Ад здесь

Новый рассвет

Зима в долине выдалась снежной, но на удивление теплой.

Такого не помнили даже старики — снег выпал рано, уже в ноябре укрыв поля, крыши домов и вершины окрестных холмов пушистым белым одеялом, которое искрилось на солнце миллионами бриллиантовых искр. Но морозы, обычные для этих мест, не спешили приходить. Днем солнце пригревало почти по-весеннему, снег подтаивал, звонко капало с крыш, образуя на земле лужицы, в которых отражалось бледно-голубое небо. А по ночам легкий морозец сковывал эти лужицы тонким, хрупким льдом, который к утру снова таял под лучами солнца.

Кэтчер просыпался с рассветом, как привык за долгую жизнь, полную тревог и опасностей. Эта привычка въелась в кровь, стала частью его существа — просыпаться на границе сна и яви, мгновенно оценивать обстановку, хвататься за меч. Теперь меч висел на стене, но рука по-прежнему тянулась к нему в первые секунды пробуждения.

Он выходил на крыльцо босиком, не чувствуя холода, вдыхал холодный, чистый воздух, от которого немного кружилась голова, смотрел на горы, закрывающие горизонт с севера, и думал о том, как странно устроена жизнь. Еще год назад он жег ведьм в Торвальде, подписывал смертные приговоры десятками, пил дешевое кислое вино в кабаке на улице Мясников и считал, что так и должно быть. Что мир устроен правильно — грешники горят в огне, праведники спасаются молитвой, а инквизиторы стоят на страже порядка.

А теперь он стоял на крыльце собственного дома, в долине, где не было ни инквизиции, ни демонов, ни страха, и чувствовал себя почти счастливым. Почти — потому что прошлое не отпускало, вгрызалось в душу по ночам, являлось в кошмарах лицами сожженных.

— Опять не спишь? — Лисса выходила следом, кутаясь в шерстяную шаль, которую связала сама — научилась у соседок за зиму. Шаль была теплой, мягкой, пахла травами, которые она собирала летом.

— Привычка. — Он не оборачивался, продолжая смотреть на горы.

— Вредная привычка.

— Зато живучая.

Она улыбалась, вставала рядом, прижималась к его плечу, и они смотрели, как просыпается долина. Где-то начинали мычать коровы, где-то лаяли собаки, перекликаясь друг с другом, из труб вился дым — деревня оживала, начинала новый день.

За зиму поселок разросся невероятно. Теперь здесь было уже больше сотни домов — новых, пахнущих смолой и свежим деревом, две широкие улицы, маленькая церквушка с золоченым крестом, которую строили всем миром, и даже школа — в просторной избе банкира, где он учил детей счету, письму и Закону Божьему.

Люди приходили отовсюду — из Торвальда, из других городов, из сожженных демонами деревень, из мест, где власть захватили бандиты или обезумевшие сектанты. Все искали покоя, и долина давала его. Здесь не спрашивали о прошлом, не клеймили за грехи, не жгли на кострах. Здесь просто давали землю, помогали строить дом, кормили первое время.

Мортус переселился из сарая в маленькую пристройку, которую Кэтчер сколотил за неделю из старых досок. Получилось тепло, сухо, даже уютно. У него теперь была своя печка-времянка, своя лежанка, застеленная овчиной, даже маленькое оконце с занавеской, которую Лисса сшила из старого платья. Он по-прежнему вырезал игрушки, и дети бегали к нему толпами, таская деревяшки и прося вырезать то зайца, то волка, то солдатика, то птицу. В пустых глазах палача все чаще загорался огонек жизни, и иногда он даже улыбался — криво, страшно, но улыбался.

— Он меняется, — сказала как-то Лисса, наблюдая за Мортусом, сидящим на завалинке в окружении ребятни.

— Меняется, — согласился Кэтчер, тоже глядя на эту картину.

— Ты думаешь, можно искупить такое? — спросила она тихо. — Столько лет пыток, столько смертей?

— Не знаю. — Он помолчал, подбирая слова. — Но пробовать можно. Он пробует. Каждый день. Каждой игрушкой.

— Ты стал добрее, Ловец.

— Я стал реалистичнее.

Банкир приходил каждый вечер пить чай и рассказывать новости. Новости были хорошие — скотина плодилась, урожай удался на славу, люди не ссорились, новых переселенцев принимали радушно. Он носил свою должность старосты с важностью, но без спеси, и Кэтчер уважал его за это.

— Хозяйство растет, — докладывал банкир, разворачивая на столе самодельные карты, исчерченные его корявым почерком. — Весной надо новую мельницу ставить. Старая уже не справляется — зерна много. Денег хватит?

— Хватит, — отвечал Кэтчер, пробегая глазами цифры. — Ты считай, ты у нас банкир.

— А ты не хочешь сам... ну, этим заниматься? — Банкир смотрел на него с надеждой.

— Нет. — Кэтчер качал головой. — Я умею только мечом махать. И то разучился уже.

— Не разучился, — возражала Лисса, подливая всем чаю. — Просто не машешь. Это разные вещи.

— И хорошо.

Так и жили — тихо, мирно, спокойно, как живут люди, не ждущие беды.

Но по ночам Кэтчеру все еще снились кошмары. Лица сожженных, крики пытаемых, багровое пламя инквизиторских костров, запах горелого мяса. Он просыпался в холодном поту, с бешено колотящимся сердцем, и долго лежал, глядя в потолок, пока дыхание не выравнивалось, а руки не переставали дрожать.

Лисса чувствовала это, даже не просыпаясь. Она придвигалась ближе, клала голову ему на плечо, обнимала рукой, и тепло ее тела прогоняло тьму, возвращало в реальность, где не было костров.

— Ты опять, — шептала она сонно.

— Прости.

— Не извиняйся. Я рядом.

И это было лучше любых лекарств.

Однажды ночью, в самом конце февраля, когда за окнами выла метель, завывая так, что казалось, сам дьявол бродит по долине, а снег завалил крыльцо до половины, Лисса проснулась от собственного крика.

Она села на постели рывком, хватая ртом воздух, расширенными глазами глядя в темноту, и Кэтчер, проснувшийся мгновенно, как всегда готовый к бою, схватил ее за плечи, прижал к себе.

— Тише, тише, — шептал он, гладя ее по спине. — Я здесь. Я рядом. Что случилось?

— Сон, — прошептала она, дрожа всем телом, крупно, неудержимо. — Страшный сон.

— Какой?

— Я видела Торвальд. — Она сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Он горел. Не так, как раньше, когда мы его оставили, а как-то иначе. Черным огнем, который не дает тепла, только светит.

— И что еще?

— И в этом огне были лица. Много лиц. — Голос ее сорвался. — Они кричали. Не от боли — от ужаса. И тянули ко мне руки.

— Просто сон. — Он обнимал ее крепче. — Просто страшный сон.

— Нет. — Она покачала головой, и в темноте блеснули ее глаза — без магии, но с той же силой, что раньше. — Ты не понимаешь. Я думала, что без магии ничего не чувствую. Думала, что стала глухой и слепой. Но сегодня... сегодня я чувствовала. Что-то идет. Что-то страшное.

— Откуда?

— Не знаю. — Она прижалась к нему, ища защиты. — Но близко. Очень близко.

Кэтчер обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.

— Я здесь. Я никуда не денусь.

— Знаю. — Она прильнула к нему, уткнувшись носом в плечо. — Но я боюсь не за себя.

— За кого?

— За всех. — Она подняла на него глаза, полные слез. — За долину. За людей. За детей. За нас. Если то, что я видела, придет сюда...

— Не придет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он поцеловал ее в лоб. — Потому что мы здесь. Потому что мы не дадим.

Утром метель стихла так же внезапно, как началась. Солнце заливало долину золотым, медовым светом, снег искрился миллионами бриллиантов, и от ночного кошмара не осталось и следа. Лисса улыбалась, возилась по хозяйству, напевала что-то, и Кэтчер почти уверил себя, что это был просто сон.

Но в полдень, когда они сидели за обедом, в дверь постучали.

Банкир стоял на пороге, и лица на нем не было. Обычно румяный, вечно возбужденный, сейчас он был бледен как полотно, руки дрожали, губы тряслись.

— Там это... — начал он, запыхавшись, словно бежал без остановки. — Люди пришли. С севера.

— Какие люди? — Кэтчер мгновенно насторожился, рука машинально потянулась к мечу.

— Не знаю. — Банкир сглотнул. — Странные. Страшные. Говорят, из-за гор. Ищут вас. По имени спрашивают.

Кэтчер и Лисса переглянулись.

— Где они?

— На околице. — Банкир перевел дух. — Я не пустил в деревню. Вдруг чего. Вдруг враги.

— Правильно. — Кэтчер накинул плащ, взял меч. — Идем.

Лисса встала рядом.

— Я с тобой.

— Нет. Останься.

— Я с тобой, — повторила она твердо, и он понял — спорить бесполезно.

Они пошли к околице. Солнце слепило глаза, снег хрустел под ногами, воздух был чист и прозрачен. Вдалеке, у крайнего дома, где кончалась улица и начиналось поле, стояли трое.

Высокие, худые, закутанные в черные плащи с капюшонами, надвинутыми на лица. Они стояли неподвижно, как статуи, и даже ветер не шевелил складки их одежд.

— Кто вы? — спросил Кэтчер, подходя ближе и сжимая рукоять меча.

Первый откинул капюшон.

Это была женщина. Молодая, красивая, с длинными черными волосами, рассыпавшимися по плечам, и глазами цвета старого золота — такими же, как тогда, в горах.

Моргана.

— Здравствуй, Ловец, — сказала она, и голос ее звучал устало, но ровно. — Здравствуй, Лисса. Простите, что потревожили ваш покой.

— Моргана! — Лисса бросилась к ней, обняла, прижалась, забыв про осторожность. — Ты жива! Мы думали...

— Жива. — Моргана улыбнулась, погладила ее по голове. — Пока жива.

— Что случилось? — Кэтчер подошел ближе, разглядывая двух других путников. Те стояли молча, не поднимая лиц. — Откуда ты?

— С севера. — Моргана помрачнела, и золото в ее глазах потемнело. — Там беда. Большая беда.

— Какая?

— Демоны вернулись. — Голос ее дрогнул. — Не те, что были. Другие. Сильнее. Древнее. Они идут сюда.

Кэтчер шагнул вперед.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. — Моргана посмотрела ему в глаза, и в этом взгляде была бездна. — Мы все видели. Наш лагерь уничтожен. Хранители, которые оставались в горах, погибли. Я еле ушла, потеряла половину силы.

— Сколько их?

— Много. — Моргана покачала головой. — Тысячи. И с ними тот, кто страшнее Хозяина Бездны, древнее Мрака, сильнее всего, что вы видели.

— Кто?

Моргана помолчала, собираясь с силами. Потом ответила:

— Его имя нельзя произносить. Даже шепотом. Он услышит. Но он идет.

Лисса побледнела так, что стала белее снега.

— Сюда? В долину?

— Да. — Моргана кивнула. — Он знает про это место. Он знает про вас. Он идет за вами.

— Зачем? — Голос Лиссы дрожал.

— Затем, что вы последние, кто может ему противостоять. — Моргана посмотрела на них обоих. — Ты, Ловец, с мечом, который закален в боях с тьмой. И ты, Лисса, с силой, которая спит в тебе и ждет своего часа.

— Во мне нет силы, — покачала головой Лисса, и в глазах ее блеснули слезы. — Амулет матери сгорел. Я пуста.

— Амулет — да. — Моргана взяла ее за руку, сжала холодные пальцы. — Но не ты. Твоя мать отдала тебе не только амулет. Она отдала часть себя. Часть своей души, своей силы, своей любви. Она в тебе. Всегда была и всегда будет.

— Но я не чувствую...

— Значит, научишься чувствовать. — Моргана улыбнулась. — Время есть. Мало, очень мало, но есть.

Кэтчер смотрел на Моргану, на двух других путников, которые так и не проронили ни слова, на Лиссу — бледную, но с решимостью, загорающейся в глазах.

— Сколько у нас времени? — спросил он.

— Неделя. — Моргана вздохнула. — Может, две. Он идет быстро, его армия не знает усталости.

— Что делать?

— Готовиться. — Моргана посмотрела на деревню, на дома, на людей, высыпавших на улицы. — Собирать людей. Укреплять долину. Рыть рвы, ставить частоколы, копить оружие. И будить силу.

Лисса глубоко вздохнула, выпрямилась.

— Я попробую.

— Ты справишься. — Моргана взяла ее за плечи. — Ты дочь своей матери. Ты сильнее, чем думаешь.

Они пошли в деревню. Банкир метался, раздавал команды направо и налево, люди выходили из домов, смотрели на пришельцев с тревогой и любопытством.

— Война, — шептали они. — Опять война. Демоны идут.

Кэтчер остановился на площади, оглядел собравшихся. Их было много — мужчины, женщины, старики, дети. Все смотрели на него с надеждой.

— Люди, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Враг идет. Сильный, страшный, безжалостный. Вы можете уйти в горы, спрятаться в пещерах, переждать. Никто не осудит. Это ваш выбор.

— А вы? — спросил кто-то из толпы — молодой парень с топором за поясом.

— Мы останемся. — Кэтчер посмотрел на Лиссу, на Моргану, на Мортуса, стоявшего поодаль. — Будем драться.

— Тогда и мы останемся, — ответил парень, и его поддержали десятки голосов. — Не чужие. Наш дом.

— Спасибо, — тихо сказала Лисса, и ветер унес ее слова.

Вечером они сидели в доме — Кэтчер, Лисса, Моргана, банкир, Мортус. Горела свеча, за окнами завывал ветер, начиналась новая метель.

— Рассказывай все, — сказал Кэтчер. — Что мы должны знать. Каждый день на счету.

Моргана кивнула и начала рассказ.

Она говорила долго, почти до полуночи. О том, что демоны, которых они победили, были лишь слугами. О том, что настоящий враг спал тысячелетия под ледниками севера. О том, что фон Айх был не просто одержим — он был привратником, открывшим дорогу. О том, что теперь эта дорога открыта настежь.

И чем дольше она говорила, тем мрачнее становились лица слушающих.

Впереди была война. Самая страшная в их жизни.

Лицо зла

Лицо зла

Утро после прихода Морганы встретило долину серым, тяжелым небом, которое нависало над горами так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой.

Снег перестал идти еще ночью, но тучи висели плотной пеленой, сквозь которую солнце пробивалось лишь бледными, болезненными лучами. Воздух был холодным, но каким-то спертым, тяжелым — словно сама природа затаила дыхание в ожидании беды. Птицы молчали, собаки не лаяли, даже ветер стих, и в этой неестественной тишине каждый звук — скрип снега под ногами, стук топора, чей-то кашель — разносился далеко и отчетливо.

Кэтчер вышел на крыльцо раньше обычного, еще затемно. Он почти не спал эту ночь — ворочался, думал, прикидывал, вспоминал все, что рассказывала Моргана. Картина вырисовывалась страшная, хуже, чем он мог предположить.

Враг, который шел на них, не был демоном в привычном понимании. Это было нечто древнее, существовавшее еще до того, как люди научились зажигать огонь, хоронить мертвых и молиться богам. Оно питалось страхом, росло на боли, размножалось отчаянием. Оно не знало жалости, не знало усталости, не знало сомнений. И оно выбрало своей целью именно эту долину, именно этих людей, именно их.

— Не спишь? — Лисса вышла следом бесшумно, как кошка, закутанная в шерстяную шаль. В сером предрассветном сумраке ее лицо казалось бледным пятном, только глаза светились — не магией, а обычным человеческим беспокойством.

— Не сплю.

— Думаешь?

— Думаю.

