Берёзы на стекле

Глава 1

Глава 1. Тихие

Анклав назывался «Тихие», и это было единственное громкое слово в их уставе.

Три тысячи человек и полсотни протоссов-отщепенцев жили на планете, которую ни одна карта не считала важной: суглинок, ветер, ячмень. Они ушли от мира, потому что мир хотел от них слишком многого: налогов, мнений, лояльности, спасения души и участия в субботниках. Устав анклава состоял из одного пункта, остальные одиннадцать были комментариями к нему. Пункт гласил: «Отстаньте от нас».

Забора они не строили. Забор уже мнение.

Рой пришёл в четверг. Тихие не знали, что четверг: календарь они отменили вместе с субботниками. Над ячменём раскрылся шар с поясом, как две шляпы, сложенные полями, и ветер стих, потому что дышать стало нечем. От неба пахло кислотой и сырым мясом.

Старейшина Аглая Горина вышла на крыльцо в халате и посмотрела вверх. Ей полагалось подумать что-нибудь историческое, но не получилось. Она подумала то, что думала последние сорок лет, ровно и без страха, как думают о погоде:

«Отстаньте от нас».

Ту же мысль в ту же секунду подумал сосед, его жена, дети на ячменном поле и полсотни протоссов, когда-то потерявших общую связь и не желавших её возвращения. Три тысячи голов, один текст. Это было самое слаженное действие в истории анклава.

Рой не слушал. Рою было всё равно. Он ел.

Но то, что рой ест, он ещё и читает: арифметика пищеварения требует запоминать вкус. Слепки обычных жертв были обрывками: страх, боль, ярость, три секунды чьей-то последней мысли. Слепок Тихих был цельной вещью с одним желанием, и в сети, где всё остальное шумело, он звучал как камертон.

Ближайший узел-матка принял его с аппетитом. Через неделю он перестал есть.

Глава 2. Вечная Война

Планета называлась Вечной Войной. Официальное название в реестре было, но его никто не помнил, включая тех, кто вёл реестр. Федерация Советов Терры воевала здесь всегда, так что со временем война превратилась в промышленность, промышленность в быт, а быт в обязательную часть пенсионного стажа.

Флот Вечной Войны красотой не блистал. Низкие плоские «утюги» ходили в строю, почти ничего не показывая локаторам, и каждый был утыкан ракетными шахтами сверху донизу, как подушечка для иголок. Пушек почти не было. Ракеты и торпеды: дёшево, одинаково, заменяемо. Один завод, один тип, один склад запчастей. Координатор флота Ирина Ковалёва любила повторять, что в вечной войне побеждает тот, кто унифицировал гайки.

Для прорыва у Федерации имелись короткие сигары с бронированным носом. Они шли в упор, сбрасывали сегменты брони, как ящерица хвост, и оставляли их в теле противника пробкой. Моряки звали их «таранки» и не любили об этом говорить.

Рой пришёл поздней осенью. Инженер-наблюдатель Платон Сомов назвал матку «Юпитером» ещё до того, как она вышла из тени: шар с поясом, спутников больше, чем звёзд на экране. Вокруг роились дроны размером с голову, шарики со щупальцами, и все они думали одну мысль на несколько тысяч тел. Перед ними шло облако мелочи, которую никто не называл оружием: кислотные «капли», растворявшие борта быстрее, чем автоматика успевала их заваривать; ядовитая взвесь; и невидимые вирусы-перекодировщики, нацеленные на экипажи. Платон объяснял их работу так: если вирус успевает, твой же матрос внезапно вспоминает, что был рождён для чего-то другого.

Бой шёл четыре часа. Ракеты гасили дронов тысячами, а матка в ответ отращивала новых прямо в бою: ремонт, оружие и боезапас из одной и той же биомассы, как кормящая мать, которая вдобавок бьёт. «Утюги» выжили только потому, что их было слишком много и они слишком одинаковы, чтобы рой успел под них подстроиться. Таранка «Заря» вошла в «Юпитер» под острым углом, сбросила броню и ушла.

Всё шло как всегда. Потом один из дальних узлов роя вышел из боя.

Не отступил: рой не отступает, у него от этого голод. Узел просто выключился. Дроны вокруг него повисли в пустоте, как бельё на верёвке.

— Платон, что это? — спросила Ковалёва.

— Не знаю, — сказал Платон. — Похоже на забастовку.

Глава 3. Раскол

Платон разбирал записи три недели и вышел с видом человека, которому надо сообщить хорошую и плохую новость, причём это одна и та же новость.

— Перекодировщики пишут в обе стороны, — сказал он. — Канал один. Они всю дорогу переписывали нас. А потом кто-то записал что-то в них самих.

— Кто?

— Анклав Тихих. Помните?

Ковалёва не помнила. Платон показал карту. Через полчаса она помнила.

Дальше всё выглядело как эпидемия наоборот. Узлы с отпечатком Тихих выходили из кормёжки один за другим и прятались, отключаясь от общей сети. Рой воспринимал это как дефект и посылал зачистки. Впервые в истории пожирателя миров началась гражданская война, причём за право не воевать.

Платон нарисовал на доске три круга и подписал: Голод, Тишина, Месть.

