Марк Блайт

Инфляция: конец эпохи ценовой стабильности. Для новичков, скептиков и профи

Глава 1

Марк Блайт, Николо Фраккароли

Марк посвящает книгу своей жене Джулс – она прочитала ее еще во время подготовки, – а также дочери Вивьен, которая, быть может, однажды тоже возьмет ее в руки.

Николо посвящает эту публикацию своим родителям Альбе и Франко, брату Петро и сестре Сесилии с благодарностью за бесконечную поддержку и крепкие семейные узы.

Серия «Стратегии управления»

Оригинальное издание:

Mark Blyth

Nicolò Fraccaroli

INFLATION

A Guide for Users and Losers

Перевод с английскогоОльги Захватовой

Это издание публикуется по соглашению с W.W.Norton & Company и литературным агентством Andrew Nurnberg

Дисклеймер

Идея, послужившая основой этой книги, зародилась у Николо и Марка еще во времена работы первого в Университете Брауна и до его вступления в должность экономиста во Всемирном банке. Любые выводы, интерпретации и умозаключения, изложенные в настоящей работе, полностью принадлежат авторам и не отражают точку зрения Международного банка реконструкции и развития, Всемирного банка и связанных с ним организаций, исполнительных директоров и органов управлений, которые они представляют.

Введение

Почему нам стоит пересмотреть свои взгляды на инфляцию

Мы прислушиваемся к мнениям, которые нам приятны, но не к идеям, призывающим задуматься (1).

Адам Грант

Летом 2021 года Николо Фраккароли предложил Марку Блайту написать совместную книгу на тему инфляции. Марк не до конца понимал, какой от нее будет толк. Нет, они, конечно, могли взяться за эту работу, только не совсем было ясно, почему вместе и о чем писать, если эта тема уже и так себя исчерпала.

Еще в 2010-х годах Ник и Марк написали книги о жесткой экономии (2) – политике сокращения государственных расходов, в том числе в условиях рецессии. Предыстория такова: вскоре после финансово-экономического кризиса 2008 года политики и эксперты начали выражать обеспокоенность по поводу неизбежных инфляционных последствий, вызванных стимулирующими мерами (3). В результате к 2010 году началось активное продвижение идеи сокращения бюджетных расходов. Так вот, в работах, написанных Блайтом и Фраккароли, излагалась одна и та же идея: «Эти методы не сработают, а только приведут к катастрофе». Десять лет спустя и после большого сопротивления экономисты тоже согласились с этим.

Правительства вроде как усвоили уроки финансового кризиса 2008 года и периода жесткой экономии 2010–2016 годов, поэтому во время пандемии COVID–19 предприняли масштабные меры для поддержки экономики. Так продолжалось до новой волны инфляции в 2021 году. Когда рост цен на товары и услуги начал повышаться, многие связали этот факт с чрезмерным государственным расходованием – объяснение, которое очень быстро набирало популярность. Экономист Ларри Саммерс заявил на выступлении в Лондонской школе экономики, что из-за слишком большого государственного расходования во время пандемии теперь придется столкнуться с высоким уровнем безработицы, превышающей 5% (4). Другими словами, это два года с уровнем безработицы 7,5%, пять лет – с уровнем 6% или один год – с уровнем 10%.

Вышеупомянутые аргументы напомнили нам о рассуждениях политиков в пользу жесткой экономии в 2010 году (5). Вначале меры по борьбе с пандемией выглядели как раз наоборот – не экономия, а активные расходы. В 2008–2009 годах борьба с кризисом шла за счет больших государственных расходов, но уже через год все изменилось: единственно допустимой политикой стала экономия. И тогда мы задумались: а не является ли нынешняя борьба с инфляцией просто новой формой той же самой экономии, только под другим соусом?

В 2021 году наши сомнения усилились повсеместными обсуждениями причин и следствий инфляции. Известные экономисты не могли прийти к единому мнению – часть из них говорили одно, другие – противоположное. И это были не просто сухие научные споры. От понимания причин инфляции зависело очень многое, а именно, как с ней бороться дальше.

К началу 2022 года особенно популярной стала идея: чтобы остановить рост цен, нужно спровоцировать серьезный экономический кризис, и вышеуказанная цитата Ларри Саммерса как раз хорошо это иллюстрирует.

Идея заключается в том, что повышение центральными банками процентных ставок может остановить инфляцию, даже если это повлечет за собой замедление экономики и рост безработицы. Удорожание кредитов и обслуживания долгов должно охладить экономическую активность, сократить инвестиции и, как следствие, уменьшить спрос на товары и услуги и привести к снижению цен. Сторонники этой стратегии считают, что временный рост безработицы является меньшим злом по сравнению с риском «спирали цен и заработной платы», когда ожидания инфляции у населения и бизнеса подстегивают рост цен и зарплат, делая инфляцию более устойчивой и трудноуправляемой.

Как и после кризиса 2008 года, когда жесткую экономию выдавали за неизбежное следствие перерасхода средств, после пандемии COVID–19 и связанных с ней масштабных государственных расходов ситуация повторилась. Нас убеждали, что, если не потерпеть, не стиснуть зубы и не смириться с рецессией, дальше будет только хуже (6). Нас могли бы ждать такие масштабы инфляции, как в Аргентине, Венесуэле или Зимбабве. Некоторые даже сравнивали ситуацию с Германией времен Веймарской республики, где из-за гиперинфляции разразился политический кризис, который, как предполагается, привел к победе Гитлера на выборах.

Постоянные напоминания о необходимости терпеть и жертвовать ради борьбы с инфляцией очень напоминали разговоры 2010-х годов о том, что жесткая экономия – это «лекарство» от кризиса. Тогда тоже внушали: вот потерпим немного – и будет лучше. Да только лучше не стало. Аргумент в пользу повышения процентных ставок ради борьбы с инфляцией не учитывал одну важную вещь: как и в случае с жесткой экономией, рост ставок в первую очередь ударяет по тем, у кого и так ремни туго затянуты. Так и есть: все мы переживаем рецессию и безработицу по-разному. Тогда возникает вопрос: а не является ли борьба с инфляцией просто новой формой жесткой экономии, но уже в денежной политике? И еще один: насколько вообще реально грозила гиперинфляция? Неужели нет иного выхода, кроме как сознательно вызывать рецессию и безработицу, чтобы избежать ловушки?

Как выяснилось, нам было что сказать по этому поводу – и даже больше, чем мы изначально полагали. Как поется в песне Дэвида Бирна: «Чем глубже вникаешь, тем больше деталей всплывает» (7).

Всех нас учили, что инфляция возникает из-за слишком большого количества денег.

Стоит заметить, что само утверждение, будто для борьбы с инфляцией обязательно нужен большой спад, уже не выдерживает проверки реальностью. В последние годы мы видели, как инфляция снижалась в условиях роста экономики и уровня занятости, особенно в США. В ходе исследований мы обнаружили, что у этой распространенной точки зрения, на удивление, слабая теоретическая и практическая основа. Мы покажем, что между инфляцией и безработицей нет прямой связи, которую можно было бы использовать, «жертвуя» одним ради другого, будто это два противовеса на весах денежной политики. Мы выяснили, что идея о наличии у людей определенных ожиданий относительно роста цен, на которые могут влиять центральные банки, тоже вызывает большие сомнения. И наконец, если сравнить вред, который инфляция наносит людям в плане их жизненных возможностей, и вред, вызванный безработицей, то оказывается, что последняя гораздо опаснее – соотношение примерно шесть к одному (9). Тогда получается, что, провоцируя рецессию, мы причиняем себе гораздо больше ущерба ради гораздо меньшего блага?

Погружаясь в эти вопросы, мы все чаще возвращались к 1970-м годам – последнему периоду высокой инфляции в богатых странах. Тогда главой ФРС США был Пол Волкер, который резко поднял процентные ставки, чтобы вызвать серьезный экономический спад, и держал их высокими до тех пор, пока инфляция не пошла вниз. Но что если настоящие уроки того времени совсем другие? Что если повышение ставок Волкером было излишним и запоздалым? Что если инфляция снижалась бы и так – по совершенно иным причинам? Если это так, тогда получается, что сегодняшняя политика тоже может быть ошибочной, но нам просто повезло, и ситуация разрешилась без самых страшных последствий?

Поскольку у Ника и Марка уже был опыт разоблачения идей о «лечебных рецессиях» во время периода жесткой экономии с 2010 по 2016 годы, они подумали, что, возможно, им все-таки есть что сказать – даже что-то новое и важное. Кроме того, в дискуссиях об инфляции и в спорах о жесткой экономии прослеживалась общая черта: в обоих случаях политики при решении кризисов слепо следовали готовым экономическим шаблонам или стандартным рецептам. А это, как показывает практика, довольно опасный подход.

