Белая карусель

Пролог

Вы слышали о ярмарке, что приходит без приглашения? Та, что не значится на картах, не светит огнями днём и не оставляет следов на утро? Её называют по-разному: «Бесконечный балаган», «Карусель без выхода», «Ярмарка, где куклами становятся гости». Но те, кто видел её вблизи, знают истинное имя - «Девятый час». А может, и нет. Ахахаха!

Она приходит с туманом, когда стрелки замирают на 9:00, и уходит с первыми петухами, утаскивая с собой тех, кто не нашёл двери. Когда-то, кто-то спросил у старухи у ворот: «Почему 9?» Она ответила: «Потому что в 12 духи приходят к людям… а в 9 - люди приходят к ним».

Говорят, за сто лет лишь один человек прошёл ярмарку до конца. Не потому, что был храбрее других… а потому, что был хуже.

Он не искал сокровищ, не верил в чудеса. Он пришёл с вопросом: «Кто здесь хозяин?» - и ушёл с ответом, зашитым в кожу. Теперь он сидит в тени карусели, поправляет цилиндр и ждёт новых гостей. Ждёт, чтобы спросить: «Вы уверены, что хотите войти? Билет - только в один конец».

Но вы же уже здесь, правда? Значит, пора начинать…

Городок Кутна-Гора - это не место, а забытый стон в теле Богемии. Здесь мостовые вымощены серебром мертвецов, а в окнах собора Святой Варвары до сих пор застревают чужие молитвы. Но самое интересное - даже не кости в часовне. А то, что под землёй...

Жили-были семь студентов. Нет, не святых - грешных. Голодных. Голодных до красок, тканей, аплодисментов… до чего-то большего, чем этот город-гроб. И когда по весне в Кутна-Гору пришла та самая ярмарка, они пошли - не потому, что верили в сказки. А потому, что уже видели её во сне.

Йиндра с его вечным фотоаппаратом. Витя с комиксами, где герои слишком похожи на знакомых. Каца, которая шила куклам платья из своих юбок. Барт, что прятал пистолет под барной стойкой. Домко, боявшийся испачкать ботинки. Куба, пивший за чужой счёт. И Либуше… ах, Либуше. Та, что лепила горшки из кладбищенской глины.

Они думали, идут на карнавал. Но ярмарка ждала именно их - семь ролей для своего вечного спектакля.

Городок Кутна-Гора лежал среди холмов Богемии, как старая монета, затерянная в складках зелёного сукна. Дома, выстроенные в беспорядке, будто сползали по откосу к реке, точно пьяные, цепляясь друг за друга кривыми крышами. Улицы, узкие и немощные, извивались между ними, как тропы, протоптанные за века сгорбленными спинами рудокопов.

Здесь всё дышало памятью - даже воздух был густ от запаха сырой земли и выветрившегося серебра. Собор Святой Варвары возвышался над городом, как напоминание о грехе и покаянии, его шпили вонзались в низкое небо, будто персты молящегося. А внизу, у подножия холма, стояла часовня из костей - место, где смерть, лишённая даже тени тайны, являла себя во всей наготе. Человеческие черепа, уложенные пирамидами, смотрели пустыми глазницами на редких путников, и казалось, шептали: «Всё тщета».

Жизнь в Кутна-Горе текла медленно и бесцельно, как вода в заброшенном фонтане на площади. Местные жители, бледные и молчаливые, словно призраки былого богатства, торговали на рынке глиняными горшками да луковицами тюльпанов, а по вечерам пили пиво в трактирах, где потолки были черны от копоти. Дети играли среди могильных плит, а старухи, закутанные в платки, крестились, проходя мимо заколоченного дома на Угольной улице - того, где когда-то жил сутенёр, а после - гробовщик.

А ещё здесь, раз в год, являлась ярмарка.

Не та ярмарка, что с баранами да пряниками, а иная - та, что приходила без огласки, без разрешения бургомистра, без объявлений в газетах. Она раскидывала свои шатры на пустыре у старой шахты, где земля была рыхлой, как трупное мясо, и манила огнями, которые горели, но не светили.

Здание Академии Святого Игнатия стояло на отшибе, как отчуждённая мысль среди городского шума – массивное, желтовато-серое, с выщербленными ступенями, по которым три века ходили послушники в чёрных сутанах. Окна его, узкие и высокие, напоминали бойницы, и сквозь них в классы проникал свет особого свойства – приглушённый, монастырский, будто пропущенный сквозь сито вековой пыли. Внутри пахло воском и тлением – запах, въевшийся в дубовые панели стен, когда в XVIII веке здесь ещё служили мессы. Теперь же в бывшей трапезной, где некогда читали «Подражание Христу», на стенах висели эскизы сценографии, а вместо распятия над кафедрой красовался портрет Станиславского с трещиной через лицо.

Студенты называли его «Каменный исповедник» - здание венчали 12 ниш, где когда-то стояли апостолы, но теперь пустовали все, кроме одной. В последней, над главным входом, темнела полустёртая фигура святого Иуды Фаддея - покровителя потерянных причин.

- Он смотрит, как мы входим, - шептала Либуше. - И пишет наши имена в свитке, но не чернилами, а дырками.

По вечерам, когда закат бил в витражи, весь фасад истекал рубиновым светом - казалось, здание кровоточит сквозь швы.

Главный зал: «Театр без спектакля». Здесь сохранился орган с трубами из оленьих костей. Иезуиты верили, что музыка должна напоминать о смерти. Когда в него дул ветер из щелей, он играл «Dies Irae» - но только ту часть, где поётся о вечном холоде. Студенты сидели на скамьях, выдолбленных из дубов-самоубийц, деревья, что когда-то росли у Костницы. Их спинки были испещрены надрезами - поколения семинаристов выцарапывали тут: «Pater, peccavi» («Отче, согрешил»), «Libera nos» («Избавь нас»)

Йиндржих фотографировал эти надписи, а Катержина обводила их по ткани для своих платьев - чтобы грехи лучше сидели.

Стены, расписанные фресками Страшного суда, со временем ожили в странных местах. У демона на плече выросла рожица первого ректора. Райские кущи превратились в ярмарочные шатры. По ночам, когда студенты задерживались, они слышали шаги, чьи-то ноги волочились по камню, хотя коридор был пуст. Смех, не из уст, а из швов между кирпичами. Доминик, одержимый чистотой, заклеивал щели воском, но утром находил его растопленным в виде слез.

А в Академии подвал служил «Классом для особых уроков». Сюда водили лишь избранных. Всё здесь было зеркальным - даже пол, отполированный до сияния. Но отражения лгали. У Витезслава в зеркале не было лица - только пустой овал. Якуб видел себя в сутане, хотя носил кожаную куртку. Преподаватель сценического фехтования, брат Урбан, говорил:

- Здесь учатся не ролям, а учатся исчезать.

Он показывал приёмы кинжалом без рукояти, лезвие резало пальцы, и капли падали на зеркальный пол, не оставляя следов.

Башня с часами: «Сердце академии». Циферблат был, перечёркнут трещиной - после того, как в 1889 году часовщик сбросился с крыши, крикнув: «Время - это Бог, который умер!».

