Безымянные

Глава 1

Глава 1

Подвал осветила тонкая линия белоснежной молнии.

На пару секунд всё затихло.

Бу-у-ух-х!

Прогремел раскат грома, и белый свет на мгновение осветил пустые коридоры и залы компании “Живинка”. По улице проезжали редкие автомобили, светя долгим светом фар на витрины магазинов, исчезая в ночи города. Гуляла смелая молодежь, слушая музыку и смеясь по поводу и без. Город жил, и никто не слышал, как одновременно с ударами грома пронзительно кричала девушка, падая в темноту.

Белый свет молнии отступил, на его месте появился мягкий золотистый свет лампочки в коридоре. Девушка боролась, но один сильный удар, и – она летела со ступенек, брызгая кровью на бетонный пол из рассеченных ударом ножа ног. Золотистый свет с каждым мгновением покидал ее. Она хваталась руками за воздух, посуду, деревянные полки; не найдя точку опоры: падала с теми же самыми полками, - вырванными с гвоздем – в бездну подвала. Женский крик и звук разбитых тарелок слились воедино.

Раскат грома и ослепляющий свет молнии.Она лежала на холодном полу под осколками фарфора, облокотившись локтем о бетонный пол с ее собственной растекающейся кровью, скользя. Глаза видели ни к черту - темнота пленила. Попробовала подвигать ногами – не двигаются. Осколок впился в ладонь, став страшной белой точкой на фоне бесконечной тьмы. Пользуясь состояниям шока, Уборщица, прикусив губу, закрыла глаза и со страшным криком вытащила осколок из ладони. Голова закружилась как пьяная. Всё окрасилось в темно-красные тона. Медленной линией потекла кровь.

“Чтобы выбраться – нужно идти, - осознавала девушка, ослепленная очередной вспышкой молнии. – Да откуда в подвале может быть молния?!”

Кровавой ладонью девушка нащупала контуры собственных ног. Очередной крик зазвучал во мраке подвала. Если бы кто-то увидел ее глаза, окруженные темнотой, то прочитал бы в этих глазах полное недоумение и морской волной накатывающийся ужас. Колено левой ноги было вывернуто в другую сторону, сначала, она ее даже не нащупала. Правая нога превратилась в кашеобразную жидкость, ни о каких костях речи не шло.

Она обездвижена. Она не встанет.

Тяжелое сбивчивое дыхание. Дрожащие руки и бьющиеся в конвульсиях тело. Шоковое и неосознанное состояние бреда. Льющиеся водопадом слезы. Из-за удара головой об пол ее тошнило. Кровь лилась откуда-то со лба, стекая на лицо. В глазах застыла ослепительная вспышка. Языком искала во рту выбитые зубы, но находила лишь пустоту и вязкую кровь, сплевывая себе на грудь (не было сил повернуть голову).

- ЗА ЧТО?! – кричала она пустоте.

Уборщица смотрела на дверь наверху. Единственный свет во всем этом маленьком темном царстве. За открытой дверью, в глубине помещения горела ярким светом лампочка, мягким светом падая на ступеньки. Она одновременно стала символом жизни и смерти. Через нее она сюда попала - через нее она отсюда и выберется. По-другому никак.

Но, резкий прилив надежды с таким же грохотом летел со ступенек, как и сама Уборщица минуту назад.

Огромный силуэт зашел в дверной проем и заслонил спасительный свет лампочки. Фигура застыла в дверях, смотря на женщину черными глазами. На стене плясала человеческая тень, отбрасываемая светом, и Уборщица в полубреду видела, что в руках у чудовища нож.

Раскат грома и ослепляющий свет молнии.

Дверь протяжным железным скрипом завыла и закрылась. Силуэт слился с подвальной темнотой. Через пару секунд, неожиданно для уборщицы, в руках убийцы включился яркий свет фонаря. Свет пошел прямо на нее.

“ПОЛЗТИ! – в бреду, одурманенном сознание, как луч света пробилась единственная верная мысль, оглушая криком: – ПОЛЗТИ!”

Ноги медленно волочились за ней. Она отталкивалась руками от холодного бетона, плывя как на лодке, неся свое бренное тело в глубину подвала. Холодный бетон больно обжигал голые, растерзанные ноги. Уборщица раздирала ладони об осколки, оставляя куски в открытых ранах, красной линией чертя свой страшный путь. Запах мочи и крови – вот вся палитра смерти.

Огромный ужас охватил ее, запыхавшуюся, всю в слезах, когда со стороны двери послышался легкий тихий шаг, идущий по ступенькам. Тишина и страшные шаги приближающегося ножа. Яркий белый свет, с каждой секундой становившейся всё ближе и ближе, играл переливами на осколках, отражаясь в луже крови на полу. Молния белой стрелой пронзила темноту, и девушка увидела стоящий силуэт над тем местом, где минуту назад была она сама.

Сумасшествие никогда не было так близко.

Она была как загнанный людьми зверь. Раненая, не в силах бороться, спрятавшаяся в темноте пещеры. Люди со страшными криками приближались, неся в своих руках огонь, разгоняя тьму. Она была готова остаться здесь. Умереть от потери крови; страдать от впившихся осколков, глотая литрами собственный гной. Но, легкое шарканье подошвы и приближающийся свет – это непередаваемый ужас. Хочется выколоть глаза и забить одним мощным ударом молотка гвоздь в слуховой аппарат. Умереть и больше ничего не чувствовать.

Перестать видеть выжигающий свет глаза и слышать шаги приближающегося ножа!

Чудовище медленно, размеренным шагом ступало. Легкая походка в ритме военного марша. Один раз увидишь эту прямую солдатскую походку – никогда не забудешь. Он что-то говорил себе под нос, смотря на пол с тысячами кусочками посуды, деревянными выбитыми полками и на красную красавицу кровь. Честно, его удивляло, как девушка не потеряла сознание после падения с двадцати ступенек. Она приземлилась на бетонный пол спиной и абсолютно точно ударилась головой. Как она умудряется продолжать кричать, ползти?

“Очень интересно, - чудовище, идя по кровавому следу, светя фонариком на различные стройматериалы, смотрело на печи современные и предыдущих веков. Даже замечало какие-то прямо эксклюзивные: одна была с красивыми царскими вырезами, вторая как будто привезенная из фашистских концлагерей, третья совсем необычная, - какой-то изобретатель был уж совсем фантазер - сделав печь на основе кузова машины начала двадцатого века. – И печки загляденье, и такое бессмертие от человека. Занимательный вечер”.

Не жалея себя, девушка продолжала ползти. Шоковое состояние проходило – боль наступала. Спиной, похоже, со сломанным позвоночником, Уборщица почувствовала стену. Тупик. Сорванный голос издал лишь слабый писк.

Ей стало себя очень жалко. Она начала гладить свои голые искалеченные ноги. Еще днем, эти ноги могли впечатлять парней, сейчас же они превратились в кашу. Конечно, была маленькая надежда, что ее может спасти задержавшийся сотрудник магазина, но, как всё началось, тот неожиданно исчез, и девушка не верила в спасенье. Она лишь хотела, чтобы всё поскорее закончилось.

Серая пыль летает по комнате, медленно опускаясь к полу. Раскаты грома били с небес, и каменная земля уходила из под ног. Ей даже казалось, что кто-то стоит за колонной и дымит сигаретой. Силуэт под раскатами грома приближался.

Голове было приятнее всего. Уборщица чувствовала, как сверху дует ветер. Легкий, холодный такой. Освежает и охлаждает. Проникает в саму голову и кружит там, веселый. Ей так хотелось улететь вместе с ветром подальше отсюда...

Свет приближался, а девушка и не знала, что ветер, мысли и счастье, душу и веру в который она вложила, улетавший поскорей отсюда, дул из окна подвала. Никогда она не видела это маленькое окошко, форточку. Никогда, заходя сюда, она не чувствовала свежесть холодного порыва весны в четырех стенах. Не знала, что в грозу, здесь сверкает молния. Если бы она выбралась, она бы поклялась, что изучит каждый камушек на планете, каждый листочек на дереве! Столько ей хотелось увидеть...

...но она видела яркий белый свет прямо перед ее глазами...

Свет неожиданно выключился.

Шагов не слышно.

Раскат грома и ослепляющий свет молнии.

Силуэт стоял перед девушкой, схватив ее за волосы и приставив алую сталь ножа к горлу. Смиренными глазами она смотрела на него. Неожиданно, из-за колонны вышел знакомый ей человек, в глазах которого отражалось внеземное спокойствие. Допив банку пива, он кинул ее пустую по полу, как шар для боулинга, ударив об печь. Достал свой нож и пошел на нее.

Из-под потолка свисала одинокая старая лампа на длинном шнуре. Свет неожиданно включился. Заморгал. Качался из стороны в сторону, качался. Сверкала, проникая в подвал, молния. Гулял по подвалу ветер, унося через окно душу девушки.

Девушка смотрела и кричала, смотрела и кричала.

Тело ее рубили на кусочки, стругая как тупую деревяшку, добавляя гладкости. В то же время, ветер уносил ее подальше из подвала. Она видела яркий неон, отражающийся в асфальте и водах великой реки. Застывший ради нее город N.

На стену брызнула кровь. Рука в одну сторону, нога в другую. Глаз лопнул. Лезвие щекотало ступни. Разорванное зубами ухо. В животе большая дырка, через нее даже пол виден. Прыгали и пинали ботинками ее шею, сломав, вдавив голову в бетон. Сняли с нее оставшуюся одежду и начали ножом ликвидировать любые признаки неровности. Любые признаки, что когда-то она была девушкой. Знакомый ей человек надругался над ее холодным телом, а второе чудовище лишь поцеловало ее красной помадой в кашу, где когда-то был лоб, отковыряв лезвием сердце и бросив его в колонну. Оставшимся глазом, уже не дыша, находясь в другом мире, она в тумане видела яркий тусклый свет и два нависших силуэта, каждую секунду протыкавших ее, но больше она ничего не чувствовала.

Она победила.

Она улетела вместе с ветром. Небо, пьяная луна. Она горела, как раскинувшийся под ней город. Танцевала в собственном ритме, красиво, как никогда не танцевала. Бежала по проспектам, и только плавные контуры тел виднелись вдали, легкими движениями касаясь темноты. Она чувствовала небо, укрытое тучами. Взлетала выше, махая ладонью вниз, прощаясь. Она летела в космос. Подвальный ветер летел вместе с ней, обнимая ее, неся ее мечты и счастье в вечность.

Свет выключился. Больше никто не кричал.

***

- Вы в своем уме?!

Дверь протяжно открылась, а по ступеням слышался звук бегущих ног. Голос эхом раздался в четырех стенах. Писатель с удивлением потушил сигарету, - табачный дым струился вверх – выглянув, не очень довольный, что в его обитель вторгаются.

Читатель встал напротив скамьи, где за столом сидел Писатель.

- Повторяю: Вы в своем уме?!

- Девушка, что такое? – спросил Писатель, насторожившись.

- Вы свои книги вообще читали?! – зло бросила читательница, продолжая:

- Какая жестокость! Бедную Уборщицу и такой страшной смертью! Она жить хотела! Жить! А Вы…что Вы с ней сделали!

- Убил... – недоумевая, пожал плечами Писатель.

- “Глаз лопнул”, “В животе большая дырка, через нее даже пол виден”, - цитировала читательница. – И это самое мягкое! Какой кошмар Вы пишите! Это дети могут прочитать! Вы им психику сломаете, ненормальный! Одна расчлененка!

- Девушка, держите себя в руках, - злился Писатель. – Давайте по порядку: вам не нравится жестокость сцены?

- Да!

- То, что убили именно молодую девушку?

- Да!

- Почему?

- Хулиганы какие-нибудь прочитают и будут творить такое! Делать такое с уже мертвой! Господи...

- Но, мне же нужно было показать всю кровожадность убийц...

- Да и так оно было понятно! Красивую девушку! В темном подвале! Ножом!

Писатель сконфузился, но продолжал:

- Но, вы понимаете, что это мягче некуда? Другие писатели целую бы главу посвятили этому. Сделали бы смерть Уборщицы медленной пыткой, страшной и тошнотворной.

- Мне какая разница на других писателей? – удивилась девушка, улыбаясь. – Мне Вы только нужны. Ваши книги я люблю. Цитатами из Ваших книг в повседневной жизни говорю. Посмотрите, - девушка достала телефон, и на обоях главного экрана стояло лицо человека, сидевшего в метре от нее. Писатель даже покрылся румянцем, застеснявшись.

- Ну, девушка... ну, зачем...

- Дети мои первой своей книжкой брали Ваш сборник рассказов! Разве откажете своей поклоннице? Ну, пожалуйста... не перегибайте палку. Я себя как в том самом подвале почувствовала. Вот какова сила Вашего слова! Я всей душой люблю Ваше творчество. Я Вам добра желаю. Вы же такой милый человек, и пишите такие жестокости...

- Девушка, ну не знаю... Это же не моя любовь к подобным сценам. Вынужденно пришлось добавить чрезмерную жестокость. Ничего не попишешь.

- Вы – создатель своих произведений. Для вас, как Вы говорите, “вынужденно”, ничего не может быть. Давайте не будем ругаться?

- Ладно, девушка, - растаял Писатель. – Ради ваших детишек.

- Спасибо Вам большое! – читательница чмокнула Писателя в щечку, скрывшись.

Услышав, как закрылась дверь, Писатель задумался, смотря в потолок:

- Ну, на самом деле, возможно, надо было, правда, помягче написать эту сцену. А то гной, моча, кровь, осколок в ладони, кашеобразные ноги и другая тошнота. Да, я хотел превратить этот подвал в комнату пыток, чтобы у каждого читателя дрогнуло сердце. Но, ведь лучше не жестокостью заставлять людское сердце дрожать, - усмехнулся сам себе писатель, щелкнул пальцами и сам себя похвалил за красивый оборот. – Надо это записать... Ладно... жестокость отменяется. Может, и продажи в будущем увеличатся. Можно и без жестокости: зачем сыпать соль на открытую рану бедным людям? И так жизнь общественная сложна... кстати... авось прокатит?...

Глава 2

- Господи! – воскликнул молодой человек со шрамом на лице, отодвинув стул на котором сидел и заходил по комнате, закрывая ладонями лицо. – Уроды, мля!

- Звиздец... – устало согласился голубоглазый парень, оставшись сидеть за столом и смотреть на планшет с записью камер видеонаблюдения. Эту ужасную запись он пересматривал уже десятки раз.

Мужчина со шрамом на лице, именуемый Брат, смотрел сонно и в тоже время безумно в окно. Было десять часов дня. Он проснулся от звонка родного брата Директора, просившего выйти и встретить его у подъезда. Тогда Брат и не знал, как страшно начнется это утро.

Сам Брат был лет тридцати. Старше Директора. Имел щетину и острый подбородок, худощавое и в то же время мускулистое тело. Был человеком легким и веселым, умеренных и свободных взглядов, но очень впечатлительным. Известие об убийстве сотрудника компании Директора повергло его в небывалый шок.