Если вы смотрите американский футбол, то наверняка знаете: стандартные приемы полезны, когда ситуация на поле знакома и нужно быстро принять решение. Но если слишком полагаться на шаблоны, можно не заметить идеи, которые лежат за их пределами, а они иногда подходят лучше, особенно если ситуация новая и непривычная. С жесткой экономией дело обстояло именно так. Основной «рецепт» в те годы пришел еще с 1920-х – чтобы стимулировать экономический рост, нужно сокращать государственные расходы. Но он не сработал по простой причине: если одновременно начинают экономить и государство, и компании, и обычные люди, падает общий спрос. А значит, падают доходы и неоткуда взяться сбережениям и инвестициям. А без инвестиций никакого роста быть не может, хотя именно его и обещала вернуть жесткая экономия (10).

В 2021 году, столкнувшись с инфляцией, политики снова вернулись к старому «руководству», составленному на основе опыта 1970-х годов. Цены на природный газ резко выросли, а спрос сместился от услуг, вроде ресторанов, к товарам первой необходимости – например, людям срочно понадобились новые диваны, потому что теперь они работали из дома. Но почему в такой ситуации самым очевидным решением сочли повышение стоимости кредитов – особенно для тех, у кого и так был ограничен доступ к заемным средствам, – остается совершенно непонятным.

Тогда-то мы и задумались: а правильно ли мы поняли ситуацию с инфляцией в 1970-х? Если нет, тогда почему мы до сих пор следуем этому шаблону? Действительно ли повышение процентных ставок – это лучший способ борьбы с ростом цен? Существуют ли другие, более подходящие, решения? Или это единственный «рецепт»? Не слишком ли большой риск мы на себя берем, вызывая рецессию в условиях роста популизма и острого политического разделения – и все ради меры, которая может даже не сработать?

В последующих главах мы постараемся ответить на эти и другие вопросы, опираясь на имеющиеся данные – как на опыт прошлых лет, когда вспыхивала инфляция, так и на самые свежие исследования. Например, мы покажем, что гиперинфляция – это почти всегда исключение, а не правило, а так называемое «чрезмерное государственное расходование» может объяснить разве что небольшую часть происходящего с ценами. Кроме того, альтернативы повышению процентных ставок действительно существуют – вот только чтобы их увидеть, нужно выйти за пределы привычных границ, потому что правильные решения иногда лежат там, куда мало кто заглядывает.

Прятки с реальностью: истории об инфляции и перекладывании вины

Правда в том, что альтернативы повышению процентных ставок существуют всегда, иначе мы бы вообще не обсуждали, откуда берется инфляция. К концу 2021 года мы подметили, что люди, которые сознательно или нет спорят о причинах инфляции, участвуют в игре-угадайке. Представьте, что несколько человек с завязанными глазами оказались в темной комнате с неподвижным слоном, и теперь каждый пытается на ощупь понять, что это за существо. Один берет его за хобот – решает, что это большая змея. Другой щупает ногу – думает, что это дерево. Лишь когда участников выпускают из комнаты, они видят картину целиком и понимают, что это был слон.

Нас заинтересовало, почему одни люди уверены, что у них в руках змея, а другие убеждены, что это дерево. Другими словами, мы хотели понять, почему вокруг инфляции возникают разные истории и почему каждая из них по-своему объясняет происходящее. При этом они не просто разъясняют ситуацию, а выступают в роли политического инструмента, с помощью которого бремя инфляции перекладывается на кого-то другого.

Почему это важно? Потому что инфляция всегда создает проигравших, выигравших (да, такие тоже есть) и тех, кто использует ситуацию себе во благо. В зависимости от того, какую историю рассказать, меняются роли: кто виноват, кто страдает и кто должен платить за последствия.

Мы покажем, что в спорах об инфляции чаще всего звучали четыре основные истории, или основных жанра. Каждый из них указывает на свой источник проблемы – своего рода «злодея», виновного в росте цен: правительство, рабочие, сбои из-за ситуации в Украине и пандемии, а также алчные корпорации. Выявление «злодея» – это не просто

Каждая из историй подразумевает свои меры – свой набор политических действий, призванных вернуть цены к норме. Некоторые из них следуют старому рецепту 1970-х годов и предлагают сознательно спровоцировать рецессию. Другие ищут альтернативные пути – например, контроль над ценами, который в самом начале дискуссии о восстановлении экономики считался чем-то устаревшим, но позже был тихо внедрен рядом правительств с разной степенью успеха.

Интересно, что в этот раз, когда центральные банки подняли процентные ставки, они не добились спада в экономике. Вместо этого во многих странах уровень занятости даже вырос, а не упал. При этом центральные банки заявили, что им удалось добиться так называемой «безгрешной дефляции» (или «мягкой посадки», как они предпочитают говорить) – то есть инфляция снизилась, а экономика не упала в рецессию. Загвоздка в том, что такого варианта в старом экономическом руководстве не было. Значит ли это, что банки действительно контролировали ситуацию? Или им повезло, и теперь они приписывают себе успех, которого на самом деле не заслужили? У нас есть ответ и на этот вопрос.

Мы попробуем вас убедить, что нет одной-единственной правильной и вечной истории об инфляции. Вместо этого мы хотим показать, что одни версии могут быть лучше других – но только в определенных обстоятельствах и в конкретные периоды времени. Вы можете сказать: «Цены выросли из-за государственных расходов или из-за роста прибылей корпораций». Но на самом деле это может быть всего лишь «хобот» или «нога» того самого слона. Объяснения инфляции описывают не всю реальность, а только ее часть. Можно даже сказать, что некоторые из них получили распространение лишь потому, что их авторы слишком быстро делали выводы – спешили дать ответ еще до того, как появились железные доказательства. И так действительно бывает. В конце концов, людям нужно ощущение уверенности, им важно знать, что происходит и кто виноват. Это создает стабильность в восприятии ситуации.

Но как политические экономисты мы также понимаем: за каждой историей часто стоят интересы тех или иных групп. Это не заговор. Никто специально не создавал глобальную инфляцию. Но когда она возникла, не все увидели в ней одну лишь проблему. Кто-то заметил и возможность – использовать ситуацию себе во благо.

Если вы политик из оппозиционной партии, вам удобно перекладывать вину за инфляцию на бездумные траты действующего правительства. Если вы крупная сеть супермаркетов, легко обвинить в росте цен повышение стоимости электроэнергии и доставки. Интересно, что центральные банки, вместо того чтобы регулировать цены (что формально входит в их зону ответственности), предпочитают говорить о необходимости контроля над зарплатами (а это уже задача правительства), ссылаясь на угрозу неконтролируемого роста цен и дохода – так называемой «спирали цен и заработной платы», которая якобы может привести к гиперинфляции.

Это не просто жадность или стремление воспользоваться ситуацией. Это часть игры, связанной с инфляцией, правила которой скрыты от большинства во благо немногих. И вот одно из главных правил: хотя инфляция в целом вредна, для некоторых она все равно создает возможности. И эти возможности появляются именно потому, что инфляция – это не просто рост цен. Она всегда разная: у нее есть победители и проигравшие, те, кто просто страдает, и те, кто умеет на этом заработать.

Выигравшие, проигравшие, пользующиеся и злоупотребляющие инфляцией

В нашей книге мы хотим показать, что инфляция – это не совсем то явление, о котором обычно говорят политики. Большинство людей воспринимают ее как однозначное зло, вызванное какой-то одной причиной, хотя на самом деле инфляция имеет множество источников и проявляется по-разному в разных условиях. И, что особенно важно, у нее всегда есть разные последствия для разных людей. Поэтому вместо общих фраз о «вреде» нужно задаваться конкретным вопросом: кто выигрывает, а кто проигрывает?

На первый взгляд странно думать, что у инфляции могут быть выигравшие или даже те, кто извлекает из нее пользу: ведь нас постоянно уверяют, что от нее страдают все. Журналисты, политики, банкиры то и дело твердят, будто она опасна и никому не нужна. Но это не совсем правда. Как мы увидим далее, некоторые люди, компании и даже целые страны действительно от нее выигрывают.

Представьте Саудовскую Аравию, которая тратит миллиарды на покупку самых дорогих футболистов в мире, чтобы создать новую футбольную лигу. Делает она это за счет сверхприбылей, полученных в 2021–2023 годах из-за резкого роста цен на нефть (11). Это яркий пример выигравших от инфляции – тех, кто благодаря повышению цен на свои активы и товары оказался в плюсе. Но есть еще и те, кто манипулирует инфляцией – политики, эксперты, аналитики. Они не просто говорят о ней, а используют определенные объяснения как инструмент влияния. То есть убеждают нас, что инфляцию вызывает фактор X, а не Y, и поэтому нужно принимать решение A, а не B. Другими словами, инфляция действительно наносит реальный ущерб – но те, кто рассказывает о ней истории, хотят, чтобы платили за этот ущерб не их избиратели. Поэтому они подбирают такую версию событий, которая позволяет переложить потери на кого-то другого.

