с щелканьем ударило в стену. Сбитые листочки вереска полетели в стороны, и извечную тишину Великана прорезал злобный вопль.

— Вправо вбок! Когти тянет!

Доусон отшатнулся, но невидимая тварь оказалась проворнее: Тим услышал, как трещит на журналисте куртка, и от волнения чуть губу себе не прокусил. Доусон снова и снова нахлестывал темноту цепочкой и угрожающе взмахивал молотком, Чарли кричал, и Тим ярился все сильнее от собственной бесполезности.

Доусон пытался оттеснить невидимку от колодца, и вроде бы преуспел, но не учел, что в ковре вереска, устилавшем пол башни таились выщербленные камни. С размаху шагнув вперед за командой Чарли, журналист споткнулся и, не удержав равновесия, упал на одно колено. Он успел выставить перед собой молоток, но невидимые когти вцепились в его плечо и почти повалили набок...

Издав совершенно дикарский рык, Тим спрыгнул во двор и рванул на помощь Доусону.

Чарли весь вспотел. Руки тряслись от напряжения, но окуляр словно врос в глазницу. Забыв про скрытность, он встал на колени и, упершись плечом в притолоку для устойчивости, высунулся во двор. В горле пересохло, и он боялся, что голос пропадет, и он не успеет вовремя крикнуть.

Алая фигура — Доусон — пыталась выбраться из-под ломкого синеватого сияния, шаря по земле в поиске оброненной часовой цепочки.

Тим проламывался через вереск, ругаясь на чем свет стоит.

— Прямо над ним! — завопил Чарли что есть мочи, и Тим с размаху врезал рукой по синеватому сиянию. Послышался короткий взвизг, треск ткани, и на голову Перриша упал темный плащ. Тим попытался выпутаться, и внезапно вскрикнул: тварь когтями полоснула его по руке.

Тим, отшвырнув плащ, выдрал из ножен нож. Лезвие его казалось мерцающей серой полоской, и Чарли мог бы поклясться, что глаза зверя на рукояти горят. Но сейчас было совсем не до того.

— Берегись! — крикнул Чарли: тварь отвела лапу для броска. — Швыряет!

Доусон, перекатившийся на спину, дернул парня вниз, и искра громовой стрелы прошила тьму в паре дюймов над головой Тима. Тварь выпрямилась, и в этот миг Доусон, привстав, набросил на нее цепочку.

Визг взвился к облакам, бегущим над нутром Великана. Сорвавшись на режущей уши ноте, он иссяк, сменившись невнятным всхлипыванием и бормотанием. Тварь осела в вереск, и сияние словно бы сжалось в густой ком.

Доусон, тяжело дыша, поднялся с земли и почесал молотком подбородок.

— Нож убери, — буркнул он Тиму. — Все ж таки дама.

Какая такая дама?! Тим обалдело уставился на то место, где покачивалась в пустоте необычно длинная часовая цепочка, и ругнулся: руку саднило и дергало болью, но посмотреть, что там да как, возможности не было. Чуялось только, как понемногу намокает кровью рубашечный рукав.

Послышалась возня: Чарли осторожно сел на карниз и, прижав тенескоп обеими руками к груди, спрыгнул во двор.

Мог бы ведь и по лестнице, фыркнул Тим. Побоялся шею свернуть и аппарат в темноте угробить?

Чарли трусцой пробежал по примятому вереску. Доусон, продолжая держать в правой руке цепочку, конец коей он крепко обмотал вокруг запястья, левой перекинул через плечо ремень тенескопа и, неловко выпятив плечо, взглянул в окуляр.

— Мда, — пробормотал он. — Тяжелый случай… Может, проявитесь, а?

Из опутанной цепочкой темноты донеслось невнятное, но явно злобное бормотание. Тим не разобрал ни слова.

— Э, а я посмотреть?! — возмутился он, и Доусон, не снимая с себя ремня, развернул аппарат окуляром к Тиму.

— Вот здесь крутани, — посоветовал он, и Тим послушно повертел тугой рычажок. Что-то щелкнуло, как если бы внутри провернулись, сменяясь, линзы, и свечение Плясуна словно бы потускнело.

— Это ближний режим. Сбоит пока, я и не пользуюсь, — пояснил Доусон, но Тим не собирался вникать сейчас в такие детали. Изображение и впрямь чуть двоилось, но все же в расплывчатом свечении Тим различил самое странное и несообразное существо, какое только видел в жизни.

Оно напоминало человека малорослого, фута в четыре, с несообразно длинными руками. Плечи существа были перекошены, и голова клонилась набок. Длинная копна водорослей спускалась на плечи, почти полностью скрывая лицо, но сквозь космы ярким синим светом горели круглые глазищи. Тело существа укрывали какие-то лохмотья и обрывки тюленьей шкуры, и в прорехи проглядывала чешуйчатая кожа. В довершение сумасшедшей картины голову существа венчал белый женский чепчик.

Тим оторвался от тенескопа, поморгал и посмотрел снова. Существо разверзло синие губы и показало ему крепкие зубищи и мясистый язык.

Чарли нагнулся и поднял разодранный плащ, повисший на сломанном вереске.

— Это ведь вещи Энн? — спросил он. — Поэтому она лежала на берегу ручья без теплой одежды?

— Дама желала принарядиться, — заметил Доусон. — Мадам, может, все же поговорим по-человечески?

Существо разразилось чередой бульканья и щелканья и, изловчившись, прямо из-под цепочки вывернуло руку и попыталось сцапать плащ. Тим вовремя вскрикнул: Чарли успел отшатнуться, и длиннющие темно-желтые когтищи только царапнули его по коленке, порвав суконную штанину. Меж пальцами существа растягивались перепонки, словно у утки.

Тиму вспомнилось разорванное овечье горло, тогда, на пустоши. А он еще на собак грешил…

— Боюсь, беседа не сложится, — дернув натянувшуюся цепочку, заметил Доусон и решительно отобрал у Тима тенескоп.