Директор, владелец компании “Живинка”, был человеком серьезным и не любившим разговоры ни о чем. Лишь в стрессовых ситуациях или с бокалом вина он мог позволить себе пофилософствовать. Людям иногда казалось, что он замкнут в себе, молчалив и нелюдим. Как это может показаться удивительным: имел высокий интерес у женщин, но в то же время являлся неженатым. Ни худ, ни толст. Голубые большие глаза являлись главной его изюминкой.

Заходил Директор в квартиру Брата весь белый, беспокойный. Он проснулся в шесть утра и был весь на иголках, выглядя при этом достаточно бодро. Брат, зная Директора с горшка, с первого взгляда разгадал, что родной ему человек прячется под маской спокойствия и безэмоциональности, но внутри него творится такой пожар! Пожар этот будет гореть еще долгие дни, если не месяцы.

Брат, всё еще смотря в окно и пытаясь забыть изуродованное лицо Уборщицы, спросил у Директора:

- Тебе, может, налить чего покрепче? Поспокойней чтобы стало?

Директор махнул рукой:

- Совсем не время. Хотя, после того, что я увидел в том подвале, я бы себя за такую слабость не корил.

- Ты туда ездил?! – испугался неведомо чему Брат.

- Ясен пень что ездил, Брат...

- Ну да, ну да. Ты же Директор, - успокоился и понимающе кивнул Брат. - Когда такое дерьмо случается – ты его первым и должен с ружьем наготове встречать, - еще раз кивнул Брат Директору, проклиная в душе это ужасное утро. Даже солнце на улице не светило. – Че делать будешь?

- Ну, эти двое... они ж звизданутые... – терял дар речи Директор. – Я когда утром проснулся, ну, типа, решил проверить, че да как. Я ж тебе рассказывал про эту студентку?

- То, что она одновременно уборщицей работала и магазин охраняла на ночных сменах? – припоминал что-то такое Брат.

- Да. Ну, ты ж меня знаешь. Доверие мое надо заслужить. Ну вот. Записи то мне сразу в облако и на планшет приходят. Ну, я и решил утром на быстрой перемотки посмотреть, чем она занималась. Вдруг дрыхнет или не дай бог ворует. Лучше бы, на самом деле, воровала...

Братья потупили взгляды, скорчившись от отвращения. Эти разговоры на восходе солнца им удовольствия не доставляли.

- Ну вот, - продолжил Директор, немного успокоившись. - Заварил я чаек. Навеселе такой, знаешь. И с удивлением вижу, что половина камер просто не работают. Плюс к этому: оставшиеся камеры снимают какой-то определенный промежуток времени и всё. Тут я напрягся.

- А как же... – Брат сел обратно на стул, но планшет с картинкой ярко горящей печи и двумя силуэтами отодвинул подальше.

- Ну, подумал, может из-за грозы ночью. Не выспался... громыхала, блин, проклятая... Ладно. Смотрю в двенадцать ночи первый этаж и ее пост. И тут херак – вылетает какой-то силуэт со стороны моего кабинета. И прикол в том, что он весь в пикселях. То есть нечетко всё. Как и со звуком такой же юмор – женский крик и ни хрена. Ни одну проезжающую машину не услышишь.

- Увидел бы я такое утром – пришлось бы не матрас менять, а кровать!

- Ну, ты же запись эту утром видел, только не в постели, а на стуле... – улыбнулся Директор, но невольно губы его задрожали, и вместо улыбки, на Брата смотрела гримаса, наполненная смертельным страхом. Чтобы себя не выдать, Директор прикрыл лицо рукой, облокотившись на стол.

Брат заметил страх на лице Директора, но сделал вид, что не обратил на это внимание, спросив:

- Получается, кто-то записи успел подделать?

Директор совладал с собой и ответил:

- Да там походу программисты какие-то... хакеры, мля... Я Горбатому скинул файлы, он сказал, что сегодня пошаманит и диск принесет прямо в руки. Звук нормальный вернет, пиксели уберет. Сделает всё по красоте.

- А дальше ад полный начался... – сплюнул в пепельницу Брат, осознавая, в какое русло переходит разговор. Ему тема убийств особенно не нравилась.

- Да... ты сам видел... Печь звизданули каким-то образом. Она ж красиво висела, никому не мешала. Веревки – или на чем она? - походу подрезать успели... специалисты по спецэффектам, мля... Упала ей на ногу. Как выбралась, он ее пару раз резанул ножом по ногам. Она ковыляла как могла по коридорам, а он ее догонял и бросал на пол. Похоже, специально направлял в сторону подвала. Ну, у него это и получилось...

- Скряга ты, братан... – с горечью сказал Брат. Пот со лба так и капал. – Нахрен сэкономить решил? Надо было ни одного человека на две профессии... Наняли бы нормального охранника – завалил бы нахер этих гнид...

- Ты хлебушек что ли? – отвечал раздраженно Директор Брату. Братья любили друг друга больше всего на свете, и могли быть между собой искренними. “Хлебушек” никого из них обидеть не мог. – Тогда бы не одного человека убили, а двоих. Эти придурки не такие тупые. Один из них работает в моей компании! МОЕЙ! А может, и оба!

- С чего ты так решил?

- Ну, а как они могли проникнуть беспалевно? Если взлом – Уборщица бы услышала. Они ее врасплох взяли. В МОЕЙ компании УБИЙЦА! УБИЙЦА! – в помешательстве кричал Директор, сам себя не узнавая. Брат на него вылупился с полным недоумением – не ожидал такого. – Убийца... убийца... Я, Брат, когда приехал в магазин до его открытия... я... я... так страшно было... заходить в подвал... Я видел следы крови в зале... печь упавшую... страшно... Я когда ехал до туда, был просто как в бреду. Чуть в аварию не попал... капец... Просто газ в пол и гнал... гнал и гнал... Иду по ступенькам, и уже издалека вижу лужу крови... посуду битую с полками вырванными... Дошел до лужи – чуть сознание не потерял... меня аж в стену бросило... как будто прибило... помутнело в глазах... так плохо... Вижу – кровавый след, просто огромный... тупик вижу... стену... просто вся в крови... внутренности... И вижу, справа, у нас же на хранение попросил музей – печь из концлагерей фашистских... Из Освенцима вроде как... И вижу, как кровавый след поворачивает в сторону этой печи... кровь... на стенках кровь... звиздец... я не полез туда смотреть... но... Сожгли ее короче, мля...

Директор замолчал. Бледный как мел, он умудрился еще сильнее побледнеть. Руки его дрожали, а лицо кривилось, словно в припадке. Брата стошнило в раковину. Отхаркавшись и проклиная на чем свет стоит, он поставил чайник. Закипело. Налил чай в две кружки. Сахара три ложки. Помешал. Отхлебнув, Директор горестно произнес:

- Ну, почему это всё со мной? “Живинка”... Молодая и хорошо растущая компания по продаже печей. Ну, почему такое горе на мою голову?

- Играй, даже когда игра не стоит свеч... Сотрудники знают про это всё?

- Я закрыл подвал и пол самостоятельно вымыл. С печкой потом разберусь.

- Это же улики.

- Да, улики. Но полиция ничего знать не должна, как и общество. Мне заголовков “Убийство в “Живинка” не нужно.

- Черный пиар – тоже пиар.

- Частный детектив – вот выход. Как Шерлок Холмс: сам разберется, а потом, через моих знакомых с высшими чинами, без шума и пыли официально закроем это дело.

- А как же близкие Уборщицы? Родители?

- Нет у нее никого. Сирота. Как мы с тобой c недавнего времени. Про друзей фиг знает, но мы и не обязаны им что-то предоставлять.

- Как эти двое оказались в здание? Один выскочил из неоткуда, второй, что ли, сидел всё это время в подвале и ждал?

- Не знаю, - вздохнул Директор.

- А печь как врубили?

- Не знаю я ничего! – вспылил Директор, ударив кулаком об стол, пролив чай. Хваленое спокойствие, молчаливость и безэмоциональность – в присутствие Брата эти качества никакого отношения к Директору не имели. – Прости...

Помолчали.

- Знаешь, что самое страшное? – промолвил в тишине Директор. Брат с интересом смотрел на него, дожидаясь. – То, что никому неизвестно: Уборщица первая и последняя жертва, или это только начало? Есть ли какой-то мотив, или чистое удовольствие движет ими? Буду ли я следующим, кто примет участие в этих ужасных съемках? – кивнул на планшет Директор.Брат впал в ступор, смотря в ужасе на кружку с чаем.

Собственные слова поразили Директора. Он сидел без чувств, не двигаясь, даже вечно горящие глаза замерли.

Брат понимал, что в таком критическом состояние Директора он оставить не может:

- Спасибо, родной, что не скрыл от меня такую беду, - начал Брат, подсев поближе к бледному и как будто мертвому Директору. – Мы же с тобой братья родные. Не брошу я тебя в беде. Я видел, как ты строил “Живинка”. Кровью и потом строил! Всем назло – один основал компанию! Я помогу тебе. Я человек не бедный, да даже если и был бы бедным – последнюю копейку отдал бы именно тебе! Помогу чем смогу, старина. Русский бог спасовал, допустив такую мерзость в жизни людской, но именно мы с тобой ударим первым залпом, идя по воде с поднятой головой! Мы не спасуем перед убийцами!

- Спасибо, Брат, - братья обнялись. – Пока наша песенка всё еще не спета: что ты предлагаешь?

- Полиции ты не доверяешь?

- Никому в этом государстве не доверяю. Полиция будет смотреть на нас с высокой колокольни. Им только митинги разгонять да конвоями чиновников охранять. К черту их! Нет от государства никакой помощи! Меня посадят! Меня! Не найдут они убийцу – лень, собакам. Бюрократия эта еще! Всё затянется на долгие месяцы. Месяцы, где они ни хрена не будут делать. А потом спокойно закроют дело и всё! Нет, нельзя обращаться к ним. Даже мои генералы не могут заставить этих прихвостней работать! Нужен частный детектив. Без него мы никто. Вдруг, и правда, Уборщица – только начало? Пролог страшной истории?!

- Мы сделаем из этого пролога эпилог. Помнишь, кто распутывал дело “Седой Чайки”? “Резню на Северном бульваре”?

- Помню, а как же...

- Громкие и запутанные дела, а справился с ними один и тот же Детектив. У меня есть его контакты. Есть и монета на помощь моему хлебушку, - улыбнулся весело Брат, дразня Директора. - Давай к нему обратимся? Кроме него я никого в этой дыре не знаю.

- Валяй, - махнул рукой Директор, предоставляя всё Брату. – Куролесить так куролесить!

Позвонили. Договорились. Через час Детектив будет в магазине компании “Живинка”.

- Благодарен тебе, Брат.

- Да ладно, не пиндосу же помогаю, - засмеялся он. - Давай собираться потихоньку. На моей машине поедем.

- А знаешь, все-таки обидно за отечество, - проговорил Директор, допивая чай и смотря в окно. Брат дал ему тряпочку вытереть пятно от пролитого чая. – Серые многоэтажки. Солнце бликами лишь в окнах светит, а так, ничего не увидишь. А ведь кто-то живет еще хуже нас. Еще мрачнее. Смотрю я на отечество наше, и слова классика на языке вертятся: “мерещится мне всюду драма”...

- А как же без нее? Без драмы-то? – удивился Брат, пересчитывая деньги Детективу.

- Без нее совсем может быть и нельзя, но когда она всюду... так же нельзя... это ведь не правильно...

- А нам ли говорить: что правильно, а что нет? Давай, друже, собирайся. Я уже в куртке стою!

Директор встал, всё так же смотря в окно.

- Бедность. Насилие. Коррупция. Ненависть. Давно сгнившая рыба, всё еще цепляющаяся за власть. Волнения народные. Один народ бьет друг друга и ненавидит. Те, кто присягали служить народу, служат карьерному росту и деньгам. Униженные и оскорбленные совсем не те люди, о ком говорят ведущие по телевизору. Униженные и оскорбленные – мы! Я бы, Брат, и хотел бы, чтобы мое государство помогло мне. Нашло убийцу беззащитной девушки. Прекратили зверства. Но, покуда мы имеем настроения “реванша” и единственную цель: “показать им всем Кузькину мать!”, всё так же будут умирать люди в одиноком подвале, сожженные в механизме, что был нужен фашистам век назад, и получивший популярность в веке нынешнем у тех, кто этот фашизм победил. Пока всей стране говорят, что униженные и оскорбленные – вот они, смотрите, мы показываем их по телевизору, им сложно и тяжело сделать нашу страну великой, но у них это получается назло всему миру, а особенно назло внутренним молодым врагам; в это время униженные и оскорбленные смотрят в этот телевизор, в их квартире без воды и света разносятся рукоплескания и удовлетворительные кивки: “да, так мы их!”, и они сами не ведают, занятые поиском корки хлеба, что они есть те самые униженные и оскорбленные, но которых никогда не покажут по телевизору. Из-за цензуры не покажут, Брат!

- Дружище, не порть воздух! И так на душе хреново, так ты меня в депрессию вогнать хочешь!

- Не вгоняю, Брат. Я наоборот надежду ищу. Как один герой классика говорил: “У нас что упало, то уж и лежит. Как бы не так-с! Я встать желаю!”

- Так вставай и пошли уже! Философ, блин!

Директор и Брат оделись и вышли из квартиры. Дверь закрыли на два замка.

***

- Слышь, писака умный? – харкнул мужик прямо на стол Писателю, дымя в лицо дешевым табаком.

- Что за манеры, мужчина?! – вспылил Писатель, поднимаясь со стула, но мужик схватил его за плечи и не дал встать, смотря на него безумным взглядом. Писатель сел обратно на место.

- Ты че, баррикадный герой или я не понял? Че за звиздешь продвигаешь в своих туалетных бумажках? Молодежь подбиваешь? А, мля?!

- Что вы хотите от меня, мужчина?

- Ты президента нашего уважаешь?! Отвечай, интеллигенция, тьфу!

- Уважаю... – смотря в стол, неуверенно ответил Писатель.

- Громче!

- Уважаю.

- Ты гнида тупой?! Ори во весь голос!

- Уважаю! – закричал Писатель пискляво.

Мужик заржал, почесав собственный зад, и невзначай понюхал руку. Удовлетворился.

- Что бы такой херни больше не было. Запомни! Родину любить надо! Березку описывать во всех деталях! Памятники Богам нашим! Откуда вы такие упыри? Бери пример с классиков, пёс сутулый! Они Родину благословляли. Царя любили. Одни плюсы находили! Вот золотой век литературы! Тьфу на вас! Всё просрали!

Мужик, насвистывая гимн, кинул докуренную сигарету в бетонную колонну и вышел.

- Падла... – шепотом проронил Писатель, вытирая рукавом плевок мужика. – Я народ наш люблю. Веселый, трудолюбивый и готовый встать в трудную минуту плечом к плечу, замертво стоять стеной, но эти алкаши гребанные... Черт! Вот блин и затронул тему общества и политики... Но, скажем честно, меня за это никто и не похвалил... Сглупил я. Не захотел я сыпать соль за счет жестокости и безысходности, а тут, не рассчитал, и как будто керосин залил в открытую рану и спичкой поджег. Ну, хватит с меня заигрываний с публикой! Начнем уж по-человечески писать!