Студенты верили, если встать под часами в 3:15, по времени смерти Христа, можно услышать тиканье в обратную сторону.

Йиндржих Штерн, с его вечным фотоаппаратом, ловил в этих коридорах отблески прошлого – тени давно исчезнувших семинаристов на повороте лестницы, пятно сырости в форме креста на потолке актового зала.

Витезслав Билý, мечтатель, чьи комиксы были полны алхимиков и ангелов, подписывал работы в углу библиотеки – прямо под фреской, где демон искушал святого Игнатия. Катержина Врбова кроила костюмы на монастырских сундуках XVII века, а иглы её тонули в древесине, будто в мягком теле. Ноаш Бартош, бармен, замечал странное: например, что дверь в подвал всегда приоткрыта ровно на палец, или что в туалетах слишком тёплая вода - будто кто-то только что мыл руки. Однако молчал, предпочитая оставить всё в тайне. Доминик Грживна, перфекционист, ненавидел зеркало в гримёрке – оно делало лица слишком бледными, даже если накладывал румяна. Якуб Моравек, циник, пил коньяк из фляжки с гравировкой «Ad maiorem Dei gloriam» («К вящей славе Божьей») - найденной в старом шкафу. Либуше Корнелова занималась керамикой, вылепливая подсвечники, в бывшей исповедальне, где акустика была такова, что шепот со второго этажа звучал как крик в ухе.

Именно здесь, в классе сценографии №3, бывшей келье, где в 1701 году повесился юный послушник, они впервые услышали о ярмарке.

Старый сторож, чистивший подсвечники, обронил:

- А вы знаете, почему в колледже нет зеркал в полный рост? Потому что в 1893 году один студент...

Но тут прозвенел звонок, и слова его потонули в скрипе дверей – тех самых, что когда-то запирались изнутри.

В помещении бывшей ризницы стояли манекены, сшитые из мешковины и волос, найденных в старых исповедальнях. Преподаватель костюмеров, сестра Агата, слепая, с пальцами-веретёнами, учила:

- Костюм должен быть тесным, как грех. Если легко дышать, вы плохо сняли мерки.

Катержина шила платье из лент от запрестольных хоругвей, когда его надевали, в швах проступали капли воска. Другая девушка, её соседка, красила ткани в чану с ржавой водой из колодца. Та, что меняла цвет в зависимости от фаз луны. Единственный парень рисовал эскизы угольком из печи, где сжигали еретические книги - линии получались неровными, как грехи.

Готовый костюм надо было пронести трижды вокруг алтаря - если он начинал тяжелеть, значит, принят.

Класс декораций: «Воскрешение мёртвого дерева». В подвале, где раньше пытали еретиков, стояли ящики с досками от гробов, с выцарапанными внутри именами. Камнями с кладбища, тёплыми на ощупь. Преподаватель бутафории — мастер Готар, хромой, с глазом из синего стекла, говорил:

- Декорация - это не фон. Это соучастник.

Какой-то парнишка, оставшийся на второй семестр повторно, строил дверь, которая не открывалась, её створки скрипели на одном и том же месте, будто кто-то невидимый держал их. Его друг смастерил деревянных ангелов, у тех всегда отваливались кисти, как у статуй в Костнице.

Либуше лепила из глины лица - они трескались ровно по линии улыбки.

Готовую декорацию окропляли вином из церковных чаш - если оно впитывалось без следа, работу считали богоугодной.

Перед уходом все собирались в зале с органом. Брат Казимир читал:

- Meménto mori» («Помни о смерти»).

Суденты отвечали:

- «Sed théatrum prius» («Но сначала - театр»).

Затем гасили свечи, и в темноте раздавался смех, но не их, не преподавателей... а того, кто сидел на органе, свесив ноги.

Уроки актёрского мастерства проходили в бывшей капелле, где фреска Страшного Суда служила единственным «зрителем». Преподаватель брат Казимир, бывший иезуит с лицом, напоминающим высохшую грушу, требовал не «игры», а «раскрытия внутренней язвы»:

- Стыд - ваша лучшая роль. Если вам не больно - вы лжёте. Запомните это, детишки! – Он хлопнул в ладони несколько раз, прежде чем встать ближе к студентам. – Начнём с вас, Штерн. И дальше по порядку.

Йиндржих, изображая любовь, должен был вспоминать, как в 14 лет украл крест с могилы матери и его веки начинали дёргаться, как у повешенного.

Доминик, одержимый чистотой, играл бродягу, его заставляли копаться в мешке с костями из Костницы, пока он не начинал рыдать без звука.

Якуб в сцене ревности бил кулаком в стену с мощами и кровь на его костяшках смешивалась с позолотой. В углу стояло трюмо в раме из чёрного дуба, якобы от зеркала самого св. Игнатия. Если посмотреться в него перед спектаклем, то отражение показывало роль, которую ты сыграешь в жизни. Йиндржих видел себя с фотоаппаратом вместо головы. Якуб однажды не увидел ничего - только пустую фляжку в воздухе. Ноаша заставляли смотреть в зеркало и перечислять вслух всё, что он видит в своей душе. Его злило, когда он вспоминал прошлые неудачи. Парень разбил его кулаком, но наутро зеркало было целым, а на полу лежали осколки его часов.

Это был особенный метод. После каждого этюда брат Казимир заставлял их лизать ладанницу, чтобы горечь впиталась в голос.

Бывшая капелла, где некогда каялись в грехах, теперь принимала иные признания. Высокие стрельчатые окна, затянутые чёрным бархатом, пропускали ровно столько света, чтобы тени студентов на стенах казались длиннее их тел. Пол был выложен досками от исповедален, если прислушаться, можно было уловить шёпот:

- «Pater, peccavi…» («Отче, согрешил…») - повторяли они с каждым шагом.

Сцену соорудили из двух гробовых крышек, подарок Костницы и органных труб, распиленных вдоль. Портал сцены украшали резные демоны, их рты были приоткрыты, словно они замерли в середине смеха. Занавес шили из монастырских ряс - когда его двигали, воздух пах ладаном и потом давно умерших актёров. Но главное чудо - это пол. Под тонким холстом лежал слой пепла, от сожжённых декораций прошлых лет. Когда студенты играли сцену страсти, их босые ноги оставляли отпечатки - наутро те складывались в лики святых или гримасы шутов. Каждый выпуск оставлял после себя одну декорацию, которая становилась частью зала:

«Лес» (выпуск 1893 г.) - деревья из костей животных, обмотанных проволокой. Их «листья» - засохшие лепестки роз с кладбища.

«Тронный зал» (выпуск 1901 г.) - кресло из школьных парт, где застрелился студент-неудачник. В подлокотнике до сих пор видна дырка от пули.

«Родной дом» (нынешний курс) - стены, оклеенные письмами родителей студентов. Когда дует сквозняк, они шелестят, как осенние листья.

- Декорация должна дышать историей. Если она не пугает - вы плохие бутафоры. – Язвительно повторял брат Казимир.