— С ножом значит ни-ни, — не сумел удержаться от подколки Тим. — А с молотком самое оно…

— Это особый молоток, — возразил Доусон. — Он для...

Но в чем состоит уникальность столярного молотка для журналистики, Тим узнать не успел. Вереск взметнуло порывом ветра, древняя башня застонала, и пряди тумана над остатками колодезного круга начали свиваться в густую спираль.

Ветер кружился и бился о стены Великана, завывая, точно в зимний ураган. Сделалось по-настоящему стыло: до ломоты в костях и стука зубовного. Вереск мотало из стороны в сторону. Туман над колодцем все густел, и в коконе его начали проступать очертания высокой фигуры.

Существо заверещало и внезапно сделалось видимым, не иначе от ужаса. Дергая цепочку и поскуливая, оно поползло прочь, за спину Доусона. Чарли и Тим, всем сердцем предчувствуя недоброе, тоже подались ближе к журналисту. Тим снова положил ладонь на морду песца. Чарли сунул руку под куртку, готовясь вытащить лопатку.

Сквозь свист ветра до Тима донеслись слова, но смысла он, как ни старался, не уразумел. Журналист выкрикнул в ответ что-то на столь же непонятном языке, а затем произнес уже на дорни:

— Мы сейчас уйдем!

Туман над колодцем сложился в белесую пятерню, чей перст указывал на существо. Оно в панике забилось на земле.

— Мы сейчас уйдем, — повторил журналист. — И ее заберем с собой. Она не потревожит ваш покой. Обещаем.

Он скосил глаза на парней. Те стояли, настороженные и готовые дать деру.

— Спиной, — процедил сквозь зубы журналист, и все трое, увлекая за собой обмершее от ужаса существо, попятились к дверному проему. Доусон, удерживая тенескоп, освободил запястье и передал Тиму цепочку.

— Первый!

Перриш потащил за собой пленницу. Доусон дождался, пока они минуют двери и окажутся на воле, и кивнул Чарли.

— Давай! Живо!

Чарли метнулся в темноту, мимо посыпанной тимьяном ступеньки, торопливо перескочил плиты порога и вырвался из нутра Великана. Он чувствовал, как сотрясаются стены броха за его спиной, и боялся, что Доусон не выберется сам и придется возвращаться, а не вернуться — нельзя...

Новый порыв ветра повалил его в вереск. И почти тут же ручища Доусона вздернула его за шиворот и поставила на ноги.

— Бегом! — крикнул журналист. И они послушались все. Даже существо в белом чепчике.

Чарли упал на колени, захлебываясь ветром. Он не мог припомнить, когда так отчаянно бегал. Рядом хрипло дышал и никак не мог отдышаться Тим. Доусон позволил остановиться, лишь когда они обогнули озеро и прорвались сквозь ковер алого вереска обратно на привычную пустошь.

Журналист тащил на себе тенескоп, а за собой, отобрав у Тима цепочку, пленное существо. Сейчас оно повалилось на камни, поскуливая и растирая ступни. Единственным огоньком, взиравшим на эту картину, было зеленоватое сияние Плясуна, однако он словно бы заинтересовался творящимся вокруг и светил ровно. Свечка осталась в рюкзаке, а тот на лестнице Великана.

— Кто это был? — пробормотал Тим. — Там, у колодца...

— Думается, тот... кому весьма не по нраву... что кто-то ломится в его дом, — отозвался журналист. Он тоже устал и говорил с запинкой.

— Троу? — Чарли все никак не мог подняться: колени тряслись. — То есть там действительно остались настоящие троу?!

— Увы, да. У башен есть владыки, и с этим вам всем придется считаться...

— Но она ведь тоже троу? — Тим ткнул пальцем в существо.

— Где твои манеры? — поморщился журналист. — Она из морского рода, того самого, что селится в океане и бродит по скалам и приливной черте. Они во вражде с теми, из брохов, если верить вашим же сказкам.

— Зачем же они вылезают на сушу, коли родня не рада? — не мог успокоиться Тим.

— Кто знает. Что-то тянет детей моря на донрейские пустоши. Быть может, голод, быть может, бруги скрывают что-то важное. Спроси, если сможешь…

Тим посмотрел на морскую троу. Она тяжело осела наземь и все терла и терла перепончатыми ладонями ступни. Почуяв к себе пристальное внимание, она выкатила глаза и прошипела что-то непонятное.

— А куда ее теперь девать? — спросил Чарли.

Вопрос повис во тьме тяжелый, словно штормовая туча... И в самом деле, могут ли они предъявить это существо на суд?! И что тогда будет?!

— Если она встретит рассвет под открытым небом, то погибнет, — заметил Доусон. — Обратится в камень или растает туманом. Или еще как, по-разному бывает…

Тим и Чарли переглянулись, не понимая толком, что предпринять.

— А это вы решайте, — уловив сомнения, проговорил Доусон. — Вы же ущерб понесли.

Тим покусал губу. Увидев разоренный амбар, он был готов самолично растерзать вандала, но сейчас ярость словно бы перегорела от одного вида этого опасного, но в то же время нелепого существа.

— Мне ее гробить без надобности, — сознался он. — Я желаю, чтобы она перестала людям вредить…

Он задумался, вспоминая разговор с мастером.

— А ведь она не могла явиться к Эггерсу под видом старой Бэт, — протянул Тим. — Она не знает людского языка. Так ведь?

— Может, и притворяется, — ответил Доусон. — Но скорее всего и правда не знает. Морские троу славятся ленью и неотесанностью.

— И овцы, — внезапно добавил Чарли. — Две овцы и баран убиты умело и острым ножом, а у той, что ты нашел на пустоши, раны рваные и кровь точно высосана.

— А вот это уже аргумент, сэр Чарльз, — серьезно сказал Доусон. — Думаешь, разные руки поработали?