Как только вы начинаете воспринимать инфляцию как проблему распределения – кто что получает, когда, где и почему, – сразу становится понятно: утверждение, будто от нее никто не выигрывает, – это серьезное заблуждение. Безусловно, проигравшие тоже есть, и для них инфляция действительно несет тяжелые последствия. В мире, где неравенство в доходах и возможностях уже и без того огромно – например, в США около 40% населения испытывают трудности с оплатой еды, медицинских услуг, жилья и др., – инфляция лишь усугубляет проблему (12). Для многих два года инфляции на уровне 10% могут вообще закончиться потерей жилья. В данном случае вполне понятно, почему борьба с ростом цен – это вопрос выживания. Но давайте на минуту остановимся и посмотрим на ситуацию под другим углом. Огромную долю инфляции в последние годы составил рост стоимости ископаемого топлива. А значит, именно здесь можно увидеть настоящую игру: кто проиграл, а кто получил выгоду.

Ранее мы упоминали футбольную лигу Саудовской Аравии – и это далеко не единственный случай. Рост инфляции стал настоящим подарком компаниям, добывающим ископаемое топливо, а также странам, чьи экономики зависят от углерода.

И вот здесь начинается самое интересное: страны и корпорации, которые выиграли от ситуации, вместе с политиками, которых они поддерживают, стали открыто сопротивляться переходу на зеленую энергию – тогда, когда он был нужен как никогда раньше. Они, эти выигравшие и злоупотребляющие инфляцией, использовали чужую боль в своих интересах. Под предлогом борьбы с инфляцией и защиты тех, кто от нее страдает, они начали откладывать и оспаривать меры по снижению выбросов углерода, тем самым защищая свои активы за счет всех остальных.

Короче говоря, инфляция – это игра, в которой одни перекладывают свои потери на других, и мы, со своей стороны, продемонстрируем, как именно она разворачивается. Мы покажем, кто выиграл от инфляции, кто проиграл, а кто просто воспользовался ситуацией. Вы увидите, что определить настоящих победителей бывает непросто – они часто остаются в тени, тогда как проигравшие видны сразу.

Но даже в этой непростой истории все-таки есть проблески надежды. Мы убедимся, что разные страны по-разному пережили инфляцию: где-то она ударила сильнее, а где-то последствия были мягче – и это во многом зависело от действий властей. Государство, если захочет, может сыграть весомую роль: оно способно перераспределять ресурсы – забирать часть выгод у тех, кто воспользовался инфляцией, и направлять их тем, кто пострадал; оно может не только смягчить последствия, но и помешать эксплуатировать ситуацию.

Мы покажем, что войны вокруг инфляции – это своего рода классовая борьба. Но есть и хорошая новость: так происходит скорее по умолчанию, нежели по умыслу. И если мы поймем, как работает инфляция и кто получает от нее пользу, мы сможем делать более справедливые выводы. Это и есть цель этой книги.

А разве инфляцию нельзя победить? Проблема «автобуса»

Нет, вряд ли такое случится. Забегая вперед, отметим: большинство вспышек инфляции вызваны непредвиденными изменениями, которые влияют на предложения – например, резким ростом цен на нефть, скачком стоимости зерна или сбоями в цепочках поставок. Между тем большинство привычных нам представлений об инфляции базируются на другом – на дисбалансе на рынке труда или слишком быстром росте денежной массы (об этом мы поговорим чуть позже). Но это и создает проблемы: если вы все время сосредоточены на росте зарплат или мягкой денежной политике, вы можете не заметить или недооценить влияние резкого изменения предложения и стремление компаний сохранить и даже увеличить прибыль. И если мы этого не учтем, то так и будем применять неправильные методы борьбы.

К такому выводу мы пришли, пересмотрев один из ключевых периодов в истории – 1970-е годы, которые до сих пор формируют наши взгляды на инфляцию. В отличие от традиционных суждений, основанных на деньгах и процентных ставках, мы акцентировали внимание на непредвиденных изменениях, таких как скачок цен на нефть или сбои в поставках. Какой вывод мы сделали? Довольно мрачный. Да, текущая волна инфляции, возможно, и идет на спад, но она точно не последняя. В условиях мировой экономики, где, например, влияние изменения климата на продовольственные цепочки и сельскохозяйственное производство только начинает ощущаться, можно ожидать, что подобные колебания в будущем будут происходить чаще.

Как мы пишем в заключении книги, к уже известным проблемам добавились еще и последствия изменения климата, влияющие на рост страховых выплат; учащающиеся геополитические конфликты с новыми пошлинами и санкциями, а также национализм, толкающий страны к протекционизму. Все это может привести к тому, что инфляция станет частым явлением, как автобус: то его долго нет, то приезжают сразу несколько, создая пробку.

То, что мы видели с 2021 по 2025 год, – это лишь намек на будущие события. Мир снова становится более инфляционным, только причины теперь другие. И если раньше вы думали об инфляции как о чем-то далеком и ненастоящем, тогда сейчас самое время разобраться, как к ней готовиться.

Как устроена книга

В первой главе мы расскажем о пяти важных истинах, о которых обычно молчат. Сначала вы узнаете, что инфляция бывает разной – хорошей, плохой и ужасной. Потом мы объясним, как ее измеряют и почему здесь работает принцип «что посеешь, то и пожнешь». Вы узнаете, что такое индекс инфляции, из чего он формируется, что он учитывает, а что – игнорирует, например, стоимость жилья. Вы поймете, почему эти, казалось бы, скучные статистические детали на самом деле очень важны. Иными словами, «истинной» меры инфляции не существует, и, какие цены включать в расчет, а какие нет, во многом вопрос политический.

Вторая глава отвечает на вопрос: почему, когда растут цены, мы почти всегда думаем о повышении процентных ставок. Мы посмотрим, к чему привели подобные меры в прошлом и чего они не помогли достичь, а также покажем, что есть и другие способы борьбы. Также обсудим, почему контроль над ценами, который применяли в 1970-х, считается провальным, а заодно объясним, как он сработал в наши дни в таких странах, как Испания, Венгрия, Германия и Шотландия.

Третья глава посвящена разным версиям объяснения инфляции – историям, которые рассказывают, почему цены растут, кто виноват и кто должен платить за последствия. Мы выделили четыре варианта с разными «виновниками» инфляции: государственные расходы, требования работников о повышении зарплат, сбои в цепочках поставок, алчность крупных компаний, наращивающих прибыль. У каждого варианта свой путь решения проблемы и свои последствия для общества.

Четвертая глава рассматривает вероятность того, что инфляция, наподобие нашей, перерастет в экономический и социальный крах. Мы разберем, что такое гиперинфляция, и подробно рассмотрим реальные примеры: Венесуэла, Зимбабве, Аргентина и Германия в период между двумя мировыми войнами. В результате придем к успокаивающему выводу: гиперинфляция – это чрезвычайно редкое явление, хотя о ней и говорят часто, особенно когда хотят напугать или доказать политическую точку зрения.

Пятая глава задает вопрос: почему мы не предвидели наступление инфляции? Мы разберем так называемую «устоявшуюся историю» 1970-х годов – версию, которая легла в основу нынешнего подхода к борьбе с инфляцией. Во-первых, мы посмотрим, как упала в глазах экономистов знаменитая «кривая Филлипса» – популярная теория,

Можно ли сказать, что войны вокруг инфляции – это, по сути, классовая борьба? На этом вопросе строится шестая глава. Мы уже разобрались, что такое инфляция, откуда она берется, что мы о ней думаем и почему пришли к таким выводам. Теперь мы переходим к самому важному – кто выигрывает и проигрывает; кто получает выгоду, а кто страдает; кто использует рост цен для защиты прибыли, а кто наживается за чужой счет, например, через так называемый хищнический рентный доход.

Рассматривая инфляцию более критически, мы нашли ответы на многие вопросы, с которых начали. Но в процессе у нас возникли и новые – те, о которых стоит задуматься. Мы обсудим их в заключении. Что нас ждет в будущем? Более инфляционный мир, или нынешний скачок цен окажется всего лишь разовым событием, после которого мы снова вернемся к эпохе низкой инфляции?

Мы рассматриваем две возможные картины будущего. Одна предполагает возвращение к низкой инфляции из-за экономических сил, которые ее подавляют. Другая – что структурно инфляция может надолго остаться на более высоком уровне.

Хотя мы и смотрим на нынешнюю ситуацию как на временное потрясение, мы все-таки считаем, что инфляция уже не вернется к рекордно низким уровням, к которым мы привыкли за последние три десятилетия. Напротив, есть основания полагать, что впереди нас ждет более инфляционный мир. И если это так, то важно понять, почему это происходит и как нам подготовиться.

Но чтобы разобраться, давайте сначала выясним, что такое инфляция и по каким признакам мы вообще можем сказать, что она началась.