Класс актёров считался одним из самых ценных. Наверное, из-за особых ритуалов, которые возможно и сохранились ещё до новых студентов, или придуманы были самими студентами. Некоторые целовали косяк двери, где когда-то висело распятие. Пили воду из купели, хотя теперь там хранились ключи от всех потерянных ролей. Надевали «маски» - не грим, а собственные выражения лиц, снятые гипсом со стен. Когда Якуб впервые примерил свою - он закричал. Это было лицо старика, хотя слепок сняли с него в 20 лет. Никто не поверил парню, хотя его друзья сочли это ломкой.

Шла репетиция финальной сцены - «Судья и грешник».

«Лес», костяные деревья, начал шелестеть. Сухие розы падали с веток, превращаясь в клочья кожи. Из «Тронного зала» донесся скрип - пустое кресло качалось, будто в нём ёрзал невидимый господин. «Родной дом» задышал: письма на стенах разворачивались сами, обнажая оборотные стороны - там были написаны те же слова, но кровью.

Студентка по обмену, игравшая грешницу, вдруг замерла - её босые ноги утонули в пепле по щиколотку. Она поняла: это не пепел. Это волосы. Те самые, что Катержина вшила в подкладку платья. Старый преподаватель вышел на сцену, поправляя ржавые четки на запястье:

- Театр - это не зеркало жизни. Это лопата, которой вы копаете себе могилу. Каждая роль - гвоздь в крышку гроба. Сегодня вы играете грешника…

Он провёл рукой по спинке трона - оттуда посыпались мёртвые мухи. - …а завтра станете им.

В этот момент погасли все свечи. Только зеркало в углу продолжало светиться - в нём мелькнула фигура в цилиндре, слишком высокая для комнаты. Когда свет вернулся Йиндржих стоял с фотоаппаратом, но в видоискателе был не зал, а ярмарочная площадь. Доминик рвал перчатки - под ними не было кожи. Брат Казимир улыбнулся, впервые за 10 лет:

- Вот и первый акт окончен. Теперь вы видите - здесь нет бутафории.

Ноаш подошёл к трюмо. Вместо своего отражения он увидел пулю, медленно вылетающую из стекла. Надпись на раме гласила: «Твой билет - в кармане трупа». Он обернулся, на сцене лежал Якуб с фляжкой в руке. Из горла текла не кровь, а вино.

- Ты чего?

- Я устал.

- Как ты мог вообще прийти сегодня?

- Отвали. Не видишь, что я занят?

- Чем же?

- Ох.. Как ты меня достал, – сухо ответил Моравек, еле-еле поднимаясь с пола. – Если все ушли, то ты почему всё ещё здесь?

- Уже собирался уходить. – Ноаш осторожно обошёл старого друга, идяк выходу. Ему не сильно хотелось тратить время на него, но сказать стоило.

- Штерн просил собраться у меня в баре. Не дури.

Академия не учила их бояться. Она учила признавать - да, этот лес из костей настоящий. Да, письма от матери никогда не приходили. Да, ты уже мёртв, просто ещё не лёг в землю. Занавес не закрывается. Он закрывает

Глава 1: Толчея

Под утро, когда первые лучи солнца пытались пробиться сквозь запылённые стёкла, Ноаш запирал дверь на тяжёлый железный засов. Он оставался стоять на пороге, глядя, как свет постепенно поглощает тени, и думал о том, что скоро снова наступит вечер, и двери откроются для тех, кому некуда больше идти.

Бар «У потерянного часа» помещался в подвале бывшего монетного двора, где когда-то чеканили серебряные гроши, а теперь подавали вино, от которого во рту оставалась тяжесть, будто слизал пыль с могильной плиты. Воздух здесь был густой и неподвижный, пропитанный запахом прокисшего пива, старого дерева и человеческой тоски, что оседала на стенах жирным налётом.

Стулья в баре были расставлены так, чтобы никто не сидел лицом к лицу, а сам Ноаш Бартош, стоя за стойкой из потемневшего дуба, который напоминал скорее исповедника, нежели служителя. Он двигался неторопливо, с той тихой уверенностью, что приходит лишь к тем, кто давно перестал ждать от жизни утешения. Его руки, сильные и спокойные, мыли бокалы с таким вниманием, будто он омывал не стекло, а чьи-то грехи.

Посетители - вечные тени в углах, приходили сюда не для веселья, а для молчания. Они пили медленно, задумчиво, глядя в темноту за окнами, где тусклый фонарь едва освещал мостовую, выложенную камнями, под которыми, как шептались, лежали кости тех, кто когда-то не допил свою кружку. Зеркало за стойкой было мутным, и отражения в нём казались призрачными, неживыми. Порой, когда Ноаш поднимал глаза, ему чудилось, что в глубине стекла, кто-то есть - не он, не клиенты, а нечто третье, холодное и безразличное, что наблюдает за ними всеми из вечности.

По ночам, после ухода последнего гостя, Ноаш гасил лампы и оставался один в темноте, слушая, как старые балки тихо трещат, вспоминая, быть может, звон монет и тяжелые шаги тех, кто когда-то уносил отсюда не только серебро, но и чужие надежды.

Друзья пришли к Ноашу в тот самый час, когда солнце уже скрылось за крышами, но темнота ещё не вступила в свои полные права. Тихо спустившись по каменным ступеням в подвал, они оказались в баре «У потерянного часа», где воздух был насыщен запахом старого дерева, вина и тихой печали.

- Мы пришли! – воскликнула Катержина Врбова, распахивая двери бара. – Ноаш, как у тебя сегодня пусто! Поэтому ты пригласил нас выпить?

Парень промолчал, хотя лицо его сказало многое. Он улыбнулся и кивнул, приглашая друзей присесть за специально выделенный столик. Он был отполирован, да так, что можно было разглядеть каждую морщинку на своём лице. Ноаш, стоя за стойкой, полировал бокал тканью, движения его были точны и лишены суеты. Он кивнул друзьям, не удивляясь их приходу, будто ждал этого давно, или всегда. Его глаза встретились с глазами Йиндржиха, и в этом взгляде было что-то большее, чем просто понимание - нечто вроде молчаливого договора, заключённого ещё до слов.

- Мне нужно закончить.

В тишине, что наступала после полуночи, бар «У потерянного часа» обретал иное измерение. Тени, отброшенные угасшими свечами, начинали двигаться независимо от света, которого уже не было, и казалось, будто само время замедляло свой ход, уступая место чему-то древнему и неспешному. Ноаш, закончив уборку, садился на высокий табурет у стойки, доставая из-под неё потрёпанную тетрадь. Он не писал в ней, а лишь перебирал страницы, испещрённые чужими почерками - это были долги, расписки, обеты, оставленные посетителями в залог вместо монет. Он хранил их с той же бережностью, с какой монах хранит мощи. Зная прекрасно, что каждый клочок бумаги - это чья-то исповедь, чьё-то падение, чья-то попытка купить прощение за грош.