Глава 3

Он входил в подвал как к себе домой.

Детектив был человеком под стать Директору, но НАМНОГО спокойнее, не пуская нервы в свободное плаванье. Сорока лет. Спортивного телосложения. Физические характеристики были как у самых лучших бойцов спецназа. Длинный внимательный взгляд часто вызывал у людей тревогу, чувствующих, что их видят насквозь, и даже душа не вольна скрыться. Парадокс, но Детектив являлся глубоко верующим православным человеком, любившим солдатский юмор и всё с этим связанное.

Больше про Детектива сказать было нечего. Когда работаешь человеком, что ищет улики против других людей, одновременно учишься прятать свои собственные погрешности перед законом и Богом. Детектив вел скрытный образ жизни, часто появляясь в инфополе из неоткуда. Про его личную жизнь, прошлое и настоящее никто ничего не знал. О Детективе можно судить лишь по его раскрытым делам, внешности, характеру и деревянному кресту на шеи.

Отечественное и мировое сообщество знало Детектива по делам “Седая Чайка” и “Резня на Северном Бульваре”. Оба дела славились множеством убитых людей, шумихой во всем мире и сложностью раскрытия. Детектив заработал на этих делах очень много денег и внимания. Но, главное – авторитет.

Только Детектив никогда не зазнавался: ни ставил космических цен за свою персону, брался за самые обычные дела. Многие называли его детективом от народа. Были и те, кто опровергал такое высокое звание, но на вопрос: “Если ни он, то кто?”, они лишь раздраженно качали головами.

Если кратко: “Седая Чайка”, дело, что погубило двести человек неизвестным образом. Но, по ходу расследования Детектива, тот догадался, и начал ловить редких для северного города орлов, заглядывал к ним в рот и находя химическое оружие. Орлы сыпали порошком по всему городу, и слабые иммунитетом люди умирали через пару недель. На пакетиках позорно красовалась улица, дом и страна производитель. Ублюдков быстро накрыли.

“Резня на Северном Бульваре” – настоящая мафиозная разборка. Погибло очень много как самих членов мафии, так и мирных граждан, спокойно гулявших в центре города. Здесь ничего умного не было: нужна была лишь скорость. Осмотрев одним глазком трупы, коих оцепила полиция, Детектив установил принадлежность к стране производителю за счет одежды, часов, серег в ушах и оружию. Выяснив это, Детектив предположил, что серьги должны что-то да значить. Они были в форме бабочки. Определив по городу район, что имеет название как у страны и, найдя улицу “Бабочкина”, сильно побитых мафиози кинули за решетку, как и их дона.

Детектив шел в подвал как на разминку. Для него эта задачка была, как для учителя математики решить пример “два плюс два”.

Директор включил Детективу свет. Детектив поморгал, привык. Основной задачей являлось осмотреть место убийства Уборщицы, зорким глазом разглядеть ненавязчивые улики, что могут пригодиться в будущем. Детектив пока не видел записей видеонаблюдения. Директор обрисовал во всех подробностях дело, пообещав, что в течение дня на руках Детектива будут записи со всеми звуками и картинкой без мешающихся пикселей.

Главными подозреваемыми являлись сотрудники компании “Живинка”. Детектив погулял вместе с Директором по магазину, не найдя никаких способов пробраться в здание незамеченным. Не было даже черного входа. Всё указывало на то, что убийцы были в здание на протяжении всего дня, то есть – рабочий смены. Даже одна эта деталь сильно сужала поиски.

Сотрудников в магазине было порядка пятнадцати. Различные менеджеры не учитывались, как и работники на утренней и дневной смене. Оставалась вечерняя и ночная смена. На “ночной” один человек – та самая Уборщица-охранница. Ее подозревать глупо – и так из-за нее весь сыр-бор. На вечерней смене было всего четыре человека. Три мужчины и одна женщина. Круг подозреваемых только и делал, что сужался.

Сейчас, Детектив спускался в подвал. Могло пригодиться абсолютно всё – отпечатки подошвы, упавший волос, особенности сотрудников и тому подобное. Про одного из сотрудников, Детектив, например, знал, что он курит. Найденную сигарету, которую курили сегодня ночью, очень просто будет приписать именно ему. Такие особенности имелись абсолютно у каждого. Если какая-то улика будет незначительной, то Детективу все равно придется немного позже провести беседу с подозреваемыми, и правильно поставленный вопрос может привести к ответу, что станет последним гвоздем в этом нехитром деле.

Дело вырисовывалось, очевидно, незамароченным, но, нужно всегда помнить: у каждого свои интересы, и хитрость исключать нельзя, как и умышленно неверные наводки – такие улики за борт выкидывать не стоит, крепко-накрепко закрепив в памяти.

Детектив спускался по ступеням. Под ногами бряцали осколки разбитой посуды. Валялись вырванные полки. Огромная лужа крови в центре всего действа, успевшая почернеть. Рядом со стеной были видны следы, что кого-то совсем недавно стошнило. Детектив усмехнулся, походил вокруг, ничего интересного не наблюдая.

Для Детектива вся эта кровь была как синие волны океана. Помня, через что ему пришлось пройти, Детектив не мог позволить себе даже шевельнуть уголком рта - за это он себя возненавидит. Признать, что он испытывает отвращение – это перестать уважать самого себя. А если у него начнется рвотный позыв, то всё, с этой жизнью пора заканчивать.

Детектива удивлял тот факт, что Уборщица раненая, упавшая и проехавшаяся с более чем двадцати ступенек не погибла на месте.

“Занимательно, - хмыкнул Детектив. – А печи и правда, интересные”.

Он начал рассматривать ту самую фашистскую концлагерную печь, стенки которой были все в крови. По ее виду можно было точно сказать: здесь сожгли Уборщицу, сотню женщин и детей, не забыв в довесок тысячу евреев.

Посмотрел внутрь печи - одна кровь и прах. Следовало бы провести экспертизу: чья это лужа крови, прах, различные следы от пальца до упавшей случайно слюны, чтобы во всем точно убедиться, но времени не было. Это затянется надолго, а заказчики – Директор и Брат – требовали в самые короткие сроки нахождение убийц.

“С чем приходится работать – тому и рады, - Детектив надел резиновую белую перчатку, вздохнув, - но излишняя быстрота может сыграть с заказчиками злую шутку. В таких делах торопиться не стоит, как на войне. Часто будешь бегать и голову высовывать – останешься без каски. В худшем случаи без головы. Но, раз нужна скорость, то цена ошибки увеличивается. Пусть так. Деньги заплачены. Привет, кровушка!”

Детектив окунул палец в длинный кровавый след. Теперь точно убедился: крови примерно часов четырнадцать.

“Психанул парень, - усмехнулся Детектив, разглядев большую кровавую точку на бетонной колонне и рядом лежащее пыльное сердце. – Вырезал сердце и малеха заигрался. Не похоже это на спокойного бойца, ой не похоже. Красиво они тупик оформили. Внутренности лежат, кровушка, кости... лепота! Совсем парни эйфорию поймали. Не зря говорят: убийство опьяняет в десятки раз сильнее любого алкоголя”.

Детектив заметил, что над местом “жертвоприношения” есть подвальное окно, выходящее прямо на улицу. Оно заставлено, но разглядеть его было ни сложно.

“Вот и та самая наводка, что может вывести на мысль о том, что сотрудники не убийцы. Убийцы могли войти и выйти через это окно. Нужно ли это окно для общей цепочки расследования? Или это маленькая деталь, возможная улика о которой никто кроме меня до этого времени не знал? Директор об этом окне ничего не говорил. Стоит ли думать, что убийцы умные и знали о нем, или дальше гнуть первоначальную линию? Посмотрим”.

На полу валялась пустая банка пива. Детектив помрачнел, но запомнил ее.

Провел всякие стандартные поиски, расчеты. Пофотографировал. Обдумал любые действия, что могли совершить убийцы, и искал доказательства этим теориям. Замечал мелкие детали, улики, которые могут пригодиться для основной линии обвинения. Некоторые улики откидывал, сразу же уничтожая, думая о том, что если дело дойдет до полиции - эти наводки не станут затягивать время заказчиков, так им дорожившим.

“Сыграем им на руку. Всё должно складываться лишь в одну единственно верную цепочку”.

Детектив был доволен. Он прибрался. Ясным взглядом видел те улики, что очень легко и достоверно складываются в ясную картину преступления. Сделал пару хитростей необходимых в своих интересах. Лично для себя выявил новые ошибки, которые допускают убийцы и за которые можно притянуть. Опыт был крайне занимательным.

Еще раз осмотрелся. Подумал. Вроде ничего не забыл.

Пошел наверх, снимая перчатки:

“Пора и честь знать. Пошли докладывать начальству”.

***

С криком в обитель Писателя залетел ребенок, пнув пустую банку пива в ничем не заставленный тупик. Писатель проснулся, потянулся, удивленно спросил:

- Тебе чего, ребенок? – посвистел и пощелкал пальцами Писатель, привлекая к себе внимание мальчика лет двенадцати.

Парень подбежал к столу Писателя и быстро проговорил:

- Жалобу оставить!

- Это тебе на что? И по какому поводу жалоба-то? – усмехнулся Писатель, заинтересовавшись хулиганом.

- Книги плохие! – воскликнул мальчик, затопав ножками и замахав ручонками. Признаться, Писатель никогда не встречал таких экземпляров. Взрослый парень, а поведение и речь – как у пятилетнего ребенка.

- Почему?

- Картинок нет! Много слов! А еще, никаких стрелялок! Вода водой! Ску-у-у-чно!- Ну, парень, это тебе детскую фантастику читать надо. Там и стреляют, и смеются, и картинки иногда рисуют.- Зачем? Не понимаю вас, писателей! Вам так нравится писать ни о чем? Вот первая глава – супер! Вторую я еще терпел, там хоть слова интересные. Но третья! Это скукота-а-а! Ни диалогов, ни действий! Истории никому не интересные! Какое мне дело, чем он занимался в прошлом? Смотрит на одно и то же, что было в первой главе, лишь комментарии свои вставляет. Неинтересно это, дядя!

Писатель вздохнул. Больная тема.

- Во-первых, дружище, так делается, чтобы произведение ни скакало туда-сюда. Переходы нужны, так сказать. Расширять и наполнять этот мир. Если всё будет происходить так сразу, то читатель не поймет: почему произошло именно так, а не по-другому, где, так сказать, предпосылки? Структура вся превратится в кашеобразное развлечение. Этого нельзя допустить.

- Ну, предположим... – согласился неохотно парень.

- Во-вторых, брат разбойник,ты читаешь детектив. Нужно в полной мере показать все факты, описания, детали; всё, что может заставить задуматься в раскрытие предложенного писателем преступления. Короче говоря: ничего не скрыть от читателя, чтобы он не посчитал себя обманутым. Вот почитай ты внимательно вторую и третью главу. Каждое слово написанное взвесь. Задумайся: почему именно так, а не по другому. Всё правильно обдумай, и, когда дело дойдет до развязки и раскрытия карт - ты на коне, золотой.

- То, что вы сказали – умные вещи. Соглашусь. Но, этим нельзя оправдать всю воду и то, что в произведение мало интересных сцен и действий. Книги должны либо учить, либо развлекать! Вы с этим не справляетесь! С каждой главой в вас находят всё больше минусов! Вас всё меньше и меньше читают, и это будет продолжаться дальше! Вы не можете никому угодить! Ни домохозяйкам, ни детям, ни обычным уставшим людям! Продолжайте дальше! Пока вы будете писать как вам вздумается, не думая о том, какие предпочтения у читателей, вы ни только не найдете новых заинтересованных в вашем творчестве, но и потеряете старых! Чао!

Мальчик красиво и громко покинул обитель.

- Сорванец ни так глуп, - сплюнул Писатель в пепельницу, закурив. – “Предпочтения читателей”, “предпочтения читателей”... тошно!.. Вода им не нравится! Много чего им не нравится, воздуху уже нет! Если я мог согласиться с политикой и жестокостью, но согласиться с жизненно важным в детективе элементом! Детектив уже подразумевает много диалогов, описаний и рассуждений! Всё им не нравится! Всё хотят писателя под себя подстроить! Но, черт... читателей реально становится всё меньше и меньше. Только, блин, парадокс в том, что прислушиваясь к тем самым читателям, я пишу после этого главу, и ориентир – их предпочтения, и как раз после их предпочтений, читающих становится еще меньше. Как это работает? КАК?! – Писатель притих, нервно дымя в потолок. - Ладно. Хватит соплей. Главу, где Детектив проводит беседу с сотрудниками, люди уж точно не выдержат. Поехали напрямик! Пора взрывать литературу!

Глава 4

Всё случилось внезапно.

Детектив выходил из подвала на белый свет, закрывая дверь на ключ. По магазину “Живинка” ходили туда-сюда посетители, выбирая интересующие их печи и другие продукты с печами связанные. Насчитал он порядка двадцати покупателей и пару сотрудников, не считая заказчиков. Он улыбнулся и пошел в сторону Директора.

На улице светило весеннее солнце, медленно поглощаемое тьмой туч. Оранжевые лучи перестали доходить до города N, ожидая вместо тепла слякоть и дождь. Ездили машины, неся за собой пыль и трубные газы, исчезающие через пару секунд в атмосфере. По грязи из мокрого снега брели прохожие, пачкая свою чистую и не стабильно дорогую обувь. Часто было странно смотреть на таких людей – обувь стоит если не всю, то половину ежемесячной зарплаты. На что такая надобность?

“О Родина моя, - смотрел сквозь витрины Детектив на людей, провожая их грустным взглядом. - О моё отечество. Народ мой! Как талантливы, сильны и молоды! Нам вести страну в светлое будущее! Нам быть нацией главнейшей в мире! Но, погубит нас пьянство и бесполезный взгляд со стороны, что нам так на деле безразличен. А ведь в душе, нам перед соотечественниками так хочется побыть красивыми и богатыми! И неважно, что в кармане у нас пара купюр на месяц вперед. Этого никто не узнает, а значит, этой проблемы не существует. Прискорбно”.

Город N был город ни туда ни сюда. Вроде, каждый гражданин страны знал об этом населенном пункте, но никто ничего хорошего о нем сказать не мог. Обычный промышленный северный город: набережные, проспекты, архитектурный центр; мусор, разруха, на каждом шагу бедность. Люди не радовались, что здесь живут, но и уезжать не собирались. Погода суровая, не для красивых одежд, но наш человек это наш человек. Вот вновь прошлась барышня в платье, легком, весеннем. Никто и не помнил, что неделю назад по проспектам вьюга гуляла, а не красивые девушки на высоких каблуках.

“Люблю отчизну я, но странною любовью ”, - вспомнил классика Директор, так же как и Детектив, смотря на людей, но только не на улице, а в самом магазине. Он ждал Горбатого и дождался:

- Привет, Директор.

- Здоров, Горбатый.