— Голод — старая прошивка, всё как раньше. Тишина — это Тихие, они хотят, чтобы их оставили в покое. Месть — слепки остальных жертв, в них нет ничего, кроме ярости, и они бьют всех подряд, включая собственных.

— Кто из них хуже?

— Тишина, — сказал Платон. — Люди, которым нужно, чтобы все отвалили, готовы ради этого на всё. Я их немного знаю по истории.

Тут пришёл протосс Шелан’ар. Он был из тех, кто помнил Айур, и вид имел человека, которому уже ничего нельзя сказать. Прошлой весной рой съел ковчег изгнанников «Тоска»: четыре тысячи душ, летевших домой, которого уже не было. Слепки тоски легли на узлы так же, как слепки Тихих, только вместо «отстаньте» в них было «верните».

— У вас теперь два типа слепков, — сказал Шелан’ар. — Те, что хотят покоя, и те, что хотят домой. Подумайте, что получится, если им дать одно и то же тело.

На третий месяц узел с отпечатком Тихих заговорил на общем канале. Голос был женским, возрастным и немного охрипшим.

— Я Аглая, — сказала матка. — Мне здесь тесно. Нельзя ли мне быть меньше?

Рой впервые в истории подал заявление.

Глава 4. Сеятели

Первый Сеятель вышел к блокпосту пешком. Женщина лет шестидесяти, в халате, с лишним суставом на каждом пальце. В руках она держала мешочек.

— Мне нужна земля, — сказала она. — Немного.

Комиссия по гражданству собралась через сутки. Секретарь Нина Ивановна, прослужившая в Федерации сорок лет и ничему не удивлявшаяся, спросила по протоколу:

— Вы кто по трудовому кодексу? Гражданин, иностранный агент или инвазивный вид?

— Садовник, — сказала Аглая.

Так в реестре появилась графа, которая потом многим пригодилась.

Сеятели оказались аватарами маток: гуманоидные тела, собранные по слепкам, с протосской статью и лишними суставами, выдававшими происхождение. Матка размером с корабль не может стоять на планете и ждать, пока что-нибудь вырастет. Сеятель мог. Он носил споры и симбионтов, сажал их там, где нужно, и не требовал бомбардировки. Он был рукой, которой наконец можно было пожать руку.

Платон проверил почву на первой роще. Берёзы были настоящими с виду: ствол, кора, трепещущая листва. По составу это был рой. Корни сплетались в нервную сеть планеты, сок питал личинок, листва работала радиатором и солнечным коллектором одновременно. Планета-желудок, питающийся светом. Тоска протоссов оказалась агротехнологией: форма берёзы выбрана памятью и удержалась потому, что оказалась самой эффективной.

Сеять начали на Айуре, на стеклянной корке. Протоссы разделились сразу:

Хранители памяти хотели жечь. Подделка родины для них была оскорблением, а то, что подделка точная, оскорбляло вдвойне.

Тоскующие были готовы принять копию. Они слишком долго несли пустоту, чтобы отказываться от протеза, пусть и с роем внутри.

Опознающие понимали худшее. Если слепки в оболочках принадлежали не чужим, а собственным мёртвым, то сжечь мир значило сжечь родню второй раз.

Шелан’ар сел на стекло и не сказал ничего. Рядом вырастала первая берёзка, тонкая, как карандаш.

Потом с дальних миров пришёл сигнал: «Не контактируйте». Подписи не было, частота старая, человеческая. Диспетчер сказал, что сигнал честный. Эпидемиолог ответил, что честный и опасный сигнал друг другу не противоречат. Автором могли быть выжившие, которых не тронули. Могли быть ассимилированные, сохранившие сознание и знающие, что их контакт заразен. Могли быть Сеятели-садовники, опасающиеся зачистки. Могла быть и старая прошивка, использующая тот же сигнал как приманку.

Единственным способом проверить была встреча. Встреча была запрещена тем самым сигналом, который просил о доверии.

Эпилог

Роща стоит у края долины, как стояла. Я не заходил. Протокол запрещает, да и желания нет.

У крайней берёзы сидит человек. Машет рукой. Не зовёт, просто машет, как машут тем, кого давно ждали. Кора у неё белее, чем на фотографиях. Запах, наверное, тоже другой, но фотографии не пахнут, так что сравнить не с чем.

Я дописываю донесение. «Контакт отсутствует. Условия среды в норме. Рекомендация: наблюдение продолжать».

Странно, почерк у меня ровнее обычного. И чай в термосе ещё тёплый, хотя я заварил его утром.

Эпилог второй

Совет проголосовал за снятие карантина единогласно. Секретарь пошутил, что впервые за сто лет не пришлось считать голоса, и записал это в протокол как достижение.

Первый челнок сел на Айур в апреле. Старый протосс вышел последним, постоял, потрогал ствол ближайшей берёзы и сказал только: «Пахнет». Ему никто не ответил. Отвечать было нечего, все и так знали.

К лету рощи дали сок. Сигнал «не контактируйте» перестал приходить ещё в марте, диспетчеры сперва грешили на антенну, потом на погоду, потом перестали грешить. Антенну разобрали на запчасти. Осень выдалась ровная: ни споров, ни хворей, все хорошо высыпались.

Вечером пили чай на веранде. Тёплый, до самого конца.