Иногда дверь скрипела, и входил кто-то из ночных бродяг, но не за выпивкой, а за тишиной. Они садились в дальний угол, и Ноаш, не спрашивая, ставил перед ними стакан воды - холодной, как подземный источник. Они пили молча, их глаза блуждали по стенам, останавливаясь на трещинах, что узорами расходились по штукатурке, напоминая карты несуществующих земель. В такие часы Ноаш чувствовал, будто бар становится кораблём, плывущим по тёмным водам забвения, а он - его капитаном, обречённым вечно перевозить тех, кто потерял надежду на берег. Он знал, что каждый из этих людей ищет не утешения, а подтверждения своей тоски, и он давал им это без слов, одним своим молчаливым присутствием.

Они расселись за угловым столом, грубо сколоченным из тёмного дуба, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечи в медном подсвечнике. Катержина положила руку на руку Витезслава, а Либуше прижала к груди свёрток с тканями, будто ища в нём утешения. Доминик мрачно поглядывал на полки с бутылками, а Доминик, бледный, проводил пальцем по кромке стола, собирая пыль.

Якуба не было среди них - он снова исчез, как это часто с ним случалось, и его отсутствие висело в воздухе тяжёлым, невысказанным упрёком. Но остальные уже привыкли к его внезапным пропаданиям; быть может, даже с облегчением, ибо его циничная усмешка и вечный запах дешёвого вина лишь усиливали ту тревогу, что уже сжимала их сердца.

Они сидели за столом, и каждый погрузился в свои мысли, такие же тёмные и беспокойные, как вода в стаканах перед ними. Катержина перебирала край платья, Витезслав смотрел в стену, где трещина на штукатурке образовывала причудливый узор, похожий на карту неведомой земли. Либуше тихо вздыхала, а Доминик, бледный, как полотно, казалось, вот-вот сорвётся с места и убежит - но не было места, куда можно убежать от того, что ждало их снаружи. Йиндржих наклонился вперёд, и свет свечи упал на его лицо, делая его черты резкими и неестественными.

- Так зачем ты привёл всех сюда? – Поинтересовался Доминик, зациклившись на том, как грамотно он задал свой вопрос.

- Мне казалось, что мы пойдём гулять, - перебила вдруг Катержина, оглядывая всех.

- Как бы да. Даже придумывать не придётся, - подхватывая, ответил Витезслав, - пойдёмте на ярмарку? Мы как раз успеваем.

- Вы думаете, ярмарка - это карусели да сладкая вата? - начал он, и голос его звучал приглушённо, будто доносился из-за тяжёлой завесы. - Нет. То, что пришло в наш город - нечто иное. Говорят, она появляется раз в десять лет, но не в каждом месте, а только там, где слишком много... невысказанного. Где слишком много теней.

Он помолкал, давая словам просочиться в их сознание.

- Там нет обычных торговцев. Там продают не вещи, а ощущения. Воспоминания. Страхи. Там можно купить запах дождя из своего детства или вкус поцелуя, который никогда не случился. А на каруселях крутятся не кони, а призраки былых посетителей - те, что не смогли уйти.

Либуше нервно сжала руки, но не проронила ни звука.

- А ещё там есть шатёр с зеркалами, - продолжал Йиндржих, понизив голос до шёпота. - Говорят, если посмотреть в них достаточно долго, можно увидеть не себя, а того, кем мог бы стать... или того, кто ты есть на самом деле. И некоторые не выдерживают этого взгляда.

В баре стало так тихо, что слышалось потрескивание свечи.

- Но самое главное, - Йиндржих наклонился ближе, и его глаза заблестели, - говорят, там можно найти именно то, что ищешь. Даже если сам не знаешь, что это. Даже если это лучше бы и не находить.

Он откинулся на спинку стула, закончив свою речь, и вновь поднял стакан с водой - но не пил, просто смотрел на запотевшее стекло, за которым уже сгущалась ночь. В баре воцарилась тишина, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Только пламя свечи колыхалось, отбрасывая на стены тревожные тени, которые плясали, словно вторя незримому хаосу, зревшему в душах собравшихся.

- Но как её найти? - нарушил молчание Витезслав, и голос его прозвучал неестественно громко в этой давящей тишине. - Если она такая... мистическая.

Йиндржих медленно повернул к нему голову, и в его глазах вспыхнул странный огонёк.

- Её вовсе не ищут, - произнёс он с лёгкой, почти безумной улыбкой. - Она находит сама. Говорят, накануне её появления на стенах домов проступают странные знаки, а по ночам слышится далёкая музыка, словно заездный оркестр играет под землёй. А тот, кого она выбрала, находит у себя в кармане вот это.

Он достал из кармана смятый листок бумаги цвета слоновой кости. На нём был изображён причудливый узор, напоминающий то ли лабиринт, то ли спираль, а внизу жирным шрифтом было выведено: «21:00. У старых ворот».

- Я нашёл его сегодня утром, когда фотографировал голубей, - тихо сказал Йиндржих. - Просто лежал на тумбочке. Я его не клал.

Либуше непроизвольно отодвинулась, словно от прикосновения чего-то нечистого. Даже Ноаш, обычно невозмутимый, нахмурился, внимательно разглядывая листок.

- Это может быть чья-то шутка, - попытался возразить Доминик, но в его голосе слышалась неуверенность.

- Шутка? — Йиндржих горько усмехнулся. - А знаки на стенах? А музыка, которую я слышал прошлой ночью? Она была... не от мира сего. И сны. Ужасные сны, которые я вижу уже третью ночь подряд. Во всех них я брожу по бесконечной ярмарке, а навстречу мне идут люди с пустыми глазами и улыбками, нарисованными поверх зашитых ртов.

Студент замолчал, переводя дух, и в его глазах читался неподдельный, животный страх, который заразителен, как чума. Он медленно перевёл взгляд на каждого из друзей, и в этой тишине, под треск единственной свечи, его следующий вопрос прозвучал как приговор.

- И вам не интересно? Не страшно? Не хочется узнать, что это такое? Или... вы уже тоже нашли у себя такие же приглашения?

- Тебе просто скучно. – Упрекнул по-дружески Ноаш.

- Я давно мечтаю посетить владения этой ярмарки. Думал, если расскажу вам, то вы точно не откажитесь. Одному мне там делать нечего.

- Или страшно? – снова подколол Ноаш, - Знай, я бы не стал тащить народ в неизвестное место, где пропагандируется реклама вечного веселья. Пусть мы и учимся на театральном, даже я понимаю, что чересчур наигранная сказка - может показаться подозрительной.

- Прошу, народ, будет весело! Всё равно – практика! А где черпать вдохновение, если не на барахолке?

В натянутой тишине, прошитой трепетом свечи, первыми заговорили Катержина и Витезслав. Их голоса прозвучали почти одновременно, вырываясь наружу с облегчением, словно они только и ждали предлога, чтобы сказать «да».

- Барахолка! - воскликнула Катержина, и её глаза, обычно такие весёлые, теперь горели серьёзным, жадным огнём. - Ты же говорил, там продают старинные ткани? Вышивку, кружева, может, даже бисер... Вещи, которых больше нигде не найти. Мне это необходимо.

- И инструменты, - добавил Витезслав, кивая с обычно несвойственной ему решимостью. - Кисти, краски, старые журналы с гравюрами... Всё, что может пригодиться для декораций. Для настоящего искусства.