Крепкое рукопожатие.

- Конечно, те еще дела у тебя в магазине творятся – я бы умом тронулся!

- Ты и так тронулся, - улыбнулся Директор Горбатому. – Давай не будем душу мне травить. Принес диск?

- А то. Звук на записи наладил. Пиксели и размытие убрал. Всё тип-топ. Но, конечно, желудок ты мне дал повод прочистить. Аж несколько раз!

- А кому сейчас легко? Спасибо. Может, мне файлом отправишь? Не таскаться же с диском.

- Сам себе перешлешь. Не маленький.

- И то верно.

Помолчали.

- Куда сейчас? – спросил Директор.

- Пойду с Братом твоим переговорю. Он мне какое-то дело предлагал.

- А... это он про родителей наверно. Ладно, шуруй. Вот он, в углу стоит.

- Давай. Руки пока не жмем. Еще свидимся.

- Свидимся, - согласился Директор, похлопав Горбатого по плечу.

“Хороший мужик, - подумал Директор, смотря Горбатому вслед. – Жалко не из наших. Разговорчивый слишком, так еще и алкаш”.

Горбатый пошел к Брату; Директор навстречу Детективу.

Директор не очень доверял Детективу. Ясно дело, он профессионал и всё такое. Тут без вопросов. Но, Директор смотрел на его физиономию и с собой ничего поделать не мог. Слишком таинственный. Непонятный. Черт знает, что в голове у таких людей творится. Им что в горящий дом прыгнуть, что толпу людей расстрелять – от настроения зависит. Не нравились Директору и все эти солдатские замашки. Деревянный крест, висящий на шеи, тем более. Нет, Директор нормально относился как к солдатам, так и к религиозным людям, но когда всё это каким-то странным образом сливается воедино, и выглядит как неумелый образ – такое никому не понравится.

К Директору подошла Блондинка – сотрудница “Живинка”, одна из подозреваемых, – спросив:

- Здравствуйте. Извините, а не знаете, где наша Уборщица? Звоню-звоню – не дозвониться.

- У нас же сейчас дневная смена, а она в ночную работает. Спит наверно. А что?

- Что ж... надеюсь, так оно и есть. Да так, планы кое-какие были. Может, и с вами связанные... - улыбнулась Блондинка белоснежными зубами. Она нравилась Директору: женская энергетика от нее так и прет, да и флирт от самой Блондинки по отношению к Директору – дело приятное. Глупенькая, но красивая. Такая и мозги полоскать не будет, и переучить в случаи чего можно. Директор собирался после всех этих “уборщиц и убийц” отвечать на флирт Блондинки взаимностью, а там – будь что будет.

- Береги себя, - улыбнулся в ответ Директор. Блондинка после вечных игнорирований со стороны начальства поплыла от таких теплых слов и улыбки.

- Я... я... спасибо! И вы берегите себя! – Блондинка сделала неловкое движение, мол, хотела обняться. Директор это понял и сам по-дружески обнял ее. Глаза Блондинки округлились в пять копеек. Давно жизнь не преподносила ей таких подарков.

Покрывшись, как дети румянцем - разбежались в разные стороны.

“Какая я обаятельная скотина”, - по уши от радости похвалил себя Директор, засмеявшись. Он и не думал, что ближайшую неделю сможет улыбаться, а тем более смеяться.

Пританцовывая в ритме мелодии, Директор наконец-то дошел до Детектива:

- Ну как там у нас? На западном фронте без перемен? – поинтересовался Директор в приподнятом настроении.

- Ну, такое, - отмахнулся Детектив, стоя прямо напротив Директора в центре магазина. Покупатели проходили рядом, вывесив уши, но классическая музыка глушила важный разговор. - Вам подробно или кратко?

- Давай больше по существу. Без воды и метафор, но где надо – поясняй, - выбрал третий вариант Директор.

- Так точно... С чего начать? – смотрел куда-то в сторону Детектив, сквозь Директора.

- Вам виднее.

- Обследовал я подвальчик ваш, - начал Детектив. – То, что вы мне рассказывали – так оно и есть. Убийц скорее всего...

- Подождите, - прервал Директор Детектива. – Забыл сказать: мне мой товарищ помог с записями видеокамер - вернул звук и убрал мешающиеся пиксели. Хотите во всем удостовериться?

- Занимательно, - кивнул протяжно Детектив. – Да, можно будет. Но, давайте я сначала расскажу, а потом порешаем как турок бить.

- Жду не дождусь.

- Так вот: убийц скорее всего двое...

- Не скорее всего, а точно!

- Пусть так. Это всё формальности. Уборщицу убили этой ночью. Сожгли. Она упала со ступенек. Ползла...

- Я же просил, Детектив! – нервничал Директор. – Это всё понятно. Давайте дальше! Где улики?! Кто убийцы?!

- Как мы первоначально с вами и думали: это ваши солдатики. Никаких потайных ходов я не нашел – у вас, к счастью, магазин не во Вьетнаме находится. Всё складывается в ясную картину.

- Поскорей поведайте мне ее.

- Из улик я нашел банку пива. Отпечатки мужских армейских сапог и обычных кроссовок. Светлые и темные локоны волос. Сигарету, выкуренную ночью. Жир. Лежащие в крови внутренности, что подтверждают тот факт – уборщица была...

- Детектив... – сдерживая себя, прошипел Директор. – Очень хорошо, что вы называете мне то, что нашли на месте преступления. Это, как вы говорите: “занимательно”. Но, прошу. Вы исследовали подвал ни для того, чтобы давать мне подсказки, а я с листочком и ручкой записывал, сопоставлял и сам разгадывал. Назовите мне убийц, или хотя бы какие варианты расследования вы берете во внимание и над чем работаете, раз всё еще не знаете - кто они. Я с радостью посижу с вами в кафе за чашечкой кофе или чая; вы расскажите что видели, как верная мысль пришла в ваш ясный ум, но только тогда, когда убийцы будут сидеть за решеткой! Не тратьте время. Не мутите воду. Не запутывайте. Просто скажите: кто?

Директор то сдерживал себя, то взрывался; то снова сдерживал, то вновь взрывался. Детектив, признаться, тоже общался не в своей манере. На такие грубости он обычно отвечал плевком в лицо, а не смиренно выслушивал. Да и вся харизма неожиданно пропала. Детективу было, такое чувство, просто неинтересно, и его голову занимали совсем другие мысли.

Как не крути, но Детектив выслушал и ответил:

- Простите, просто я люблю интригу, - пожал равнодушно плечами Детектив. – Сами ведь просили об уликах... Ферштейн! Пусть будет так, как того хочет заказчик: я знаю кто убийцы. Я исключил все варианты и пришел к единственно верному.

- И кто же они? – сгорал от нетерпения Директор.

- Мы брали четырех подозреваемых: вон ту Блондинку, Мямлю, Клеврета и Шпалу.

- Спасибо что напомнили! – с сарказмом произнес Директор. - Дальше?

- На Блондинку указывает светлый длинный волос и черный поломанный ноготь. Но, стоит заметить, что черт знает – какие ногти в день убийства были у Уборщицы. На Мямле висит сигарета. На Клеврета, если честно, ничего не нашел. Его прошлое очень странное, и за это очень легко уцепиться. Ну, вы знаете... На Шпале пустая банка пива и осколок стекла, очень похожий на стекло, что используют в изготовление очков.

- И мы можем сделать вывод? – почти плакал Директор.

Неожиданно, заглушив вопрос Директора, со стороны выхода послышалось восклицание взрослого мужчины:

- Эй! Почему дверь закрыта?! Что за самоуправство! Держат, народ, скоты! Открыли быстро!

Все посетители обратили на мужчину внимание. Через пару секунд смотрели уже на Директора – его выдал бейджик.

- Мямля! Открой эту проклятую и не понятно почему закрытую дверь! – приказал Директор, не выдержав десятки сверлящих взглядов.

- Будет исполнено, командир! – дурацки отсалютовав, пошел в сторону двери Мямля.

Всё произошло внезапно.

Неожиданно послышался выстрел. Директор видел, как люди смотрели ему за спину, резко поворачиваясь и убегая в сторону выхода, крича в панике. Он медленно, спокойно обернулся, когда в здание прозвучало еще два одиночных выстрела. Директор чувствовал, как его невольно толкают, ноги не могли устоять на месте, почему то став ватными. Он обернулся и увидел бледное, сосредоточенное лицо Детектива, схватившегося за живот, из которого тремя ручьями лилась кровь. Детектив пытался ловить вязкую, горячую жидкость, ладонями закрывая рану. Директор видел, как силы покидают Детектива, переставшего держаться на ногах.

Неизвестный стрелок весь в черном и с автоматом наперевес возник как тень из-за спины Детектива. Он сильным ударом армейского сапога повалил падающего Детектива на пол, распростершегося, испачканного собственной кровью, не живого, перешагнув через него и смотря черными глазницами балаклавы на Директора.

- Почему я? - в отчаянье спросил Директор, но его никто не слышал.

На улице забарабанил дождь.

Директор продолжал стоять и смотреть на лежащего перед его ногами Детектива. Он видел, как стрелок щелкнул что-то на автомате и пули отправились в бесконечный полет. Видел, как люди падают, кричат, прячутся, пытаются выбить дверь и разбить стекла витрин. Слышал выстрелы, звучащие в голове как вечность; бряцанье падающих осколков, тел, гильз; слышал, как смертельно раненые жадно вдыхают последний кислород. Видел изрешеченного родного Брата, мертвыми глазами смотревшего в потолок, с таким удовольствием, словно это небо, а он ласкается в лучах солнца. Видел изуродованного Горбатого; убитого в спину Мямлю; кровь в волосах Блондинки. Директор словно раз за разом пересматривал записи видеокамер, видя всё ясно и подробно, без тени сомнения, считая, что знает истину, ведь он - бог.

Стрелок прошел мимо Директора. Директор застыл, как будто время для него остановилось. Он видел всё, что происходит в ЕГО магазине. Чувствовал, ощущал, внимал. Растворился и стал одним целым с печами, некрасивыми от разбрызганной на них кровью; людьми, что лежат на холодном полу вниз головой; чувствовал порох и свинец в собственной носоглотке, то самое средство, что приносит смерть. Директор видел весь мир перед собой; знал всё скрытое во вселенной; верил, что в эту минуту вечность пала перед ним. Он видел великое, недоступное. Был богом в мире муравьев, но оставался муравьем в мире богов. Он был далеко, в другом мире, сознание и жизни, в бреду. Он не знал, что в самом начале его убили три пули, убившие Детектива, прошедшие через тело мертвеца навылет и взявшие с собой на тот свет живого.

Теперь Директор, найдя ту самую истину, всё время мелькавшую перед его глазами, схватился за живот, сдерживая кровь, но она уплывала сквозь пальцы, каплями падая вниз, как дождь на улице. Ноги ослабевали. Он смотрел на свой простреленный тремя пулями живот, и перед его глазами возникла темнота подвала. В ушах дикий звон. Чувство, что он покидает город N и падает в бездну океана, задыхаясь.

Теперь он понимал, почему стрелок прошел мимо.

На фоне идущего и стреляющего по людям стрелка, заставляющего людей лезть на острые осколки стекла, бросал обоймы автомата каждые пять секунд; дети, жалобно кричали и взывали к богу; дождь падал на окровавленные лица из пробитой пулями витрины; на фоне этого Директор стоял, истекающий кровью, потупленным взглядом смотря в пол, и, в момент, как погибли все в магазине, он упал на серую плитку – плитку, ставшей братской могилой “Живинка”.

Он видел перед собой окровавленное лицо Детектива, бледное, мертвое. В голове и перед глазами возникала тысячами дублями одна буква:

“Я. Я. Я. Я. Я. Я.”

Директор впал в темноту, потерял сознание, отключился от мира, а может, вместо всех высоких слов - просто взял и умер.

***

- Вам, молодежи, так нравится уродовать литературу?

- Да кого еще сюда занесло?! – воскликнул от негодования Писатель.

- Какое бескультурье! Не стыдно вам, молодой человек? – бурчал себе под нос мужчина преклонных лет, где-то за семьдесят. Один взгляд на этого неожиданного посетителя, и Писатель в один момент растаял, вежливо откашлялся, выиграв время:

- Дедушка... вам чего? – поубавил тон Писатель, подкидывая в печь исписанные листы с собственными рукописями. C каждым произнесенным словом холодный пар начинал полет по обители наравне с дешевым табаком. Вид у Писателя был болезненный, он весь съежился от низкой температуры. Единственному, чему он был рад, так это тому, что рукописи – всё, что у него было - очень хорошо горели, согревая. Закрыв дверцу, он сгорбился и полностью посвятил себя гостю, садясь за свой рабочий стол, согревая руки собственным дыханием. – Чем буду полезен?

- Вы ведь пишите в жанре “детектив”? – уточнил дедушка.

- Правильно понимаете.

- Вы читали книги в этом жанре?

- А как же!

- Ну и что вы тогда пишете! Какой это детектив?! Это некрасивая новостройка посреди старого города! Что вы делаете?! – открыто возмущался дедушка.

Писатель понял философию данного персонажа: сторожила, который не приемлет никаких шагов ни влево, ни вправо, сопровождая любые отклонения от нормы расстрелом. Таких консерваторов Писатель не особо ценил, но бедность уже была внутри него, и он не знал, какой позиции в разговоре ему придерживаться, поэтому, выбрал нейтральную:

- Я создаю велосипед, который в будущем поедет. Со мной или без меня – неважно, главное, что педали начнут крутиться, и всё было не зря в моем убогом существование.

- Не в жизни?

- Нет, в существование.

Дедушка засмеялся:

- Бедный, бедный человек! Существует горько, так еще с такой писаниной хочет оставить след свой! Человек, который правда хочет перевернуть мир! Стать наравне с великими писателями! Создать свой жанр! Оставить в памяти людей строки, даже, если рукописи сожжены, - покосился дедушка на пламя печи и горящие листы, от которых взлетали оранжевые искры. – Умора! Несчастный маленький человек!

- Пусть так, - пожал плечами Писатель.Слова дедушки серьезно задели, и, самое обидное, что их нельзя было оспорить, ведь это - горькая правда. Читатели с каждой новой главой отворачиваются от него. Никаких взрывов в СМИ и инфополе. Журналы не печатают - издателям не выгодно всё, что не развлекает публику. Глупая писанина в стол, отнимающая так много времени, и так легко горящая. Никто не видит души, мысли, переживаний и боли, пропитанной в каждой букве. Мало кто читает в нынешнее время; огромная конкуренция; не желание читателей читать что-то серьезное и важное, вместо этого, забивая голову легкой и простой дурью. Но, можно ли их за это винить? Так еще, за эти книги надо свои кровные платить. Разве не проще купить бутылку водки, которая стоит намного дешевле, и получить удовольствие от веселого времяпровождение за стопкой, чем на неделю продолжить губить себя грустью и проблемами нынешней действительности? Конечно, водка вариант выгоднее, куда не посмотри.

Всё это убивало Писателя: бедность была внутри и снаружи его.