Она встала рядом, взяла его за руку. Пальцы у нее были холодными, и он согрел их в своей ладони.

— Страшно? — спросила она тихо.

— Нет. — Он покачал головой. — Не страшно. Тревожно.

— Это потому что неизвестность.

— Наверное. Когда знаешь, что делать, легче. А тут...

— Тут мы даже не знаем, с чем имеем дело.

— Именно.

Они стояли молча, глядя на горы, откуда должна была прийти тьма. Там, за перевалами, за ледниками, за вечными снегами, собиралась армия, равной которой не видел этот мир.

Моргана нашла их через час, когда солнце наконец пробилось сквозь тучи, окрасив снег в розоватые тона. Она выглядела отдохнувшей после ночевки — банкир выделил ей лучшую комнату в своем доме, с чистой постелью и горячей печью. Двое ее спутников остались в доме — отсыпались после долгого перехода.

— Надо собирать совет, — сказала Моргана без предисловий, подходя к крыльцу. — Всех, кто может держать оружие. И тех, кто умеет думать. Время не ждет.

— Уже послали людей, — ответил Кэтчер. — Банкир распорядился еще на рассвете.

— Хорошо. — Моргана кивнула. — И еще... Лисса, нам нужно поговорить. Наедине.

Лисса посмотрела на Кэтчера, тот пожал плечами.

— Я пойду к людям, — сказал он. — Встретимся на совете.

Он ушел, а женщины остались вдвоем на крыльце.

— Что такое? — спросила Лисса.

— Твоя сила, — ответила Моргана. — Она не ушла. Она спит.

— Я ничего не чувствую. — Лисса покачала головой. — Пустота.

— Не пустота. Тишина. — Моргана взяла ее за руки. — Это разные вещи. Пустота — когда ничего нет. Тишина — когда есть что-то, но оно молчит.

— И как его разбудить?

— Вспомнить. — Моргана посмотрела ей в глаза. — Вспомнить все, что мама тебе говорила. Все, чему учила. Все, что ты чувствовала, когда амулет был жив.

— Я пыталась. — Голос Лиссы дрогнул. — Каждый день. Ничего.

— Значит, мало пыталась. Или не так.

— А как надо?

Моргана вздохнула.

— Я не знаю. У каждого свой путь. Но время поджимает. Если ты не вспомнишь себя до того, как враг придет...

— Что тогда?

— Тогда мы все умрем.

Через час в дом банкира набилось человек двадцать — мужики с топорами, несколько бывших стражников, два охотника с длинными луками, даже кузнец с огромным молотом, который он сжимал в руках как перышко. Женщины тоже пришли — слушать, запоминать, решать. Никто не хотел оставаться в стороне, когда речь шла о жизни и смерти.

Моргана встала в центре, обвела всех взглядом золотых глаз. В комнате стало тихо — даже дышать перестали.

— Враг идет с севера, — начала она без предисловий. — Его зовут... — Она запнулась, словно имя застревало в горле. — Его имя нельзя произносить. Даже шепотом. Оно призывает. Назовем его Тенью.

— Что за тень? — спросил кузнец, нахмурив лоб.

— Древняя. — Моргана помолчала. — Очень древняя. Она спала тысячи лет под ледниками, там, где никогда не тает снег. Теперь проснулась.

— И что ей надо?

— Власть. — Моргана обвела взглядом собравшихся. — И души. Все души, какие есть в этом мире.

В комнате повисла тишина. Люди переглядывались, кто-то перекрестился, кто-то сжал оружие.

— Сколько у нас времени? — спросил охотник, старый, битый жизнью мужик с седой бородой и глазами, видевшими много смертей.

— Неделя. — Моргана вздохнула. — Может, меньше. Они идут быстро, не знают усталости.

— А сил у нас сколько?

— Мужчин, способных драться — сотня. — Моргана говорила ровно, без эмоций. — Женщин, которые тоже могут взять оружие — еще столько же. Дети, старики — не в счет, их надо прятать.

— Против тысяч?

— Против тысяч. Может, десятков тысяч.

Кузнец крякнул, почесал затылок огромной ладонью.

— Плохи дела.

— Не хороши.

Кэтчер вышел вперед, встал рядом с Морганой.

— Мы не обязаны побеждать в открытом бою, — сказал он, и голос его звучал уверенно, как в старые времена в Трибунале. — Мы должны продержаться. Дать Лиссе время.

— Время на что? — спросил кто-то из толпы.

— На то, чтобы вспомнить, кто она есть.

Все посмотрели на Лиссу. Та стояла у стены, бледная, но спокойная. Только пальцы теребили край шали.

— Я попробую, — сказала она, и голос ее не дрогнул. — Не знаю, получится ли.

— Получится, — ответила Моргана. — Должно.

Совещание длилось до вечера. Решали, где ставить частокол, где копать рвы, где размещать дозорных. Банкир записывал, рисовал карты, подсчитывал ресурсы, прикидывал, сколько провизии понадобится, если осада затянется. Мортус молча сидел в углу, слушал, иногда кивал, и в его пустых глазах мелькало что-то похожее на жизнь.

К ночи все разошлись. Кэтчер и Лисса остались вдвоем в опустевшем доме банкира, при свече, глядя друг на друга.

— Устала? — спросил он.

— Есть немного. — Она улыбнулась, но улыбка вышла усталой. — А ты?

— Я привык.

— К чему?

— К ожиданию. К неизвестности. К войне.

— К этому нельзя привыкнуть.

— Можно. — Он покачал головой. — Ко всему можно привыкнуть. Даже к самому страшному.

— Ты стал циником.

— Я стал реалистом.

Она взяла его за руку.

— Пойдем домой.

Они шли по темной улице, держась за руки. В домах горел свет, пахло ужином, где-то плакал ребенок, где-то смеялись. Обычная жизнь, которая могла оборваться через неделю.

— Кэтчер, — позвала Лисса.

— М?

— Если не получится... если я не смогу разбудить силу...

— Сможешь.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он остановился, повернулся к ней. — Потому что ты сильнее, чем думаешь. Потому что ты прошла через такое, что другие и представить не могут. Потому что ты — Лисса.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она улыбнулась и поцеловала его. И в этом поцелуе было все — страх, надежда, любовь.

На следующий день начались работы.

Мужики рубили лес, таскали бревна, рыли землю. Женщины носили еду, воду, перевязывали сбитые руки. Дети собирали камни для пращей — целые горы камней. Старики точили топоры и косы, переделывая мирные инструменты в оружие.

Долина превращалась в крепость.

Кэтчер работал наравне со всеми — рубил, копал, таскал. Руки стерлись в кровь, спина ныла, но он не останавливался. Рядом всегда был Мортус — молчаливый, неутомимый, работающий за двоих. Иногда они переглядывались, и в этих взглядах было понимание — они оба знали, что такое война.

Лисса сидела в доме с Морганой. Они пытались разбудить силу.

— Закрой глаза, — говорила Моргана. — Вспомни, что ты чувствовала, когда амулет был жив.

— Ничего. — Лисса мотала головой. — Пустота.

— Не пустота. Тишина. Это разные вещи.

— Я не понимаю.

— Поймешь. Дай время.

Но времени было мало.

На четвертый день, когда солнце уже клонилось к закату, дозорные прибежали с севера. Они бежали так, словно за ними гнались все демоны ада.

— Идут! — кричали они, задыхаясь, падая в снег. — Тьма идет!

Кэтчер бросил топор, схватил меч и побежал к околице. За ним — Мортус, банкир, кузнец, охотники.

Там, на севере, где горы переходили в долину, небо почернело. Не просто стемнело — тьма двигалась, клубилась, ползла, заслоняя солнце. Она была живой, дышащей, голодной.

— Сколько их? — спросил Кэтчер у дозорного.

— Не сосчитать. — Парень трясся, губы дрожали. — Тьма. Сплошная тьма. Они идут, как саранча.

— Оружие к бою! — крикнул Кэтчер, поворачиваясь к деревне. — Все на вал!

Люди бежали к укреплениям, хватая кто топор, кто лук, кто просто кол. Женщины уводили детей в подвалы, в погреба, в катакомбы, которые вырыли на всякий случай. Старики крестились и шептали молитвы.

Лисса выбежала из дома, бледная как смерть. Моргана была рядом.

— Я чувствую, — прошептала Лисса. — Оно близко.

— В укрытие, — приказал Кэтчер.

— Нет. — Она покачала головой. — Я с тобой.

— Лисса...

— С тобой. До конца.

Он не стал спорить. Время споров прошло.

Тьма приближалась. Теперь уже можно было разглядеть в ней очертания — фигуры, тени, силуэты. Демоны. Тысячи демонов. Они шли плотной стеной, закрывая горизонт, и от этого зрелища кровь стыла в жилах.

А впереди, на головном коне — огромном, черном, с горящими глазами — сидел всадник.

Он был огромен — выше любого человека раза в два, закутан в черный плащ, лица не видно. Только глаза — два багровых угля, горящих в темноте ненавистью и торжеством.

Всадник поднял руку, и тьма остановилась. Мгновенно, как по команде.

— Люди, — раздался голос — низкий, вибрирующий, проникающий в самую душу, заставляющий сердце сжиматься. — Я пришел за вами.

Кэтчер шагнул вперед, вышел перед строем.

— Кто ты?

Всадник усмехнулся. Звук был похож на скрежет металла. Откинул капюшон.

И Кэтчер увидел лицо.

Это было лицо фон Айха.

Но не того фон Айха, которого они убили в храме Мрака. Другого — молодого, сильного, с кожей, светящейся багровым светом, и глазами, горящими как два солнца. На губах играла улыбка, полная торжества.

— Узнал? — спросил он. — Я вернулся. Я всегда возвращаюсь.

— Ты мертв. — Голос Кэтчера звучал ровно, хотя внутри все кипело. — Я видел, как ты рассыпался в прах.

— Смерть для таких, как я, — не конец. — Фон Айх развел руками. — Я теперь часть его. Часть Тени. Я бессмертен.

Лисса вышла вперед, встала рядом с Кэтчером.

— Ты чудовище.

— Я будущее. — Фон Айх посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — А ты, маленькая ведьма, потеряла силу. Я чувствую. Ты пуста.

— Не пуста, — ответила Лисса, и голос ее дрогнул.

— Посмотрим. — Фон Айх усмехнулся. — Я пришел не один. Со мной армия, которой вы не можете противостоять. Сдавайтесь — и, может быть, я буду милостив.

— Мы не сдаемся, — ответил Кэтчер.

— Жаль.

Он махнул рукой, и тьма ринулась вперед.

— Держать строй! — закричал Кэтчер, поднимая меч. — Не пропускать!

Первая волна демонов накатила на укрепления. Люди бились отчаянно — рубили, кололи, стреляли. Крики, лязг, запах крови и серы смешались в единый кошмар.

Кэтчер рубил направо и налево, пробиваясь к всаднику. Меч пел в его руках, разрубая тварей, разбрасывая их в стороны. Мортус прикрывал его спину, работая топором с удивительной сноровкой — каждый удар находил цель.

Лисса стояла на валу, сжимая в руке нож, и смотрела на приближающуюся тьму. Демоны лезли со всех сторон, люди падали, кричали, умирали.

— Мама, — прошептала она. — Помоги.

И вдруг внутри нее что-то откликнулось.

Тепло разлилось по груди, по рукам, по всему телу. Не магия — что-то другое. Память. Любовь. Сила рода. Сила всех женщин, что жили до нее, боролись, умирали и побеждали.

Она подняла руки, и золотой свет ударил из ее ладоней — яркий, ослепительный, живительный.

Демоны закричали, рассыпаясь в прах. Тьма отступила, зашипела, как змея, облитая кипятком.

Фон Айх замер, глядя на нее с удивлением и страхом.

— Ты... ты смогла?

— Я вспомнила, кто я, — ответила Лисса, и голос ее звучал как набат. — И это сильнее тебя.

— Посмотрим, — усмехнулся он, но в усмешке не было уверенности. — Встретимся в бою.

Тьма отхлынула, унося его прочь, поджав хвосты, как побитая собака.

Люди на валах выдохнули, опуская оружие. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то молился.

Кэтчер подбежал к Лиссе, обнял, прижал к себе.

— Ты смогла!

— Не я. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Мама.

Над долиной снова засияло солнце, пробивая тучи.

Но все знали — это только начало.

Сила веры

После первой битвы в долине наступила тишина.

Она была тяжелой, звенящей, наполненной болью и страхом, как бывает только после больших сражений, когда крики стихают, но в ушах еще долго стоит звон мечей и предсмертные хрипы. Люди хоронили погибших — их оказалось семнадцать человек. Семнадцать мужчин, женщин и даже один подросток, который схватил топор и выбежал на вал вслед за отцом, не желая отсиживаться в подвале, когда решается судьба его дома.

Тела сжигали на большом костре за околицей — так советовала Моргана, чтобы демоническая зараза не распространилась по долине, чтобы души убитых не стали пищей для тех, кто еще мог прятаться в тенях. Огонь взметнулся высоко, почти до неба, и люди стояли вокруг, молчаливые, скорбные, прощаясь с родными.

Кэтчер стоял у костра, глядя, как пламя пожирает тела. Языки огня лизали почерневшую кожу, дым поднимался к небу, унося с собой души погибших. Рядом молчал Мортус — палач стоял неподвижно, как статуя, и в его пустых глазах отражался огонь. За их спинами собирались люди — прощаться, молиться, плакать. Женщины причитали, дети тихо всхлипывали, мужчины стояли с каменными лицами, только сжимали кулаки до белизны в костяшках.

— Они умерли как герои, — сказала Лисса, подходя и беря его за руку. В ее глазах блестели слезы, но голос звучал твердо.

— Герои, — повторил Кэтчер, и в его голосе не было горечи, только усталость. — Слово, которое ничего не значит для мертвых.

— Для живых значит. — Она сжала его пальцы. — Для тех, кто будет помнить. Для тех, кто будет рассказывать детям.

Он посмотрел на нее. Лисса изменилась после того, как золотой свет вырвался из ее рук. Не внешне — внешне она осталась все той же: бледная, худая, с темными кругами под глазами от недосыпа и постоянного напряжения. Но внутри нее словно поселилось что-то новое — уверенность, сила, знание. В глазах появился тот самый огонек, который Кэтчер видел у нее в Торвальде, когда она еще была ведьмой, но теперь он был другим — не магическим, а человеческим.

— Ты как? — спросил он, вглядываясь в ее лицо.

— Странно. — Она покачала головой, прижимая руку к груди. — Я чувствую... тепло. В груди. Оно не уходит. Оно греет меня изнутри.

— Это магия?

— Не знаю. — Она прижала руку к сердцу, туда, где когда-то висел амулет матери. — Это похоже на маму. На ее голос. На ее руки. Когда я была маленькой и боялась темноты, она приходила, обнимала меня, и я чувствовала это тепло.

Моргана подошла к ним, услышав последние слова. Она двигалась бесшумно, как кошка, и Кэтчер даже не заметил ее приближения.

— Это она, — сказала золотоглазая женщина, кладя руку на плечо Лиссе. — Часть ее души, которая всегда была в тебе. Которая ждала своего часа. Теперь она проснулась.

— И что мне с этим делать? — Лисса подняла на нее глаза.

— Учиться. — Моргана улыбнулась, и в этой улыбке было тепло тысячелетий. — Контролировать. Использовать. Она дала тебе силу не для того, чтобы ты носила ее в себе как камень. Она дала ее, чтобы ты защищала.

— Сколько времени у нас есть?

— Дня два. — Моргана посмотрела на север, где небо снова начинало темнеть. — Может, три. Фон Айх не будет ждать. Он будет собирать новую армию, злить демонов, призывать подкрепление.

Кэтчер сжал кулаки.