Они умолкли, и все взгляды, словно по команде, устремились на Корнелию. Девушка сидела, сгорбившись, её пальцы бессознательно комкали край платья. Она молчала, избегая встречаться глазами с Ноашем, но чувствовала на себе его тяжёлый, вопрошающий взгляд. Он не давил, не торопил, лишь ждал, и в этом ожидании было что-то невыносимое.

А Доминик метался внутри себя, и это метание было написано у него на лице. Его аккуратная душа, привыкшая к порядку, содрогалась от одной мысли о хаосе и непознанном. Каждая клеточка его тела кричала «нет», рисуя в воображении ужасы грязных палаток и непредсказуемых людей. Но другое чувство, тёмное и щекочущее, нашептывало о возможности увидеть нечто по-настоящему особенное, то, что перевернёт его аккуратное мироустройство. Он не сказал ни слова, лишь нервно провёл рукой по идеально уложенным волосам, нарушив их безупречную линию. Его молчание было красноречивее любого согласия или отказа.

Тишину разорвал тихий, но твёрдый голос Либуше.

- Я пойду, - выдохнула она, наконец подняв глаза на Ноаша. В её взгляде не было прежней робости, лишь глубокая, выстраданная решимость.

- Ты не обязана, если не хочешь, Либа. – Мягко ответил Ноаш, лично беспокоясь о девушке.

- Мне нужна... особенная глина. Та, что может держать форму вечно. Для моих светильников.

Она сказала это просто, но все поняли - речь не о ремесле. Речь о памяти. О желании запечатлеть что-то хрупкое и уберечь от распада.

Ноаш медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на гордость. Его молчаливое ожидание было вознаграждено. Взгляд Йиндржиха упал на Доминика, который всё ещё боролся сам с собой, его пальцы судорожно сжимали и разжимали край стола.

- Домко? - мягко спросил Йиндржих. - Решайся. Или ты будешь потом жалеть, что остался, глядя на наши находки?

Доминик вздрогнул, будто от толчка. Он закрыл глаза на мгновение, и когда открыл, в них читалась капитуляция перед собственным любопытством, приправленная страхом. - Ладно, - прошептал он, и его голос дрогнул. - Я... я посмотрю. Только посмотрю. Ни во что не буду ввязываться.

Йиндржих удовлетворённо улыбнулся. Его план сработал. Он обвёл взглядом всех собравшихся - этих таких разных людей, объединённых теперь общим, смутно осознаваемым риском.

- Значит, решено? - Он встал, и его тень, отброшенная на стену, на мгновение показалась неестественно длинной и изломанной, будто принадлежала не ему, а кому-то другому, кто уже ждал их за порогом.

- Домко, Буша, вы чудо!

- Погоди, а что сказал Якуб? Ты наверняка ему тоже сказал. – Уточнил Ноаш.

- Он сказал, что встретит нас у ворот, - прошептал парень, и слова его прозвучали как приговор. - Ровно в девять.

Ноаш медленно кивнул, его глаза были полны того знания, которое не нуждается в словах. Он видел таких, как они, много раз - молодых, полных надежд, не понимающих, что некоторые двери открываются только внутрь. Йиндржих отпил глоток воды, поставил стакан с тихим стуком и обвёл друзей взглядом, в котором смешались возбуждение и тайна.

- Вы уверены? Все? - спросил Ноаш тихо, и его слова повисли в воздухе, как дым. - Там, куда вы собрались, нет обратной дороги.

Но в их глазах он уже видел ответ - тот самый огонь, что горит в тех, кто ещё не понял, что некоторые дороги ведут только в одну сторону.

- Ну, что же, - начал Йиндржих, и его голос прозвучал глухо в низком помещении, - время пришло.

- Тогда нам пора, - произнёс он тихо, и в его голосе не было ни сожаления, ни страха, лишь спокойное принятие неизбежного.

Воздух к вечеру стал густым и неподвижным, словно город затаил дыхание в ожидании чего-то. Группа двинулась по пустынным улицам, где фонари отбрасывали на брусчатку жёлтые, расплывчатые пятна света, не в силах разогнать сгущающиеся сумерки. Они шли молча, подгоняемые не столько любопытством, сколько внутренним импульсом, который вёл их вперёд, как на невидимой нити. Старые ворота, полуразрушенная каменная арка на окраине города, уже виднелись впереди, тёмным силуэтом вырисовываясь на фоне лиловеющего неба. И тут из-за груды ящиков, прислонённых к соседнему дому, возникла знакомая неуклюжая фигура.

Якуб стоял, прислонившись к стене, и с насмешливым, но каким-то вымученным выражением на лице наблюдал за их приближением. От него пахло дешёвым табаком и ещё чем-то кислым - то ли вином, то ли потом.

- Ну что, падальцы, - хрипло бросил он им, - на шабаш собрались, что ли? Без меня?

Йиндржих, шедший впереди, лишь усмехнулся.

- А ты откуда взялся? Решил, что твоё общество нам сегодня необходимо?

- Скучно стало, - Якуб оттолкнулся от стены и небрежно плюнул себе под ноги. - В таверне сегодня одни засранцы, даже напиться нормально нельзя. Решил посмотреть, куда вы тут все подались с таким умным видом. Думал, может, хоть выпить где получится.

Он подошёл ближе, и теперь в его глазах, помимо привычной наглости, можно было разглядеть смутное, неосознанное беспокойство. Он пытался скрыть его под маской бравады, но она трескалась по краям.

- Обалдеть, Корничка тоже здесь? – посмеялся студент. – Я в шоке. Оказывается не такая уж ты и тихоня.

- Завязывай. – Возмутился Ноаш, выходя вперёд.

Якуб проигнорировал это, теперь обращаясь к другу, - Что, ярмарка твоя? - он кивнул в сторону ворот. - И что в ней такого особенного? Опять клоуны уродливые и карусели скрипучие?

- Да как скажешь.

- Вы, как секта, ребята.

Но его взгляд непроизвольно скользнул за каменную арку, в сгущающуюся тьму, где уже, казалось, витал призрак не слышной пока музыки и угадывались очертания не тех, обычных палаток. Даже его, Якуба, циничная душа почуяла неладное - то самое, что и привело его сюда, против его воли, навстречу друзьям и тому, что ждало их всех за воротами.

- Спасибо, ты тоже в ней.

Глава 2: Кроны - обёртка

Ровно в девять с колокольни дальнего собора прозвучал удар колокола - тяжёлый, медный, разнёсшийся по пустынным улицам, будто отмеряющий не час, а нечто иное. И в тот же миг из-за старых ворот, будто ожидая лишь этого знака, хлынул поток ослепительного света и оглушительной, пьянящей музыки.