Пять неочевидных истин об инфляции

«Единственный человек, который ведет себя разумно, – мой портной. При каждой нашей встрече он снимал новые мерки, в то время как остальные продолжали пользоваться старыми, ожидая, будто они мне подойдут» (1).

Джордж Бернард Шоу «Человек и сверхчеловек»

Истина № 1.Инфляция бывает разной: хорошей, плохой и ужасной

Итак, пора отправиться в наше путешествие и наконец разобраться, что же такое инфляция, почему она (зачастую) выглядит иначе, чем кажется, и почему объяснения ее причин в лучшем случае ограничены.

Первое, с чего мы начнем, – это с ответа на вопрос, как понять, что мы оказались в условиях инфляции. Ведь бывает так, что цены растут на конкретные вещи, например, на аренду, бензин или жилье, но это еще не значит, что подорожало все остальное.

Чтобы понять суть, сначала нужно определиться с термином.

Инфляция – это общий и устойчивый рост цен в среднем по экономике. Но давайте разберемся, что это на самом деле значит.

Можно подумать, что инфляция – это когда цены «слишком высокие». Но тут возникает вопрос: высокие по сравнению с чем? Например, в Швейцарии цены вообще немаленькие – при этом инфляция там очень низкая (в июне 2024 года была всего 1,4%) (2). «Биг Мак» там стоит около 6 долларов (3), а, скажем, в Турции, где инфляция в мае 2024 года превысила 75%, тот же «Биг Мак» обходится дешевле – около 2,6 доллара.

Вот что нужно понять: инфляция – это не про дороговизну, а про скорость изменения цен. Мы говорим об инфляции, когда они поднимаются, и о дефляции, когда они падают. Если инфляция составляет 10%, то это значит, что в прошлом году вы платили 1 доллар за кофе, а в этом уже заплатите 1,10. То есть ваша покупательная способность падает на 10%.

Вернемся к «Биг Маку». Вероятно, вы уже догадались, что «Биг Мак» в Швейцарии дороже, потому что зарплаты там выше, чем в Турции. А теперь представьте, что зарплаты в обеих странах не растут, а инфляция составляет 100%. В таком случае цена на «Биг Мак» тоже удвоится – до 12 долларов в Швейцарии и до 5,2 доллара в Турции.

С точки зрения роста цен – разница невелика, а вот насколько это ударит по кошельку, зависит от того, сколько человек зарабатывает.

Говоря об инфляции, нам важны три составляющие: насколько сильно, насколько быстро и насколько широко растут цены. «Насколько сильно» – это про размер изменения. То есть, если цены вырастут на 1–2%, мы этого почти не заметим, а вот если они удвоятся за год – это уже серьезная проблема. «Насколько быстро» – это про рост инфляции по сравнению с зарплатами. Допустим, если цены на бензин удваиваются, но и зарплата тоже удваивается, в теории ничего страшного не происходит. Экономисты называют это номинальным изменением (4) – цифры выросли, но соотношение между доходами и расходами осталось тем же. Однако на практике люди часто путают номинальные и реальные изменения, из-за чего реальное влияние инфляции может отличаться от того, как мы ее ощущаем (5).

Если скорость роста цен вас не слишком пугает, то, вполне возможно, напугает охват. Инфляция становится настоящей инфляцией и настоящей проблемой, когда цены растут сразу на множество товаров ежедневного потребления. Не забываем, что инфляция – это рост среднего уровня цен на товары и услуги (и слово «средний» здесь ключевое). Например, если в Турции подорожала говядина для бургеров, люди могут просто перейти на курицу или баранину. Проблема возникает тогда, когда цены растут на все сразу и заменить продукцию уже нечем. Вот почему важно не просто замечать рост отдельных цен, а смотреть на то, насколько широким и повсеместным он становится. Развивая эту идею (и, возможно, вдохновляясь спагетти-вестернами итальянского кинорежиссера Серджио Леоне), управляющий Банка Италии (на тот момент член совета управляющих Европейского центрального банка) Фабио Панетта выделил три типа инфляции: хорошая, плохая и ужасная (6).

Инфляция – это не всегда плохо. Если она умеренная, то она даже полезна.Представьте: экономика растет, предприятия работают активнее – у людей больше работы и выше зарплаты. В такой ситуации цены тоже растут, но вместе с доходами. То есть люди не беднеют – они по-прежнему могут покупать столько же, сколько раньше, или даже больше. Именно поэтому центральные банки (например, американская ФРС или европейский ЕЦБ) не стремятся к нулевой инфляции. Их цель –

Плохая инфляция возникает тогда, когда из-за резких проблем с поставками товаров или ресурсов цены растут, а экономика слабеет. Такое случилось во время пандемии: из-за закрытий бизнесов и сбоев в логистике стало меньше товаров на рынке. А потом начался вооруженный конфликт между Россией и Украиной, который ударил по поставкам энергоносителей. Из-за этого подорожали не только нефть и газ, но и многое другое – от продуктов до перевозок. Такая инфляция считается плохой, потому что она не просто поднимает цены, а делает это в условиях падения экономики – люди теряют работу, предприятия сокращаются, покупательная способность снижается. Почему ее все еще нельзя назвать ужасной? Потому что после устранения проблемы цены возвращаются к прежнему уровню. Например, когда находятся новые источники энергии или восстанавливаются цепочки поставок, давление на цены ослабевает – и тогда постепенно все стабилизируется.

Инфляция становится ужасной – по крайней мере в теории – когда, говоря языком экономистов, у людей исчезают «заякоренные ожидания». Мы еще поговорим об этом позже, но суть в следующем: если цены растут и растут, людям начинает казаться, что так будет и дальше. Из-за этого бизнес заранее поднимает цены, создавая тем самым новую волну инфляции. Получается, что цены уже не просто «взлетают» – они теряют стабильную точку отсчета, или «якорь». В такой ситуации, согласно экономической теории, люди начнут покупать все и сейчас, зная, что завтра будет дороже (8). А еще, чтобы успеть за ростом цен, они попросят повышения зарплат. Но вот беда: когда растут и спрос, и зарплаты, компании вынуждены еще больше повышать цены, потому что им самим теперь дороже производить товары и услуги. В итоге получается замкнутый круг: цены тянут вверх зарплаты, а зарплаты тянут вверх цены.

Подобные ситуации довольно тяжелые, но, как мы выясним в главе 4, случаются они крайне редко. Та инфляция, которую пережили США и страны ЕС с 2021 по 2024 годы, не была вызвана «спиральным» эффектом заработной платы и цен (9). Несмотря на повышение процентных ставок экономика и занятость продолжали расти – особенно это касается США. Да и ожидания людей не вышли из-под контроля, а, наоборот, оставались стабильными. Как мы увидим позже, это противоречит теории, согласно которой инфляция возникает из-за ожидания роста цен, но зато ярко демонстрирует главное: нам важно понимать, с каким ее типом мы имеем дело. Ведь от этого зависит, какие меры принимать, а они могут быть совсем разными в зависимости от ситуации.

Но чтобы разобраться, какой тип инфляции перед нами, сначала нужно понять, как ее измеряют.

Истина № 2.Измерение инфляции

Федеральная резервная система США (ФРС) определяет инфляцию как «рост цен на товары и услуги за определенный период». При этом она подчеркивает, что инфляцию нельзя определить по росту цены одного или даже нескольких товаров – это не показатель общей картины (10). Инфляция – это когда цены растут в целом по экономике, почти на все сразу. И чтобы отслеживать этот общий уровень, ФРС использует разные «индексы цен».

Индексы цен– это специальные статистические инструменты, которые собирают данные по тысячам товаров и услуг, учитывают, насколько каждый из них важен для потребителя, присваивают им разный вес, а потом сравнивают с каким-то базовым годом или уровнем цен.

ФРС отслеживает изменение индекса цен, чтобы предоставить общую картину их роста. Хотя измерить инфляцию можно разными способами, главный орган ФРС – Комитет по операциям на открытом рынке (FOMC) – в первую очередь ориентируется на индекс расходов на личное потребление (PCE). Он показывает, как меняются цены на товары и услуги, которые покупают обычные американцы. Считает его Бюро экономического анализа США. Выбирают его потому, что он учитывает абсолютно разные виды расходов, часто обновляется (11) и лучше всего подходит для главных целей центрального банка – обеспечивать стабильность цен и полную занятость (12).

Однако ФРС следит не только за индексом PCE. Есть еще индекс потребительских цен (CPI), который тоже показывает колебания. Он похож на PCE, но обычно дает более высокие цифры, потому что строится немного иначе: у него другие расчеты, другие меры и диапазон.