- Я хотел тебя, молодняк, делу научить. Направить на путь истинный. Думал, ты хотя бы за эту безграмотную гадость миллионы получаешь. Сказал бы: не правильно так писать детективы, шля все атрибуты к чертовой бабушке! Что ты людям плохой вкус прививаешь! Но, знаешь... ни ради зла будет сказано... Видя твой обитель, твой собачий холод и дешевый табак, от которого всё здесь провоняло – такие нотация для тебя бесполезны.

Дедушка постоял еще минуту, соболезнующим взглядом смотря на Писателя, в заключение сказав:

- Дам тебе один совет: возьми свои рукописи и брось их в печь. Пусть они горят ясным пламенем, согревая тело твое и душу. Пока у тебя всё еще есть читатели, репутация и ясный ум – тебе есть что терять. Брось ты эту гадость. Не твое это. Не губи себя, бедный, маленький человек!

Дедушка демонстративно сложил листы произведения в одну стопку и положил перед носом Писателя:

- Сделай верное решение, мальчик.

Дедушка шаркающим шагом вышел из обителя.

Писатель забарабанил кулаками по столу, бессвязно закричав. Затопал ногами, начал с кем-то бороться, отдавая все силы на борьбу – ярость согревала, циркулируя кровь, прогоняя холод на пару бессмысленных минут. C безумием в глазах он схватил стопку бумаг, подбежав к печи. Искры прыгали туда-сюда, а пламя жадно требовало добавки. Огню очень нравилось поглощать мысли, душу, человеческую силу, отдавая взамен меньше тепла, чем от обычных чистых листов. Писатель открыл дверцу, смотря в упор на пламя.

Глаза заслезились. Лицу жарко. Руки дрожат. В голове голодный бунт, бардак. Писатель смотрел в огонь. Пытался в мозгу навести порядок, взвесить все последствия, плюсы и минусы, но ничего не выходило. Он перестал здраво мыслить, отдав последние силы эмоциям.

Он смотрел на чернильные, грязные буквы. Столько времени, сил, боли и нервов в каждой букве! Каждый лист – это идеал, тысячу раз переписанный, исправленный, и в сухом остатке, после всех адских трудов, его творчество поливают нечистотами! Они не знают, каково это! Они не знают писателей!

Писатель бросил с яростью стопку на пыльный, холодный бетон, ударом ноги закрыв дверцу печи. Сел за стол, закурил, зло прошипев:

- Не дождетесь... не дождетесь...

Поднял стопку с рукописями, стряхнул пыль и положил на законное место. Немного подымил в потолок и принялся за чернила, выводя каждую букву и наполняя их такими страданиями, которые богу до сих пор не были известны.

Глава 5

ТАНЦУЙ БЕЗ МЕНЯ!!!

НА-НА-НА-НА-НА!!!

ЦЕЛУЙ НЕ МЕНЯ!!!

НА-НА-НА-НА-НА!!!

Колонки взрывали здание. Люди, такие не похожие друг на друга, превратились в бесконечную бессвязную мелодию. Одни ударом баса прыгали и громко пели; другие растворялись в нотах, в пьяном угаре попадая в каждую. Мелодия летала вверх-вниз, уходя на дно и поднимаясь на вершины Олимпа. Алкоголь, светлым оттенком переливался в огнях диско-шара, исчезая от одного решительного взмаха руки.

Эта ночь была безумна.Коньяк сделал из него сумасшедшего. Он пел, плясал, прыгал, кружился в диком танце, раздавая комплименты весело смеющемся девушкам, заигрывая с ними, имея при этом взаимность. С двумя красотками он познакомился поближе, плавными движениями растворяясь в мерцающем пламени вечеринки, неожиданно, взрываясь и беспрерывно прыгая вместе с ними, схватившись за руки, смеясь друг другу в лицо, крича:

РАЙОНЫ!!! КВАРТАЛЫ!!!

ЖИЛЫЕ!!! МАССИВЫ!!!

Я! УХОЖУ!!!

УХОЖУ КРАСИВО!!!

Милый женский смех. Длинные тонкие ноги. Мягкие ладони. Запах, как если выйдешь в поле на рассвете, и белый снег начнет падать на волосы, застилая глаза снежной пеленой, освежая. Волосы, русые и рыжие, волнистые и приятные на ощупь, во время объятий укрывают и предлагают сыграть под их покровом в прятки. Шея... ай-яй-яй... Красные губы, сухие, пьяные - в один момент становятся взаимно мокрыми и в два раза пьянее. Глаза, наверно, голубые, как падающий водопад, но, возможно, кристально зеленые, как трава у дома, - невозможно увидеть эти страстные очи, всё размыло огромным алкогольным цунами.

Он, оторвавшись от нее, поприветствовал приятным движением рыженькую, повторив ритуал, который проворачивал секунду назад. Понравилось еще больше. Отдав частичку себя, он затуманенным взором смотрел на двух богинь, кокетливо глядевших на него и пальчиком манивших. Приятностей может быть намного больше, понял он, показывая рукой, мол, подождите секунду. Нет, он не бежал с поля боя; нет, в нем не проснулся здравый смысл - это тактическое отступление на старые позиции для пополнения боезапаса, небольшая передышка и в новое наступление. Теперь уже заключительное – на столицу. Ох... аж на две столицы!

Щелкнул пальцами бармену, танцуя на месте, ожидая алкогольное подкрепление. Смотрел на бармена, и тот так весело расплывался! Просто душка! На стойках он видел бутылки и сквозь них звезды. Кружил дым, молочный туман, пронзаемый светом сапфиров. Предметы сливались в яркую, нереалистичную и одурманивающую массу. Он опустошал стопку за стопкой, напиваясь в мясо, чтобы навсегда забыть эту ночь, видя на дне бутылки себя.

Взяв с собой бутылку коньяка, он, шатаясь в разные стороны - побрел в туалет. Добрался. Здесь музыка не била по мозгам, а глаза могли отдохнуть от ядовитого света. Пометив в одной из кабинок “чья это территория”, чуть не разбив об кафель алкоголь, он направился к грязному, мыльному и жирному от отпечатков зеркалу. Взглянул на себя.

Он видел перед собой чудовище. Пьяное, уродливое. Лицо как будто из огня достали, русые волосы превратились в седой, разбросанный туда-сюда, не причесанный веник; глаза красные, с огромными темными мешками. Зубы пожелтели, рожа вся в синьке, словно в зеркале отражался бомж в дорогом костюме. Жаль, только, что нужно было признаться самому себе: бомж в костюме – это он сам.

Омерзение играло на его лице. Он не видел в себе человека – такое существо не может называться человеком. Это тварь.

Неожиданное омерзение сменилось такой же неожиданной усмешкой. Ему вновь стало весело. Он хотел пить и веселиться. Зеркало кричало ему: “пей до дна, пей до дна”, и он пил. Глотая буквы, он забубнил:

- За вс, родые мои! – подняв бутылку вверх, он смотрел в зеркало и мерзко смеялся: – АХАХАХАХАХ!!! ГОРАТЫЙ, СКТИНА! БЛОНДИКА, МЛЯ! ДЕТТИВ! АХАХАХАХАХ!!! – он дико хохотал, умирая со смеху, крича имена в зеркало, разбрасываясь ими. Но, он остановился. Посмотрел на себя. Разглядывал каждую родинку на своем лице. Смотрел себе в глаза. – Мама... Папа... Брат... За вас, любимые...

Застыл на месте. Голос дрожал. Углы губ тряслись. Директор зарыдал горькими слезами, выронив бутылку на пол – она разбилась и зазвенела. Музыка перестала играть. Никто, казалось, больше не танцевал.

Директор яростно кричал, разбивая в кровь руки об зеркало. Осколки разлетались в разные стороны. Он-то выходил на свет, светя зеленым, красным, синим, идя по дороге белой, хрустальной, и в конце пути ему светило солнце; то уходил, пропадая в ночи как тень, и казалось, ничего в мире не осталось, и вновь пустота... темнота подвала...

В груди жгли три пули. Ноги как ватные косились, и Директор скользил на алкоголе. Ничего в этом мире не осталось кроме темноты и одиночества. Затылок жгло от миллионов взглядов. Он почувствовал спасительный холод лишь тогда, когда к затылку приставили ледяной ствол пистолета, выстрелив.

Директора стошнило, и он упал на пол.

Охрана забежала в туалет, всё увидев:

- Скотина пьяная! Ух, ублюдок! Нахер с бара пошел! – орал охранник, а Директора схватили по рукам и ногам, вытащив на улицу и бросив в сугроб. Кинули вдогонку пальто.

Пропали мерцающие огни. Мелодия, казавшаяся вечностью, исчезла, словно ее никогда не существовало. Красота, поцелуи, веселье – всё осталось где-то там, в другой жизни. Он лишь чувствовал вкус помады на губах, облизываясь. Всё размыто. Так больно и плохо. Всё казалось таким нереалистичным после ярких красок, словно перед глазами фильм в жанре постапокалипсиса, а не обыденные пейзажи города N.

Хлопья снега падали на Директора. Он замерзал. Долго здесь лежать нельзя. Встал, отплевываясь, смотря на изрезанные руки. Помыл их снегом, смыв часть крови. Решил оставить так, засунув в карманы пальто. Шапку не отдали, ну и хер с ней!

Он пошел по улице. По черно-красному небу огромным занавесом летели плотные облака. Колючие снежинки обжигали тело сквозь теплую ткань пальто. В ушах, со свистом, проносилась метель, словно сейчас не март, а январь. Плотная белая пелена закрывала всякий обзор, но, возможно, плохому обзору способствовала чрезмерная доза алкоголя.

Директор брел тяжелым некрепким шагом, отталкиваемый, можно сказать, снежной бурей, оставляя за собой след из маленьких красных капель. Он высунул ладонь, прикрывая лицо, но маленькое кровотечение, которое Директор не замечал, чертило кровавый след на белом снегу. Тепло покидало тело, а холод забирал свое. Серые глыбы с двух сторон. Редкие машины, пронзающие светом фар снежное безобразие.

Директор пьяным брел. Ему было очень одиноко и грустно. Мир потерял для него былую радость. Иногда, даже были мысли покончить с собой, но что-то наверху удерживало его, поэтому, взамен смерти, он до беспамятства пил. От выпивки его ничего не удерживало.

Прошла всего неделя после “Расстрел Живинка”. Погибло в районе тридцати человек, а несколько трупов и вовсе не нашли. Как говорил один хороший друг криминалист Директору: те самые пропавшие без вести сейчас покоятся в печи, где их сжег стрелявший. Детектив, родной Брат и еще несколько посетителей – все они были без вести пропавшие...

Директор максимально с депрессией продолжал свою жизнь. Он был единственным выжившим. Помнил всё до мельчайших подробностей, словно летал как птица и заглядывал во все уголки собственного магазина. Ему казалось, что он помнит, как умирал каждый человек в “Живинка”, и в особенности хорошо он помнил свою собственную смерть.

Полиция приехала в “Живинка” через тридцать минут после звонков прохожих. Беря во внимание рассказы очевидцев, те сразу вызвали какие-то спецслужбы и много машин скорой помощи. Спецслужбы, как и пять машин “скорой” не пригодились: террорист скрылся, а оказывать помощь пришлось только одному человеку - Директору.

В больнице из Директора достали три холостых патрона. Особого вреда для здоровья они не нанесли, а потерю сознания объяснили тем, что Директор испытал на своей шкуре максимально возможный шок. По эксклюзивной информации, Директор знал, что записей видеокамер в самом магазине не нашли – террорист уничтожил их. Записи камер имелись лишь у соседнего продуктового магазина, но из этих записей мало что можно было разобрать. Выписали его из больницы на третий день.

Как оказалось, после вскрытия погибших, только Директору настолько повезло – все остальные были убиты боевыми патронами. Это вызвало некоторое подозрение, и теперь, ему был запрещен выезд из города. У Директора каждый день брали интервью, он бывал на допросах, где рассказывал, что да как. Пытался вспомнить всё, сообщая о любых деталях, какие видел и какие помнил. Рассказал об убийстве Уборщицы, но пока никакого развития по этому делу не имелось.

“Расстрел Живинка” вызвал мировой интерес. Все СМИ обсуждали этот страшный теракт. Главной особенностью было то, что на всех трупах на лбу был замечен след от поцелуя красной губной помады. Директор не был исключением. Эта тема очень широко обсуждалась. Развитые страны предлагали свою помощь в расследование, но люди выше помощь не принимали. Все самые опытные отечественные умы были задействованы в расследование данной шумихи. Криминалисты обнаружили в одной из открытых печей порох и автоматные обоймы, сделав предположение, что в ней хранилось оружие, которым и совершили теракт. Подключилась масса сил разного уровня, но пока не было подведено никаких итогов.

Мимо проехала машина с красно-синими мигалками. Директор часто замечал присутствие невидимых сил рядом с собой, и, его паранойя твердила ему, мол, брат, за тобой слежка. Возможно, его хочет убить тот самый террорист, по причине, что он единственный свидетель. Возможно, государство хочет защитить Директора, или, наоборот ждет, когда тот выдаст себя.

Неизвестно, кто по какую сторону баррикад. Честно, Директор бы не удивился, если прямо сейчас из-за угла вышел полицейский или боевик запрещенной в стране организации и застрелил его. Сейчас что мент, что террорист – всё едино.

“Вот каково доверие народа к власти!” – сплюнул Директор, остановившись и глубоко задышав ветрами зимы. Ему казалось, что от этого ему станет легче (начнет хотя бы трезветь).

Да, мысли о самоубийстве были. Но, стоило заметить, что общественная поддержка по отношению к Директору была максимальной: тысячи людей писали слова поддержки, переводили суммы значительные и незначительные. Старые друзья звонили и отводили от глупых мыслей. Люди в городе так же хорошо относились к нему, обнимаясь и желая всего самого лучшего. Государство платило семьям деньги за погибших в теракте, но не забыли и о Директоре, выплатив деньги за моральный ущерб и назначив ему психолога. Каждый день вечером он к нему приходил. Все относились к нему хорошо кроме чертового клуба и музея. Музей, который оставил на хранение экспонат из фашистского концлагеря, угрожал затаскать Директора по судам за то, что их имущество теперь не пригодно, по причине того, что в той самой печи сожгли человека. А то, что семьдесят лет назад там сжигали тысячи людей – нет, музей не слышал!

Директор помнил, каково было его удивление, когда он увидел перед собой белый свет и суетившихся врачей, а не беспроглядную тьму. Он плакал от счастья и горя одновременно, не зная, радоваться ли тому, что жив, или было бы лучше, если гробовщики не выкопали его из той братской могилы “Живинка”.

У Директора не осталось родных. Мама и папа погибли в прошлом году. Теперь, ушел из жизни родной Брат... Директор был на распутье, он не понимал: в чем теперь смысл жизни? Ради чего стоит жить? Что делать: продолжать чувствовать каждый день боль, или каплей дождя упасть вниз, видя в розовой асфальтной луже пустоту?