— На пустоши могла быть она, — подхватил рассуждения Тим. — Поймала отбившуюся овцу, чтобы подкрепиться…

— Но она не могла убить барана, — сообразил Чарли. — Он был жив утром, когда уже встало солнце!

— Значит, на ее совести одна овца, — вывел Тим.

— И нападение на Энн Фицпатрик, — закончил Доусон. — Не забывайте.

Парни смолкли. Простить убитую овцу еще возможно, но если троу способна причинить вред человеку, ее нельзя просто так отпустить… даже если этот человек — вредная дочка Фицпатрика.

— Мы сможем как-то добиться, чтобы она вылечила Энн? — с надеждой спросил Чарли.

Журналист пожал плечами.

— Вряд ли получится. Они используют громовые стрелы, но чары вряд ли накладывают сами. Это древнее оружие.

Троу, точно чувствуя, что решается ее судьба, скользила по людям тяжелым озлобленным взглядом, не делая попыток освободиться. Из чего такого сделана цепочка, думал Тим. И молоток еще. Журналист явно вышел на дело полностью снаряженным...

— Пусть возвращается, откуда пришла, — пробормотал Чарли.

— Ну, по доброй воле-то она не вернется, — заметил Доусон. — Но одна идейка у меня появилась. Пойдемте.

Путь назад к берегу показался Тиму очень длинным. Троу едва тащилась по каменистой пустоши, скособочившись, и порой охала и постанывала. Земная твердь явно причиняла боль ее ступням, и Тим поневоле задумывался: для какой такой цели существо подкараулило миг, когда померкнет маячный огонь, чтобы выбраться на сушу? Для чего пряталось и стремилось добраться до башен, не взирая на лишения и опасности?

Или напридумывал он все, и нет никакого потаенного смысла? Тим косился на Прауда, топавшего рядом, но отчего-то не решался спросить, что тот думает по сему поводу. Ведь совсем недавно ржал над байками, а теперь сам вляпался в историю...

Ветер мало-помалу прогонял облака, и над пустошью начали высверкивать колкие звезды. Вдали, над морем, опускалась пошедшая в рост луна, и по правую руку появился из мрака рыжий огонь на Поющем. Существо, завидев его, забеспокоилось, задергалось в путах, и Доусону пришлось прикрикнуть на троу и натянуть цепочку, заставляя пленницу идти.

Нарастал гул прибоя, смешиваясь с ближним журчанием воды — это бежал по глубокой промоине к океану Ржавый ручей.

Перед мостком через него все и случилось.

Троу резко остановилась и на глазах ошеломленных парней начала извиваться и словно бы вытягиваться телом. В мгновение ока исхудав, она выскользнула из объятий цепочки и с внезапной прытью бросилась прочь, во тьму пустоши. Тим и Чарли остолбенели, а вот Доусон — нет.

Быстрым движением он поставил троу подножку и отправил существо в Ржавый ручей.

Течение здесь, при устье, нарастало. Мутная от торфа вода закружила существо и повлекла по камням к водопаду. Доусон побежал следом, пресекая попытки троу вцепиться в корни и вскарабкаться на крутые берега ручья. Троу от испуга и ярости аж позабыла сделаться невидимой.

Прибой гремел совсем рядом.

Троу, вереща и выкрикивая что-то нечленораздельное, сверзилась вместе с водопадом в море. Мелькнули над водой костлявые руки, накатила волна, и Тим мог поклясться, что под ней прошел, удаляясь от острова, стремительный светящийся силуэт неведомой рыбины. Взрезал воду острый плавник. Кто знает, может, диковинное существо было уродливо лишь вне своей стихии?

И все сгинуло. Осталась звездная ночь, маячный огонь на утесе и они трое, смотрящие в водную бездну под ногами. И еще долго крутился в прибое нелепый белый чепчик.

— Ну вот, — устало произнес Доусон. — Вроде бы отправили восвояси. Невежливо как-то вышло, некрасиво.

— Еще-то не вернется? — спросил Тим. Перспектива вновь гоняться за настырной морской дамой его не радовала. Рука снова начала ныть.

Доусон задумчиво посмотрел на маяк, встающий из тумана. Рыжий огонь сегодня горел ровно, не боясь нагрянувшего ветра.

— Кто знает, — проговорил журналист. — Как караулить будете, смотрители…

Чарли никак не мог оторвать взгляд от темной воды.

— Завтра суд, — почти с отчаянием произнес он. — Что мы скажем людям?

— Сегодня суд, — поправил Доусон. — Что-то да скажете, господин помощник констебля…

Когда они добрели до спуска к причалу, уже светлело. Начали сонно перекрикиваться чайки. Бледная взвесь поплыла над Донреем и соседними мелкими островками, глотая меркнущие звезды, и на маяке ударили в колокол. Слушая его звон, Чарли вдруг только что на месте не подпрыгнул.

— Монета! Я забыл вернуть ей монету!

Он вытянул золотой из кармана и в растерянности покачал на ладони.

— Себе оставь, — посоветовал Тим. — А не то Фицпатрику отдай. Если Энн сляжет, деньги понадобятся.

— Раритет, — заметил Доусон. — Вторая во всем мире...

Помогут ли Энн бледные деньги? Или навлекут еще большие беды? Не придут ли отданной в музей монетой те, из нутра Великана? Чарли боялся рисковать чужими жизнями.

Он занес руку, готовясь швырнуть монету обратно в океанские волны, но серая тень молнией вырвалась из тумана, сцапала бледное золото с его ладони и с шумом крыльев понеслась прочь, моментально сгинув в белесой пелене.

— Чайка! — выкрикнул Тим. — Вот же пронырливая тварь!

— Нет, — возразил Доусон, смотря из-под руки. — Ворон.

Глава 13. Суд

Воскресную службу Тим проспал. Он вообще продрал глаза только к полудню ближе и то лишь потому, что соседская курица снесла яйцо и начала квохтать с таким яростным восторгом, словно весь мир осчастливила. Тим еще сквозь сон ругнул дурищу и, не удержавшись в дремоте, вынырнул в реальность.