Там, где ещё мгновение назад была лишь сырая ночная мгла, теперь пылало море огней. Мириады разноцветных лампочек оплели шатры и карусели, выхватывая из темноты раззолоченные украшения, блестящие поверхности, кричащие вывески. Музыка - бесшабашная, настойчивая, с безумным ритмом барабанов и пронзительным визгом шарманки - заполнила всё пространство, ударив в уши, в кровь, прямо в сердце. Воздух затрепетал, наполнившись запахом жареного миндаля, сахарной ваты и чего-то неуловимого, пряного и волнующего - запахом чистого, ничем не разбавленного веселья, обещающего забыть всё. Семь пар глаз, широко раскрытых от изумления и внезапно нахлынувшего восторженного страха, уставились на это буйство красок и звуков. Даже Якуб на мгновение потерял дар речи, его циничная усмешка застыла на лице, вытесненная чистым, детским изумлением.

Ворота более не были ветхой каменной аркой. Теперь они были обрамлены гирляндами сияющих шаров, а за ними расстилался целый город в городе - живой, дышащий, зовущий. Казалось, стоит лишь сделать шаг вперёд - и обыденность останется позади, уступив место этому ослепительному, сумасшедшему карнавалу. Молодые гости переступили порог, и мир перевернулся. Шум, свет и густой, сладковато-пряный воздух обрушились на них, словно физическая волна, смывая последние следы сомнений и страхов. Перед ними, уходя вглубь бесконечными рядами, тянулись столики и лотки, ломящиеся от диковинных товаров, сверкающих, переливающихся, манящих. Но первое, что все увидели, едва сделав шаг под сияющие арки ворот, был Он.

Сторож. Или привратник. Или нечто иное.

Он стоял неподвижно, чуть в стороне от основного потока, и его высокая, худая фигура в длинном, поношенном сюртуке цвета запёкшейся крови казалась зловещим контрастом на фоне всеобщего веселья. Вместо носа у него был длинный, изогнутый, отполированный до тусклого блеска клюв ворона, прикреплённый к лицу кожаными ремешками, уходившими в густую тень капюшона. Из-под капюшона на вновь прибывших смотрели два крошечных, словно бусинки, стеклянных глаза, неподвижных и бездушных.

Его длинные, костлявые пальцы, в перчатках без пальцев, перебирали связку ржавых ключей, издавая тихий, сухой брякающий звук, заглушаемый ярмарочной какофонией, но почему-то отчётливо слышимый. Он не двигался, не произносил ни слова, лишь впитывал их своим взглядом, медленно и методично, будто составлял опись их душ, оценивая, взвешивая, отмечая про себя невидимым пером.

Его взгляд скользнул по Йиндржиху, задержался на его фотоаппарате, будто узнавая нечто знакомое. Переметнулся на бледное, заинтересованное лицо Витезслава. Оценивающе обвёл Катержину, словно прикидывая, сколько кружев можно спрясть из её мягких волос. На миг его глаза-бусинки встретились с испуганным взглядом Либуше, и она невольно отшатнулась, почувствовав ледяной укол страха. Он мельком скользнул по безупречному пиджаку Доминика, и уголок его рта, скрытый в тени, дёрнулся в подобии усмешки. Задержался на напряжённой фигуре Ноаша, будто чувствуя скрытую под одеждой сталь. И, наконец, с немым презрением, скользнул по скучающей позе Якуба.

Казалось, он не просто видел их - он знал. Знал их тайные мысли, их слабости, их самые сокровенные желания, ради которых они и пришли сюда. И в этой молчаливой оценке было нечто настолько интимное и пугающее, что даже Якуб не нашёлся для очередной колкости. Они замерли под этим безмолвным, всевидящим оком, чувствуя себя жертвами, которых только что внесли в реестр. И лишь безумная музыка ярмарки, звавшая вглубь, заставляла их сделать следующий шаг - прочь от этого безмолвного стража, в кипящий котёл соблазнов и ужасов.

Группа подростков вошла на ярмарочную площадь, окружённую множеством ярко окрашенных палаток и торгующих лавочек. Светлые лучи весеннего солнца проникали сквозь яркие ткани навесов, отбрасывая причудливые тени на землю. Воздух наполнен запахом жареных каштанов, горячего шоколада и ароматов специй, исходящих от кулинарных прилавков.

Первым делом молодые люди обратили внимание на огромный выбор всевозможных сувениров и безделушек, разложенных аккуратными рядами на столиках. Украшения, статуэтки, свечи, амулеты и прочие мелочи привлекали взгляды своей красотой и оригинальностью. Одни остановились возле одной лавочки, рассматривая блестящие бусы и браслеты, другие направлялись дальше, привлечённые звуками музыкальных инструментов и голосами продавцов.

Однако внимание быстро переключилось на фигуру странного человека, стоящего на входе в одну из палаток. Мужчина выглядел странно и даже немного устрашающе. Его худощавое тело облачено в тёмный плащ, скрывающий черты лица, кроме длинного, острого носа, похожего на птичий клюв. Голова скрыта капюшоном, придававшим фигуре зловещий вид. Только что он стоял у ворот, а теперь вдруг очутился здесь. Молодёжь замерла, наблюдая за ним, чувствуя непонятное беспокойство и тревогу.

Мужчина смотрел прямо на них, пристальным взглядом, казалось, изучающим каждую деталь внешности и поведения ребят. Никто не решался заговорить первым, лишь обмениваясь быстрыми взглядами друг с другом. Наконец, Катержина робко спросила:

- Что продаёте?

Её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно боясь привлечь внимание существа с необычным обликом. Человек медленно поднял руку, показывая небольшой пакет с надписью «Амулет удачи». Затем развернулся и исчез внутри своего укрытия, оставив молодых людей в недоумении и замешательстве. Постепенно компания двинулась дальше, пытаясь забыть неприятное чувство тревоги, вызванное встречей с незнакомцем. Но образ странного продавца остался в памяти, навевая мысли о тайнах и секретах, скрытых за фасадом обычной ярмарки.

- Наверное, свыше 500 крон. Слишком блестящий подход к продаже.

Толпы народа, суета и оживление наполняли просторную площадь городка Кутна-Гора. Ярмарочная толпа была шумна и беспокойна, как рой пчёл над ульем в солнечный полдень. Стройные ряды палаток, покрытых яркими разноцветными тканями, тянулись вдоль улицы, выставляя напоказ разнообразные товары и лакомства. Детские голоса смешивались с криками торговцев, выкрикивающих хвалебные речи своим товарам, вызывая улыбки прохожих.

Подняв глаза к небу, можно было увидеть шатёр циркового представления, откуда слышались звуки музыки и смех публики. Там выступали акробаты, демонстрируя свою ловкость и смелость, фокусники удивляли публику чудесами, а силачи поднимали тяжести, вызывая восхищение окружающих. Женщины и девушки были одеты в нарядные платья, украшенные лентами и цветами, мужчины же носили добротные костюмы и шляпы. Дети бегали среди толпы, держась за руки родителей или старших братьев и сестёр, любопытствуя глазами всё вокруг.

Возле лотков с фруктами стояли пожилые пары, предлагавшие яблоки, груши и виноград. Их лица светились радостью и удовлетворением от удачной торговли. Рядом расположился старик, продававший глиняные игрушки ручной работы, привлекая внимание детей красочной росписью своих изделий. Либуше тоже не смогла не улыбнуться при виде настоящей глины. – Интересно, а хватит ли мне крон.