— Мы будем готовы.

Следующие два дня прошли в лихорадочной работе.

Укрепления усиливали — вкапывали дополнительные колья, рыли новые рвы, ставили ловушки из острых кольев, прикрытых хворостом. Банкир организовал людей так умело, словно всю жизнь только этим и занимался, словно за его плечами был не подсчет золота, а руководство армиями. Он распределял отряды, назначал старших, считал патроны и стрелы, припасы и лекарства, и делал это с такой скоростью и точностью, что Кэтчер только диву давался.

— Ты где так научился? — спросил он его как-то вечером.

— В банке, — усмехнулся банкир. — Там тоже война. Только вместо крови — деньги. А принцип тот же: ресурсы, люди, сроки.

Кузнец работал без отдыха — точил мечи, ковал наконечники для стрел, переделывал косы в боевые серпы, вилы в копья. Его молот звенел с утра до ночи, и этот звон стал музыкой для всей долины, символом того, что жизнь продолжается, что они готовятся, что не сдаются.

Мортус взял на себя обучение ополчения. Он показывал, как правильно держать топор, куда бить, чтобы свалить врага с одного удара, как не бояться, когда тьма наступает, как беречь силы в долгом бою. Люди сначала сторонились его — слишком страшная была у него репутация, слишком много слухов ходило о его прошлом. Но после первого же занятия отношение изменилось. Мортус говорил мало, почти шепотом, но каждое его слово было весомым, каждое движение — точным.

— Не думай, — хрипел он, показывая молодому парню, как парировать удар демонического меча. — Руби. Рука знает. Тело знает. Только дай им волю.

Парень кивал и пробовал снова. Получалось лучше.

Лисса тренировалась с Морганой.

Они уходили далеко в лес, где никто не мог их видеть, и там золотоглазая женщина учила бывшую ведьму управлять проснувшейся силой. Лес стоял тихий, заснеженный, только ветер шумел в ветвях да иногда срывался снег с лап елей.

— Закрой глаза, — говорила Моргана, и голос ее звучал как шелест листвы. — Почувствуй тепло. Оно в груди, да?

— Да. — Лисса сосредоточенно хмурилась, прижимая руку к сердцу. — Оно там. Греет.

— Теперь представь, что оно течет по рукам. Медленно, как вода. В плечи, в локти, в ладони. В кончики пальцев.

— Течет. — Лисса чувствовала, как тепло разливается по телу, как оживают мышцы, как кожа начинает светиться изнутри.

— Открой глаза и направь на тот камень.

Лисса открыла глаза, подняла руку. Золотой свет вырвался из ладони — сначала тонкой струйкой, потом мощным потоком, ударил в валун размером с человеческую голову, лежащий в десяти шагах. Камень треснул, рассыпался на мелкие куски, которые разлетелись в разные стороны.

— Хорошо, — кивнула Моргана, и в ее золотых глазах мелькнуло удовлетворение. — Теперь на дерево. Вон ту сосну.

Лисса выдохнула, собираясь с силами, снова подняла руку. Свет ударил в ствол старой сосны, оставив на коре глубокий, дымящийся ожог. Дерево жалобно скрипнуло, но устояло.

— Сильнее, чем я думала, — сказала Моргана, подходя ближе и разглядывая след. — Твоя мать передала тебе много. Больше, чем я предполагала.

— Я чувствую ее. — Лисса прижала руку к груди, и на глазах ее выступили слезы. — Она говорит со мной.

— Что говорит?

— Что я справлюсь. Что она гордится мной. Что я не одна.

— Верь ей. — Моргана обняла ее. — Матери никогда не обманывают.

На третий день, едва рассвет окрасил небо в розовые тона, дозорные снова прибежали с севера. Они бежали так, словно за ними гнались все демоны ада, падали в снег, поднимались и снова бежали, размахивая руками.

— Идут! — кричали они еще издали. — Опять идут! Еще больше! В тысячу раз больше!

Кэтчер выскочил из дома, на ходу застегивая ремень с мечом, хватая плащ. Лисса бежала рядом, и в глазах ее горел золотой свет — уже не слабый, а уверенный, сильный.

На валах уже собрались люди — все, кто мог держать оружие. Сотни две, не больше. Мужчины, женщины, даже подростки, которые выглядели старше своих лет. Все бледные, но решительные. Все понимали, что сегодня может быть последний день.

А с севера надвигалась тьма. Она закрывала полнеба, полгоризонта, весь мир. Она была живой, дышащей, голодной. В ней клубились тени, мелькали лица, слышались крики.

— Держать строй! — крикнул Кэтчер, взбегая на вал. — Не паниковать! Мы уже били их! И еще побьем!

— Сегодня будет труднее, — сказала Моргана, вставая рядом. Ее золотые глаза светились в предрассветном сумраке.

— Знаю.

— Они привели подкрепление. Из самого ада.

— Вижу.

Фон Айх появился на том же черном коне. Теперь его было видно лучше — огромный, в черных доспехах, украшенных черепами, с лицом, искаженным вечной злобой и торжеством. Он ехал впереди армии, и демоны расступались перед ним, как море перед пророком.

— Люди! — закричал он, и голос его прокатился над долиной, как гром, как обвал в горах, как крик тысячи умирающих. — Сегодня вы умрете! Все до одного! Я сровняю вашу долину с землей! Я выпью ваши души!

— А ты попробуй! — крикнул в ответ кузнец, потрясая своим огромным молотом, и его голос прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине.

Фон Айх усмехнулся и махнул рукой.

Тьма ринулась в атаку.

Бой был страшнее первого во сто крат. Демонов было втрое больше, и они стали организованнее — шли волнами, пробовали укрепления на прочность, искали слабые места, отступали и снова нападали. Они не знали усталости, не знали страха, не знали жалости.

Кэтчер рубился не переставая, меч в его руках пел смертельную песню, разрубая тварей, разбрасывая их в стороны. Он давно не чувствовал такой ярости, такой решимости. Рядом с ним Мортус прикрывал фланги, работая топором с удивительной для его возраста скоростью и точностью. Кузнец крушил тварей своим молотом, разбрасывая их, как кегли. Охотники били из луков, стреляя без промаха.

Лисса стояла на возвышении в центре деревни — на специально построенной башне, откуда было видно все поле боя — и била золотым светом. Она целилась в самые густые скопления врагов, и там, куда попадал свет, демоны рассыпались прахом, даже не успевая закричать. Она работала методично, экономя силы, но не останавливаясь ни на секунду.

— Держитесь! — кричала она, и голос ее разносился над полем боя. — Мы справимся! Мы сильнее!

Но силы были неравны.

Люди падали один за другим. Укрепления начинали рушиться под напором тьмы — колья ломались, рвы заполнялись телами, частокол трещал. Демоны лезли со всех сторон, и с каждым часом их становилось только больше.

— Кэтчер! — закричала вдруг Моргана, перекрывая шум битвы. — Смотри!

Он обернулся, рубанул очередную тварь, и увидел.

С юга, со стороны перевала, двигалась еще одна армия.

Но это были не демоны. Это были люди. Много людей. С факелами, с мечами, с копьями. Они шли плотным строем, и над ними развевались знамена.

— Кто это? — выдохнул он, не веря своим глазам.

— Не знаю. — Моргана прищурилась, вглядываясь. — Но они наши. Я чувствую.

Армия приближалась. Теперь можно было разглядеть знамена — на них был изображен меч и роза, символ Торвальда. Старый символ, который когда-то означал правосудие, а теперь стал знаком надежды.

— Торвальд! — закричал кто-то из ополченцев. — Торвальд пришел на помощь!

Крик подхватили десятки голосов, и он прокатился над долиной, придавая сил уставшим бойцам.

Всадники влетели в строй демонов с фланга, сея смерть и хаос. Это были профессиональные воины — закованные в броню, с длинными мечами и копьями, обученные убивать. Они врезались во вражеские ряды как нож в масло.

А впереди, на белом коне, скакал тот самый стражник с седыми усами, который приходил в долину с предложением.

— Ловец! — закричал он, прорубаясь к Кэтчеру сквозь строй демонов. — Мы пришли! Все, кто мог!

— Спасибо! — крикнул в ответ Кэтчер, отбиваясь от очередной твари. — Спасибо, друг!

— Не за что! — Стражник рубанул мечом, снося голову демону. — Мы теперь одна семья!

Бой закипел с новой силой. Теперь силы почти сравнялись. Люди бились с удвоенной энергией, чувствуя поддержку.

Фон Айх заревел от ярости, увидев подкрепление. Его план рушился на глазах. Он спрыгнул с коня и сам ринулся в битву, круша все на своем пути, разбрасывая людей, как щенков. От него исходила такая тьма, что трава под ногами чернела и увядала.

— Лисса! — крикнул Кэтчер, увидев это. — Бей по нему! Сейчас!

Лисса собрала весь свет, какой только могла — все тепло матери, всю свою веру, всю любовь — и ударила.

Золотая молния врезалась в фон Айха. Он закричал, упал на колени, но не рассыпался. Тьма вокруг него зашипела, задымилась, но держалась.

— Мало! — прохрипел он, поднимаясь. — Слабо!

Моргана подбежала к башне, взлетела по лестнице, встала рядом с Лиссой, положила руки ей на плечи.

— Вместе! — крикнула она. — Бей вместе!

Золотой свет Морганы соединился со светом Лиссы. Две женщины, две Хранительницы, две тысячи лет силы слились в один удар.

Он был такой силы, что демонов, стоящих рядом, разметало в стороны, словно ураганом. Он прожег небо, разогнал тучи, осветил всю долину.

Фон Айх закричал — страшно, пронзительно, как тысяча демонов сразу. Его тело начало распадаться — сначала доспехи, потом плоть, потом кости, превращаясь в черную пыль, которую тут же смывало золотым светом.

— Я вернусь! — прохрипел он в последний раз, когда от него осталась только голова. — Я всегда возвращаюсь!

— Не в этот раз, — ответила Лисса, и голос ее звучал как набат. — Не в этом мире.

Он рассыпался прахом.

Демоны, оставшись без предводителя, заметались, потеряли строй и начали разбегаться кто куда. Люди преследовали их, рубили, не давали уйти, пока последняя тварь не исчезла в горах.

К вечеру битва закончилась.

Долина была залита кровью, усеяна телами, но люди выстояли.

Кэтчер нашел Лиссу сидящей на земле у подножия башни, обессиленной до предела, бледной как мел. Моргана была рядом, тоже бледная, но живая.

— Ты как? — спросил он, опускаясь рядом и беря ее за руку.

— Жива. — Она улыбнулась слабо, но счастливо. — Мы победили.

— Мы. — Он поцеловал ее в лоб. — Ты победила.

— Мы все.

Подошел стражник с седыми усами. Он был изранен, весь в крови, но держался молодцом, даже улыбался.

— Ловец, — сказал он, протягивая руку. — Хорошая битва.

— Хорошая. — Кэтчер пожал руку. — Спасибо, что пришли.

— Не за что. — Стражник помолчал. — Мы пришли не только воевать. Торвальд послал нас с предложением.

— С каким?

— Объединиться. — Стражник обвел рукой долину, людей, дома. — Ваша долина и наш город. Вместе мы сильнее. Вместе мы сможем защитить всех, кто ищет убежища.

Кэтчер посмотрел на Лиссу. Та кивнула, улыбаясь.

— Хорошо, — ответил он. — Объединяемся.

Над долиной вставало солнце. Настоящее, яркое, теплое.

Новая жизнь начиналась.

Новый рассвет

После битвы наступило утро.

Оно было тихим, светлым и каким-то удивительно спокойным, словно сама природа решила дать людям передышку после пережитого кошмара. Солнце поднималось над горами медленно, величественно, заливая долину золотым, медовым светом, в котором даже кровь на снегу казалась не такой страшной, даже тела погибших — не такими мертвыми, даже черная слизь, в которую превращались демоны, не такой отвратительной.

Кэтчер стоял на валу, глядя на поле боя. Он стоял здесь уже больше часа, не чувствуя холода, не чувствуя усталости, просто глядя на то, что осталось от армии тьмы. Поле было усеяно трупами демонов, которые уже начали разлагаться, превращаясь в черную, дымящуюся слизь, медленно впитывающуюся в землю, словно их и не было никогда. Людей тоже было много — слишком много. Сорок три человека, сорок три семьи, сорок три жизни, которые уже не вернуть. Кэтчер смотрел на тела, и перед глазами вставали лица — те, с кем он работал плечом к плечу всего несколько часов назад, те, кто шутил и смеялся еще вчера.

Рядом с ним молча стоял Мортус, опираясь на свой топор, и в пустых глазах палача впервые за долгое время было что-то похожее на человеческую печаль. Он смотрел на тела, и Кэтчер знал, о чем он думает — о том, что не успел, не смог, не защитил. О том, что его топор, привыкший к пыткам, наконец-то делал доброе дело, но этого оказалось мало. Мортус стоял неподвижно, как каменное изваяние, только ветер шевелил его седые волосы, да иногда вздрагивали пальцы, сжимающие топорище.

— Сколько наших? — спросил Кэтчер, не оборачиваясь. Голос его звучал хрипло от долгого молчания и от того, что приходилось сдерживать слезы.

— Сорок три, — ответил подошедший банкир. Голос его дрожал, руки тряслись мелкой дрожью, лицо было бледным как мел, под глазами залегли темные круги — видно, он тоже не спал всю ночь. — Сорок три человека. Я подсчитал. Дважды. Перепроверил по спискам.

— Много.

— Очень много. — Банкир вздохнул, вытирая глаза рукавом. — Но могло быть хуже. В разы хуже. Если бы не подкрепление из Торвальда... если бы Добрыня не привел своих воинов...

— Если бы не Лисса.

— Да. — Банкир посмотрел на деревню, где в доме отдыхала обессиленная Лисса. — Она спасла нас всех. Этим светом. Этой силой. Если бы не она, мы бы не продержались и часа.

— Она спасла, — согласился Кэтчер. — Но платили все.

Они замолчали, глядя, как люди выходят на поле — собирать раненых, подбирать тела, оплакивать погибших. Женщины причитали в голос, дети тихо всхлипывали, прижимаясь к матерям, мужчины работали молча, с каменными лицами, только иногда вытирали глаза рукавом, отворачиваясь, чтобы никто не видел слез.

По полю бродили собаки, потерявшие хозяев, выли тоскливо, и этот вой смешивался с плачем женщин, создавая жуткую симфонию скорби.

Лисса проснулась только к вечеру.

Она открыла глаза и долго смотрела в потолок, не понимая, где находится, какой сейчас день и что вообще произошло. Потом память вернулась — битва, свет, крики, фон Айх, рассыпающийся прахом, ее собственный крик, когда сила вырвалась наружу. Она села на постели, прижимая руку к груди.

Тепло было на месте. Оно грело, пульсировало, жило своей жизнью, но теперь это было не чужеродное, не магическое, а свое, родное, как часть ее самой. Лисса прислушалась к себе — внутри было спокойно, тихо, даже как-то пусто после всех бурь.

— Очнулась? — Кэтчер сидел рядом, на лавке, и смотрел на нее с тревогой. Лицо у него было усталое, осунувшееся, под глазами залегли тени, но глаза светились радостью от того, что она жива.

— Да. — Она улыбнулась слабо. — Сколько я спала?

— Весь день. Уже вечер.

— Много дел пропустила?

— Достаточно. — Он взял ее за руку, сжал пальцы. — Но мы справляемся.

— Раненые?

— Перевязывают. Моргана помогает, она знает толк в лекарствах. Мортус воду носит, дрова колет, за скотиной смотрит, чтобы не бросили хозяйство.

— А погибшие?