Данные для расчета индекса потребительских цен (CPI) в США собирает Бюро трудовой статистики. Каждый месяц они проводят исследование, в ходе которого фиксируют цены на 80 тысяч товаров и услуг (13). Сюда входят цена одного яблока, стоимость бензина, плата за кабельное телевидение (даже если сейчас почти никто им не пользуется), а также цена приема у врача. Выборка строится так, чтобы отражать расходы жителей городов – это 93% населения США. Информацию о ценах собирают разными способами: смотрят данные в интернете (например, с сайтов магазинов), запрашивают их напрямую у продавцов, используют данные сканеров в супермаркетах, проводят опросы (14).

Банк Англии рассчитывает инфляцию на основе товаров, которые чаще всего покупаются. Эта «корзина» регулярно обновляется Британским управлением национальной статистики и включает более 700 товаров и услуг – например, буханку хлеба, билет на автобус, новую или подержанную машину, а также поездку за границу (15).

Получается, что инфляция – это изменение общей цены «корзины» (16). Уровень инфляции определяется так: сравнивают стоимость набора на данный момент времени (текущий уровень CPI) с его стоимостью год назад. Разница между ценами и есть уровень инфляции за год.

Европейский центральный банк объясняет, что инфляция происходит тогда, когда цены поднимаются на множество товаров и услуг, а не на отдельные вещи (17) – другими словами, сегодня за один евро вы купите меньше, чем вчера. Для измерения инфляции ЕЦБ использует показатель, похожий на CPI, но называется он Гармонизированным индексом потребительских цен (HICP). Cтроится он на основе набора товаров и услуг, как и другие индексы, только уже рассчитывается по единым правилам для всех стран еврозоны – Германии, Франции, Италии и др. Благодаря этому показателю можно сравнивать рост цен во всей зоне евро.

Почему инфляцию измеряют именно так

Вы наверняка помните, как в новостях в 2022 или 2023 году говорили, что инфляция во многих странах составила «x» процентов по сравнению с прошлым годом. Так вот, с учетом множества способов расчета инфляции возникает вопрос, а точно ли мы измеряем одно и то же. И действительно, цифры в официальных отчетах не всегда совпадают с нашими ожиданиями. Даже из разговоров с друзьями может сложиться совсем иная картина, чем та, которую рисуют цифры

Вы, например, водите машину, а ваша подруга ездит на работу на велосипеде. Для вас инфляция выглядит выше, потому что за последний год резко подорожал бензин. Зато у вашей подруги другая проблема: арендная плата почти удвоилась, и теперь ей приходится тратить почти все деньги на съем жилья. Вы же живете в собственном доме, взяв ипотеку с фиксированной ставкой. То есть вы – один из тех, кому инфляция выгодна: она снижает реальную стоимость ваших долгов. Если инфляция составляет 10%, а ипотечная ставка – 5%, то получается, что вы реально платите минус 5%. Другими словами, вы возвращаете кредит деньгами, которые стали дешевле. А вот ваша подруга, которая снимает квартиру, наоборот, чувствует давление.

Получается, что разные люди по-разному переживают одну и ту же инфляцию. Но если у всех нас разный опыт, то как понять, сколько на самом деле «весит» инфляция?

Страны пытаются учесть разные ситуации и собрать их в один показатель, который даст общее представление о росте цен и их влиянии на покупательскую способность. Для этого статистики и экономисты используют идею потребительской корзины – набора товаров и услуг, типичных для большинства жителей страны. Корзина не отражает потребление конкретного человека, а показывает средний набор покупок по стране. Цены на товары объединяют в один индикатор – тот самый индекс потребительских цен (CPI), о котором мы говорили выше (19). Он, в свою очередь, дает число из расчета на год, месяц, а иногда и день, а также показывает, как в целом изменились цены в стране. Добавим, что рост цены на конкретный товар – то есть на тот, который мы хотим измерить, – считается как отношение его текущей цены к цене в прошлом периоде, умноженное на 100. Поэтому, как мы уже говорили, инфляция – это просто процент изменения общего индекса за определенный период (20).

Когда вы анализируете изменение цен на десятки тысяч товаров, то понимаете, что не все они одинаково важны. Каждому из них присваивается свой вес – в зависимости от того, насколько он значим для среднего потребителя. Например, в США изменение цены на гамбургер сильнее влияет на CPI, чем изменение цены на макароны, потому что американцы в среднем тратят на гамбургеры больше, чем на пасту. А вот в Италии все наоборот – там паста занимает центральное место в рационе, и ее цена влиять будет сильнее. Именно поэтому индексы никогда не бывают неизменными. По мере того как меняются привычки людей – например, мы начинаем тратить больше на услуги и меньше на вещи, – меняется и состав потребительской корзины. И если раньше внимание уделялось в основном товарам, то теперь все больше нужно учитывать рост цен на услуги.

Индексы позволяют не только увидеть общую картину, но и разделять инфляцию. Одно из самых известных делений – это «базовая» и «общая». Те индексы, о которых мы говорили ранее, показывают именно общую инфляцию, то есть учитывают цены на все подряд. Между тем, аналитики и центральные банки зачастую обращают внимание и на базовую инфляцию, которая рассчитывается без учета цен на еду и энергию. Почему так? Потому что цены на продукты и топливо часто «скачут» – экономисты называют это «высокой волатильностью». Из-за таких колебаний бывает трудно понять, какова настоящая тенденция в изменении цен, поэтому их исключают, чтобы видеть более четкую картину.

Базовая и общая инфляция: почему среднее значение редко отражает реальный

опыт

Различие между показателями выглядит пустой формальностью для тех, кто на себе ощущает удар инфляции. Да, можно усреднять данные, но в реальной жизни никто не живет на «средних» цифрах. Если цены растут в основном на еду и топливо, а их исключают из расчетов, чтобы показать более низкую инфляцию, это выглядит как попытка приукрасить реальность. Даже если с точки зрения статистики такой подход и логичен, у обычных людей он вызывает недоверие. Мы понимаем, что общая инфляция нужна для сравнения цен за разные годы, а базовая – помогает отслеживать изменения из месяца в месяц. Однако разница между этими числами может быть значительной – особенно когда речь идет о колебаниях цен на нефть. И вот тут уже становится ясно: выбор индекса – это не просто вопрос точности. Это вопрос того, какую историю мы хотим рассказать.

В экономике, как и в политике, многое зависит от подачи. За каждым показателем стоит не только методология, но и определенная точка зрения. Именно поэтому важно уметь видеть разницу между общей и базовой инфляцией. Сравнивая их в разных странах, мы можем проверить, насколько правдива та картина, которую нам показывают в новостях.

Согласно одной из популярных версий, повсеместный рост цен пошел сразу после отступления пандемии: люди бросились покупать то, чего были лишены раньше. И «разгон» этого спроса был возможен как раз потому, что во время пандемии государства щедро раздавали деньги: прямые выплаты, поддержка бизнесов, продление льгот. Вроде бы и деньги у людей появились, а вот товары и услуги – не сразу. Из-за сбоев в цепочках поставок магазины не успевали пополнять запасы. Получилось так, что денег стало больше, а товаров – нет. И как только ограничения сняли, инфляция стала неизбежной платой.

В этой истории есть одна важная деталь: хотя инфляция действительно выросла во многих странах, в каждой из них она выглядела по-своему. Ее типы – хорошая, плохая или ужасная – проявились не везде одинаково, и охват тоже был разным. Например, в июле 2022 года общая инфляция в США и еврозоне составляла около 9%. Но если посмотреть на базовую инфляцию (без учета еды и энергии), картина уже другая: в США она была выше – 6% против 5% в еврозоне (21). В Америке половина роста цен объяснялась товарами и услугами, не связанными с едой и топливом. А вот в Европе первоначальный скачок инфляции произошел в основном из-за цен на энергию – потому что европейские страны сильно зависели от российского газа.

Между тем, если посмотреть на рост цен на продукты отдельно – а это, пожалуй, больше всего волнует обычных людей, – картина становится совсем другой.

В декабре 2022 года инфляция на еду в США составляла 10%, в Великобритании – 13,3%, а в Германии она перевалила за 20%. И вот тут становится ясно: если убрать из общей инфляции цены на еду и энергию, как это делают при расчете базовой, можно потерять важную часть реальной картины.

Возьмем Германию. В отличие

Разные индексы инфляции разделяют цены на «постоянные» и «колеблющиеся». Например, базовая инфляция исключает продукты и энергию из-за их сезонной нестабильности. Но есть и другие. Некоторые из них исключают одежду или услуги, связанные с путешествиями, потому что их цены тоже часто меняются – например, в преддверии праздников или в разгар распродаж (22).