Что лучше: жить, но с болью, или не жить вовсе, отдавая предпочтение тому, что ничего никогда не почувствуешь? Директор не знал.

После произошедших страстей, он, замерзая, бредя пьяным по заснеженной улице, серьезно поменял свое мировоззрение за эту неделю. Его удивляло: как в стране, где миллионы граждан находятся за порогом бедности, люди умудряются помогать незнакомцам? Как, не имея зарплаты даже в десять тысяч, бедняки отдают всё, считая, что Директору нужнее? Он не был ни смертельно болен, было где жить и чем питаться, но люди беднее его помогали ему безвозмездно. Он часто плакал, твердил, что ему не нужны эти деньги, ибо всё хорошо, но добрых людей было не остановить. Он топил свое горе в вине, плача часами, не понимая, как такие добрые, отзывчивые люди живут в стране, которой в подобных ситуациях безразлично на собственных граждан! Не было объявлено даже траура на один единственный день... Он не понимал, как такое добро может появиться в такой агрессивной и безнадежной среде...

Просыпаясь после таких безумных ночей, Директор, возвращаясь в трезвый ум, смотрел чистыми глазами на жизнь, и ему вновь хотелось жестко забухать. Он, казалось, перестал осознавать, что у него с каждым днем всё больше и больше проблем, начиная считать алкоголь, бедность и жестокость – обыденностью. Он ненавидел себя, проклиная каждое утро, осознавая, что губит свое здоровье и стирает собственную личность. Ненавидел, и кажется, дошел до той грани, когда при виде высоты – отшатнулся назад, взявшись за голову. Больше пить он себе не позволит.

Пьянство людям не поможет, оно действенно лишь на малых дистанциях, и никаких разговоров о светлом будущем не предполагает.

В кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер.

Взял:

- Алё?

- Улица Комендантская, 7. Первый этаж. Магазин “Живинка”. Ожидаем вас.

- Чего?

Гудки.

***

Писатель стоял у стены, смотря в маленькое окошко.

Там, на улице, стояла ночь. Непроглядная, гробовая. Мелькали белые пятна, пролетая мимо, рисуя узорами на окне наши мечты. Он не любил зиму: темно, холодно, рано вечереет, солнце редко увидишь. Люди все укутанные ходят, иногда, и лиц не разглядишь. Так и хочется лечь и лежать, впадая в спячку. Заснуть долгим сном, и, по собственному желанию: проснуться или открыть для себя вечность.

Зима и ночь – страшный дуэт для мыслящих людей. Мысли всё время какие-то плохие возникают... Ночью, оставшись один на один с собой, кошмары приходят наяву. Воспоминания о прошлом, совершенные ошибки, ужасы будущего дня – это всё ночь, философское время суток.

Зима – ленивое и депрессивное время года: постоянное ощущение холода, жажда тепла и невероятная радость вышедшему на горизонте солнцу. Меньше делаешь, а значит, больше думаешь. И вновь всё идет по кругу, как это бывает ночью. А если соединить зиму и ночь, то, дружище, сожалею и желаю дождаться рассвета.

Для Писателя рассвет был еще очень далеко.

Он слышал шаги. Прислушивался к каждому звуку позади собственной спины, не желая оборачиваться. Тихо шаркала подошва, которая не хотела, чтобы ее услышали. Лязг по металлу. Поднимающаяся вверх пыль. Вой ветра за окном.

Писатель чувствовал пробегающий холодок по всему телу. Дышать стало невозможно – ему словно накинули петлю, выбили из-под ног стул и душили; он трогал себя и никакой петли не чувствовал, но в тоже время осознавал, что она схватила его. Неожиданно холодная сталь обожгла. По касательной нож резанул горло, и вязкая кровь полилась ручьем вниз. Жарко и вязко. Писатель смотрел через подвальное окно на ночь, желая увидеть хоть какой нибудь проблеск света, но закрывающиеся глаза этого не позволили.

Писатель воскликнул, схватив себя за горло. Никакой крови, да и ладони чистые, не запачканные. Горло не перерезано, никаких следов ножа. Он обернулся, смотря смерти в лицо. Перед ним стоял молодой улыбающийся парень; неожиданно лицо изменилось, и перед ним уже стояла красивая зеленоглазая девушка; взрослый бородатый мужчина; счастливая мать с ребеночком на руках. Перед ним возникали тысячи лиц – читатели ЕГО книг. Как бы не менялись лица, позы, одежда, но всегда в правой или левой руке был чистый нож, смотрящий Писателю точно в живот. Он непонимающе спросил читателей:

- Что это... что это значит?!

- Если вы еще раз подведете – больше я вас и ваших книг знать не желаю! – воскликнули сотни лиц, уходя из обителя.

Не пройдя и нескольких шагов, Писатель, ошеломленный, услышал, как что-то звонкое упало на пол. Чистый, ни чем не запачканный нож сверкал в свете старой лампы, лезвием повернутый в сторону Писателя. Оружие, одним взмахом которым можно перерезать горло.

Писатель схватился двумя руками за горло, сглотнув:

- Извините! – крикнул Писатель. – У вас упало!

Читатель, даже не заметив того, что нож упал, пренебрежительно поднял его, засунул в сапог и сказал недовольно:

- Спасибочки!

Вышел.

Писатель представил, как этот кристально чистый нож с легкостью пачкается от его собственной крови, вздрогнув. Намек был очень ясным. Финал детективной истории – это и возможный финал жизни Писателя.

- Что делать? – думал Писатель, смотря в непроглядную ночь, мечтая дожить до рассвета. – Я продолжаю писать, играя по их правилам – но их это не устраивает! Они, тысячи людей, пишущих отрицательные рецензии на то, что им не по вкусу – они не понимают, что губят меня. Не понимают, что в их руках нож, которым так просто лишить жизни писателя. Они не ведают, какой силой обладают. Видят что-то другое, не похожее на обычные пострелушки, развлекаловку и любовные романы, сразу вонзая в мою грудь штыки. Хотят сделать меня общей массой, чтобы я улучшал свое материальное положение, а не выводил литературу на новый уровень! Нет! Хватит! Не будет как им угодно! Пусть я умру, ноА история закончится так, как мне угодно! Со всей жестокостью, политикой, новизной и революционной мыслью! Я уйду красиво и на высокой ноте! Лучше я буду голодным, но напишу книгу на все времена, чем сытым, но всю жизнь стану показывать фокусы публике. Это мой крест! Мои принципы и идея! Это мое знамя, которое я водружу на Рейхстаг бескультурья и материализма!

Писатель смотрел в свое маленькое окошко на зиму и ночь. Ему казалось, что где-то далеко, может, из-за отсвета старой лампы, но он видел маленькое пятнышко, лучик, что вскоре будет больше, и это станет рассветом.

Глава 6

Дождавшись, когда машина такси скроется из виду, Директор зашел в “Живинка”, приподняв рукой оградительную полицейскую ленту.

На заснеженной улице стояла пустая машина с красно-синими выключенными мигалками. Ни полицейских, ни криминалистов. Куда все пропали?

Алкоголь и отвага поспособствовали – Директор уверенным шагом ступал по собственному магазину.

“Живинка” была пуста. По магазину гулял ветер, гоняя мусор вместе со снегом, падавшим из простреленных пулями витрин. Лунный свет маленьким лучиком освещал помещение, прорвавшись сквозь тьму и снежное марево. Директору казалось: люди не посещали “Живинка” лет тридцать, если не все сорок – слишком здесь пустынно и безжизненно.

Он медленно шел по магазину, всё время озираясь и прислушиваясь даже к собственному шагу. Сердце колол страх. К горлу подошел комок. У этого места была собственная атмосфера горя и забытости. Чувствовалось, что здесь произошло что-то страшное, но улетучившееся из памяти миллионов. Кровавый алтарь древних людей с загадочными знаками и символами, понять которые современному человеку не суждено.

Директор шел по этой пустыне сорок лет. Он забыл об ужасе, найдя для себя новые забавы и проблемы, но придя сюда, вновь открыл ящик Пандоры. Ночью, находясь в “Живинка”, он напрягал взор, пытался всмотреться, видя странные изогнутые фигуры и шагающие человеческие тени. Директор, бредя пьяным, не мог с точностью сказать: остались здесь трупы убитых людей или их больше нет. Как страшные декорации они возникали перед его глазами, пропадая и вновь появляясь. Кровь яркими пятнами врезалась в черно-белый мир. Он видел эти краски повсюду, куда ни глянь. Мертвых детей, взрослых и стариков, Брата и Блондинку. Они лежали все в куче, смердящие, мертвые и никому не нужные. С потолка упала горящая спичка, и мертвые превратились в огромное оранжевое пламя. Снег стал бензином и трупы горели, светя оранжевым светом на всю улицу, вместе с ветром неся прах по всему городу.

Они сгорели. Нашли местечко лишь в душах родных и друзей. Через неделю всё человечество забыло о них.

Директор закрыл глаза.

Открыл.

Огонь и трупы исчезли.

Директор упал на колени, хватаясь за голову, крича, не издавая криком ни звука. Он открывал и закрывал глаза. Кто-то трогал его руками, шептал что-то разными голосами, плакал, и капли падали ему на лоб. Хватали, били, стреляли, унижали и убивали. Он открывал глаза и видел людей пинавших его, оскорблявших. Закрывал и открывал - никого вокруг, и он единственный стоит на коленях посреди мертвого города, крича от боли, и в назидание его никто не слышит.

Директор, вернувшись к своему погибшему ребенку “Живинка”, до этого не задумывался так глубоко о других людях, нашедших смерть здесь.

“Это я во всем виноват! – исповедовался Директор, целуя пол. – Если бы я доверял государству! Полиции! Ничего бы не было! Никто бы не умер! Полиция занялась бы делом об убийстве Уборщицы. Оцепила здание. Никто бы не пришел в тот день в закрытый магазин. Я виноват! Я!”

Директор, лежа на холодном полу, чувствовал смеси, распыленные, чтобы сбить запах смерти, но всё равно в недрах земли отпечатался вязкий вкус крови. Сам себя насилуя, расчленяя на кусочки, вытащил Директора из исповеди тот, кого он забыл и никогда бы не вспомнил:

- Директор, вставай, - тормоша ногой, произнес ненормально спокойный голос.

Директор вздрогнул, поднялся, видя перед собой человека с автоматом наперевес и в черной балаклаве. Он смотрел на Директора, выражая глазами внеземное спокойствие. Директор узнал его по голосу и болезненному безразличию в глазах. Это был Клеврет.

Клеврет – сотрудник “Живинка”, один из подозреваемых. Мало кто знал, но он был больным человеком. И года не прошло, как его вытащили из психбольницы. Директор взял его за три недели до теракта, обучив, как пользоваться оборудованием. Взял скорее из жалости, считая, что сочтется в будущем. Сочлось, мля...

- Падла скотина гнида ублюдок мразь идиот звизданутый нелюдь херов! – орал Директор на Клеврета. Волна ярости накатилась на него. Директор не видел перед собой убийцу, а, как и неделю назад – перед ним стоял его подчиненный. - Твои пули убили десятки людей! Ты убил Брата! Это ты меня превратил в алкаша! Ты заставлял людей лезть на осколки, и они от паники перерезали себе горла! Это всё ты! Ты!

- Не ори, - сказал Клеврет, грозя стволом автомата.

- Как ты посмел, падаль! Что ты натворил! Ты убил! Убил! Ты всех убил! – в истерике продолжал кричать Директор, размахивая агрессивно руками.

- Не всё так просто, - серьезно сказал Клеврет, смотря на улицу. Напрягся. – Иди в подвал пока не шлепнули.

- Что?!

Пуля звонко звякнула о стену. Разбитое стекло зазвенело, падая на плитку. Директор на живот, прижимаясь к полу. Было чувство, что кислород поменялся местами с порохом. Клеврет длинной очередью застрелял в ответ. Оранжевые вспышки выстрелов осветили мертвый магазин и пустую улицу.

- Кто это?! – орал Директор, не поднимая головы.

- Менты. За тобой слежка, болван! Одного я кокнул, а второй спрятался. Быстро побежал в подвал! – подгоняя пинками, Клеврет направил Директора в сторону подвала. Он на полусогнутых перебегал от печи к пустым стеллажам, видя пролетающие в метре пули.

Пять шагов и он спасен.

Рывок...

Удалось!

Директор не знал, за кого он болел: за Клеврета или мента, вбегая во тьму подвала, чуть ли не падая со ступенек. Сзади всё так же слышалась стрельба, а для спецэффектов мент включил красно-синий свет мигалок и соответствующий звук. Через пару секунд зазвучал голос из громкоговорителя с призывом положить оружие и сдаться, но Директор, находясь в подвале, считал, что это уже не его дело.

Подвал освещало одно единственное пламя печи. Кромешная темнота. Директор не видел собственных рук и ног. Всё вокруг словно перестало существовать. Рядом с печью ходил силуэт, пошатываясь, занимаясь чем-то своим, но услышав шарканье подошвы Директора, он застыл, обернувшись.

Подойдя ближе и стоя уже в десяти метрах от силуэта, Директор воскликнул от удивления. Начал протирать глаза. Открывать и закрывать. Бил себя по щекам, считая, что из-за алкоголя всё здесь нереально. Ничего особенного, казалось, не было в фигуре и позе силуэта; но для Директора так же легко было узнать его в темноте, как отличить мужчину от женщины в толпе носорогов. Директор не мог поверить, что перед ним стоит он, а ни кто-то другой. Но, такой знакомый висящий деревянный крест на шеи не оставил никаких сомнений...

В нескольких метрах от него стоял Детектив спиной к огню, слившись с тьмой, и лишь крест излучал слабый свет.

Директор не понимал, почему ему так легко было узнать Детектива, но что-то запоминающееся и необычное было в нем, отличающее его от других людей.

Детектив пошел навстречу к Директору, протягивая руку:

- Здоров. Анатолий Ахрамеев. Можно просто Толя, - представился Детектив.

- Директор. Просто Директор...

Пожали руки.

- Пройдем, Директор. Они сели друг напротив друга. Справа – гробовая темнота, слева – пламя печи. Окно подвала пропускало слабый освежающий ветерок.

- Поговорим? – улыбнулся Ахрамеев. Оранжевый свет переливами играл на его лице. Он казался пьяным.

- Много о чем стоит поговорить... – согласился Директор. Лицо его скрылось во тьме, прячась.

- Как там Клеврет? – поинтересовался Ахрамеев.

- Воюет.

- Ну да. Даже отсюда слышно...

- Почему здесь никого нет? Ни криминалистов, ни полицейских? – задал вопрос Директор, заметно нервничая.

- Выходной устроили, - усмехнулся Ахрамеев.

- А если серьезно?

- Открой дверцу печи и увидишь.

Директор посмотрел на печь, принюхался, и его чуть не стошнило. Он отсел подальше от печи, протрезвев от запаха горелого мяса.

- Ну и гниды вы, мля...

- Не соглашусь, - покачал головой Ахрамеев. – Спасибо что пришел. Клеврет уже начал сомневаться: придешь ты или нет, но, я в тебя верил.

- Сам себе удивляюсь: зачем я пришел, для чего?