Ставни были отворены, и от окошка по полу тянулась полоса неяркого и нежного осеннего света.

Все, случившееся ночью, представлялось сейчас, посветлу, диким и невзаправдошним. Если бы не ссадины, прочерченные когтями морской троу, Тим, пожалуй, и постановил бы, что приключения в брохе привиделись в складном кошмаре, какой только и забыть бы поскорее.

Вот только рука алела больнющими царапинами. Тим закатал повыше рукав исподней рубашки и поплелся искать мазь для заживления ран, которую матушка покупала у Мод Броуди. Та не только травяной хлебушек пекла и тимьян в чаи кидала, но и всяческие мази и настойки изготавливала прямо как заправский аптекарь.

В доме никого не было: мама и сестрица отправились в часовню без Тима, а где шлялся Задира, знал только он сам. Кровать по-прежнему была аккуратно застелена. Две ночи человек домой не является, подумал Тим, вытаскивая из навесного шкафчика банку и густо нанося тягучую темную смесь на царапины. Может, зазнобу новую себе отыскал?

Мазь щипалась. Тим затолкал банку обратно и пошел обследовать кухню. На сковороде отыскалась яичница-глазунья с ветчиной и луком, уже давно остывшая. Тим расположился за столом с вилкой и перцем наготове.

Он как раз терзал вилкой яичный желток, деля его по детской привычке на четвертушки, когда в голову, точно птица в окно, влетела занятная мысль. И, угнездившись в мозгу, уже не пожелала его покидать.

Суд был назначен на семь вечера, но уже часам к шести по дороге к Гилмор-корту потянулся народ из Бруинн Бар и с окрестных ферм и рыбачьих стоянок. Шли пешком, целыми семьями, с детьми и фонарями, и оттого дорога на южный утес в сумерки казалась цепочкой огоньков.

Чарли с тревогой следил за людским столпотворением. Сам он шагал рядом с констеблем Беккетом, уныло размышляя, как будет вскоре позориться на весь остров. Мама с утра нагладила выходной костюм и заставила завязать галстук, и теперь узел давил на кадык и мешал дышать.

И еще ботинки эти не разношенные толком. Чарли чувствовал себя скованным по рукам и ногам.

Сзади затренькал звонок, призывая посторониться. Ветеринар Грэм прокатил, дребезжа спицами, на новешеньком ярко-алом велосипеде, предмете неистовой зависти мальчишек со всего острова. Чарли вздрогнул: алый цвет вызвал в памяти ковер вереска у подножия Великана.

— Ишь ты, разъездился Дэйви, — проворчал констебль Беккет, чей велосипед недавно сломался. Он тоже пребывал в самом угрюмом настроении и чуял угрозу своему авторитету полицейского. Днем в почтовом отделении он все пытался выведать у Чарли, не выяснил ли тот чего новенького. Чарли нечего было ему сказать: ведь даже поимка морской троу не приблизила к выяснению того, кто зарезал барана и пару овец. Беккет укрепился во мнении, что приданный лэрдом помощник что-то скрывает, и, кажется, разобиделся.

Родители шли отдельно, где-то в толпе. Миу и дедушка Джейми остались дома: дорога в особняк была им уже тяжеловата, а на пони они, посовещавшись, не велели тратиться.

— Видывала я суды-то на своей памяти, — сказала Миу. — Вернетесь — расскажете. А Джейми все равно половину не услышит.

На том и порешили. Чарли все пытался поговорить с Миу о своих ночных приключениях, но никак не мог улучить момент.

— Избавился я от золота-то, — только и сумел шепнуть он. Та улыбнулась одобрительно, но тут зашел отец, и подробности пришлось придержать за зубами.

По дороге зацокали копыта: Слабая Джейн направлялась на заседание на собственном выезде — повозке, запряженной парой сытеньких гнедых пони с белыми гривами.

— Подвезти? — предложила она, поравнявшись с констеблем.

В другой раз Беккет бы обрадовался такому предложению, но сейчас, видать, представил, как Джейн начнет попутно выведывать подробности, и поспешил отказаться.

— Не положено, — важно проговорил он. Слабая Джейн хрипло хмыкнула в шарф и нахлестнула лошадок, вскоре оказавшись во главе всей процессии. Чарли только вздохнул: он сейчас предпочел бы оказаться как можно дальше от особняка. И куда только Тим запропастился?

Фонари над воротами Гилмор-корта ярко горели, и чугунные створы были широко раздвинуты.

Народ вливался внутрь, и голоса будто сами собой смолкали, и чем больше двор заполонялся людьми, тем тише становилось вокруг. Ночь густела, и фонари лишь прогоняли ее от крыльца и с середины двора, но за оградой особняка стояла осенняя звездная чернота.

Никак полярное сияние, тревожно подумал Чарли, приметив вдали высоко над морем слабые зеленоватые сполохи «лисьего огня». Первый раз этой осенью. Недобрый знак.

Люди ждали. Чарли понимал, что такое столпотворение вызвано не только важностью дела, но и желанием воочию посмотреть на лэрда и развеять сомнения, что копились все эти месяцы. От сегодняшнего вечера многое зависело для всего острова.

Чарли отчего-то сделалось знобко. Он огляделся, скользя по знакомым лицам. Питер Фейрли, как всегда вострит уши у самого крыльца (вот кому бы в репортеры-то!), родители скромно устроились в середине толпы, неподалеку мать и младшая сестра Тима (а сам-то он где шляется?!), похмельный мастер Эггерс жмется у стены. Слабая Джейн восседает в первом ряду, где участникам дела и самым уважаемым членам общины поставили стулья, вытащенные из кухни... Рыжий Эд в окружении сыновей сидит, набычившийся, (а верного дружка Задиры при нем нет!), а на противоположном конце двора сжимает и разжимает кулаки Фицпатрик (один, жена, наверно, при Энн осталась).