Идея у всех подходов одна: попытаться увидеть «настоящую» инфляцию, без временных скачков. Между тем, ни один из показателей не дает полной картины. Каждый индекс вбирает свое, и этот выбор всегда связан с определенной долей субъективности (23). Со временем оказывается, что один и тот же индекс лучше работает в одни периоды и хуже – в другие. Поэтому способ разделения показателей инфляции может стать не просто статистическим приемом, а политическим инструментом: ведь главное в инфляции – не просто цифра, а насколько широко люди и бизнес ощущают рост цен. Тут еще важно понимать: восприятие инфляции – это не только личное чувство, но и вопрос положения в обществе. Проще говоря: если вы богаты, рост цен на еду или проезд вас почти не задевает. А вот для тех, кто живет от зарплаты до зарплаты, каждый пункт в списке покупок – это реальная боль (24).

Кроме того, цены могут расти в какой-то одной области, не затрагивая остальные. Например, в начале 2022 года США ввели запрет на импорт авокадо из Мексики. Это случилось после того, как сотруднику американской инспекции по безопасности растений в мексиканском штате Мичоакан поступили угрозы со стороны местного наркокартеля (предположительно) (25). В итоге авокадо стало не хватать, и их стоимость взлетела до самого высокого уровня за последние 24 года. При этом подорожание авокадо никак не повлияло на цены на другие товары (разве что немного подтянуло стоимость гуакамоле – соуса, в котором авокадо является главным ингредиентом). И хотя СМИ окрестили это событие «инфляцией на авокадо», настоящей инфляции не было, потому что для этого рост цен должен быть широким и устойчивым, а не касаться одного-единственного продукта.

Как однажды заметил экономический историк Адам Туз, настоящая инфляция – это когда рост индекса цен вызван примерно одинаковым повышением по многим составным частям, а не скачком в отдельных категориях (26). Именно поэтому, когда кто-то говорит об «инфляции на жилье» или «инфляции на активы», на самом деле он не имеет в виду настоящую инфляцию. Например, в 2000-х годах цены на жилье в США росли очень быстро, при этом стоимость многих потребительских товаров, таких как телевизоры, падала благодаря глобализации и удешевлению производства (27). А теперь задумайтесь: как нам вообще думать о таких крупных статьях расходов, как жилье или здравоохранение, если они либо не попадают в индексы, либо включены туда странным образом?

Истина № 3.Потребительские привычки

Но как быть, если единого верного способа измерения инфляции не существует? Как разобраться, откуда берется рост цен и как с ним бороться?

Если внимательнее рассмотреть CPI, то становится ясно: в современном мире цены на товары и услуги ведут себя несколько иначе, чем в прошлом (28). Раньше они чаще двигались вместе – одновременно поднимались и также одновременно падали. А сейчас одни – растут, другие – снижаются, третьи – остаются без изменений. Особенно это заметно по 2020–2021 годам.

Напрашивается вопрос: насколько обширной является инфляция, если ее основные причины сконцентрированы в нескольких сферах? В США, например, главным двигателем инфляции в 2022 году стала аренда жилья, а годом позже – подорожание транспорта. Тем временем в Европе почти половина общего роста цен объяснялась скачком тарифов на электроэнергию.

Вот еще один важный момент, о котором часто умалчивают: поскольку инфляция фокусируется на изменении цен в определенный период времени, огромное значение имеет точка отсчета, то есть момент, с которого мы начинаем сравнивать.

Это хорошо видно по 2021 году, когда США столкнулись с высокой инфляцией. Анализ, проведенный Институтом Рузвельта, предупреждал: цифры за апрель 2021-го будут казаться выше не из-за резкого роста цен в 2021 году, а по той причине, что в апреле 2020 года они упали на фоне пандемии (это и есть базовый эффект). То есть, если вы сравниваете цены в апреле 2021-го с апрелем 2020-го, когда был кризис и цены временно снизились, то рост будет выглядеть гораздо сильнее, чем он на самом деле был (29).

Кроме того, анализируя индекс потребительских цен (CPI), важно помнить, что он учитывает не все. Наборы товаров и услуг, на которых строятся инфляционные индексы, не всегда отражают реальные потребительские привычки. Пандемия COVID–19 – яркий тому пример. Жизнь резко изменилась, и вместе с ней изменились и расходы. Многие начали работать из дома и перестали пользоваться общественным транспортом или личным автомобилем. Стоимость авиабилетов вдруг перестала иметь значение, потому что большинству людей не рекомендовалось путешествовать. То же самое касается посещения ресторанов.

Так стоит ли учитывать рост или падение цен на вещи, которые люди больше не покупают? И наоборот: не должны ли мы уделять внимание тем товарам, которые обрели большую значимость – допустим, медицинским маскам или спортивным тренажерам для домашних тренировок?

Именно из этих соображений экономисты и статистики начали задумываться о пересмотре способов измерения инфляции. Профессор из Гарварда Альберто Кавалло, например, использовал данные о платежах по кредитным и дебетовым картам в США во время пандемии, чтобы предложить обновление «потребительской корзины» (30). В результате исследования он выяснил, что люди стали больше тратить на продукты и меньше на транспорт, кафе и отели.

Проблема, о которой мы сейчас говорим, вовсе не нова, это просто очередной вариант «головной боли» статистиков: как учитывать веса цен при расчете инфляции. Теоретически все сводится к вопросу: сохранять потребительскую корзину неизменной или обновлять ее, чтобы отразить новые привычки людей? Давайте подумаем. Если корзина остается неизменной, то сравнение по годам вроде как становится проще – например, берем нынешнюю инфляцию и сравниваем ее с 1970-ми годами. Вот только есть нюанс: сегодня мы живем иначе, и многих товаров в те годы просто-напросто не существовало – скажем, смартфонов. Тогда получается, что идея смены состава корзины выглядит логичнее – и некоторые центральные банки так и делают. Но тут возникает другой вопрос: насколько это сравнение уместно? Если мы берем в расчет совсем разные вещи, можем

Может, это и выглядит как придирка, но на самом деле детали играют огромную роль. И Германия – хороший тому пример.

Когда в разгар пандемии начались локдауны, расходы на транспорт резко сократились. Цены на проезд снизились, а вот на продукты и мебель, напротив, выросли. При этом вес, который транспорт имел в официальном индексе инфляции, обновлялся очень медленно – гораздо медленнее, чем, например, в Великобритании (31). Почему? Потому что статистики основываются на опросах, которые проводятся не так часто: ведь считается, что привычки людей меняются медленно (32). Но, как оказалось, исключения все же бывают. В период COVID–19 люди перестали путешествовать и стали чаще покупать продукты и вещи для дома. При этом официальные данные так и продолжали считать транспорт важной статьей расходов, тем самым «смягчая» общую картину инфляции. По официальным данным выходило, что инфляция не такая уж и высокая – потому что цены на еду росли, а на транспорт снижались, хотя никто уже и не покупал транспортные услуги (это видно из исследований данных с кредитных карт). Таким образом инфляция была выше, чем показывали официальные данные, поскольку статистика просто не успевала за реальностью.

Изменения в потребительской корзине внесли только в сентябре 2021 года. Тогда же транспорту снизили вес в расчете, потому что стало ясно: люди на него почти не тратили деньги. И вот тогда-то инфляция и подскочила – с 3,4 до 4,1% всего за один месяц (33).

Еще один пример – жизнь в цифровом мире (34). Некоторые товары и услуги, которыми мы активно пользуемся, формально не имеют цены. Например, поиск в интернете или доступ к цифровым платформам условно бесплатны. Нет, на самом деле мы за них платим – пусть не деньгами, а просмотром рекламы или даже своими данными, как в случае с Facebook. То есть мы их потребляем, но в потребительской корзине их нет. Как учитывать инфляцию на такие вещи? И если доля этих услуг в нашей жизни растет, должны ли мы пересматривать их вес?

Подведем итог: нам важно не только то, что мы измеряем, но и как часто обновляем «корзину»; что мы оттуда убираем, а что – добавляем.

И вот тут настало время поговорить о самом неоднозначном факторе – о жилье.

Истина № 4.Почему так сложно измерять инфляцию на жилье

Что не учитывается в инфляционных индексах?

Этот вопрос существовал всегда и актуален и сейчас, а ответ всегда «вертелся» вокруг одной и той же категории – жилья. Почему цены на дома и квартиры не включают в инфляционные показатели, когда покупка жилья – это значительная трата в жизни человека (если не единственная крупная покупка)? Именно его стоимость сильнее всего реагирует на изменения процентных ставок (35) и вызывает повсеместный скачок цен на недвижимость.

Жилье, став важным источником накопления богатства, оказывает влияние и на экономику, и на благосостояние людей. Если снова вспомнить про вес, то тут все очевидно: изменение цены на жилье «ударяет» по кошельку гораздо сильнее, чем, скажем, подорожание буханки хлеба. Тогда вопрос: если цель измерения инфляции – понять, как рост цен влияет на уровень жизни, почему тогда жилье не учитывается?