Кэтчер помолчал. В комнате повисла тяжелая тишина, слышно было только, как потрескивает свеча.

— Сорок три.

Лисса закрыла глаза. По щекам потекли слезы.

— Из-за меня.

— Нет. — Он сжал ее пальцы сильнее. — Из-за фон Айха. Из-за демонов. Из-за тьмы, которая пришла в этот мир. Ты спасла остальных.

— Мало спасла.

— Достаточно. — Он посмотрел ей в глаза. — Если бы не ты, погибли бы все. Сотни людей. Ты дала им жизнь.

— Сорок три семьи...

— Будут помнить своих героев. И будут жить дальше. Благодаря тебе.

Она открыла глаза, посмотрела на него.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Она улыбнулась и прильнула к нему, и они сидели молча, пока за окном не стемнело совсем, и только свеча горела на столе, отбрасывая пляшущие тени на стены.

Утром следующего дня в долине состоялись похороны.

Сорок три костра зажгли на том самом месте, где недавно полыхал огонь, пожирающий первых погибших. Теперь здесь горел новый огонь — скорбный, прощальный, но в то же время очищающий. Люди стояли вокруг, молчаливые, скорбные, держась за руки, поддерживая друг друга. Священник из новой церкви, молодой еще парень с испуганными глазами, читал молитвы дрожащим голосом, женщины плакали в голос, дети прижимались к матерям, не понимая до конца, что происходит.

Кэтчер стоял в первом ряду, рядом с Лиссой и Морганой. Он смотрел на огонь и думал о том, сколько костров он видел в своей жизни. Раньше это были костры инквизиции, где горели ведьмы. Он сам зажигал их, сам подписывал приговоры, сам смотрел, как люди корчатся в огне. Теперь — погребальные костры героев. И разница была огромной, невыразимой словами. От этих мыслей становилось горько и стыдно за прошлое.

Мортус стоял чуть поодаль, но Кэтчер знал, что палач считает эти смерти и своими — потому что не успел, потому что не смог защитить, потому что его топор, при всей его силе, не спас всех. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, только ветер шевелил его седые волосы.

— Не вини себя, — тихо сказала Лисса, заметив взгляд Кэтчера, устремленный на палача.

— Он винит. Я знаю.

— Поговори с ним.

— Поговорю.

После похорон, когда люди разошлись по домам, а костры догорели, оставив после себя только пепел, Кэтчер подошел к Мортусу. Палач сидел на бревне у своей новой избы и смотрел в одну точку.

— Ты как?

Мортус долго молчал. Потом ответил — хрипло, с трудом выталкивая слова:

— Плохо.

— Почему?

— Я думал... если буду делать добро... если буду помогать... искуплю. — Он покачал головой. — А они все равно умерли.

— Ты не бог. Ты не можешь спасти всех.

— Мог бы... если бы был быстрее. Сильнее.

— Никто не может. — Кэтчер положил руку ему на плечо. — Даже Лисса. Даже Моргана. Мы сделали все, что могли.

— Мало.

— Достаточно. — Кэтчер посмотрел ему в глаза. — Ты спас многих. Ты прикрывал спины. Ты учил людей. Без тебя погибло бы больше.

Мортус посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул.

После похорон состоялся совет.

В доме банкира собрались все, кто имел голос в долине — сам банкир, кузнец, староста, Моргана, Кэтчер, Лисса и стражник из Торвальда с седыми усами, которого звали, как выяснилось, Добрыня — смешное имя для такого сурового воина, но он им гордился, говорил, что от деда досталось, а дед был знатным воином.

В доме было тесно, накурено, пахло потом, тревогой и крепким чаем, которым банкир потчевал гостей. На столе лежала карта, исчерченная пометками, лежали списки людей, припасов, оружия.

— Надо решать, — начал банкир без предисловий, постучав ложкой по столу. — Долина и Торвальд теперь вместе. Как жить дальше?

— Мирно, — ответил кузнец, пожимая плечами. — Работать, растить детей, пахать землю. Чего еще надо?

— А если демоны вернутся?

— Не вернутся, — сказала Моргана, и голос ее звучал уверенно, как у человека, видевшего многое. — Фон Айх был последним. Тот, кто стоял за ним, уничтожен вместе с ним.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Она посмотрела на всех своими золотыми глазами, в которых отражался огонь свечи. — Я чувствую. Я видела. Тьма ушла. Надолго.

— Надолго — это сколько?

— Лет сто. — Моргана помолчала. — Может, двести. Может, навсегда. Я не могу сказать точно, но она ушла глубоко.

В комнате повисла тишина. Люди переваривали услышанное, переглядывались, шептались.

— Тогда нам есть что строить, — сказал банкир, и в голосе его зазвучала деловая хватка человека, который знает, что делать. — Город. Общий город. Торвальд и долина вместе.

— Место есть? — спросил Добрыня, склоняясь над картой.

— Есть. — Банкир ткнул пальцем. — Вот здесь, на развилке дорог. И земля хорошая, чернозем, и река рядом, и от гор недалеко, но не под самыми склонами.

— Лес?

— Лес есть. Вон за той грядой. Сосна, береза, дуб. На сто лет хватит.

— Камень?

— Камень найдем. В горах полно. Мортус покажет, он знает эти места.

— Люди?

— Людей хватит. — Банкир обвел взглядом собравшихся. — В долине сейчас двести тридцать семь человек. В Торвальде, я знаю по переписи, еще около трехсот. Если все согласны.

— Я согласен, — кивнул кузнец.

— И я, — сказал Добрыня.

— Мы тоже, — ответил Кэтчер за себя и Лиссу.

Моргана просто кивнула.

— Тогда решено. — Банкир хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка. — Строим новый город.

Работа закипела на следующее утро.

Люди рубили лес, таскали камни, рыли землю под фундаменты. Работали все — мужчины, женщины, даже дети помогали, чем могли: носили воду, подбирали щепки, кормили работников, таскали мелкие камни. Добрыня привел своих воинов, и те тоже взялись за топоры и лопаты, сбросив доспехи.

Кэтчер работал наравне со всеми, но теперь рядом с ним чаще был не Мортус, а Лисса. Она окрепла после битвы, силы возвращались к ней, и она таскала бревна не хуже любого мужика, только покряхтывала иногда.

— Отдохни, — говорил он ей.

— Успею. — отвечала она, вытирая пот со лба. — Надо строить. Надо жить.

— Ты не железная.

— А ты?

Он усмехался и продолжал работать.

Мортус поселился в новой избе, которую ему помогли сложить за три дня всем миром. Теперь у него была своя печь, свой огород, даже маленькая мастерская, где он продолжал вырезать игрушки. Дети бегали к нему по-прежнему, и в его пустых глазах все чаще загорался огонек жизни. Он даже начал улыбаться иногда — криво, страшно, но улыбаться.

Банкир развернул бурную деятельность. Он чертил планы, считал бревна, распределял людей, ругался с поставщиками, мирил соседей. Иногда Кэтчер ловил себя на мысли, что этот толстый, суетливый человек, потерявший все в Торвальде, нашел себя здесь, в долине.

Моргана ушла через неделю.

Она стояла на околице нового города, все еще пахнущего свежей древесиной и известкой, и смотрела на восток, туда, где за холмами начинались другие земли.

— Мне пора, — сказала она, поворачиваясь к провожающим.

— Куда? — спросила Лисса, и в глазах ее блестели слезы.

— На восток. — Моргана улыбнулась. — Там еще есть Хранители. Им нужна помощь. Они одни, без поддержки.

— Ты вернешься?

— Если понадоблюсь. — Моргана обняла ее. — Вы теперь справитесь сами. У вас есть сила, есть вера, есть любовь.

Она обняла Лиссу крепко, по-матерински, пожала руку Кэтчеру, кивнула Мортусу и банкиру и ушла, растворившись в утреннем тумане, словно ее и не было.

— Она была нам как мать, — тихо сказала Лисса, глядя вслед.

— Она и была. — Кэтчер обнял ее за плечи. — Для всех нас.

Через месяц новый город стоял на развилке. Небольшой, но крепкий, с деревянными стенами, с домами, с церковью, с кузницей и даже с таверной, которую открыл банкир. Улицы были проложены ровно, колодцы выкопаны в нужных местах, амбары забиты зерном.

Назвали его просто — Надежда.

— Хорошее имя, — сказал Добрыня на открытии, поднимая кружку с пивом. — То, что нам нужно.

— То, что у нас есть, — ответил Кэтчер.

Вечером они сидели в своем доме — Кэтчер и Лисса. За окнами шумел ветер, в печи потрескивали дрова, на столе горела свеча, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Знаешь, — сказала Лисса, глядя на огонь, — я думала, что после всего этого не смогу жить спокойно.

— А теперь?

— А теперь могу. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла. — Рядом с тобой.

— Я тоже. — Он взял ее за руку. — Мы заслужили покой.

— Заработали. Кровью, слезами, битвами.

— И любовью.

Она прильнула к нему, и они сидели молча, глядя на огонь.

Где-то далеко, за горами, остались демоны, битвы, смерть. Здесь была жизнь.

И она продолжалась.

Цена свободы

Город Надежда рос не по дням, а по часам, словно сама земля благословляла усилия людей, решивших построить новую жизнь на пепелище старой.

Каждое утро начиналось с стука топоров и визга пил — новые переселенцы прибывали почти ежедневно, и каждому нужно было жилье. Сначала ставили временные землянки, чтобы пережить ночь, потом, обжившись, начинали рубить настоящие дома из бревен, которые свозили из леса. Улицы ширились, колодцев становилось больше, и вскоре город уже нельзя было назвать поселком — это был настоящий город, со своим рынком, с кузницами, с пекарнями, с лавками ремесленников.

Кэтчер с удивлением наблюдал за этой кипучей деятельностью. Еще год назад он и представить не мог, что будет жить в мире, где люди строят, а не разрушают, где смех детей звучит громче криков пытаемых, где запах свежего хлеба перебивает запах гари. Его руки, привыкшие к мечу, теперь держали топор и молоток, и это было странное, но невероятно приятное чувство.

— Ты смотришь на это как на чудо, — заметил как-то банкир, подходя к нему с кружкой свежего пива.

— А разве нет? — Кэтчер обвел рукой строящиеся дома. — Еще месяц назад здесь было пустое поле.

— Было. — Банкир усмехнулся. — А теперь город. Люди хотят жить. Это сильнее любой тьмы.

— Ты прав.

Лисса тоже изменилась. Проснувшаяся в ней сила теперь была с ней постоянно — не магия в старом понимании, а что-то другое, теплое и живое, что-то, что позволяло ей чувствовать людей глубже, понимать их боль, их радость, их надежды. К ней приходили за советом, за утешением, за помощью. И она никогда не отказывала.

— Ты стала как мать для этого города, — сказал ей как-то Кэтчер вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели на закат.

— Не как мать. — Она покачала головой, и в ее глазах отражалось золото заходящего солнца. — Как сестра. Как друг. Как та, кто прошла через то же, что и они.

— Это одно и то же.

— Нет. Мать — это та, кто дает жизнь. А я просто помогаю ее сохранить.

Она улыбнулась и поцеловала его, и в этом поцелуе было столько тепла, что Кэтчер забыл обо всех тревогах.

Мортус тоже нашел свое место. Он больше не был палачом — он стал мастером-игрушечником, и дети обожали его. В его мастерской всегда пахло деревом, смолой и стружкой, а на полках теснились деревянные звери — зайцы с длинными ушами, волки с оскаленными пастями, медведи, птицы с расправленными крыльями, даже смешные человечки в шапках.

Иногда к нему заходили взрослые — не за игрушками, а просто поговорить. И он говорил — мало, хрипло, с трудом выталкивая слова, но говорил. О прошлом, о том, что видел, о том, что понял. И люди слушали, потому что в его словах была правда — горькая, страшная, но правда.

Банкир процветал. Его таверна стала центром городской жизни — здесь обсуждали новости, заключали сделки, справляли свадьбы, отмечали дни рождения. Он был счастлив — впервые за много лет. Иногда по вечерам он садился с кружкой пива и смотрел на людей, которые смеялись, пили, пели песни, и думал о том, как странно устроена жизнь.

Но покой длился недолго. В этом мире покой — всегда лишь передышка перед новой бурей.

Однажды утром, в самом начале весны, когда снег уже начал таять, с крыш закапало, а на проталинах показалась первая зеленая трава, в город пришел человек.

Он был стар — очень стар, старше, чем может быть живой человек. Изможден до состояния скелета, одет в лохмотья, которые когда-то были дорогой одеждой. Шел с востока, оттуда, куда ушла Моргана. И вид у него был такой, что люди шарахались в стороны, крестились и шептали молитвы.

— Где Ловец? — спросил он хрипло, останавливаясь на главной площади. — Где та, что светится?

Его привели к Кэтчеру. Старик едва стоял на ногах, его трясло, но глаза горели лихорадочным огнем.

— Кто ты? — спросил Кэтчер, вглядываясь в его лицо.

— Я был с Морганой. — Старик закашлялся так сильно, что согнулся пополам. Ему дали воды, он отпил и продолжил: — Она послала меня. Сказала: иди, предупреди.

— О чем?

— Тьма возвращается. — Старик схватил его за руку костлявыми пальцами с такой силой, что Кэтчер удивился. — Не та, что была. Другая. Сильнее. Древнее.

— Где Моргана?

— Там. — Он махнул рукой на восток, в сторону лесов. — Держит оборону. Одна. Сказала, что если не вернется через три дня... значит, не вернется никогда.

Кэтчер и Лисса переглянулись. В глазах ее он увидел то, что чувствовал сам — страх и решимость одновременно.

— Сколько у нас времени?

— Мало. — Старик закашлялся. — Очень мало. Дни. Может, часы.

Лисса шагнула вперед, и в ее глазах вспыхнул золотой свет.

— Я пойду.

— Нет. — Кэтчер схватил ее за руку.

— Она одна. — Лисса вырвалась. — Она наша мать. Она спасла нас. Теперь наш черед.

— Я знаю. — Он посмотрел ей в глаза. — Но если ты пойдешь и не вернешься, мы все погибнем. Город погибнет.

— А если я не пойду, она погибнет.

— Она знала, на что шла. Она Хранительница. Тысячи лет.

— Я тоже Хранительница.

Лисса вырвала руку и пошла в дом — собираться.

Сборы были быстрыми. Кэтчер понимал, что спорить бесполезно, что если Лисса что-то решила, переубедить ее невозможно. Поэтому он просто взял меч, проверил, хорошо ли наточен клинок, и пошел следом.

— Ты куда? — спросила Лисса, увидев его с мечом.

— С тобой.

— Это не твоя война.

— Ты — моя война. — Он посмотрел ей в глаза. — Всегда была и всегда будет.

Она посмотрела на него долгим взглядом и кивнула.

Мортус тоже вышел из своей мастерской — с топором в руках, с сумкой за плечами. Он молча встал рядом.

— Ты? — удивился Кэтчер.

— Я. — Мортус кивнул. — Долг.

— Какой долг?

— Она простила меня. — Мортус посмотрел в сторону востока. — Я должен.

Банкир суетился вокруг, совал им узелки с едой, фляги с водой, теплые носки, крестил на дорогу, причитал.

— Возвращайтесь, — повторял он снова и снова. — Обязательно возвращайтесь. Город без вас не выживет.

— Вернемся, — пообещала Лисса. — Мы теперь здешние. У нас дом.

Они ушли на восток, туда, где за лесами начинались чужие земли, где жили другие люди, другие Хранители, другие тени.

Дорога была тяжелой. Снег в лесу еще не сошел, лежал глубокими сугробами, приходилось проваливаться по колено, обходить опасные места, карабкаться через овраги, переходить замерзшие ручьи. Но они шли быстро, почти не останавливаясь, только изредка присаживались перевести дух.