- Ты ведь хотел знать кто убийцы. Вот, можешь посмотреть. Красивые мы с Клевретом? – начал корчить рожи Ахрамеев.

- Ублюдки вы, вот вы кто! Нелюди! Брата моего! Людей ни в чем невинных! Зачем?! Зачем это всё?!

- “Зачем” – это мы в конце поговорим. Давай лучше “как”.

- Я ведь отсюда не выйду? – уставился на Ахрамеева Директор, сжав кулаки.

Анатолий Ахрамеев усмехнулся, пожав плечами.

- Вот, блин – наш ты все-таки человек! Сто процентный! Наивный, глупый, не знаешь ни английского, ни как галстук приделать, сам о себе скверного мнения! Но по душам, блин, уверен, ты горазд общаться! Наш человек! Наш!

Директор промолчал.

- По-человечески, расплакаться мне в плечо горазд! И я такой же! Одни деревья в этом лесу! – Ахрамеев перестал восклицать, серьезно взглянув на Директора. – Ладно. Рассказываю. А ты, душа моя - смотри. Видишь окно? Скорее форточка, но “окно” как-то величественнее звучит. Руку вытянешь – легкий порыв ветра почувствуешь.

- Вижу.

- Можно сказать это ответ на “как”. Но, давай немного подробностей. Начнем издалека. Мне нужен был помощник. Отбитый такой, знаешь. Такой, которому нечего терять и слушаться будет. Вот и достал я Клеврета за счет купюр из психушки. Приглянулся, знаешь ли. Похож на обычного человека, говорит нормально, нет никаких ненормальностей. Пиво любит пососать! Просто обыкновенный наш человек! Я ему за каждый наш успех подкидывал баночку, а он его с таким довольным видом пил, словно перед ним грудь родной матери! Обычный человек, но, знал бы ты, какой у него в голове хаос. Какое безумие. Ненависть на весь мир. Идеальный революционер.

- То, что он пошел на мою работу...

- Да, это мой план. Мне-то безразлично где устаивать подобные акции. Может, если бы ты его к себе не взял, то ты, Директор, и горя бы не знал, на кухне чай холодный попивая. Но, какова цена жизни, если в ней нет черных полос? Окей. Устроил ты Клеврета. Он втерся в коллектив. Научился пользоваться оборудованием. Идеальный сотрудник. Но, до этого я, Детектив, работал один. Ты ведь определенно слышал о делах “Седой Чайки” и “Резня на Северном Бульваре”. Открою тебе, родной, страшную тайну: я сам воплотил их в жизнь. Сам пихал в клювы орлов порошок и он сыпался на город. Из-за меня накрыли каких-то нариков столичных, но отечеству же без них лучше. Насчет “Резни”... Ха-ха! Там вообще весело: с полицией сами организовали вражду между двумя семьями мафии, они пострелялись, а логово их и так все знали. Но, лавры мне. Так я заработал авторитет, парень. Звание народного детектива, ха-ха!

- И вы же убили Уборщицу и сами расследовали собственное убийство... – в голове Директора всё бурлило. Он хотел наброситься на бывшего Детектива, но держал себя в руках, рассчитывая узнать ответы на миллион вопросов.

- Да. Клеврет специально задержался на смене. Я залез через подвальное окно, на которое тебе показал. Подрезали заранее веревки. Я еще был с рюкзаком, в нем оружие лежало - спрятал в печь. Клеврет пошел в подвал. Я выскочил. Уборщица обсикалась. Начал игру в догонялки, сильно поддаваясь. Специально направлял ее к Клеврету. Если бы мы зарезали ее наверху, то ты бы, Директор, не смог бы это скрыть, и магазин, из-за нашей глупости, оцепили бы полицаи, закрыв. Это было не в наших планах. Я рассчитывал, что она умрет от падения со ступенек, высота то приличная, но она осталась живой. Игра продолжалась. С мерцающим светом это Клеврет, кстати, придумал. Красиво получилось. Как в кино. Доползла она до тупика. Стали убивать. Мне в голову алкоголь дал, и я чрезмерно жестоко начал орудовать ножом. Прыгал на ней. Зачем-то сердце вырезал и в колонну кинул. Осуждаю сам себя. Никогда подобного не случалось. Красной помадой я специально ее поцеловал, это моя фишка. Вот Клеврет издевался, да. Изнасиловал ее мертвую, резал на части. Потом сожгли в печи. То еще барбекю... Убрали улики которые под адреналином сумели найти, самые явные. Клеврет записи камер поломал ваши. Я хотел оставить вас без записей, но он сказал, что так веселее будет, и я, пьянчуга, заржал и согласился.

Директору казалось, что Ахрамеев слишком перебрал со спиртным. Он говорил эмоционально, простым языком, ему не свойственным, часто не связно, перебегая с темы на тему. Почему он напился?

“Собрались два алкаша...” – вздохнул Директор.

- Очуметь придумали, - словно поддерживая и восхищаясь, проронил Директор. – Но зачем?

- Это потом. Ну вот, утром ты наверняка проснулся, охренел от жизни и позвонил Детективу, тобишь мне. Вот и пригодился авторитет. Всё шло по плану. Я погулял у вас в подвале во второй раз, посмеялся над самим собой и Клевретом. Убрал абсолютно все улики, а тебе рассказывал то, что на ходу придумывалось. Я-то знал, что полиции на меня тропки не нужны... ну, ты скоро поймешь почему... Наступил тот самый громкий день – “Расстрел Живинка”. Воспользовались оружием, что оставили у вас ночью, когда убивали Уборщицу. Ну, расстреляли людей. Нечего и рассказывать. Диск с записями, которые тебе твой товарищ помог восстановить, я себе забрал. Так же поцеловал всех красной помадой, даже тебя, оболтуса.

- Зачем целовать красной помадой?

- Философский подтекст. Потом расскажу.

- Почему я жив? – у Директора был жар. Болела голова. Он слушал очень внимательно, ловя каждое слово, сильно от этого утомляясь, ослабевая. Он не понимал, что с ним, списывая всё на нервы.

- А! Ну, смотри. Детектив, то есть я – должен был как и все умереть. Вот, посмотри, - он расстегнул рубашку и показал на три отверстия в районе груди. – У тебя такие же, брат по пулям. Это холостые. Я должен был одновременно умереть и не умереть. Занимательно, а? Они прошли навылет и задели тебя. Клеврет, видя, что ты истекаешь кровью, подумал, что дал по тебе боевыми, но ты просто не торопишься падать, поэтому забил на тебя и всё. Ты стоял и охреневал, упав театрально без чувств. Это тебя спасло. Ты выжил. Когда я целовал всех убитых, я даже не почувствовал что ты теплый, слишком мы торопились. Чудо тебя спасло, дружище. После этого мы для видимости сожгли пару людей, чтобы общество понимало, куда предположительно могло деться тело Детектива. Мы ушли через это же подвальное окно. Скрываемся неделю и вот вновь объявились. Ты не видишь, но я полысел и усики приклеил. Детектив мертв, но Анатолий Ахрамеев – никак нет!

- Звиздец... – дрожа, произнес Директор. – А потом... почему не убили?

- Мы могли тебя кокнуть и в больнице, и дома, на улицах и клубах. Закопать в сугробе и до лета там оставить. Но, я посчитал, что с тобой произошло чудо. Невозможная удача. Жизнь не захотела для тебя такой смерти, и я решил тебя не трогать.Принцип такой. Наверно, это так называется. Люблю давать второй шанс. Называй это человеческой слабостью перед чудесами.

- Ну спасибочки! Только скажи: зачем? Зачем вы всё это сделали? Для чего? Как можно совершать такие страшные деяния в здравом уме?!

- В здравом уме, может, и да, нельзя совершать подобное. Но когда градус выше сорока...

- Кто ты такой Анатолий Ахрамеев?!

- Ха! Да! Это важно! Наш ты парень. Давно я искал человека, c которым можно обо всем поговорить. Хоть бы всю жизнь тебе посветил, но, времена не спокойные... героев нет...

- Не уходи от вопроса.

- А кто уходит? Анатолий Ахрамеев уходит? Не смеши! Мне больше сорока, бывший ФСБ-пацан. Смотри, какой ножик, - Ахрамеев достал боевой копьеобразный нож. – “Антитеррор” называется. Мое прошлое, настоящее и будущее. Много крови на нем, очень даже. Но, от алой вязкой краски он становится только чище... Название проповедует мою философию – “Антитеррор”... Глубоко копать надо, но мы докопаемся, не ссы.

- И зачем бывший человек таких влиятельных организаций занимается тем самым террором?

- Я же вижу тебя насквозь, Директор, - оставил нож в руке Ахрамеев. – Вижу, что ты такой же, как и я. Нас миллионы, дружище. От мала до велика; кто больше зла видел, кто меньше. Я очень много видел. Знаю, кто твои родители, Директор: Михаил и Анна Самопяловы. Так ведь?

- Да, - Директора словно ударили по лицу.

- Люди, которые имеют имена и фамилии! Ни каждому это дано, ни каждому. Они у тебя были оппозиционерами, да? Погибли под пулями в столице нашей, на многолюдном проспекте. Убийц так и не нашли. Сильно они насолили властям, очень даже. И, вдруг, такая неожиданная смерть. Бездействие полиции. Ты ведь обозлен на это? Ненавидишь высшие чины? Считаешь, что это их заказ? Именно поэтому ненавидишь всё, что с государством связано? Всю эту коррупцию и бедность людей? Удержание власти? Лишение конкурентов жизни? Любишь свой народ, землю, но ненавидишь государственный аппарат? Так ведь?

- Да, - сердце Директора болезненно колотилось.

- Из-за смерти родителей?

- Из-за убийства родителей… - в душах прошипел Директор.

- А я ненавижу их сильнее тебя, - глаза Ахрамеева загорелись. – Всю эту клоунаду. Я был внутри их системы. Всё слышал и видел. Лицезрел паутины, в которых они же и запутывались. Я спасал детей из лап террористов. Видел мертвые личики, лежа под автоматными очередями, прижимаясь к небьющимся сердцам, чтобы спасти собственное! Ублюдки! “ С террористами переговоров не ведем”- они чокнулись?! На принципах решили выезжать?! Убить десять и отдать сотню?! Показать, какие мы крутые?! Дети называли бы вас крутыми, если бы вы их спасли, начав переговоры! Мертвыми устами они ничего не скажут! – кричал на тьму вокруг себя Ахрамеев, размахивая ножом, режа на кусочки тесный воздух. - Все, кто там, хочет денег, связей и власти! Они не русские! Русские не такие. Они, как мы с тобой – потерявшие всё, униженные и оскорбленные. Мы, русские, падаем, погибаем, но упавшими и погибшими, мы продолжаем вечный бег. Бесконечный марафон, в конце которого мы становимся непризнанными победителями, ведь знамя передается из поколение в поколения, вечная эстафета, наполненная ужасами и испытаниями, но вечно догоняя, мы как “человек” давно всех перегнали! Нам не нужны деньги и власть! Семья – вот что для нас ценно. Мы остались людьми, плохого о себе мнения, со своими грехами, но людьми! Не достойны они управлять нашей землей, не имеют никакого права! Они не русские!

- А убийство мирных людей, как это делаете вы? Это правильное дело тех самых русских? – Директора всего трясло. Он защитной реакцией пытался обесценить высказывания Ахрамеева, но стекло купала разбивалось снизу вверх.

- Ты спрашивал: почему я целую людей? Все, кто погибли от моих планов и рук, те погибли великомучениками. Люди запомнят имена тысяч, кто погиб ради нашего светлого будущего! Они не умерли, нет. Они будут жить здесь, - Ахрамеев положил руку на сердце. – Достоевский, Петр Первый, Чайковский, Кутузов и Минин – они все живы, живут в наших сердцах. Они не умерли и никогда не умрут. Какой нибудь алкаш – да, он умер. Но, те, кто погиб ради нашего светлого будущего, нет, они живы! Мы их убили ни для того, чтобы получить от этого удовольствие, видя мертвые ангельские лица. Мы убили их любя, чувствуя боль от наших же пуль. Я каждого поцеловал! Пью, потому что слаб, ни такой сильный, как они. Для меня каждое убийство – тяжелый груз на душе православной. Да, моя бывшая профессия не предполагает таких душевных мучений, но это не значит, что убитые мной становятся для меня туманом! Я - человек! Такой же как и все вы! Я могу позволить себе мучиться! Паша, Катя, Саша, Андрей, Настя, Лера, Таисия! Бобров, Гранин, Разумов, Алексеев, Косыгина, Чистяков, Роженков! Они простят меня. Патриоты и великомученики. Русские!

- Зачем все эти жертвы?! Поцелуй в губы и нож в сердце?! Зачем?! – орал на Ахрамеева Директор, не сдерживая себя. Ахрамеев был словно в бреду, вспыхивая и потухая, хватая за руки Директора и бросая его в такой же бред.

- Революция, - вложив всю боль, сказал Ахрамеев.

Директор молчал. Из другой планеты доносился далекий звук выстрелов.

- Ты никогда не задумывался: почему мы живем хуже других? Были недавно сверхдержавой, а кто сейчас? Псина с бешенством, которая бегает, всех пугает и кусает, умирая в конвульсиях. Пытаемся всем показать – мы живем лучше всего мира, завидуйте! Спортсменов накачиваем допингом, чтобы всем показать – самые быстрые и ловкие во всем мире, смотрите! Многомиллионные сооружения – самые большие и высокие во всем мире, дивитесь! Нам в лицо смеются, брат! Ради этого ты живешь? Видеть развалины, бедность, а на другой стороне улицы небоскреб?! На одной стороне улицы бедность, смерть и голод, а на другой – жизнь, богатство и сытость?! Всё ради этого? Разве у тебя нет знакомых, которые потеряли себя в четырех бетонных стенах муравейника? В их стенах пустота, мрак, боль, отчаяние и одиночество. Они не знают, что там, за этими четырьмя стенами, снаружи. Им неинтересно. Страшно. Серость и агрессивная среда. Если вместо грязи, ям с отходами и серого солнца, они услышат, как птицы поют? Перестанут жить прошлым? Если найдут приют для своей души, обретя счастье и смысл выйти наружу? Думаешь, они не выйдут из собственного сколоченного гроба?

- Я не понимаю о чем ты...

- Люди создали свой собственный мир размером пять на пять. У них, в их мире, всё приятно глазу, а там, где мир миллион на миллион - там страшно. Они проходят рядом с окном и опускают глаза. Они загнаны. Их загнали. Алкоголь, быдло, бедность вокруг, недоверие, ограничения и проблемы – люди думают, что так везде. Телевизор подкидывает дров. Грустная действительность. Для бедного человека: сгоревший дом и грязный ломоть хлеба – это норма, он не видит в этом ничего хорошо, и, самое страшное – ничего плохого. К хорошему быстро привыкаешь, но мы стали быстро привыкать к плохому! Хватит этого, брат! Не наша это судьба! Нас миллионы! Пора раскачать эту лодку, утопить ее и вновь поставить на воду!