И как понять здесь, кто прав, кто виноват...

На крыльце стояли резной дубовый стол и кресло, а рядышком, сбоку, высилась конторка для секретаря. Под столом, полускрытая кистями черной скатерти, возлежала Кег и неодобрительно таращилась на людские ноги.

Чарли помнил, что обычное место стола было в малой гостиной. Неужто Фрэнки сам тащил? Или гостя к делу припряг? А где он кстати?

Чарли ожидал, что Доусон будет держаться ближе к центру событий, но журналист нашелся не сразу. Он стоял позади толпы у двери амбара, куда едва достигал фонарный свет, покусывая травинку с самым беззаботным видом. На поклон Чарли он ответил ленивым кивком, в коем не было ни тени намека на совместные приключения.

Из дома, оставив двери открытыми, показался хмурый Фрэнки Тарлтон с письменным прибором, который он не замедлил водрузить на конторку. Секретарь одернул черный пиджак и высокомерно сложил руки на груди.

А что если сейчас Фрэнки объявит себя доверенным лицом и в суде, внезапно подумал Чарли. Вот будет разочарования-то зевакам! Но вряд ли такое возможно по закону...

Фрэнки вытянул из кармана часы и щелкнул крышкой.

— Встать! — возвестил он. — Суд идет!

Ричард Гилмор вышел из дверей твердым шагом, и толпа разом смолкла и воззрилась на прямую фигуру, вступившую в круг света.

Керосиновые лампы, стоявшие на столе, довольно ярко освещали крыльцо, так что Чарли четко различал черты лица Судьи. Он ожидал чего-то жуткого: как иначе было объяснить плотные шторы и повязки на глаза?

Реальность ошеломила.

Ричард Гилмор выглядел почти совершенно так же, как до катастрофы. Единственным напоминанием о взрыве парового котла был темный шрам, узкой полоской спускающийся по лбу от линии волос до самой левой скулы. Синие очки привычно закрывали глаза, словно ярким солнечным днем.

Тишина стояла гробовая. Люди переглядывались в недоумении.

— Добрый вечер всем, — совершенно прежним бесстрастным тоном произнес Ричард Гилмор. — Прежде чем приступим к разбирательству, мистер Джекоби, не могли бы вы подойти ближе.

Голос его был столь же звучен, как и прежде, и лишен малейшего намека на невнятный шелест.

Чарли ошарашенно смотрел, как оба Джекоби проталкиваются сквозь толпу.

— Чтобы не отвлекаться в дальнейшем, мистер Джекоби. Вы ведь писали констеблю Беккету жалобу о разрушении вашего кирпичного строения, не так ли?

Те торопливо подтвердили.

— Сегодня в особняк с утренней почтой доставили письмо. Почтового штемпеля отчего-то нет, но учитывая содержание, это вполне объяснимо.

Беккет посмотрел на листок, который Фрэнки протянул судье, с немым изумлением.

— Если кратко, то сей аноним сознается в разрушении вашего амбара. Пишет, что он с парой друзей прибыл на Донрей с целью прогуляться по острову, и в состоянии крайнего опьянения вся компания забрела на ваш участок, где и совершила сей акт вандализма. Протрезвев, аноним осознал тяжесть правонарушения и раскаялся, в связи с чем приносит вам, мистер Джекоби, глубочайшие извинения.

— Дались мне его извинения! Пусть засунет свою писульку...

— К письму прилагается купюра в сто фунтов в возмещение ущерба. Будьте добры решить: забираете деньги и отзываете заявление или проводим полное расследование. Учтите, что в таком случае личности правонарушителей будет устанавливать полиция на большой земле, а письмо и купюру придется передать туда в качестве вещественного доказательства.

— Как это передать?! — взвился старый Джекоби, едва удержавшись, чтобы не перебить лэрда. — Это мои деньги! Забираю, конечно, все забираю! Что мне в его проклятой фамилии...

— Ваше право и ваше решение. Мистер Тарлтон, оформите передачу письма и денег и отзыв заявления.

Скорость, с какой Фрэнки составил бумаги, с одной стороны, делала честь его секретарским умениям. Правда, с другой, могла навести на посторонние мысли, но сейчас люду Бруинн Бар было не до того. Они словно вернулись на два года назад и зачарованно следили за такой знакомой уверенной манерой принимать решения.

У Чарли голова шла кругом.

— К слову, мистер Джекоби, советую задуматься, так ли целесообразно использовать для постройки кирпич. Уверен, что добрый донрейский камень, скрепленный по методу умельцев из Бруинн Бар, не так-то просто уничтожить. Да и выйдет куда дешевле.

Чарли скосил глаза на Эггерса. Старый мастер пребывал, кажется, в состоянии, близком к обмороку. На лице его расползалась растерянная улыбка.

Джекоби как раз поставил все нужные подписи и получил от Фрэнки купюру и письмо. Последнее он небрежно смял в явном намерении выбросить при первой возможности, зато купюру бережно поднес к фонарю, высматривая водяные знаки и любуясь на королевский профиль.

— Да на кой он ляд этот гребаный кирпич, коли он от пьяного пинка рассыпается! — возгласил он, пряча деньги в карман. — Эггерс, ты где? После суда пошли в паб, потолкуем!

Фрэнки выразительно щелкнул крышкой часов, и Джекоби, поняв намек, ввинтились обратно в толпу.

— Итак, приступим, — начал секретарь, обводя пронзительным взором, загомонивший было люд. — Слушается дело Бергинер против Фицпатрика, а по встречному иску Фицпатрик против Бергинера о взаимном причинении ущерба движимому имуществу путем…

— Обождите, ваша честь! — прогорланил от ворот голос, который каждому в округе был прекрасно известен. — Обождите, без нас не начинайте!

И в ограду Гилмор-корта ввалился Джон Задира Перриш, таща за собой какую-то потрепанную личность.