— Сколько еще? — спросил Кэтчер у старика, который, несмотря на возраст, держался молодцом.

— К вечеру будем, — ответил тот. — Если успеем.

— А если не успеем?

— Тогда будем хоронить.

Лисса шла молча, сосредоточенно, и Кэтчер чувствовал, как от нее исходит тепло — то самое, золотое, которое проснулось после битвы с фон Айхом. Оно грело, придавало сил.

На второй день, когда солнце уже клонилось к закату, они увидели дым.

Он поднимался над лесом черным, густым столбом — там горело что-то большое, может, целая деревня, может, лагерь.

— Там, — сказал старик, указывая дрожащей рукой. — Ее лагерь. Где она держала оборону.

Они побежали.

Лагерь был уничтожен. Полностью, до основания. Палатки сгорели дотла, оставив после себя только черные пятна на снегу. Тела лежали вперемешку — люди и демоны, свои и чужие. Кровь залила снег, превратив его в багровое месиво, которое уже начало подтаивать.

— Моргана! — закричала Лисса, бросаясь вперед. — Моргана, где ты?!

Тишина. Только ветер шумел в ветвях да где-то каркали вороны.

Они бросились искать. Кэтчер переворачивал тела, вглядываясь в лица, Лисса звала, Мортус осматривал окрестности, заглядывал в овраги, под кусты.

— Здесь! — крикнул вдруг палач, и в его голосе впервые за долгое время прозвучали живые ноты.

Они подбежали.

Моргана лежала под огромной старой сосной, привалившись спиной к стволу. Она была вся в крови, одежда висела клочьями, обнажая страшные раны, но глаза были открыты и смотрели на них — золотые, спокойные, почти счастливые.

— Жива, — выдохнула Лисса, падая рядом на колени и хватая ее за руку.

— Жива, — прошептала Моргана, и в ее голосе слышалась улыбка. — Еле-еле.

— Что случилось?

— Тьма. — Моргана закашлялась, и на губах выступила кровь. — Другая. Сильнее. Она шла за мной. Знала, что я здесь.

— Где она сейчас?

— Ушла. — Моргана покачала головой. — Но вернется. Скоро.

— Мы вытащим тебя. — Лисса попыталась поднять ее, но Моргана остановила.

— Не надо. — Она сжала ее руку. — Я свое отжила. Тысячи лет. Хватит.

— Нет!

— Да. — Моргана улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, сколько не вместила бы никакая магия. — Я хочу покоя. Я заслужила.

— Не говори так.

— Слушай. — Моргана сжала ее пальцы с неожиданной силой. — Ты сильнее, чем думаешь. Твоя мать знала. Я знаю. Ты справишься.

— С чем?

— Со всем. — Моргана перевела взгляд на Кэтчера. — Береги ее.

— Буду. — Голос Кэтчера дрогнул.

— Знаю.

Она закрыла глаза и затихла. Рука ее безжизненно упала на снег.

Лисса закричала — страшно, пронзительно, на одной ноте, и золотой свет вырвался из ее рук, озарив лес, небо, весь мир. Он бил вверх, пронзая тучи, разгоняя тьму, освещая все вокруг.

А когда свет погас, Морганы не стало. Только золотой пепел на снегу, медленно тающий, уходящий в землю.

Они похоронили ее там же, под деревом. Кэтчер вырыл могилу мечом — глубокую, чтобы звери не добрались, чтобы никто не потревожил покой. Лисса положила в нее горсть золотого пепла, завернутого в чистую ткань.

— Прощай, мать, — прошептала она. — Спасибо за все. За жизнь, за силу, за веру.

Мортус стоял рядом, опустив голову. По его щекам текли слезы — первые за много лет.

Они пошли обратно в Надежду. Молчаливые, скорбные, но живые.

Дорога назад показалась длиннее. Ноги увязали в снегу, силы уходили, но они шли, потому что нужно было идти.

Город встретил их тишиной. Люди выходили на улицы, смотрели на них с надеждой и тревогой, но никто не решался спросить первым.

— Моргана? — спросил наконец банкир, подходя ближе.

— Погибла, — ответил Кэтчер. — Геройски. Спасая других.

Люди склонили головы. Кто-то заплакал, кто-то перекрестился.

Вечером они сидели в доме — Кэтчер, Лисса, Мортус, банкир. На столе горела свеча, отбрасывая пляшущие тени на стены.

— Она говорила, что тьма вернется, — сказала Лисса, глядя на огонь. — Другая. Сильнее. И она идет сюда.

— Мы встретим, — ответил Кэтчер.

— Как?

— Вместе.

— Этого мало.

— Больше у нас ничего нет.

Она посмотрела на него и кивнула.

— Значит, будем драться.

— Будем.

— До последнего.

— До последнего.

За окнами шумел ветер, начиналась новая метель.

Начиналась новая война.

Но они были готовы.

Последний бой

Весна в этом году запаздывала.

Март выдался холодным, снежным, с ветрами, которые выли в печных трубах так жалобно, словно души всех погибших собрались под окнами и просились внутрь, искали тепло, искали покой, искали забвения. Люди в Надежде жались к печам, кутались в тулупы и овчины, грели озябшие руки у огня и слушали, как завывает непогода за стенами.

Кэтчер этих завываний не боялся. Он слышал и не такое — крики пытаемых в застенках Трибунала, предсмертные хрипы сжигаемых на кострах, вой демонов во время битв. Ветер был просто ветром, даже когда выл особенно жутко.

Он стоял у окна и смотрел, как метель заметает улицы, заметает следы, заметает прошлое. Снег падал густыми хлопьями, и в этом белом месиве тонули дома, заборы, деревья. Город словно исчезал, растворялся в белой мгле.

За его спиной, на кровати, спала Лисса. Последние дни она почти не отдыхала — готовилась, тренировалась, училась управлять силой, которую оставила ей Моргана. Она уходила в лес одна, возвращалась затемно, уставшая, но довольная.

Сила эта была особенной. Не магия в старом понимании, не дар Хранительницы, доставшийся от матери, а что-то новое, родившееся из соединения света матери и света Морганы, из их жертвы, из их любви. Лисса теперь светилась даже во сне — слабо, едва заметно, но Кэтчер видел это свечение, видел, как золотистый ореол окутывает ее тело, согревает, защищает.

— Ты опять не спишь? — раздался сзади сонный голос. Лисса приподнялась на локте, глядя на него.

— Не сплю.

— Иди сюда.

Он лег рядом, обнял ее, прижал к себе. Она была теплой, живой, настоящей. От нее пахло травами, дымом и чем-то еще — тем самым светом, который теперь жил в ней.

— Страшно? — спросила она, кладя голову ему на грудь.

— Нет.

— Врешь. — Она улыбнулась. — Я же чувствую.

— Немного. — Он погладил ее по волосам. — Всегда немного страшно перед боем.

— Я тоже боюсь. — Она прильнула к нему. — Но когда ты рядом, легче.

— Я всегда буду рядом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она поцеловала его и снова уснула, доверчиво прижимаясь к нему.

А Кэтчер лежал с открытыми глазами и думал о том, что сказала Моргана перед смертью. "Тьма возвращается. Другая. Сильнее". Что это значит? Что за тьма может быть сильнее той, что они уже победили? Сильнее Вельзена, сильнее Хозяина Бездны, сильнее фон Айха?

Ответ пришел через три дня.

Утром, когда метель наконец стихла, небо прояснилось, и солнце пробилось сквозь тучи, заливая город золотым светом, дозорные прибежали с востока. Они бежали так, словно за ними гнались все демоны ада, падали в снег, поднимались и снова бежали, размахивая руками, крича что-то нечленораздельное.

— Тьма! — наконец разобрал Кэтчер их крики. — Тьма идет! С востока! Большая тьма!

Кэтчер выскочил из дома, на ходу застегивая ремень с мечом, набрасывая плащ. Лисса бежала рядом, и в глазах ее горел золотой свет — уже не слабый, а уверенный, сильный.

На валах уже собирались люди. Добрыня выстраивал своих воинов в боевые порядки, раздавал последние указания. Кузнец раздавал оружие — мечи, топоры, копья, луки со стрелами. Банкир подсчитывал припасы, проверял, хватит ли стрел, хватит ли еды, если осада затянется.

А с востока, со стороны леса, надвигалась тьма.

Она была не такой, как раньше. Не черной, не серой, а багровой, как закат перед страшной бурей, как цвет запекшейся крови. И в этой багровой мгле чувствовалась такая древняя, такая чудовищная сила, что у людей подкашивались ноги, а сердца сжимались от необъяснимого ужаса.

— Что это? — спросил Добрыня, бледнея под своими седыми усами.

— Не знаю, — ответил Кэтчер, вглядываясь в приближающуюся мглу. — Но это хуже, чем фон Айх. Намного хуже.

— Мы справимся?

— Должны. У нас нет выбора.

Тьма приближалась. Теперь можно было разглядеть в ней очертания — огромные фигуры, выше самых высоких деревьев, с горящими глазами, с длинными когтистыми лапами, с пастями, полными острых зубов. Они шли медленно, но неотвратимо, как сама смерть, и каждый их шаг отдавался дрожью в земле.

Лисса вышла вперед, встала на самом краю вала, подняла руки. Золотой свет ударил из ее ладоней мощным потоком, осветив все поле перед городом, разгоняя багровую мглу.

— Стойте! — крикнула она, и голос ее, усиленный светом, прокатился над равниной, как раскат грома. — Именем всех, кто погиб, защищая этот мир, именем моей матери, именем Морганы, именем каждого, кто отдал жизнь за свободу — стойте!

Тьма остановилась.

Из нее вышел человек. Вернее, существо, похожее на человека. Высокий, худой, с длинными седыми волосами, развевающимися на несуществующем ветру, и глазами, в которых горело багровое пламя, такое же, как сама тьма. Он был стар — невероятно стар, старше, чем может быть живое существо, — и в то же время в его облике чувствовалась чудовищная сила, не знающая возраста.

— Ты, — сказал он, глядя на Лиссу, и голос его прозвучал как скрежет миллионов камней. — Та, что светится.

— Кто ты? — крикнула Лисса, не опуская рук.

— Я — тот, кто был до всего. — Он развел руками, и тьма за его спиной заколыхалась. — До людей, до демонов, до богов. До света и тьмы. Я — Первый.

— Чего ты хочешь?

— Мира. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была вечность. — Полного и окончательного. Тишины, в которой не будет ни криков, ни боли, ни страха.

— Ты хочешь убить всех.

— Я хочу освободить всех. — Он шагнул ближе. — Смерть — это свобода. Вы, люди, цепляетесь за жизнь, как за последнюю соломинку. А я предлагаю покой.

— Нам не нужен такой покой.

— Выбора нет. — Он покачал головой. — Я пришел за вами. За тобой, светящаяся. И за ним, — он кивнул на Кэтчера, — убийцей моих слуг.

— Мы не пойдем.

— Выбора нет, — повторил он.

И махнул рукой.

Тьма ринулась в атаку.

Бой начался.

Тьма ринулась в атаку, и земля содрогнулась под ногами тысяч тварей.

Багровая мгла накрыла поле перед городом, и в ней, как в кошмарном сне, замелькали силуэты — огромные, чудовищные, с горящими глазами и длинными когтями, с пастями, полными острых зубов, с телами, покрытыми чешуей, которая отливала металлом в багровом свете. Они бежали молча, без криков, без воя, и от этого молчания кровь стыла в жилах сильнее, чем от любых звуков. Слышен был только топот тысяч лап, от которого вибрировала земля, да тяжелое дыхание самих защитников.

— Держать строй! — закричал Кэтчер, поднимая меч. Голос его прозвучал над полем, как набат. — Лучники, пли!

Тысячи стрел взметнулись в воздух, заслонили небо и обрушились на наступающую тьму. Но твари даже не замедлились — стрелы вонзались в них, но не причиняли вреда, просто таяли в багровом свечении, растворялись, не оставляя даже ран.

— Мечи к бою! — крикнул Добрыня, выходя вперед со своим огромным мечом. — Принять на щиты! Не пропускать!

Первая волна демонов врезалась в укрепления. Удар был такой силы, что многие воины попадали с валов, не удержавшись на ногах. Бревна трещали, колья ломались, земляные насыпи осыпались. Началась рукопашная — страшная, кровавая, безжалощная, какая бывает только в последнем бою, когда отступать некуда.

Кэтчер рубился не переставая. Меч в его руках пел смертельную песню, разрубая тварей, разбрасывая их в стороны. Он бил наотмашь, колол, резал, и каждое движение было выверенным, точным, смертоносным. Двадцать лет в Трибунале, годы охоты на демонов — все это не прошло даром. Он чувствовал каждое движение врага, предугадывал удары, уворачивался и контратаковал с той скоростью, которой мог позавидовать любой молодой воин.

Рядом с ним Мортус работал топором с удивительной для его возраста скоростью и силой. Палач, кажется, обрел второе дыхание — он крушил черепа демонов, отрубал конечности, пробивал грудные клетки. Его топор взлетал и опускался в ритме, от которого твари шарахались. В его пустых глазах горел огонь — огонь искупления, огонь надежды, огонь жизни.

— Держись, старик! — крикнул ему Кэтчер, отбиваясь от очередной твари.

— Держусь! — прохрипел Мортус в ответ, и это были едва ли не первые слова, сказанные им в бою за многие годы. — Я с тобой!

Добрыня со своими воинами держал центр. Они бились молча, сосредоточенно, как и подобает профессиональным воинам, для которых битва — ремесло. Их мечи взлетали и опускались в едином ритме, и демоны отступали перед этим ритмом, разбивались об эту стену стали и мужества.

— Не отступать! — кричал Добрыня, сам находясь в самой гуще боя. — За Надежду! За жизнь!

Кузнец крушил тварей своим огромным молотом. Каждый удар отправлял в небытие сразу нескольких врагов, и вокруг него росла гора трупов. Он работал как машина, не зная усталости, и даже когда получил страшную рану в плечо, продолжал бить, пока не упал замертво, сраженный сразу тремя тварями.

Кэтчер видел это, но не мог помочь — сам едва справлялся с натиском.

Лисса стояла на башне, возвышающейся над городом, и била золотым светом. Она целилась в самые густые скопления врагов, и там, куда попадал свет, демоны рассыпались прахом, даже не успевая закричать. Она работала методично, экономя силы, понимая, что бой может быть долгим, понимая, что каждый удар должен быть точен.

— Лисса! — крикнул снизу банкир, который таскал стрелы, подносил воду раненым, перевязывал искалеченных. — Их слишком много! Мы не справляемся!

— Вижу! — ответила она, посылая очередной золотой луч в самую гущу врагов. — Держитесь! Еще немного!

Но силы были неравны. Слишком неравны.

Тьма наступала волнами, и каждой волны хватало, чтобы убить еще несколько защитников. Люди падали один за другим, и их место занимали новые, но и они падали. Кровь заливала землю, смешиваясь с черной слизью демонов, и в этом месиве уже нельзя было разобрать, где свои, где чужие.

Кэтчер видел, как падает молодой парень, которого он учил держать меч всего неделю назад. Парень успел убить трех демонов, прежде чем четвертый снес ему голову. Видел, как кузнец, получив страшную рану, продолжает бить молотом, пока не падает замертво, успев перед смертью прихватить с собой еще пятерых. Видел, как Добрыня, истекая кровью из десятка ран, все еще командует своими воинами, все еще держит строй.

— Держаться! — кричал он. — Держаться, братья! Мы не отдадим им наш город!

Но Кэтчер видел, что долго им не продержаться. Слишком много демонов, слишком мало людей. Еще час — и все будет кончено.