Когда солнце начинало садиться, вся площадь озарялась светом фонарей и свечей. Народ собирался около сцены, ожидая начала концерта музыкантов и певцов. Гармония звуков струилась по воздуху, окутывая сердца слушателей теплом и уютом. Так проходила эта яркая и радостная ярмарка, оставляя неизгладимое впечатление в памяти каждого, кто посетил её однажды. Невинные создания.

Стены ярмарочного балагана едва удерживали десятки ярких рядов деревянных столов, заставленных разнообразными мелкими предметами. Эти вещи будто бы сами притягивали взгляд, манили подойти ближе, рассмотреть детали, прикоснуться руками к гладкой поверхности фарфора, ощутить холод металла украшений, вдохнуть аромат травяных мешочков. Среди прочего выделялись расписанные вручную ложки, тарелки и чашки, выполненные искусными мастерами из далёких деревень. Каждая вещь имела своё лицо, каждая отличалась уникальностью рисунка и узора. Гости останавливались возле этих товаров, задерживая дыхание, представляя себе будущее использование этих предметов дома. Рядом располагался ларёк с самодельными игрушками, сделанными местными умельцами. Маленькие деревянные куклы, зверушки, машинки, кораблики украшали витрины. Детишки любовались ими, заглядываясь и мечтательно глядя в сторону родителей, надеясь получить желанный подарок.

Особое место занимала лавочка с кружевами и вышивками. Тонкое мастерство рукодельниц со стороны Костницы, создавало настоящие произведения искусства. Девицы приходили сюда посмотреть, выбрать подходящий образец для свадебного убранства или праздничного костюма. Мужчины смотрели равнодушно, но порой могли услышать одобрение жены или матери, и тогда спешили купить понравившуюся вещицу. Отдел сладостей представлял отдельную достопримечательность. Пирожки, пряники, конфеты, пастила, печенье всех сортов и размеров радовали глаз и будоражили аппетит. Покупатели перебирали продукты, пробуя кусочек здесь, кусочек там, стараясь выбрать самое вкусное угощение. Эти мелкие радости ярмарки становились предметом разговора среди местных жителей. Кто-то представлял, как возвращается домой с пустым кошельком, зато с горящими глазами и кучей приятных мелочей, купленных именно здесь, на ярмарочном рынке. Каждый предмет приобретал особое значение, став памятником праздника, проведенного вместе с близкими людьми.

Витезслав и Катержина шли рука об руку, осторожно продвигаясь вперёд по ярмарочному пространству, уставленному разноцветными товарами. Парень слегка сжимал ладонь девушки, чувствуя её тепло и нежность. Оба внимательно осматривали ассортимент каждой палатки, иногда замедляясь или вовсе останавливаясь, чтобы полюбоваться особенно привлекательным товаром. Они подошли к небольшому деревянному ларьку, увешанному сверкающими тканями и яркими красками, изготовленных из ягод. Подходившие близко к этому месту посетители невольно обращали внимание на изысканность тканей и разнообразие оттенков красок. Катержина остановилась рядом с большим полотном тёмно-синей материи, покрытой золотыми нитями. Она переливалась на лунном свете, словно живая ткань, излучающая собственное сияние. Витезслав заинтересовался флаконами с красками, расставленными на отдельном столе. Внутри стеклянных баночек мерцали густые оттенки красного, зелёного, синего цветов. Девушка взяла один из флаконов, рассматривая густой рубиновый цвет. Ему нравилось рисовать портреты, используя краски, похожие на натуральные камни драгоценных металлов.

Пара замолчала, погрузившись в созерцание материалов, которыми они давно хотели обзавестись. Катержина мысленно представляла костюм, который она могла бы создать для предстоящей постановки пьесы, а Витезслав представлял, какой рисунок сможет сделать на холсте, пользуясь такими прекрасными материалами. И вдруг они заметили, что остальные друзья группы куда-то пропали. Посмотрев вокруг, пара обнаружила, что ярмарка заполнила всех присутствующих, включая их самих, интересующими вещами. Каждому покупателю было предложено то, что соответствовало его интересам и потребностям. Именно это сделало прогулку столь увлекательной и затягивающей, несмотря на неопределённость происходящего.

Витезслав крепко схватил Катержину за руку, стараясь удержать её рядом с собой. Вместе они продолжили двигаться вперёд, оглядываясь назад и предупреждая друг друга обо всём новом и неизвестном, что могло ждать впереди. Но вскоре поняли, что разделяться опасно, и решили снова присоединиться к остальным ребятам, собравшимся неподалеку, готовые поделиться впечатлениями и вновь начать совместное путешествие по волшебному миру ярмарки.

Неспешно прогуливаясь вслед за друзьями, молодой парень Йиндржих неожиданно натолкнулся на небольшую лавочку, полную антикварных фотокамер. Камеры разного возраста и состояния лежали аккуратно выстроенными рядами на деревянном столе, каждое устройство имело уникальный внешний вид и характер.

Парень остановился, зачарованный видом этих приборов, многие из которых казались редкими экземплярами. Среди камер встречались модели прошлого века, некоторые ещё советского производства, а также совсем старые, практически музейные экспонаты. Особое внимание Йиндржиха привлекла маленькая чёрно-белая камера с двумя объективами сверху и снизу, называемая стереоскопической камерой. Эта модель использовалась фотографами конца XIX века для съёмки трёхмерных изображений, популярных в викторианскую эпоху. Продавец камеры, одетый в чёрный плащ и маску оленя, внимательно следил за реакцией покупателя. Видя заинтересованность парня, продавец сделал глубокий вдох и предложил попробовать камеру в действии. Он объяснил, что эти устройства специально созданы для тех, кто ценит истинную красоту фотографии и желает запечатлеть жизнь во всей её полноте.

Одна камера принадлежала известному художнику-пейзажисту, чья работа повлияла на развитие современного пейзажа. Другая использовалась знаменитым репортёром, документирующим важные исторические события первой половины XX века. Третья камера принадлежала семейству художников-портретистов, чьи работы до сих пор хранятся в музеях Европы. Йиндржих слушал внимательно, понимая, что этот магазин не просто коллекция устройств, а хранилище историй и воспоминаний прошлых владельцев. Его сердце билось быстрее, когда он понял, что теперь станет новым обладателем уникальной камеры, несущей в себе дух творчества и мастерства. При первом взгляде в объектив Йиндржиху показалось, что изображение приобрело необычайную глубину и объём. Изображение стало ярким и чётким, словно оно ожило прямо перед его глазами. Он почувствовал невероятное волнение, осознавая, что нашёл уникальную возможность выразить своё творческое видение мира. Таким образом, постепенно углубляясь в изучение ассортимента магазина, Йиндржих обнаружил целый кладезь интересных находок, каждая из которых обладала собственной историей и предназначением. Эта небольшая встреча с коллекционером-консультантом помогла ему определить направление дальнейших поисков и укрепить уверенность в своём таланте и способности создавать прекрасное искусство посредством фотографии.

Наконец, выбрав аппарат, наиболее соответствующий его собственным предпочтениям, Йиндржих обратился к продавцу с вопросом о цене.

- Почём эта?

Не дожидаясь ответа, он немедленно достал кошелёк с кроной и готов был оплатить покупку.