Правда в том, что оно учитывается, пусть и весьма странным образом. Например, в США в индекс потребительских цен (CPI) включаются так называемые «расходы на жилье». Они рассчитываются на основе арендных платежей, а также более сложных показателей, таких как «потенциальная аренда» и «эквивалент арендной платы для владельцев». Расходы на жилье составляют треть «корзины» индекса CPI (и около 15% индекса PCE), что в свою очередь составляет 40% базового индекса CPI (36). Теперь вы представляете, как тяжело статистикам?

Вы потребляете дома́?

Представьте, что вы – статистик, и вам нужно понять, как учесть жилье в расчете инфляции. С чего вы начнете? Например, вы узнаете, сколько каждый арендатор платит владельцу. Подход неплохой, но он работает только в случае съема жилья, а что делать с теми, кто проживает в собственной квартире? Можно посмотреть, насколько выросли цены на дома, – только это уже показатель достатка владельца, а не расходов. Дело в том, что дома – это активы, и их покупка считается инвестицией. Активы по определению не являются товарами потребления, а индекс потребительских цен (CPI), как следует из его названия, измеряет именно стоимость потребления (37). Дома не съешь. Даже если у вас есть ипотека, вы не «потребляете» дом каждый месяц или каждый год, как хлеб или отпуск. При оплате ипотеки ваш ежемесячный платеж погашает долг и формирует долю собственности, увеличивая капитал. А вот съесть бутерброд – это уже настоящее потребление. И никакого капитала от этого не прибавляется. С другой стороны, жилье все-таки предоставляет услугу – крышу над головой. Эта услуга имеет стоимость, и, если она растет, это влияет на бюджет. Значит, ее, наверное, нужно учитывать в инфляции. Но как это сделать?

В США, например, Бюро статистики труда разработало специальный показатель – так называемую «эквивалентную арендную плату для владельцев». С помощью этой меры стало легче обойти отдельные трудности (например, что дом, в отличие от буханки хлеба, не потребляется напрямую, даже если его цена растет и мы платим за него больше). Чтобы учесть эту услугу в инфляции, статистики рассчитывают, сколько вы заплатили бы, если бы снимали дом, аналогичный вашему. Эта гипотетическая арендная плата как раз и считается «потреблением», а значит – включается в индекс.

Вот только найти арендуемое жилье, сопоставимое с купленным в ипотеку домом, – задача не из легких. Арендуемые квартиры и дома очень отличаются от типичного семейного жилища. Частные дома довольно большие, поэтому в аренду сдаются редко. Кроме того, арендуемое жилье чаще сосредоточено в центрах городов, тогда как приобретенное – в пригородах. В этом и заключается суть проблемы: стоимость аренды сильно зависит от местоположения и часто находится в обратной зависимости от расходов по ипотеке. Например, аренда в центре города может быть высокой, а в пригородах – дешевле. В то же время для собственников жилья часто бывает наоборот.

Поэтому, хотя «эквивалентная арендная плата для владельцев» и включается в официальный индекс CPI, ее расчет имеет серьезные ограничения. Именно из-за этих сложностей CPI использует косвенный показатель расходов, а не учитывает цены на жилье напрямую (38).

Еще одна причина, почему цены на жилье не входят в инфляционные индексы, уходит корнями в историю и связана с обновлением

Вообще, в период с 1953 по 1983 годы индекс потребительских цен в США включал цены на дома (39). В 1983 году их убрали и заменили на оценку «эквивалента арендной платы», потому что цены на жилье считались показателем инвестиций, а не потребления. Но была и другая, менее официальная причина. Включение реальных цен на дома в CPI повышало уровень инфляции, а значит, росли и выплаты по социальным пособиям. Когда их перестали учитывать в официальном индексе, общий уровень инфляции стал выглядеть ниже (40). А поскольку пенсии, пособия и другие выплаты от него зависят, их рост тоже замедлился. Так что исключение жилья из расчетов позволило снизить финансовую нагрузку на бюджет за счет того, что инфляция стала «казаться» меньше (см. рис. 1.1).

Исключение цен на жилье из CPI создало разрыв между ростом цен на дома и официальной инфляцией. А ведь цены на недвижимость в то время взлетели – особенно в некоторых регионах. Люди реально почувствовали рост расходов, хотя в официальных данных этот «удар» почти не отражался. Иными словами, инфляция, которую люди на себе ощущали, не совпадала с той, что им озвучивали.

Рис. 1.1. Индекс цен на жилье, 1970–2024 гг. (41)

Источник: Авторский анализ на основе данных Бюро экономического анализа США, взятых из FRED (базы данных Федерального резервного банка Сент-Луиса), с учетом подходов Совета экономических консультантов.

Примечание: На графике показан годовой рост индекса потребительских цен для всех городских потребителей по категории «жилье» (CPI-U: Shelter) в среднем по городам США, 1982–1984 = 100.

Точно такая же ситуация сложилась накануне мирового финансового кризиса 2007–2008 годов. В 2005 году цены на жилье росли на 15% в год, а инфляция для городских потребителей по данным CPI составляла всего около 3% (42). Неудивительно, что люди стали задаваться вопросом: почему их главная статья расходов не принимается во внимание? В ответ центральные банки стали все чаще говорить о необходимости учитывать так называемую инфляцию на жилье (43), но пока что эти попытки дают скорее путаницу, чем ясность.

Что произойдет, если включить жилье в инфляцию?

В 2021 году правительство Новой Зеландии изменило мандат центрального банка, обязав его учитывать цены на жилье. Министр финансов тогда объяснил это стремлением правительства обеспечить стабильность цен на дома. Однако эта поправка не повлияла ни на политику банка, ни на рост цен.

Руководитель Резервного банка Новой Зеландии после проведения реформы подчеркнул, что цели по инфляции остались прежними, несмотря на расширение мандата (44). А в период между августом 2020-го и мартом 2022 года средние цены на жилье в стране выросли на 41% (45).

Эксперты по-прежнему спорят, стоит ли включать жилье в инфляционные индексы. После крупного пересмотра своей стратегии Европейский центральный банк принял решение, что должен включить расходы на владение жильем в свой инфляционный индекс (46). Однако на момент написания этой книги ЕЦБ все еще изучает, как именно это сделать. Текущий инфляционный индекс, используемый ЕЦБ, учитывает только стоимость фактической аренды (и то с очень низким весом – всего 6,5 процента) (47). Кроме того, ЕЦБ не оценивает условную арендную плату для владельцев жилья, как это делает Федеральная резервная система США. Если бы ЕЦБ внедрил похожий расчет для собственников, уровень зарегистрированной инфляции вырос бы на 0,3 процентного пункта (48).

В Великобритании, хотя данные об инфляции и включают расходы на владение жильем, Банк Англии устанавливает свои цели на основе другого индекса потребительских цен, в который эти расходы не входят (49). В то же время в Новой Зеландии цены на жилье могут резко расти, но центральный банк не видит причин менять целевой уровень, даже если жилье и учитывается в индексе. Неудивительно, что наше личное восприятие инфляции может сильно отличаться от официальных данных. Как мы увидим дальше, это дает возможность переложить проблемы с одних людей на других. Например, зачем поднимать процентные ставки, чтобы снизить цены на жилье, если в инфляции это почти не учитывается? Получается, мы платим высокую цену за борьбу с ситуацией, которую официальная статистика просто игнорирует.

Мы часто слышим об «инфляции цен на жилье», но тут важно помнить, что такого понятия, строго говоря, не существует. Это просто рост цены на один конкретный товар – актив, который покупатели рассматривают не как вещь, а как инвестицию. Его стоимость растет из-за ограниченного предложения и ожиданий будущей прибыли. Он может провоцировать инфляцию и, возможно, должен учитываться как фактор роста цен. Но когда его измеряют косвенными способами – например, через «эквивалентную арендную плату» и похожие показатели, – он, по крайней мере исторически, почти не влияет на общий уровень инфляции.

Вывод подводит нас к последнему вопросу главы: «А зачем вообще об этом думать?»

Истина № 5.Почему это важно

Спор о том, что включать в инфляцию, а что – нет, – вопрос далеко не технический. На самом деле от этого зависит, кто выигрывает, а кто проигрывает в условиях роста цен. Некоторые последствия весьма очевидны. Возьмем для примера корректировку налоговых ставок с учетом инфляции. Каждый год налоговая служба США (IRS) пересматривает налоговые категории, потому что номинальные доходы растут вместе с ценами. В США до 2017 года эти поправки делались на основе стандартного индекса потребительских цен (CPI).

Однако CPI завышал уровень инфляции, поскольку не учитывал, как быстро люди меняют одни товары на другие, когда цены на них растут.

Чтобы решить эту проблему, в 2017 году для корректировки налоговых шкал (50) Конгресс США решил использовать альтернативный индекс («chained» CPI), который учитывает так называемый эффект замещения, то есть отражает реальные изменения в расходах людей и обновляет «потребительскую корзину» быстрее, чем обычный CPI. Поскольку альтернативный индекс показывает меньший уровень инфляции, чем стандартный, это сразу сказалось и на налогах.