И тогда случилось то, чего никто не ожидал.

С запада, со стороны гор, пришла помощь.

Тысячи людей — воины в сверкающих доспехах на могучих конях, лучники на быстрых лошадях, крестьяне с топорами и вилами, женщины с ножами и косами, даже дети с рогатками и камнями — вышли из-за холмов и ударили во фланг тьме. Они шли плотной стеной, и над ними развевались знамена — разных городов, разных земель, разных народов.

— Кто это? — выдохнул Добрыня, вытирая кровь с лица и не веря своим глазам.

— Надежда, — ответил Кэтчер, и в голосе его зазвучала сталь. — Весь мир. Вся надежда этого мира.

Это были люди из других поселений, из других долин, из других городов, о существовании которых Кэтчер даже не подозревал. Они услышали о битве, о последнем бое с тьмой, и пришли. Не по приказу, не за деньги, не за славу — просто потому, что не могли остаться в стороне, когда решалась судьба всего, что им дорого.

— За Надежду! — закричал кто-то из них, поднимая меч.

— За жизнь! — подхватили тысячи голосов, и этот крик прокатился над полем, как гром.

— За свободу! — заревел Добрыня, бросаясь в атаку.

Бой закипел с новой силой. Теперь силы почти сравнялись, а потом и вовсе перевесили на сторону людей. Люди бились с удвоенной энергией, чувствуя поддержку, чувствуя, что они не одни, что весь мир с ними.

Кэтчер пробивался сквозь строй демонов к тому месту, где стоял Первый. Тот наблюдал за битвой с каменным лицом, и только багровые глаза горели ненавистью и удивлением — он не ожидал, что люди способны на такое единство.

— Лисса! — крикнул Кэтчер, прорубаясь сквозь очередную волну врагов. — Бей по нему! Сейчас!

Лисса собрала весь свет, какой только могла — все тепло матери, всю силу Морганы, всю свою веру, всю любовь к Кэтчеру, ко всем этим людям, к самой жизни — и ударила.

Золотая молния врезалась в Первого. Он закричал — страшно, пронзительно, так, что заложило уши у всех на поле боя, так что люди падали, зажимая уши, так что демоны заметались в панике. Тьма вокруг него зашипела, задымилась, но держалась, обволакивала его, защищала.

— Мало! — проревел он, и голос его прокатился над полем, как обвал. — Слабо! Я вечен!

— Тогда вместе! — крикнула Лисса, и в голосе ее звучала такая сила, что даже демоны попятились.

Она спрыгнула с башни — и не упала, а полетела, поддерживаемая золотым светом, который теперь струился из каждой поры ее тела. Она летела над полем боя, над головами сражающихся, над горами трупов, и от одного ее вида демоны шарахались в стороны, рассыпались в прах, не выдерживая этого света.

Она приземлилась рядом с Кэтчером. Свет окутывал их обоих, соединял, делал одним целым.

— Вместе, — сказала она.

— Всегда вместе.

Они подошли к Первому. Тот смотрел на них с ненавистью и страхом — впервые за свою бесконечную жизнь он испугался по-настоящему.

— Вы не можете меня убить, — прошипел он, пятясь. — Я был до всего. Я буду после всего.

— Ты был вечен, — ответила Лисса, и голос ее звучал как набат. — Пока не встретил нас.

Они ударили одновременно. Кэтчер — мечом, в который Лисса вложила часть своего света. Лисса — всем своим существом, всей силой, что была в ней.

Удар был такой силы, что земля разверзлась под ногами, небо пошло трещинами, а тьма взорвалась миллионами осколков, которые рассыпались по полю и растаяли, не долетев до земли.

Первый закричал в последний раз — так, что горы содрогнулись, — и начал распадаться. Сначала доспехи, потом плоть, потом кости — все превращалось в багровую пыль, которую тут же смывало золотым светом, которая исчезала, не оставляя следа.

— Я вернусь, — прошептал он перед тем, как исчезнуть совсем. — Я всегда возвращаюсь.

— Не в этот мир, — ответила Лисса. — Никогда.

Он исчез.

Демоны, оставшись без предводителя, без источника своей силы, заметались, потеряли строй и начали разбегаться кто куда. Люди преследовали их, рубили, не давали уйти, пока последняя тварь не исчезла в лесах, пока поле не очистилось от тьмы.

К вечеру битва закончилась.

Кэтчер стоял посреди поля, усеянного телами, и не верил, что они выжили. Рядом с ним стояла Лисса, обессиленная, бледная как мел, но живая. Свет в ней почти погас — осталась только легкая дымка, как утренний туман.

Подошел Мортус, опираясь на топор, весь в крови — своей и чужой, — но с улыбкой на лице. В его пустых глазах впервые за много лет был свет.

Подошел Добрыня, поддерживая раненого товарища, но сам держался молодцом, несмотря на десяток ран.

Подошел банкир, перепачканный, чумазый, но счастливый до слез.

Подходили другие — те, кто выжил, кто уцелел, кто прошел через этот ад. Они собирались вокруг, смотрели на Кэтчера и Лиссу с благодарностью, с надеждой, с любовью.

— Мы победили, — сказал кто-то.

— Да, — ответил Кэтчер. — Мы.

Над полем боя вставало солнце. Настоящее, яркое, теплое, такое, каким они не видели его много лет.

Новая жизнь начиналась.

Цена победы

Утро после битвы наступило тихое и ясное.

Солнце поднималось над горами медленно, величественно, заливая поле боя золотым светом, в котором даже кровь не казалась такой страшной, даже тела погибших — не такими мертвыми. Где-то в лесах пели птицы, не подозревая о том, что произошло этой ночью, и этот птичий щебет звучал невероятно мирно после всего пережитого ужаса.

Кэтчер стоял на том самом месте, где вчера бился с Первым. Земля здесь была черной, выжженной, покрытой трещинами, но сквозь эти трещины уже пробивалась зеленая трава — жизнь брала свое, несмотря ни на что.

Рядом стояла Лисса. Она почти не спала эту ночь — сидела у костра, глядела на огонь и думала о чем-то своем. Свет в ней почти погас, осталась только легкая дымка, но Кэтчер знал — это ненадолго. Сила вернется, когда понадобится.

— Красиво, — сказала она тихо, глядя на восход.

— Что?

— Все. — Она обвела рукой поле. — Солнце, горы, небо. Даже эта черная земля. Красиво.

— Ты странная.

— Я уставшая.

Он обнял ее, прижал к себе.

— Пойдем. Надо хоронить погибших.

Подсчет потерь занял весь день.

Тысячи людей погибли в этой битве. Воины Добрыни, крестьяне из соседних деревень, женщины, взявшие в руки оружие, даже дети, которые не убежали, а остались помогать. Их тела складывали в ряд за рядом, и конца этому ряду не было видно.

Банкир ходил с листом бумаги, записывал имена, плакал, вытирал глаза рукавом, но продолжал записывать. Он считал своим долгом сохранить память о каждом.

Добрыня сидел на пеньке, перевязывая раны. Он потерял половину своих воинов и молчал, глядя в одну точку. Иногда к нему подходили, пытались заговорить, но он только отмахивался.

Мортус помогал таскать тела. Он делал это молча, сосредоточенно, и в его глазах была такая глубокая печаль, какой Кэтчер никогда раньше не видел.

— Тяжело? — спросил он, подходя.

— Тяжело, — ответил Мортус. — Очень.

— Ты не привык? Столько лет в Трибунале...

— Там были чужие. — Мортус покачал головой. — А здесь — свои.

Кэтчер кивнул. Он понимал.

К вечеру подсчеты закончились. Банкир подошел к ним с мокрым от слез лицом.

— Две тысячи триста семнадцать, — сказал он. — Две тысячи триста семнадцать человек. Я посчитал.

— Много, — тихо сказала Лисса.

— Очень много.

— Но они спасли мир.

— Да. — Банкир кивнул. — Спасли.

Похороны решили проводить на следующее утро. За один день выкопать столько могил было невозможно, и Кэтчер распорядился сделать одну большую братскую могилу за городом, на пригорке, откуда открывался вид на долину.

— Они достойны быть вместе, — сказал он. — Они сражались вместе. Пусть и лежат вместе.

Никто не спорил.

Всю ночь горели костры. Люди не спали — сидели у огня, вспоминали погибших, рассказывали о них, плакали. Где-то пели песни — грустные, протяжные, похоронные.

Кэтчер сидел у одного из костров вместе с Лиссой, Мортусом и банкиром. Молчали. Слишком много было сказано, слишком много пережито.

— Знаешь, — нарушил тишину банкир, — я думал, что после всего этого буду счастлив.

— А ты не счастлив? — спросила Лисса.

— Не знаю. — Он покачал головой. — С одной стороны — мы победили. Тьма ушла. Можно жить. С другой... столько смертей. Столько людей, которых уже не вернуть.

— Это называется цена, — ответил Кэтчер. — Цена свободы.

— Дорогая цена.

— Всегда дорогая.

Утром начались похороны.

Тысячи людей выстроились вдоль дороги, ведущей к братской могиле. Гробы несли на плечах — по очереди, потому что не хватало рук. Священник читал молитвы, но голос его тонул в плаче и причитаниях.

Лисса стояла в первом ряду, бледная, но спокойная. Она прощалась с каждым мысленно, благодарила за жизнь, за свободу.

Кэтчер сжимал ее руку и думал о том, что все могло быть иначе. Что они могли не выжить. Что он мог потерять ее.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она. — Я тоже.

Когда последнее тело опустили в землю и насыпали холм, люди начали расходиться. Кто-то возвращался в город, кто-то в свои деревни, кто-то просто уходил в никуда, потому что их дома были разрушены.

Добрыня подошел к Кэтчеру.

— Я ухожу, — сказал он.

— Куда?

— В Торвальд. Там мои люди. Надо восстанавливать.

— Ты вернешься?

— Если позовете.

— Позовем.

Они обнялись на прощание.

Мортус тоже собрался уходить. Он стоял с узелком в руках и смотрел на город.

— Ты куда? — спросил Кэтчер.

— В лес. — Мортус кивнул на восток. — Хочу побыть один.

— Вернешься?

— Не знаю. — Он помолчал. — Может быть.

— Ты всегда можешь вернуться.

Мортус кивнул и ушел, не оглядываясь.

Банкир смотрел ему вслед.

— Странный он, — сказал он.

— Нет, — ответила Лисса. — Он просто ищет покой. Как и все мы.

Они остались втроем — Кэтчер, Лисса и банкир. Смотрели на заходящее солнце, на братскую могилу, на пустеющий город.

— Что теперь? — спросил банкир.

— Жить, — ответил Кэтчер.

— Просто жить?

— Просто жить.

Лисса улыбнулась и взяла его за руку.

— Это хорошо, — сказала она. — Это самое главное.

После похорон прошла неделя. Город slowly возвращался к жизни, хотя слово "медленно" не совсем точно описывало то, что происходило. Люди, пережившие битву, выжившие в этом аду, постепенно выходили из оцепенения, в которое их погрузила потеря близких, и брались за работу. Они начинали строить заново — свои дома, свои судьбы, свою надежду.

Стук топоров и визг пил снова наполнили воздух, и эти звуки были лучше любой музыки, любого хорала, любой молитвы. Они означали, что жизнь продолжается, что смерть не победила, что люди не сдались. Каждый удар топора был ударом по тьме, каждое новое бревно — шагом в будущее.

Кэтчер работал не покладая рук. Он вставал с рассветом и падал с ног затемно. Он помогал восстанавливать дома, рубил бревна, таскал камни, рыл землю под новые фундаменты. Руки его стерлись в кровь, спина ныла, плечи горели огнем, но он не останавливался. Работа помогала не думать о том, что было, не вспоминать лица погибших, не считать потери, которые уже никогда не восполнить.

— Ты себя убьешь так, — сказала Лисса однажды вечером, видя, как он падает от усталости.

— Не убью, — ответил он. — Я крепкий.

— Крепкие тоже ломаются.

— Значит, буду чинить.

Она вздохнула, села рядом, положила голову ему на плечо. От нее пахло травами, дымом и тем неуловимым светом, который теперь жил в ней постоянно.

— Я волнуюсь за тебя, — сказала она тихо.

— Не надо. Я в порядке.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда.

Лисса работала рядом с ним. Сила в ней почти погасла после той последней битвы, но она все еще светилась — слабо, едва заметно, особенно по вечерам, когда солнце садилось за горы. Люди тянулись к ней, искали утешения, и она давала его — словом, взглядом, простым прикосновением. Она выслушивала их истории, плакала вместе с ними, находила слова, которые могли успокоить.

— Ты стала как мать для этого города, — сказал ей как-то банкир, когда они сидели вечером у костра.

— Я уже слышала это, — улыбнулась она.

— Это правда. Ты — его душа.

— Я просто делаю то, что должна. То, чему меня научили.

— Мать?

— И Моргана. И Кэтчер. И все вы.

Банкир за эти дни сильно изменился. Он похудел, осунулся, потерял ту вечную суетливость, которая была его отличительной чертой. Но в глазах его появилась какая-то новая глубина, какая-то мудрость, которой раньше не было. Он больше не бегал, не суетился, не раздавал указания налево и направо. Он делал все спокойно, размеренно, с достоинством человека, познавшего цену жизни.

— Я решил, — сказал он однажды вечером, когда они сидели у костра втроем.

— Что? — спросил Кэтчер.

— Построить храм. На том холме, где братская могила. В память о погибших.

— Хорошая мысль.

— Я уже говорил с людьми. Многие согласны помочь. Кто камнем, кто лесом, кто работой.

— Мы поможем, — сказала Лисса. — Чем сможем.

Строительство храма началось через неделю.

Работали все — мужчины таскали камни из ближайших карьеров, женщины мешали раствор, носили воду, кормили работников. Даже дети помогали — подносили мелкие камни, подавали инструменты, бегали с поручениями. Это было общее дело, объединяющее всех.

Кэтчер взял на себя самую тяжелую работу — кладку фундамента. Он ворочал валуны, которые иной мужик и с места не сдвинул бы, и делал это с какой-то яростной радостью. Каждый камень, положенный им, был памятником погибшим.

— Ты чего так надрываешься? — спросила Лисса, подходя с кружкой воды.

— Надо, — ответил он, вытирая пот со лба. — Они заслужили.

— Кто?

— Все, кто погиб. — Он кивнул на холм, где темнела братская могила. — Чтобы память о них была вечной. Чтобы дети и внуки приходили и помнили.

Она посмотрела на него долгим взглядом и ничего не сказала. Только погладила по щеке и пошла дальше помогать.

Мортус вернулся через две недели.

Он вышел из леса такой же молчаливый, как и уходил, но в глазах его появилось что-то новое — спокойствие, умиротворение, которых раньше не было. Он подошел к строящемуся храму, постоял, посмотрел на работу, на людей, на холм.

— Помочь? — спросил он.

— Помоги, — ответил Кэтчер, даже не оборачиваясь.

И Мортус взялся за работу. Он оказался умелым мастером — видно, в прошлой жизни, задолго до Трибунала, он занимался строительством или плотницким делом. Его руки, привыкшие к топору палача, теперь ловко управлялись с камнем и деревом, и работа спорилась у него так, что диву давались.

— Ты где научился? — спросил как-то Кэтчер.

— В молодости. — Мортус пожал плечами. — До всего. До Трибунала. До того, как стал тем, кем стал.

— Хорошо умеешь.

— Стараюсь. В первый раз за много лет стараюсь по-настоящему.

К осени храм был готов.

Небольшой, но красивый, сложенный из светлого камня, с высокими узкими окнами и стройной колокольней, уходящей в небо. Внутри горели свечи, пахло ладаном, деревом и воском. На стенах еще не было фресок, но их обещали написать художники к весне.