- Вы уже расплатились, юный господин.

После оформления сделки продавец передал Йиндржиху сертификат подлинности и подробную инструкцию по эксплуатации аппарата.

- Спасибо. Ждём вас ещё.

Молодой человек покинул магазин, бережно прижимая новую камеру к груди. Он чувствовал себя счастливым и гордился тем, что стал владельцем такого значимого предмета, связанного с великими именами прошлого. Даже если не осознал, чем и когда расплатился. Возвращаясь обратно к друзьям, он знал, что впереди ждёт новый этап его творческого пути, полный открытий и возможностей.

Пока группа гуляющих подростков распределилась по разным уголкам ярмарки, увлекаемые интересными объектами и занятиями, Якуб Моравек решил пройтись отдельно. Его отношение к подобным местам всегда было скептическим, считая их поверхностными развлечениями для туристов и простаков. Однако, оказавшись здесь, он заметил, что атмосфера фестиваля обладает своеобразным шармом, который трудно игнорировать. Решив ненадолго отвлечься от негатива, Якуб отправился искать местечко, где можно расслабиться и отдохнуть. Вскоре он оказался возле небольшого кафе, где подавали горячие напитки и прохладительные коктейли. Он заказал бокал пива и устроился за столиком в углу зала, наслаждаясь тишиной и покоем вдали от шума толпы.

Тем временем, неподалёку от места отдыха Якуба находились двое других членов компании - Ноаш Бартош и Либуше Корнелова. Несмотря на общее желание исследовать территорию ярмарки, Ноаш старался оставаться поблизости от подруги, опасаясь потерять её в хаосе большого скопления людей. Хотя Либуше хотела изучить весь спектр предложений ярмарки самостоятельно, Ноаш предпочитал держать её под присмотром, будучи уверенным, что так ей будет спокойнее и безопаснее.

Ещё одним участником прогулки был Доминик, юноша с артистическими наклонностями. Увидев выставку картин, созданных современными авторами, он мгновенно проявил интерес и поспешил осмотреть экспозицию подробнее. Картины, представленные на выставке, варьировались от реалистичных пейзажей до абстрактных композиций, отражающих чувства и эмоции авторов. Доминик изучал картины внимательно, отмечая техники исполнения и сюжетные линии, записывая свои наблюдения в маленький блокнот, который носил с собой повсюду. Несмотря на разные предпочтения и личные цели, подростки оставались связаны общим желанием провести приятный вечер в приятной атмосфере, насладиться обществом друг друга и приобрести незабываемые воспоминания от посещения ярмарки.

Они затерялись в гуще ярмарочного водоворота, где каждый шаг давался с трудом. Толпа смыкалась вокруг них, живая, дышащая, состоящая из смеха, возгласов и странно блестящих глаз. Воздух гудел от десятков голосов, сливавшихся в единый, оглушительный гул, пропитанный запахом жареного миндаля, сахарной ваты и чего-то ещё - сладкого и тяжёлого, от чего слегка кружилась голова.

Йиндржих обернулся, чтобы показать друзьям старую фотокамеру, которую он уже успел купить на одном из столиков, но его взгляд встретил лишь пустоту. Толпа сомкнулась за его спиной, поглотив их. На мгновение его охватила паника, острая и холодная. Он встал на цыпочки, вглядываясь в мельтешение лиц, ищу знакомые черты. И тогда он увидел их, но уже далеко, растащённых ярмарочным водоворотом в разные стороны. Витезслав замер у лотка с редкими красками, его глаза горели жадным интересом. Катержина, словно завороженная, тянула руку к рулону ткани, переливающейся, как крыло бабочки. Даже Якуб, с презрительной гримасой, что-то с интересом разглядывал в витрине, полной странных бутылок. Йиндржих глубоко вздохнул, подавив первую волну тревоги. Он поймал взгляд Ноаша - тот стоял чуть поодаль, его глаза метались по толпе, анализируя, оценивая опасность. Их взгляды встретились, и в них состоялся безмолвный диалог. Ноаш едва заметно нахмурился, его рука непроизвольно потянулась к карману, но он так же едва заметно кивнул. Он не одобрял, но доверял Йиндржиху.

- Так! - крикнул Йиндржих, и его голос, усиленный внезапной решимостью, пробился сквозь шум. Те, кто был поблизости, обернулись на него. - Слушайте сюда! Разбежались все, как тараканы! Ладно! Так и быть - у нас есть час! - Он указал рукой на белую, призрачную карусель, сиявшую, как ледяной остров в море хаоса.

Она была не такой, как все вокруг. В то время как остальные аттракционы кричали ядовито-яркими красками, ослепляли мигающими огнями, эта карусель сияла холодным, призрачным, ослепительно белым светом. Она была выточена из какого-то бледного дерева или даже кости, а вместо привычных лошадей на ней кружились изящные, замершие в грациозных позах лебеди и олени с грустными, почти человеческими глазами, вырезанными из тёмного стекла. Их гривы и рога были украшены не мишурой, а мерцающими, словно иней, серебряными нитями. Музыка, исходившая от неё, была тихой и мелодичной - печальный вальс, едва слышный сквозь ярмарочный гамм, словно доносящийся из-под воды или из другого измерения. Она не веселила, а навевала странную, сладкую тоску, заставляя замирать сердце.

Карусель медленно вращалась, почти бесшумно, и на её неподвижных белых сиденьях, в отличие от других аттракционов, не было ни души. Она кружилась пустая, будто дожидаясь своих особых, избранных пассажиров. Её холодная, отстранённая красота гипнотизировала, манила и одновременно пугала - как прекрасная, но безжизненная ледяная статуя посреди кипящей жизнью ярмарки. Все семеро замерли, не в силах отвести взгляд от этого призрачного видения. Даже Якуб не смог вымолвить ни едкого замечания, подавленный её неестественным, не от мира сего величием. Они стояли и смотрели, как в тихом ужасе, так и в необъяснимом восхищении, чувствуя, что эта карусель - не просто аттракцион. Она была сердцем ярмарки. Её тихой, прекрасной и безжалостной душой.

- Ровно через час - все здесь, у этой штуковины! Ни минутой позже! Понятно? Каждый идёт искать своё! Но будьте осторожны и... - он запнулся, ища нужное слово, - и не теряйте голову. Встречаемся здесь.

Он не стал ждать ответов, видя, что их внимание уже снова переключилось на соблазны ярмарки. Лишь Ноаш, сжав губы, сделал шаг вперёд.

- Генрих, - его голос был тихим, но твёрдым. - Ты уверен?

- Нет, - честно ответил Йиндржих. - Но иного выхода нет. Они уже там. Иди с Либуше, присмотри за ней.

Ноаш кивнул, его лицо осталось непроницаемым, но в глазах читалась готовность к действию. Он повернулся и растворился в толпе, двигаясь в сторону, где скрылась Либуше. Йиндржих остался один под бесстрастным взглядом костяных лебедей, на мгновение почувствовав тяжесть принятого решения. Он выпустил своих друзей на охоту. Осталось лишь надеяться, что добыча не окажется ими самими.