Во дворе началась толкотня. Джон Перриш шествовал к крыльцу по булыжной дорожке, и народ раздвигался, давая ему путь, со всей возможной торопливостью, потому как грязен был Задира до умопомрачения. И бушлат, и штаны, и обувь его были покрыты бурой коркой, а по щекам темнели полосы того же оттенка.

— Джон, ты в торфяной яме помылся? — громко спросила Слабая Джейн, но Задира только весело оскалился, не отвечая, и за шиворот вытолкнул на пятачок перед крыльцом кого-то еще более замурзанного, чем он сам.

— Здрассте, ваша честь! — заорал Задира во всю глотку. — Доброго здоровьичка! Вот! Поймал ублюдка! Оформляйте по закону!

Все вытянули шеи. Кег под столом подняла башку и недоуменно зарычала. Ричард Гилмор недвижно сидел в кресле, ожидая продолжения.

— Мистер Перриш, потрудитесь объяснить… — начал Фрэнки.

— Это ж Лесс Моулдон! — воскликнул Питер Фейрли, поднося фонарь к вымазанному до состояния грязевой маски лицу.

— Он самый! — захохотал Задира и, наклонившись, рявкнул:

— Кайся, паршивец!

Чарли понял, что перед ними и впрямь Лесс Моулдон — пристанской парень, по весне нанявшийся в овчары к Фицпатрику, а после ссоры с тем перешедший к Рыжему Эду. Там он тоже не особо долго задержался. По крайней мере, в начале осени Лесс уже околачивался возле лавки, помогая бакалейшику возить товар с пристани.

— Это я…

Парень смолк и с опаской заозирался вокруг. Все ждали.

— Ну!

И Задира со зверским выражением лица топнул ногой. Кег рыкнула: она такое не любила.

— Это я зарезал Эдова барана! — выпалил Лесс и сжался, понимая, что сейчас, наверно, прилетит по шее. Угадал.

Толпа всколыхнулась. Рыжий Эд сорвался с места и с размаху врезал пленнику по физиономии.

Беккет торопливо засвистал в жестяной полицейский свисток, но Задира оказался быстрее: поймал Эда за локти и оттащил в сторону.

— Тихо, друг! Не рви жилы! Теперича он наш…

Ричард Гилмор резко ударил ладонью по столу. Все заткнулись.

— Я слушаю, — произнес он.

Покаяние вышло коротким. Со слов Лесса получалось до тупого просто: поругавшись с Фицпатриком из-за недоплаты, работник затаил обиду и нанялся к соседу-конкуренту. А когда и у того не задалось, разозлился вконец и решил напакостить обоим кряду, а заодно и стравить промеж собой. Чтобы не возникло подозрения, он почти на полгода притушил свою жажду мести и все откладывал и откладывал дело, пока внезапно, сидючи в пабе, не увидел, как младший Прауд показывает ранним пташкам найденную монету. Блеск и вес золота в руке внезапно живо воскресил все старые обиды, и Лесс решил действовать без промедления. Едва дождавшись хмурого осеннего вечера, он отбил от стада Фицпатрика пару овец и расправился с ними, а наутро улучил момент, когда овчары отлучились от стада и порешил барана. Собака оттого и не залаяла поначалу, узнав знакомца, а после он отвлек ее внимание, бросив далеко в вереск кусок свиной вырезки.

Весь этот рассказ перемежался слезами и уверениями, что «он возместит и не надо в тюрьму».

Ричард Гилмор выслушал признание с непроницаемым видом. Фрэнки что-то споро записывал, шурша карандашом по бумаге.

А ведь я его даже не запомнил в то утро в пабе, раздосадованно подумал Чарли. Да какой из меня помощник констебля...

— А я как смекнул-то? — довольно объяснил судье и всему честному собранию Задира. — Да легко. Я в утро-то после того, как здесь драчка наша была, позднехонько глаза продрал. Вышел проветриться. Стою, значит, мыслю, что надо бы к мяснику наведаться. А тут как раз от бакалейщика телега отъезжает — на второй паром значит. А телегой вот он самый и правит. Прокатил он мимо меня, как катер мимо причала, а я возьми да и вспомни, что его прежде-то у Эда видывал, а еще поране он вроде бы у Фицпатрика батрачил. И оба раза с руганью вылетел. Дай, думаю, побазарю с человеком, что да как. Закупился мясцом, отправил мальчишку к родне и наладился в город. А как в городе его отыскал, так разговора не вышло: он что-то с лица спал и в бега. Только от Задиры не уйдешь. Уж где только он не прятался: и в городе, и на пустоши, и по болотам мы торф помесили и в отлив под берегом полазили...

— Ну, Джон! — протрубила Слабая Джейн. — Голова-то варит еще! Не выбили мозги чужие кулаки...

Задира подбоченился, выставив вперед ногу в облепленном грязью сапоге.

— Чай, не боги горшки обжигают, Джейн! Мы, Перриши, все рукастые да сметливые!

Ричард Гилмор повернулся в сторону Беккета и Чарли. Констебль развел руками: что поделать, проморгали подозреваемого. Виноваты, ваша честь!

— А насчет третьей овцы что? — подал голос Фицпатрик.

— Я не знаю, — заморгал слипшимися от грязи ресницами Моулдон. — Честное слово, я третью не трогал…

— Да как тебе верить-то?! — крикнул кто-то в толпе.

— Где две, там, поди, и третья!

— Да не трогал я!

— Третья овца другой рукой угроблена! — крикнул Беккет, пытаясь восстановить свою репутацию. — Рваные раны…

Фицпатрик насторожил уши, пытаясь выцепить из сего факта новые обвинения, но тут его окликнул мальчишеский голос от ворот.

— Дядька Сэм! Дядька Сэм! Ты где?!

Из-за створки ворот выглядывал растрепанный парнишка, прирабатывающий у кейрца на маслобойне и вообще за все.