На открытие собрался весь город. Люди стояли на холме, глядя на храм, на братскую могилу, на долину внизу, где уже поднимались новые дома. Тысячи людей — те, кто выжил, кто потерял близких, кто строил новую жизнь.

Священник отслужил торжественную службу, помянул погибших поименно — всех, кого удалось вспомнить. Плакали женщины, молчали мужчины, дети прижимались к родителям, не до конца понимая, что происходит.

После службы банкир подошел к Кэтчеру и Лиссе. Он был в новом костюме, при галстуке, но глаза его были мокрыми от слез.

— Я хочу вас попросить, — сказал он.

— О чем? — спросил Кэтчер.

— Будьте хранителями этого храма. Не в церковном смысле — в человеческом. Чтобы люди знали, что есть те, кто помнит. Те, к кому можно прийти.

— Мы и так помним, — ответила Лисса.

— Я знаю. Но если будет место... люди будут приходить, искать утешения, искать смысл. Вы умеете давать его.

Кэтчер посмотрел на Лиссу. Та кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Будем.

Зима прошла тихо и мирно — насколько это было возможно после всего пережитого.

Снег укрыл город, храм, братскую могилу белым пушистым одеялом. Люди сидели по домам, грелись у печей, вспоминали прошлое и строили планы на будущее. Кэтчер и Лисса жили в своем доме, работали по хозяйству, любили друг друга.

Мортус поселился в сторожке при храме. Он топил печь, следил за порядком, встречал редких посетителей, которые приходили помолиться или просто посидеть в тишине. Дети иногда прибегали к нему — за игрушками, за сказками, за теплом. И он давал им все это, не жалея.

Банкир процветал. Его таверна работала без остановки, люди приходили греться, общаться, забывать о войне, слушать музыку. Он был счастлив — впервые за много лет.

Весной, когда снег растаял, зазвенели ручьи и показалась первая зеленая трава, Лисса сказала Кэтчеру то, чего он ждал, но боялся услышать.

— Я беременна, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. Руки ее дрожали.

Он замер. Потом улыбнулся — впервые за долгое время широко, открыто, счастливо.

— Правда?

— Правда.

Он обнял ее, прижал к себе, закружил.

— Это чудо, — прошептал он.

— Это жизнь. — Она смеялась и плакала одновременно. — Просто жизнь.

Они стояли на холме, у храма, глядя на долину. Внизу кипела работа — люди строили новые дома, прокладывали улицы, сажали сады. Город рос на глазах.

— Как назовем? — спросил он.

— Если мальчик — Кэтчером.

— Я не хочу, чтобы он повторял мою судьбу.

— Он не повторит. — Она посмотрела на него. — Он будет другим. У него будут другие учителя.

— А если девочка?

— Морганой. — Лисса улыбнулась. — В честь матери.

— В честь обеих матерей.

— Да.

Он поцеловал ее.

Ветер шевелил волосы, солнце грело спины, внизу звенели детские голоса, стучали топоры, пели птицы.

Жизнь продолжалась.

И она была прекрасна.

Навеки вместе

Прошло пять лет.

Город Надежда неузнаваемо изменился. От маленького поселка, каким он был сразу после великой битвы, не осталось и следа. Теперь это был настоящий город — с мощеными булыжником улицами, с двух- и трехэтажными каменными домами, с просторной рыночной площадью, где по выходным кипела торговля, с двумя храмами — старым, на холме, где покоились погибшие, и новым, в центре города, с высокой колокольней, откуда открывался вид на всю долину.

Город рос не по дням, а по часам. Люди приходили отовсюду — из Торвальда, который slowly восстанавливался после войны, из других городов и селений, разоренных демонами, из дальних земель, о существовании которых раньше и не слышали. Здесь они находили покой, работу, надежду на новую жизнь. Никого не спрашивали о прошлом, не клеймили за грехи, не жгли на кострах. Здесь просто давали землю, помогали строить дом, кормили первое время.

Кэтчер сидел на крыльце своего дома — уже не той маленькой избушки, с которой они начинали, а добротного двухэтажного особняка с резными наличниками, с цветами на подоконниках, с резными ставнями, которые он сам вырезал долгими зимними вечерами. Дом стоял на окраине, у самого леса, но оттуда открывался прекрасный вид на город и на холм с храмом.

Он смотрел, как по улице бегают двое детей — мальчик пяти лет и девочка трех. Они носились друг за другом, хохотали, падали в траву и снова вскакивали, и от этого зрелища у Кэтчера теплело на душе.

Мальчика звали Кэтчером. Он был копией отца — такой же серьезный, такой же упрямый, с такими же серыми глазами, в которых уже сейчас читалась та же глубина, что и у отца. Он уже учился держать деревянный меч, который вырезал для него Мортус, и каждое утро начинал с тренировок. Мортус обещал научить его настоящему бою, когда подрастет, и мальчик ждал этого с нетерпением.

Девочку звали Морганой. Она была светленькая, с золотистыми волосами и глазами матери — серыми, но с той особенной глубиной, которая когда-то светилась у Лиссы. И в этих глазах уже сейчас мерцал тот самый свет, который когда-то спас мир. Лисса говорила, что девочка унаследовала ее силу, но пока она проявлялась только в том, что цветы в ее руках распускались быстрее, а птицы не боялись садиться ей на плечо.

— Папа, смотри! — закричал маленький Кэтчер, подбегая с деревянным мечом. — Я сделал новую стойку!

— Ну-ка, покажи, — улыбнулся Кэтчер.

Мальчик принял боевую стойку, выставив меч перед собой. Движения были неуклюжими, но в них уже чувствовалась та самая решимость, которая когда-то помогла его отцу выжить в сотнях битв.

— Хорошо, — похвалил Кэтчер. — Но меч нужно держать крепче. И ноги шире. Вот так.

Он поправил сына, показал, как правильно. Мальчик слушал внимательно, впитывал каждое слово.

— Я буду великим воином? — спросил он.

— Будешь, если будешь тренироваться.

— Я буду защищать сестру!

— Это правильно. Защищать тех, кто слабее — долг каждого мужчины.

Моргана подбежала к ним, обняла отца за ногу.

— Папа, а меня научишь?

— Чему?

— Тоже драться. Я тоже хочу защищать.

Кэтчер рассмеялся, подхватил дочь на руки.

— Вырастешь — научим. А пока просто будь счастлива.

Лисса вышла из дома с корзиной белья. Она почти не изменилась за эти годы — только стала еще красивее, если такое возможно. Свет в ней теперь был постоянным, но мягким, как утренняя заря, как отблеск дальнего костра. Он не слепил, не привлекал внимания, но те, кто смотрел на нее, чувствовали тепло и покой.

— Опять балуешь их? — спросила она, улыбаясь.

— Я их воспитываю.

— Воспитатель. — Она поставила корзину, подошла, поцеловала его в щеку. — Они тебя на части разорвут.

— Пусть. Я крепкий.

Она села рядом, положила голову ему на плечо. Дети убежали играть дальше.

— Ты счастлив? — спросила она тихо.

— Очень. — Он поцеловал ее в макушку. — А ты?

— Безумно. Иногда мне кажется, что это сон. Что я проснусь в клетке в Торвальде, и ничего этого не было.

— Не проснешься. — Он обнял ее крепче. — Это реальность. Наша реальность.

— Я знаю. Но страх иногда возвращается.

— Прошлое всегда с нами. Но важно, что мы здесь. Сейчас. Вместе.

Они смотрели на детей, на город, на горы вдалеке. Внизу кипела жизнь — люди ходили по улицам, работали в полях, торговали на рынке. Город жил своей обычной жизнью.

Мортус жил в сторожке при храме на холме, но теперь у него была отдельная комната в их доме — на случай, если станет совсем плохо или если просто захочет побыть с семьей. Ему было уже за семьдесят, но он держался молодцом, только ходил с палочкой да иногда жаловался на ломоту в костях.

— Дедушка Мортус! — закричали дети, завидев его фигуру, спускающуюся с холма, и побежали навстречу.

Он улыбнулся — теперь он умел улыбаться, хотя улыбка все еще выходила кривой и немного страшной, но дети привыкли и не боялись. Он достал из кармана две новые игрушки — деревянного коня с гривой из пакли и птичку с расправленными крыльями.

— Спасибо! — закричали дети и умчались играть, размахивая игрушками.

Мортус подошел к крыльцу, присел на ступеньку. Дышал он тяжело — подъем с холма давался ему все труднее.

— Устал? — спросил Кэтчер.

— Нет. — Мортус покачал головой. — Хорошо. Легко.

— Ты выглядишь лучше.

— Я чувствую лучше. — Он помолчал, глядя на детей. — Впервые за много лет. С тех пор... с тех пор, как начал делать игрушки. Они... они лечат.

— Дети?

— И дети, и игрушки. — Он посмотрел на Кэтчера. — Ты знаешь, я думал, что умру там, в Трибунале. Что так и сгнию в этом подвале.

— А теперь?

— А теперь я здесь. С вами. С ними. — Он кивнул на детей. — Это... это искупление.

— Ты искупил, — сказала Лисса. — Давно.

— Нет. — Мортус покачал головой. — Искупление — это каждый день. Каждая игрушка. Каждая улыбка.

Они сидели молча, глядя на город, на горы, на небо.

Банкир теперь был мэром города. Он построил себе большой дом в центре, с колоннами и балконом, но каждый вечер приходил к ним — посидеть, поговорить, поиграть с детьми. Он очень изменился — похудел, посерьезнел, но в глазах его светилась та же детская радость, что и раньше.

— Опять вы тут прохлаждаетесь, — сказал он, подходя к крыльцу. — А у меня новости.

— Какие? — спросил Кэтчер.

— Из Торвальда. Добрыня пишет. — Банкир достал из кармана сложенный лист бумаги. — Там все хорошо. Город восстановили почти полностью. Новые дома, новые улицы. Люди возвращаются. Просят нас в гости.

— Поедем? — спросила Лисса.

— Можно, — ответил Кэтчер. — Детям полезно посмотреть мир. Увидеть, откуда мы родом.

— Ты уверен? Торвальд... там столько плохого.

— Плохое мы оставили в прошлом. Там теперь новое. Надо посмотреть.

— Тогда собираемся.

Вечером, когда дети уснули, они сидели на крыльце вдвоем. Луна светила ярко, заливая все вокруг серебряным светом. Звезды мерцали в темном небе, как тысячи далеких огней.

— Помнишь, как мы встретились? — спросила Лисса, глядя на небо.

— Помню. — Кэтчер усмехнулся. — Ты сидела в клетке. Грязная, злая, красивая.

— А ты смотрел на меня, как на врага. Как на вещь.

— Я был дураком.

— Ты был инквизитором. Это хуже.

Он усмехнулся.

— А теперь?

— А теперь ты — все, что у меня есть.

— И дети.

— И дети.

Она взяла его за руку.

— Знаешь, я иногда думаю: если бы не та встреча, где бы я сейчас была?

— В земле, — честно ответил он. — Тебя бы сожгли. Через месяц, через два. Но сожгли бы.

— А ты?

— Я бы жег дальше. — Он помолчал. — Пока не сошел с ума. Или пока не сгорел сам.

— Страшно подумать.

— Да. Поэтому я благодарен судьбе. И тебе.

— Мне?

— Ты вытащила меня из тьмы. Сама того не зная.

Она прильнула к нему.

— Мы друг друга вытащили.

Они замолчали, глядя на звезды.

На следующее утро начались сборы в дорогу.

Банкир, который теперь именовал себя не иначе как "мэр города Надежды", организовал целый караван с таким размахом, что даже видавшие виды купцы из Торвальда ахали и завидовали. Он подошел к делу с той основательностью, которая когда-то помогла ему сколотить состояние в старом городе, а теперь помогала строить новый.

Три крытые повозки для людей, обитые внутри мягкой тканью, с подушками и одеялами, чтобы и детям было удобно, и взрослым комфортно. Две грузовые платформы для припасов, доверху загруженные ящиками с провизией, бочонками с водой и мешками с овсом для лошадей. Десяток верховых лошадей для охраны — отборных, сытых, с блестящими боками. И еще целый обоз с товарами, которые везли на продажу в Торвальд: кожи, выделанные местными мастерами, глиняная посуда, расписанная вручную, мешки с зерном, копченое мясо, соленья и варенья — все, чем богата была Надежда.

— Ты чего так размахнулся? — спросил Кэтчер, оглядывая это великолепие и невольно улыбаясь. — Мы же не на войну собираемся, а в гости едем.

— А вот и не угадал, — важно ответил банкир, поправляя новый камзол из темно-синего бархата, сшитый специально для этой поездки, с золотыми пуговицами и вышивкой на вороте. — Мы едем не просто в гости. Мы едем как послы. Как представители нового города, понимаешь? Надо показать себя, показать, что мы не какие-то там беженцы, а серьезные люди.

— Послы, — усмехнулся Кэтчер. — Из меня посол как из Мортуса певец.

— А ты и не выступай, — банкир похлопал его по плечу. — Ты просто будь. Твое имя уже работает. Ловец, победитель тьмы, герой. Это дороже любых речей.

Кэтчер пожал плечами. Спорить с банкиром было бесполезно — когда тот входил в раж, остановить его могла только Лисса, да и то не всегда. Приходилось принимать его энтузиазм как данность.

Мортус ехал с ними. Сначала отказывался, говорил, что стар, что только задерживать будет, что ему и в сторожке хорошо. Но дети ни за что не хотели оставлять "дедушку", устроили настоящую истерику, и он, посомневавшись для виду, согласился.

— Ладно, — проскрипел он, усаживаясь в повозку. — Поеду. Но если что — не жалуйтесь.

— Не будем, дедушка, не будем! — хором закричали дети и повисли на нем.

Мортус улыбнулся своей кривой улыбкой и погладил их по головам.

Дорога до Торвальда заняла три дня. Но теперь это была не та страшная дорога через горы, полная опасностей, по которой они когда-то бежали из проклятого города, спасая свои жизни. Теперь это был обычный торговый тракт, широкий, укатанный, по которому постоянно ездили купцы и путешественники.

Вдоль дороги, через каждые несколько лиг, стояли постоялые дворы с чистыми комнатами и горячей едой. На перевалах дежурили стражники в новенькой форме, проверяющие, все ли в порядке, не нужна ли помощь. О демонах здесь уже забыли, как о страшном сне.

— Как все изменилось, — сказала Лисса, глядя на проплывающие мимо пейзажи, на зеленые холмы, на мирно пасущиеся стада, на крестьян, работающих в полях.

— Изменилось, — согласился Кэтчер. — К лучшему. Намного к лучшему.

— Ты думаешь, там, в Торвальде, нас встретят хорошо?

— Добрыня встретит — это точно. — Кэтчер погладил ее по руке. — А остальные... не знаю. Но нам нечего бояться. Мы не те, кем были раньше.

— Я не боюсь. — Лисса покачала головой. — Просто... волнуюсь. Там столько воспоминаний. И плохих, и хороших.

— Хороших там было мало.

— Были. Мы там встретились.

— Это да. — Он улыбнулся. — Ради этого стоило пройти через весь ад.

Дети носились по повозке, не давая взрослым скучать. Маленький Кэтчер все время просил остановиться, чтобы потренироваться с мечом. Моргана собирала цветы вдоль дороги, и они в ее руках не вяли, а стояли свежими по нескольку дней.

— У нее дар, — сказала Лисса, глядя на дочь. — Настоящий.

— Как у тебя?

— Другой. Не боевой. Она будет целительницей. Или травницей.

— Или и тем и другим.

— Может быть.

На третий день пути, когда солнце уже клонилось к закату, заливая небо багровыми и золотыми красками, впереди показались стены Торвальда.