- Убийством мирных граждан?

- Да! Читай историю, мальчик! Трагедии меняют наш мир. Вспомни заокеанского президента – его убили, и произошла огромная реформа по защите важных людей планеты. Я не только породил те два громких дела, а на моих руках еще десятки мелких! Я хотел, чтобы подобное никогда не случалось! Малыми жертвами я боролся с большими! Хотел изменить мир, сделав его безопаснее, умнее! Но, что я видел? Бездействие! Никаких изменений! Хочешь повторить теракт, произошедший неделю назад – пожалуйста! Ничего не изменилось! Я не хотел насильственных смен власти. Революции. Но, люди с каждым месяцем злее. Их всё достало. Теперь, мы специально льем масло в огонь – народные волнения станут обыденностью каждого дня. Не будет предводителя! Люди – вот кто поведет друг друга под ружья! Сами станут властью! То, что полиция не может найти убийц, думаешь, народ это не раздражает? “Расстрел Живинка” был прологом революции. В учебниках это событие будут считать первым пламенем великих перемен! Будь уверен: через неделю мир узнает такое, что начнется стрельба. Народ не остановят. Первая кровь. Танки поедут по городам! – кричал на весь подвал Ахрамеев, дыша идеей революции. Он встал, расхаживая во тьме, став невидимым голосом вечности. По телу Директора бегали мурашки. Перед ним стояла не тварь дрожащая... - Люди умерли не зря! Я не монстр! Я, как они умру! На танке стоя, стану детям на небесах отцом, обратив свое тело в горящее пламя! Я сгорю, но мир пропитается мной! Люди будут дышать мной! Мы умрем не за зря! Верь мне, брат! Можешь ли ты смотреть на детей во всё зимой укутанных?! Замерзших, бедных, чумазых?! Они к “боженьке” взывают, чтобы он их согрел, защитил! Слезы роняют и взывают! Можешь ли ты жить в государстве, где никто кроме “боженьке” не поможет?! Те самые “уважаемые люди” Богов своих не отстояли, а ребенок “боженьку” под сотнями ударами плетью отстоит! Разве это не важно?! Я вижу в водной толще миллионы рук! Мы тянем их на свет, из удушья океанской соли! Но, я знаю, что даже под водой – у тонущих есть вдох в груди, и верь мне брат, верь, я не дам им утонуть! Ветер свободы гуляет не на улицах, а в наших головах!

- Пафосно и глупо, - отбивался Директор, но в его униженной и оскорбленной душе что-то расцветало.

- Глупость пряма и честна. Зачем мне ум в таком разговоре? Вилять и скрываться под масками? Я масок не надевал! Теперь понимаешь: чем я живу и дышу?! Ответил на твое “зачем”?! Знаю, что нет... наизнанку меня выверни, избавь от кожи и лоботомию ко всему прибавь! Сделай овощем. Чтобы ни голоса, ни жизни своей я не помнил. Чтобы пыль упала на меня, и я испытал дикую боль, голый перед людьми, но оставшийся одетым перед Богом. – Ахрамеев приложил руки к сердцу и голове. – Всё здесь. Руби и ломай. Поднимай всё из глубин, не дамся!

Ахрамеев закашлял, запыхаясь. Он отдал все силы, восклицая и умирая, словно стоя на смертном одре и ко всему народу взывая, а ни к одному единственному Директору.

Директор сидел шокированный. Казалось, он простил Ахрамееву смерть Брата и ужас, что они с Клевретом творили ради своих призрачных идей. Остатки алкоголя оставались в организме, и Директор с легкостью принял подобные революционные мысли, посчитав их единственными верными. Он не знал, от разума ли или безысходности, но он верил Ахрамееву. Он достоин носить имя и фамилию. Он не вошь. Он право имеет.

Стрельба наверху затихла.

Ахрамеев застыл, глубоко вздохнув:

- Нет больше Клеврета, - сплюнул Ахрамеев. – Сейчас будут гости.

- Почему ты всё рассказал именно мне? Ахрамеев усмехнулся, отодвигая шкаф:

- Я убил тебя и твоего Брата. Ты заслужил то, чтобы хотя бы знать это пресловутое “зачем”. И, я надеюсь, ты понимаешь, что они пришли не за мной.

В голове Директора всё перевернулось. Он понял всю цепочку. Понял свое звено в этой кровавой цепи.

- Падла... – безнадежно проронил Директор.

- Такое громкое преступление и нас не нашли в первый же день? Тебе не смешно самому? Представь себе: какие связи имеет бывший сотрудник ФСБ! Шел бы ты служить в органы, брат, горя бы не знал! Имел бы связи, которые теракт дадут устроить, и ты на свободе останешься.

- Ты обманул меня... – у Директора не было слов. Он впал в тоску, улетая из этого мира, осознавая приговор, который ему вынесли начальники, лица которых он никогда не видел.Директор не хотел говорить, он лишь желал упасть на пол и зарыдать, проживая последние минуты своей недолгой жизни ни о чем не думая.

Ахрамеев отвечал, пролезая через подвальное окно на заснеженную улицу, рукой прикрывая глаза от лучей восходящего солнца, в другой руке продолжая сжимать нож, не замечая его, считая сталь продолжением своей ладони:

- Нет. В том, чем я живу – в этом я тебе не солгал. Просто чуть-чуть подумай: теракт и убийство Уборщицы народ связал. Значит – как минимум убийц двое. Клеврет уже мертв, и он так же пошатнет отношение общества к полиции, ведь их убивает пачками какой-то немощный психбольной. Клеврет, значит, первый убийца. Мы с тобой здесь остались вдвоем. Я уже одной ногой вышел из подвала, залегая на очередное дно. Ты стоишь такой молодой красивый в подвале здания, где стреляет террорист и недавно произошел теракт. Подумай: кто теперь второй убийца.

- Ты предал меня...

- Нет. Подойди поближе. Как зовут тебя?

- Михаил... Михаил Самопялов... – назвался Директор.

- Подобный Богу и восход солнца... Хорошими мы были собеседниками, Миша. Ты веришь в мою ненависть?

- Верю, - искренне ответил Самопялов.

- Тебя запомнят, Михаил Самопялов. Ты имеешь имя и фамилию. Ни каждый может этим похвастаться, ни каждый.

Сзади послышался звук летящей по ступенькам выбитой двери и быстрые шаги вниз.

Ахрамеев вылез через окно, чувствуя грудью холодный снег. Светили лучи рассвета, грея затылок. Он лежал, не торопясь уходить, во всем уверенный, смотря на Самопялова, на цыпочках стоявшего перед ним, фанатичным взглядом разглядывавшего каждую родинку на лице героя будущей революции.

- Помни, - Ахрамеев протянул руку и Самопялов сжал ее. – Ни тактика, ни вооружение, ни деньги – это не главное в достижение наших целей. Главное то, что есть внутри нас. Внутри тебя. Внутри меня. Внутри миллионов. Твоя смерть не бессмысленна. В каждом из нас есть справедливость и мир. Мы победим! Мы...

Самопялов, бывший Директор, видел, как сзади к Ахрамееву, бывшему Детективу, подошла тень. Ахрамеев продолжал лежать на холоде, сжимая руку Самопялова сквозь окно подвала, уверенный, что всё схвачено. Даже когда Ахрамеев увидел сзади Самопялова группу ОМОНа, он верил, что, правда, через неделю будет стоять весь в огне на броне танка.

Выстрел.

Самопялова оглушило. Он почувствовал на лице что-то теплое. Видел перед собой яркие красные краски, прилипшие к векам. По стеклу окна подвала, окна свободы и перемен, стекала кровь. Ладонь Ахрамеева неожиданно сильно сжалась, так же неожиданно через секунду ослабев полностью. Ахрамеев свисал из окна, своим телом закрывая первые лучи солнца, и даже ветер не мог выбраться из подвала “Живинка”. Одна пуля в голову и его деревянный крест был спрятан в толщу наполненного кровью снега. Ахрамеев замер как кукла, которой надоело играть. Приклеенные, старые усы упали вниз, не настоящие, фальшивые. Он перестал быть кем-то великим. Он перестал быть героем. Он стал такой же вошью, песчинкой. Потеряв свой голос, он утратил всю силу своего слова, поднимавшую людей на вечную борьбу. Ахрамеев утратил фамилию и имя, секунду назад уверенный, что его запомнят.

Самопялов хотел смотреть на рассвет; хотел вдыхать свежий воздух свободы; хотел отдать свою душу, чтобы она улетела, как когда-то давно улетела душа Уборщицы. Он всего этого хотел, и всё было связано с этим подвальным, маленьким, скорее как форточка, окошком, которое было закрыто начинающим смердеть трупом.

Самопялов обернулся. Залитые кровью глаза видели тьму и миллионы ярких оранжевых вспышек, ставшие новым солнцем. Лучи вспышек отталкивали его, пригвождая к стенке. Он видел, как что-то из него вылетает, но не успевал подробно разглядеть, что на самом деле скрывалось все эти годы в его теле, ослепленный пулями. Настоящими. Боевыми. Самопялов, не в силах удержаться на ногах, упал, наткнувшись головой на висящий в руках Ахрамеева нож “Антитеррор”, пронзив себя лезвием от затылка до лба, в заключение, упав головой ровнехонько на острие, раскроив череп. Умер без боли, минуту назад обретя и минуту спустя утратив фамилию и имя.

Как писали на утро все СМИ мира – трое террористов дела “Расстрел Живинка” были найдены. Они напали на сотрудников полиции, патрулирующих место теракта, обратив их тела в пепел с помощью подвальной печи. Во время перестрелки с тремя террористами было убито семь полицейских. Когда один из террористов был убит смертельным огнестрельным ранением в голову, оставшиеся двое пытались бежать, отстреливаясь на бегу, но найдя в подвале вместо спасения тупик, их настиг отряд ОМОНа, призывая сдаться. Террористы вновь начали стрельбу, и сотрудникам ничего не оставалось, как открыть ответный огонь. Трое террористов были ликвидированы в пять утра. Имена, фамилии и национальности убийц будут засекречены государством сроком на двадцать лет. Остальные подробности выясняются.

Террористы похоронены в далеких от цивилизации местах под безымянными могилами.

***

Писатель бродил по залу, расхаживая из стороны в сторону. Настроение было скорее позитивное, но очень сдержанное и задумчивое. Он пережил ночь и дописал книгу, но не знал, стоит ли ему радоваться, или самое время ставить крест на нолике. Прошло две недели после того, как Писатель отправил книгу в издательство. Имея некую популярность и хорошее расположение у сотрудников - книгу начали печатать уже на следующей неделе. Народ читал, а он терпеливо ждал.

Эту книгу он считал своей самой несчастливой. Очень непредсказуемой и тяжелой была ее судьба. Каждую главу “Безымянные” роняли, оскорбляли, подвергали цензуре и хотели предать огню. Она была наполнена борьбой писателя с читателями. Писатель пытался доказать силу своего слова. Читатель, с удовольствием потирая руки, придумывал новые и новые способы очернить произведение.

И не ясно было: кто одержал триумф? Очернили или доказал? Писатель или читатели?

Писатель ходил по прототипу магазина “Живинка”. Прошел месяц после написания книги и ее полной редакции, но книжные образы возникали прямо перед его глазами. Вот, казалось, из простреленных витрин ветер проникает в здание. Лежат Детектив и Директор, обманывая друг друга, притворяясь мертвыми, а Клеврет продолжает расстреливать людей, с минуту как кучей валяющихся на полу.

Ни издательство, ни читатели, ни сам Писатель всё еще не знал: будет ли он чем-нибудь завтра питаться, или его ждет красивая для творческого человека голодная смерть. Но, Писатель был глубоко убежден: он, как обычный человек, сделал правильный выбор - не прогнулся под общественным мнением. Он писал то, что ему интересно. Как он считал нужным. Создал такое произведение, которым сам доволен. Не испугался читательского гнева. Не стал банальным писакой, задача которого веселить людей, а написал такое, за что жизнь готов отдать.

Спускался вниз по ступенькам. Да... именно здесь умирала Уборщица. Самое начало. Именно эти деревянные полки она вырывала с гвоздями и неслась в пропасть. Лежала на холодном полу в луже крови. Несла свое бренное тело в тупик, не зная, что за колонной скрывается Клеврет, которого она считала своим спасителем, но никак не своим убийцей. Ох, какая ностальгия!

Когда к Писателю пришли тысячи лиц с тысячами ножами, он, честно говоря, начал волноваться за собственную жизнь. Боялся не угодить толпе, уверенный, что если не угодит - чистые лезвия окрасятся в алый цвет его крови. Но, решил поднять знамя и стремглав ринуться на штыки. Не зная, что победит, и даже сейчас не зная, победил ли, он продолжал свой начатый путь. Написав под указку, он продлил бы себе жизнь, в этом нет сомнений, но вскоре, читателю было бы неинтересно читать то, что они сами породили, и нож вновь стал бы алым. Писатель рискнул, приставив их нож к собственному горлу, смотря на них бешеным взглядом и показывая оскаленные зубы, и читателям ничего не оставалось, как отступить, удивленно приговаривая, мол, во шизанутый!

Вот и новые декорации прямо напротив его писательского стола. Толпа ОМОНа рядом с печкой, где хранится прах Уборщицы. Подвальное окно со свисающим из него Ахрамеевым и лежащим рядом Самопяловым, проткнутым сталью “Антитеррор”. Красота, а не место!

ОМОН расступился, два террориста исчезли, а Писатель подошел к окну, смотря вдаль.

Писатель стоял у окна, ласкаясь в лучах нового солнца. Он пережил ночь. Дождался рассвета. Выжил! Он радовался оранжевому свету, готовый, как его герои отдать свою душу свободному ветру, чтобы тот вытащил всё самое лучшее из подвала на свет божий. Он радовался, еще не зная, что через пару минут начнутся бесконечные телефонные звонки с благодарностью о написанной книге. Тысячи новых и десятки тысяч старых читателей, вместо гадких слов жавших руки, не пряча ножи в сапогах, искренне радуясь за успехи Писателя. Он станет богатым. Люди будут называть его народным писателем. Станет в глазах читателей тем самым воплощением Ахрамеева.

Ушло время: день в карете, два – пешком. Теперь только кареты, но обычные, скромные, Писатель не собирался купаться в роскоши. Он радовался серому, с дождливыми нотками рассвету, смотря на него сквозь маленькое, узкое окошко, стоя на цыпочках, счастливый. Он не знал, какой успех стоит за дверью, счастливый от самых простых вещей, не строя больших и красивых планов на будущее. Писатель оставался простым человеком, не считая, что заслуживает, как его герои носить имя и фамилию. Не полководцы побеждали в битвах, и не цари строили государства. Всё это оставалось на плечах многомиллионных безымянных героях, фамилии и имена которых в архивах не сохранились, но именно за счет их побед и трудов, нынешнее и будущие поколения будут дышать полной грудью, вдыхая ветра полные свободы и уверенностью в завтра.

Безымянным остаться не зазорно. Зазорно иметь фамилию и имя, ничего после себя не оставив.

Конец