— Тетка велела домой бежать! — крикнул он. — Энн опамятовалась!

И Фицпатрик мгновенно утратил интерес к третьей овце.

Суд окончательно сворачивал на другую колею. Народ гудел, оделяя Задиру рукопожатиями и осторожными пошлепываниями по плечам. Фицпатрик продирался сквозь толпу к воротам. Ричард Гилмор выпрямился в кресле, не торопясь прерывать гомон, и по синим очкам плескали отблески фонарного света.

Чарли стоял оглушенный всем случившимся. Все складывалось удачно, точно в книжке, где все тайны в конце раскрываются, и правда торжествует, и остается надежда на лучшее. Неужели такое и впрямь возможно?

В небе над Донреем тлело предвестием зимы колючее полярное сияние.

Тим знал, что отважится. Прямо с утра понял, когда наглая мыслишка поселилась в башке — не выковырнешь! Повинуясь сему влечению, он отыскал огрызок бумаги и карандаш, сочинил матери записку, чтоб не тревожилась, и задолго до условленного срока отправился на южный утес, к особняку.

По дороге никто не встретился. Тим помыкался за оградой Гилмор-корта, пытаясь обмозговать, как же провернуть сложное дельце. Но тут невидимые о дневной поре звезды сложились к его великой удаче, потому как где-то через полчаса он, обмирая от удивления, увидел, что из дома вываливается Доусон и тащит чемодан в угольный сарай. Дверь он, возвращаясь, прикрыл, но на замок она не запиралась, и Тим без зазрения совести прокрался за ворота и шмыгнул внутрь.

Было там черным-черно и от темноты, и от угля, но Тим о том не печалился. Забился в дальний угол и ждал, надеясь и опасаясь одновременно, что Доусон вернется. Но тот не спешил, а сумерки сгущались, и двор мало-помалу наполнялся народом. И журналист внезапно появился и встал у двери, загораживая путь наружу.

Начался суд. Можно бы уже давно исполнить задуманное, но Тим все медлил, распаковав тенескоп и держа его висящим на перекинутом через шею ремне. Слушал, как забирают деньги Джекоби, как торжествует Задира, прославляя породу Перришей, как хнычет Лесс и батрачонок доносит до Фицпатрика радостную весть.

— Что, мистер Перриш, никак не решишься? — услышал он насмешливый шепот Доусона. Журналист по-прежнему перекрывал путь из сарая, но слегка шагнул внутрь, чтобы Тим его слышал. — Страшно? Руки дрожат?

Тим кивнул. Он и сам не понимал, отчего вдруг на него накатила такая тряска и почти нежелание браться за тенескоп.

— Вы ведь здесь не просто так? — повторил он свой давний вопрос. — Вы ведь ради этого и тенескоп сюда приволокли?

— В жизни не бывает просто, мистер Перриш. И случайно почти не бывает. У всего есть причина и исток. А здесь и сейчас все сложнее некуда. И коли мы сейчас посмотрим, станет еще сложнее.

Доусон едва слышно рассмеялся.

— Знаешь, мистер Перриш, отчего ты трусишь? Иллюзии в тебе проснулись и жизни просят. Иллюзии, они душу греют, теплом обдают. Но душой и кормятся. Так ты реши, чего тебе больше надобно…

— Правды, — ответил Тим.

— Тогда не робей ей в лицо смотреть. А ежели трусишь, так отдай уже аппарат. Время-то идет...

И журналист сделал еще один мягкий шаг вглубь сарая.

— Нет, — сказал Тим, поднимая тенескоп к плечу. — Я не боюсь.

Он резко прижал глаз к окуляру и навел объектив на крыльцо.

Сначала пришла мысль, что он неправильно повернул тенескоп и уставился в стену: столь непроглядной казалась мгла. Но стоило глазу обвыкнуться, как Тим с замиранием сердца понял, что не ошибся и глядит точно на того, кто носил на Донрее имя Ричарда Гилмора. Смотрит на пребывающий в каменной недвижности сгусток черноты, по краям которого то здесь, то там проблескивали золотые вкрапления. И в сердцевине этого сгустка из тьмы и золота пылала бьющая по глазам алая искра.

Тим отпрянул от окуляра, и Доусон без промедления отобрал у него тенескоп. Смотрел он долго и безотрывно, а когда наконец опустил аппарат, то еще дольше молчал.

— Что же это? — прошептал Тим. — Кем таким он стал?

— Без понятия, — признался Доусон. — Но уж теперь, поверь, не уймусь, пока не узнаю.

Ричард Гилмор что-то говорил: видимо, выносил вердикт Лессу Моудону. Слышались слова «штраф», «возмещение ущерба» и «принудительные работы». Толпа внимала.

— Чарли надо предупредить, — пробормотал Тим. — Ведь надо?

— А он сумеет эту правду в себе удержать? И жить, как будто ничего не стряслось?

Тим замялся. Сомневался он, что Прауд легко справится с такой новостью. Доусон кивнул.

— Ты сам на свой вопрос ответил. Молчи покуда.

Журналист клацнул защелкой, открывая отсек, где томился Плясун. Огонек воспрял и тут же взметнулся ввысь, на миг разбрызгав по стенам зеленоватый отсвет. Тим встревожился: помстилось, будто в окне особняка обозначилось тенью лицо Матильды Броуди, обращенное к сараю. Но нет, окна по-прежнему скрывались за плотными шторами.

— Почему вы его отпустили? — спросил Тим, глядя, как торфяной огонек прячется в щелку где-то под крышей.

— А чтобы ты, мистер Тимоти Перриш, чего не вытворил с перепугу. Да и слово надобно держать. Третья ночь службы как-никак. Пора закругляться.

Ударил по столу молоток. Заседание мирового суда округа Бруинн Бар, что на острове Донрей, было закрыто.