Город изменился до неузнаваемости. От тех руин, которые они оставили пять лет назад, не осталось и следа. Стены были rebuilt — высокие, белокаменные, с мощными башнями и аккуратными бойницами. Над ними развевались новые флаги — с изображением меча и розы, но теперь это был символ не инквизиции, не страха и смерти, а свободы и надежды.

— Красиво, — выдохнула Лисса.

— Очень, — согласился Кэтчер.

Ворота были открыты настежь — стража пропускала всех, только вежливо интересовалась, кто и зачем. Никаких проверок, никаких допросов, никакого страха.

При виде каравана банкира стражники вытянулись по струнке — видимо, мэрская повозка с гербом Надежды производила впечатление даже на видавших виды воинов.

— Кто такие? — спросил начальник стражи, подходя к повозке. Это был молодой еще парень, но с грамотой в руках и уверенным взглядом.

— Делегация из города Надежды, — важно ответил банкир, выглядывая из повозки. — К мэру Добрыне. Мы с ним договорились.

— А, знаем, — кивнул стражник, заглядывая в бумагу. — Добрыня предупреждал. Проезжайте. Вас уже ждут, места приготовлены.

Их пропустили без дальнейших расспросов.

Внутри город оказался еще красивее, чем снаружи. Широкие мощеные улицы, по которым могли разъехаться две повозки. Аккуратные двухэтажные дома с черепичными крышами, с цветами в кадках у входов, с резными ставнями. Лавки с товарами, таверны с вывесками, мастерские ремесленников.

Люди ходили по своим делам, не оглядываясь, не прячась, не вжимая голову в плечи. Где-то играли дети, и смех их разносился над улицами. Где-то пели песни — веселые, беззаботные.

— Никогда не думала, что скажу это, — прошептала Лисса, и голос ее дрогнул, — но Торвальд стал красивым. Настоящим красивым городом.

— Ты плачешь? — спросил Кэтчер, заметив слезы на ее щеках.

— Нет. — Она быстро вытерла глаза. — Просто... столько воспоминаний. Столько боли. И теперь... теперь здесь жизнь.

— Ты сама это сделала. Ты и все, кто сражался.

— Мы все.

Добрыня встретил их у входа в ратушу — новое величественное здание, построенное на месте старого Трибунала. От мрачного прошлого не осталось и следа — теперь здесь был светлый трехэтажный дом с колоннами и широкой лестницей.

Сам Добрыня постарел, поседел совсем, но все еще был крепок и бодр, как старый дуб, выдержавший не одну бурю. Он стоял на верхней ступени, широко улыбаясь, и при виде каравана замахал руками.

— Ловец! — закричал он так, что эхо покатилось по улице. — Лисса! Сколько лет, сколько зим!

Он сбежал по лестнице с удивительной для его возраста прытью и обнял Кэтчера так, что у того хрустнули кости.

— Здравствуй, друг. — Кэтчер похлопал его по спине, чувствуя, как от сердца отваливается камень. — Рад видеть. Очень рад.

— А я-то как рад! — Добрыня отступил на шаг, оглядывая его. — Выглядишь хорошо. Жизнь, видно, наладилась?

— Наладилась. — Кэтчер кивнул на Лиссу. — Как видишь.

— А это кто такие? — Добрыня уставился на детей, которые вылезли из повозки и теперь с любопытством оглядывались по сторонам, тараща глаза на невиданный город.

— Наши, — улыбнулась Лисса, подходя и беря детей за руки. — Кэтчер-младший и Моргана.

— Боги, как выросли! — Добрыня всплеснул руками. — Я помню их совсем крошками, в пеленках. А теперь — вон какие богатыри. Настоящие воины растут.

— Дедушка Добрыня! — закричал маленький Кэтчер, бросаясь к нему и обнимая за ноги. — А ты мне меч настоящий покажешь? А научишь драться? А расскажешь про битвы?

— Покажу, покажу, — рассмеялся старый воин, подхватывая мальчика на руки. — И научу, и расскажу. Все расскажу.

Моргана подошла степенно, как маленькая леди, взяла Добрыню за руку и посмотрела ему в глаза своими светящимися глазами.

— Здравствуйте, — сказала она важно. — А у меня цветы быстро растут. Хотите, покажу?

— Хочу, красавица. — Добрыня погладил ее по голове. — Все хочу. И цветы твои посмотреть, и в игры поиграть, и сказки послушать.

Их поселили в лучшем доме города, который Добрыня специально приготовил для дорогих гостей. Это был двухэтажный особняк с садом, с фонтаном во дворе, с просторными комнатами и мягкими кроватями. Настоящий дворец по меркам Торвальда.

— Нравится? — спросил Добрыня, довольно потирая руки.

— Очень, — ответила Лисса, оглядываясь. — Ты слишком много делаешь для нас.

— Для вас ничего не жалко. — Добрыня махнул рукой. — Вы для всех нас сделали больше.

Вечером устроили пир. Собрались все выжившие — те, кто помнил великие битвы, кто сражался плечом к плечу в той последней, решающей схватке. Было шумно, весело, радостно. Пили за победу, за погибших, за будущее, за детей, за мир.

Дети быстро освоились и носились между взрослыми, ловя угощение, внимание и ласку. Все хотели их потрогать, погладить, поговорить с ними — дети героев, дети надежды.

Мортус сидел в углу, пил чай и улыбался своей страшной улыбкой. К нему подходили, здоровались, благодарили за игрушки — слава о его мастерстве дошла и до Торвальда, и теперь каждый ребенок мечтал получить деревянного зверя от самого палача.

— Ты как? — спросил Кэтчер, присаживаясь рядом.

— Хорошо, — ответил Мортус. — Очень хорошо.

— Не жалеешь, что приехал?

— Нет. — Он покачал головой. — Здесь... здесь я был монстром. А теперь я человек. Это... это хорошо.

Поздно ночью, когда гости разошлись, а дети наконец угомонились и уснули, Кэтчер и Лисса вышли на стену города — туда, где когда-то стояли виселицы, где казнили невиновных, где дымились костры инквизиции.

Теперь здесь был разбит прекрасный парк с аллеями, скамейками, фонтанами и цветниками. Гуляли влюбленные пары, смеялись дети, играла тихая музыка.

— Помнишь это место? — спросила Лисса, останавливаясь у скамейки.

— Помню. — Кэтчер помрачнел, но ненадолго. — Я здесь многих проводил. Подписывал приговоры. Смотрел, как горят.

— И меня мог.

— Мог. — Он повернулся к ней, взял за руки. — Но не провел.

— Судьба.

— Или просто случайность.

— Нет. — Она покачала головой, глядя ему в глаза. — Не случайность. Я думала об этом много лет. Все эти пять лет я думала. Если бы не та встреча, если бы ты не пришел тогда в мою клетку, не посмотрел на меня по-другому... ничего бы не было.

— Что ты имеешь в виду?

— Все. — Она обвела рукой город, парк, небо, звезды. — Это. Нас. Детей. Надежду. Торвальд, каким он стал. Все это случилось потому, что ты сделал выбор.

— Я не выбирал. Просто... не смог иначе. Просто увидел тебя и понял, что не могу.

— Это и есть выбор. Самый главный в жизни.

Они стояли молча, обнявшись, глядя на ночной город. Где-то внизу горели огни, играла музыка, смеялись люди. Город жил своей жизнью — мирной, спокойной, счастливой.

— Знаешь, что самое главное? — спросила Лисса, когда луна поднялась высоко.

— Что?

— Что мы вместе. Что бы ни случилось, мы вместе. Всегда.

— Всегда.

Луна светила им в спину, заливая все вокруг серебряным светом. Ветер шевелил волосы. Где-то вдалеке пел соловей — заливался, не жалея сил.

Жизнь продолжалась.

На следующее утро Добрыня повел их на экскурсию по городу.

Он был горд, как мальчишка, показывая свои владения, и эту гордость нельзя было не разделять. Торвальд, который еще пять лет назад лежал в руинах, теперь цвел и разрастался на глазах.

— Вот здесь у нас новый рынок, — говорил Добрыня, указывая на просторную площадь, заполненную торговыми рядами. — Торгуют со всей округи. Даже из-за гор приезжают.

Рынок и правда впечатлял. Ряды тянулись на сотню шагов в каждую сторону — мясные, рыбные, овощные, хлебные, ремесленные. Купцы зазывали покупателей, сверкали монеты, пахло свежей выпечкой и пряностями.

— А здесь у нас ратуша, — продолжал Добрыня, подводя их к величественному зданию с колоннами. — Там заседает совет, решаем городские дела. Без советников теперь никак, сами понимаете.

— Демократия, — усмехнулся Кэтчер.

— Можно и так сказать. — Добрыня развел руками. — Люди хотят участвовать. Приходится считаться.

— А это что за здание? — спросила Лисса, указывая на строящийся храм неподалеку.

— А это новый собор, — ответил Добрыня. — На месте старого. Тот, помните, совсем разрушился. А этот заново строим, еще краше.

Особенно долго они стояли на месте, где когда-то был старый собор, а под ним — храм Мрака. Теперь здесь высилось новое здание, но не это привлекло их внимание.

— Мы запечатали вход в подземелье, — сказал Добрыня, заметив их взгляды. — Навсегда. Там теперь часовня. В память о погибших. Хотите посмотреть?

— Можно? — спросила Лисса, и в глазах ее зажегся тот самый свет.

— Конечно. Для вас всегда можно.

Они спустились вниз по широкой каменной лестнице. Там, где когда-то зияла черная бездна, откуда лезли демоны и где они сражались с фон Айхом, теперь стоял скромный алтарь с иконами и лампадами. Горели свечи, пахло ладаном и воском. Стены были выбелены, на них висели иконы и поминальные доски с именами погибших.

Лисса опустилась на колени перед алтарем. Губы ее шевелились — она молилась, или разговаривала с матерью, или просто вспоминала. Кэтчер стоял рядом, не мешая.

— Ты о чем? — спросил он, когда она поднялась, и в глазах ее блестели слезы.

— О матери. О Моргане. О всех, кто погиб, чтобы мы могли жить. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Они там, наверху. Смотрят на нас.

— Ты веришь?

— Верю. — Она посмотрела на него. — А ты?

— Я верю в тебя. Этого достаточно.

Он обнял ее, и они стояли так в тишине часовни, пока свечи догорали.

После экскурсии был обед в ратуше, снова с гостями, с речами, с тостами. Банкир произнес длинную речь о дружбе между городами, о торговых путях, о совместном будущем. Его слушали с уважением — мэр Надежды говорил дело.

Дети клевали носом, утомленные впечатлениями, и Лисса отвела их в выделенные покои.

— Устала? — спросил Кэтчер, когда она вернулась.

— Есть немного.

— Посидим?

Они вышли в сад при ратуше — небольшой, но ухоженный, с беседкой и скамейками. Вечер опускался на город, зажигались огни, где-то играла музыка.

— Красиво здесь, — сказала Лисса.

— Да.

— Но домой хочется.

— В Надежду?

— Да. Странно, да? Я столько лет мечтала уехать из Торвальда, а теперь... теперь он чужой. А Надежда — дом.

— Не странно. Дом там, где сердце.

— Ты у меня философ.

— Ты меня таким сделала.

Она рассмеялась и поцеловала его.

На следующий день они поехали смотреть окрестности. Добрыня настоял, чтобы показать им, как изменились земли вокруг Торвальда.

— Раньше здесь были пустоши, — говорил он, указывая на поля. — А теперь фермы, деревни, пастбища. Люди возвращаются.

— Много? — спросил Кэтчер.

— Тысячи. Со всех концов. Кто от демонов бежал, кто от голода, кто просто новой жизни искал.

— И всем хватает места?

— Земли много. — Добрыня пожал плечами. — А если не хватит — дальше пойдем. Мир большой.

Они проезжали мимо деревень, где их встречали хлебом-солью, мимо ферм, где показывали хозяйство, мимо полей, где работали люди.

— Ты доволен? — спросил Кэтчер.

— Очень. — Добрыня улыбнулся в усы. — Я старый солдат, Ловец. Всю жизнь воевал. А теперь... теперь я строю. Это лучше.

— Понимаю.

Вечером, перед отъездом, Добрыня устроил прощальный ужин. Только свои — без лишних глаз, без речей.

— Жалко расставаться, — сказал он, поднимая кубок. — Но понимаю. У каждого своя дорога.

— Мы будем приезжать, — пообещала Лисса.

— И мы к вам. — Добрыня кивнул. — Дороги теперь безопасные. Будем дружить городами.

— Дружить, — согласился банкир. — Торговать, помогать друг другу.

— За это и выпьем.

Утром они выехали обратно в Надежду.

Дорога назад пролетела незаметно. Дети устали и вели себя тихо, Мортус дремал в повозке, банкир подсчитывал будущие барыши от торговли с Торвальдом.

— Ты как? — спросил Кэтчер у Лиссы, когда они остановились на последнем привале перед долиной.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Даже очень.

— Не жалеешь, что съездили?

— Нет. Надо было. Попрощаться с прошлым.

— Попрощалась?

— Кажется, да. — Она посмотрела на горы, за которыми остался Торвальд. — Теперь оно точно позади.

— А что впереди?

— Жизнь. — Она взяла его за руку. — Наша жизнь.

Надежда встретила их цветущими садами и улыбками.

Город за те дни, что их не было, никуда не делся — стоял на месте, жил своей жизнью, дышал. Люди махали им, дети бежали следом, собаки лаяли.

— Дом, — сказала Лисса.

— Дом, — согласился Кэтчер.

Банкир сразу убежал по своим делам — отчитываться перед советом, разбирать товары, строить планы. Мортус пошел в свою сторожку при храме — проведать, открыть окна, зажечь лампады.

Кэтчер и Лисса зашли в дом. Здесь было тихо, чисто, уютно — соседи присмотрели.

— Я соскучилась, — сказала Лисса.

— По дому?

— По всему. По этой тишине, по этим стенам, по этой жизни.

— Я тоже.

Дети вбежали следом, зашумели, заполнили дом смехом и криками.

— Мама, папа, а пойдем на холм? — закричал маленький Кэтчер.

— На холм? — удивилась Лисса. — Зачем?

— К дедушке Мортусу. И к храму. Хочу помолиться.

— Ты умеешь молиться?

— Дедушка научил.

Лисса посмотрела на Кэтчера. Тот пожал плечами.

— Пойдем, — сказала она. — Почему бы и нет.

Они поднялись на холм к храму. Солнце садилось, окрашивая небо в золото и пурпур. Мортус сидел на скамейке у входа, грел старые кости.

— Дедушка! — закричали дети и побежали к нему.

— Пришли, — улыбнулся он. — Хорошо.

Лисса зашла в храм. Там горели свечи, пахло ладаном и тишиной. Она подошла к алтарю, опустилась на колени.

— Спасибо, мама, — прошептала она. — Спасибо, Моргана. Спасибо всем, кто погиб. Мы живы. Мы счастливы.

Кэтчер вошел следом, встал рядом.

— Ты чего? — спросила она.

— С тобой.

— Ты не веришь.

— Я верю в тебя. Этого достаточно.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

Они вышли из храма, когда солнце уже село, и на небе зажглись первые звезды. Дети играли с Мортусом, бегали вокруг скамеек.

— Красиво, — сказала Лисса.

— Да.

— Знаешь, чего я хочу?

— Чего?

— Чтобы так было всегда. Чтобы дети росли, чтобы мы старели вместе, чтобы этот город жил.

— Будет.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Он обнял ее. — Потому что мы это заслужили.

Внизу горели огни Надежды. Город жил, дышал, рос.

Где-то пели песни, где-то смеялись дети, где-то влюбленные целовались под луной.

Жизнь продолжалась.

И она была прекрасна.