Эпилог

Второй глэнверский паром отходил по осеннему времени в четыре часа пополудни, и уже к трем причал был полон люда, желающего добраться на большую землю либо переправить туда тюки с шерстью, корзины с рыбой и прочий скарб. А в половине четвертого, когда погрузка товара заканчивалась, а проверка билетов у пассажиров только начиналась, сумятица и толкотня вокруг стояли те еще.

Чарли и Тим ждали неподалеку от сходней, так, чтобы и паром видеть, и в людской круговорот не соваться. Привычно воняло машинным маслом и водорослями. Вдали едва-едва виднелись в дымке очертания материка, как рисунок темно-серым по светло-серому.

— Глянь-ка, — проговорил Тим. — Вон наши молодожены топают.

Откуда-то из-за паромной рубки выбрался, таща чемодан в одной руке и пестрый узел в другой растрепанный Киаран Берри. Его юная женушка Дейзи прощалась с отцом: тесть Киарана служил на пароме старшим механиком и обещался на свадьбе вскоре пристроить и зятя на такую достойную и прибыльную работу.

Завидев друзей, Киаран заулыбался и торопливо сбежал на причал.

— Здорово! Вы нас встречаете или провожаете кого?

— Мы все сразу, — ответил Чарли. — Я Миу к врачу привозил, а Тим пришел Задиру проводить. Если подождете полчасика, то все вместе и вернемся.

Миу, укутанная в пальто и теплую шаль, ждала на соседней улице в повозке, снабженная кружечкой кофе для согрева тела и пачкой свежей прессы для грядущего вечернего услаждения души. Карман Чарли после визита к окулисту заметно полегчал, но зато через неделю с материка привезут настоящие очки, сделанные на заказ.

— Как семейная жизнь? — поинтересовался Тим. — Сколько раз поцапались?

— Прикинь, пока ни разу, — хмыкнул Киаран. — Некогда было. Там столько родни. Пока перезнакомишься со всеми... А еще мы замок Форброй ездили смотреть, прямо как настоящие туристы. А вы как тут? Скучали, поди?

— Мы-то, — запнулся Чарли.

— Мы?! Да здесь сплошное веселье творилось! — заявил Тим. — Мы тебе после расскажем! Иди покуда вещи в повозку грузи! За углом у глазного кабинета…

Киаран бодро потрусил искать повозку. Тим и Чарли переглянулись.

— А ведь если бы он тогда дежурил, — сказал Чарли, — то, наверно, ни в жизнь не упустил бы огонь… Он же въедливый, точно клещ.

Тим пожал плечами. Да, может, ничего бы и не произошло. А, может, что-то бы стряслось в любом случае, потому как все непросто и почти ничто не случайно.

— Не бери в голову, — решил Тим. — Теперь как есть.

— Но с Энн-то бы точно ничего не случилось, — пробормотал Чарли.

Энн Фицпатрик он себе не мог простить. Девица и в самом деле очнулась, но вечер, когда ее понесло на болота, выпал из памяти Энн напрочь. И вообще она сделалась какая-то молчаливая и задумчивая. Миссис Броуди носила ей бодрящие травяные отвары, но покуда дело двигалось туго.

Ну, может, все же оклемается со временем, подумал Тим. Где они застряли-то? Уже второй гудок дали...

Из пристанского паба вывалились Доусон с Задирой, оба подозрительно румяные. Доусон нес черный чемоданчик, Задира тащил дорожный баул.

— Нет, ежели ты меня уважаешь, — донеслось до парней, — то давай сейчас и порешаем, кто сильнее… Давай подеремся-то уже!

— Я тебя, мистер Перриш, весьма ценю, — ответствовал Доусон, направляя собеседника к сходням. — И мы обязательно проясним сей важный вопрос, но позднее. Не будем же мы нашим поединком задерживать отправление парома.

— И то правда, — милостиво согласился Задира и, завидев племянника, заорал во все горло:

— Бывай, Тим! На Йоль ждите с прибылями!

Доусон подтолкнул Задиру к матросу, проверявшему билеты, и пока Перриш шарил по бушлату, обернулся и подмигнул парням, подняв ладонь в прощальном жесте.

Чарли улыбнулся в ответ. Тим кивнул и сжал в кармане свернутую цепочку.

Тенескоп я тебе не могу оставить, так сказал Доусон тогда вечером, когда Судья вернулся в особняк, люди разошлись, а они стояли вдвоем на Южном мысу под извивами и вспышками «лисьего огня». А молоток — мой оберег на удачу. А вот цепочку бери и носи при себе на всякий случай. Надеюсь, не понадобится.

Продержись тут до моего возвращения. А я вернусь, мистер Перриш. Слово даю, что вернусь.

Три гудка провыли в осенней мути. Отец Дейзи давно ушел в машинное отделение, сама она под руку с Киараном стояла на пристани неподалеку от Тима, и они все смотрели, как убирают сходни и отдают швартовые концы. По другую сторону ежился на ветру Чарли, с затаенной тоской всматриваясь вдаль.

Паром отваливал, разворачиваясь на курс, и вскоре точно потонул в плывущем над водой клочковатом тумане. Был да сгинул.

Может, и вернется, подумал Тим. Он отчего-то верил слову заезжего журналиста. Но он знал, что его отец тоже обещал вернуться восемь лет назад. И что судья Гилмор, поднимаясь на борт катера, собирался утром на заседание...

Нет ничего на свете более зыбкого и неверного, чем море. И сама жизнь подобна морю, и никогда не ведаешь, что творится в ледяной глубине и какая волна рождается посреди океана.

Но ежели шторм придет, никто не посмеет сказать, что Тим Перриш был беззащитным раззявой, уклонившимся от борьбы.

— Пошли, — проворчал он. — Чего зазря на ветру маяться? И домой надо добраться до сумерек.

— Ты спешишь, что ли, куда? — удивился Киаран. — Вроде сегодня день будний, танцев нет.

— А я сегодня на маяк. Дежурю, — ответил Тим и, засунув руки в карманы, первым зашагал прочь с пристани.