Как пишут Майкл Нг и Дэвид Уэссел из Института Брукингса: «Поскольку альтернативный CPI растет медленнее, чем обычный, границы налоговых категорий теперь отстают от реального роста цен. Значит, люди быстрее попадают в более

Другие аспекты измерения инфляции могут и не влиять на ситуацию так прямо, но все равно играют большую роль в определении выигравших и проигравших. Представьте, что один из способов подсчета показывает, будто сегодняшний рост цен очень похож на инфляцию 1970-х годов. Если прийти к такому выводу, чиновники могут решить, что нужно действовать как раньше – резко повысить процентные ставки и вызвать спад, даже если это и приведет к массовым увольнениям. И наоборот, другой вариант индекса, например, такой, где состав товаров обновляется чаще, как в случае с альтернативным CPI, может показать меньший уровень инфляции. В таком случае политики предпочтут более мягкую стратегию борьбы. В первом варианте люди теряют работу, а арендаторы и те, кто имеет сбережения, выигрывают. Во втором случае такое перераспределение становится менее резким.

Последствия становятся еще очевиднее, если подумать о роли центральных банков. На сегодняшний день большинство из них считаются независимыми от политиков. Их главная задача – обеспечивать стабильность цен (под этим обычно понимают инфляцию на уровне около 2% в год). Выбор метода измерения инфляции – изменение индекса или пересмотр веса товаров в потребительской корзине сильно влияет на решения, которые принимает центральный банк.

Подумайте, как смотрит на инфляцию Федеральная резервная система США (ФРС). Она руководствуется индексом личных потребительских расходов (PCE), который, как мы уже обсуждали, считается немного иначе, чем CPI (52). Например, в индексе CPI доля расходов на жилье больше, чем в PCE. Значит, если цены на аренду или жилье растут, CPI покажет больший скачок, чем PCE. А вот если растут цены на здравоохранение – картина обратная: в PCE этот рост будет виден сильнее, потому что он учитывает не только те деньги, которые люди платят из своего кармана, но и те, что тратятся через страховки, программы работодателей или государственные системы. Получается, что выбор между CPI и PCE нельзя назвать сугубо техническим. История Великобритании – хороший тому пример. В 2003 году страна перешла с одного инфляционного индекса на другой, и мы увидели, чего на самом деле стоило такое изменение.

В 2003 году канцлер казначейства Великобритании Гордон Браун дал указание Банку Англии заменить индекс RPI на Гармонизированный индекс потребительских цен (HICP). Это был тот самый показатель, который использовали в еврозоне. По мнению Брауна, он был более точным и надежным. Кроме того, HICP рассматривалcя как шаг в сторону большей экономической интеграции с Европой, особенно на фоне разговоров о возможном переходе Великобритании на евро. Основное различие между двумя индексами заключалось в том, что RPI включал расходы на ипотечные проценты, а HICP – нет. А поскольку в Великобритании гораздо больше людей владеют жильем, чем в некоторых странах континентальной Европы, этот шаг сильно влиял на цифры. Переход на HICP должен был привести к снижению уровня инфляции. И действительно, RPI показывал инфляцию на 0,8 процентных пункта выше, чем HICP. А когда рынок недвижимости активно рос, разница становилась еще больше. Так, например, в ноябре 2003 года, за месяц до официального объявления о смене индекса, RPI был выше HICP на 1,2%. Это означало, что инфляция теперь будет выглядеть меньше, а ситуация в экономике – лучше. При этом цель по инфляции у Банка Англии осталась прежней – 2,5%. То есть формально задача стояла та же, но достичь ее стало проще.

Смена индекса имела и важные распределительные последствия, то есть влияла по-разному на разные группы людей. Поскольку инфляция по HICP выглядела ниже, Банку Англии, чтобы достичь своих целей, нужно было снижать процентные ставки. Это пошло на пользу заемщикам: чем ниже ставки, тем легче платить по кредитам и ипотеке.

Кроме того, падение ставок подстегнуло рынок жилья, который играет ключевую роль в экономике Великобритании. Дешевая ипотека означала, что люди чаще покупали дома. А вот у кредиторов сложилась совсем другая ситуация. Для них снижение ставок означало меньше дохода от процентов.

Сторонним наблюдателем выступали финансовые рынки. Они «рассуждали» так: раз инфляция по HICP выглядит ниже, то Банк Англии, скорее всего, снизит процентные ставки. В итоге кредиты станут дешевле, а цены на жилье поднимутся. Инвесторы и банкиры поставили на то, что ставки упадут, и потратили много денег, ожидая выгод от дешевых кредитов и роста рынка недвижимости. Но тут случилось неожиданное. Когда в июне 2004 года Банк Англии официально перешел на HICP, вместо снижения он повысил основную процентную ставку на 0,25 процентного пункта – до 4,75% (53). Банк прекрасно понимал, что рынки ожидают смягчения политики из-за нового индекса, но вместо этого решил сделать наоборот, чтобы не дать спекулянтам заработать (54).

Сегодня мы наблюдаем похожие дискуссии вокруг возможного включения цен на жилье в инфляционный индекс Европейского центрального банка (HICP). Многие эксперты считают, что, если начать учитывать рост цен на дома и квартиры, инфляция в еврозоне станет выглядеть выше, чем раньше (55). Это может стать серьезным аргументом в пользу более жесткой политики со стороны центральных банков Северной Европы, которые особенно не любят инфляцию. Они могут решить, что пора поднимать процентные ставки и сокращать доступность кредитов – такая политика выгодна тем, кто держит деньги в банке или дает их в долг, но для заемщиков делает жизнь сложнее.

Подведем итог.Способ измерения инфляции формирует наше представление о ней. Наше представление определяет, что с ней делать и кто за эти решения платит. Инфляция – это перераспределение. Об этом вам скажут. Но измерение инфляции – это ведь тоже перераспределение. И вот об этом, скорее всего, умолчат. Как однажды выразилась Маргарет Тэтчер, в официальных данных об инфляции можно «сэкономить на правде».

Глава 2

Почему в ответ на инфляцию мы выбираем те или иные меры

«История – это бесконечное повторение одних и тех же событий» (1).

Вуди Аллен

Если под рукой есть только молоток:процентные ставки и инфляция

Почему центральные банки используют процентные ставки в борьбе с инфляцией? Все дело в том, что повышение ставок делает кредиты дороже для банков, а значит, банки менее охотно дают деньги в долг. Когда кредиты становятся редкостью, компании урезают инвестиции и отказываются от расширения. В результате они начинают сокращать производство и рабочие места или даже то и другое сразу. Для обычных людей ситуация тоже

В 2021 году центральные банки ответили на инфляцию так называемой «денежно-кредитной жесткостью» – резко подняли процентные ставки.

На рисунке 2.1 видно, что с 2008 года ставки в США, еврозоне и Великобритании держались примерно на нулевом уровне. В то время – после финансового кризиса 2007–2008 годов – центральные банки применяли стимулирующие меры: отрицательные ставки и такие меры, как количественное смягчение (простыми словами, это покупка государством облигаций у населения в надежде, что полученные деньги пойдут в экономику и оживят ее). Потом пришла пандемия, и начался резкий рост ставок. Диаграмма показывает: хотя реакция банков на инфляцию выглядела драматично, по историческим меркам эти повышения были сравнительно умеренными (2). Для сравнения: в конце 1970-х и начале 1980-х процентные ставки в США достигли 22% (декабрь 1980 года), а в Великобритании большую часть 1980 года они держались на уровне 17%. В 2023 году ключевая ставка Федерального резерва США и Банка Англии составляла 5,25%, а Европейского центрального банка – 4%.

Рис. 2.1. Ключевые ставки центральных банков США, еврозоны и Великобритании (3)

Источник: Авторский анализ на основе данных Банка международных расчетов (BIS1).

Поскольку процентные ставки – это основной инструмент борьбы с инфляцией, самое очевидное, что мы должны спросить: «а работают ли они?» Как бы то ни было, но в основном дискурсе этот вопрос почти не обсуждается. Вместо этого спор идет о другом: насколько сильно нужно их поднимать, чтобы добиться эффекта. Другими словами, речь идет не о том, помогает ли лекарство, а о том, какую дозу нужно принять. Слишком сильное повышение ставок может вызвать рецессию, которая окажется тяжелее самой инфляции.

Однако существуют и другие, менее распространенные, взгляды, которые рассматривают процентные ставки как тот самый «молоток» – универсальный инструмент, которым пытаются решить любую проблему.

Мы используем ставки для регулирования экономики не потому, что они лучше всего работают, а по той причине, что еще в 1980-х мы отказались от других методов – таких как прямое регулирование цен, ограничение кредитов или другие инструменты фискальной политики. На самом деле в 1990-х годах большинство развитых стран резко свернули применение активной бюджетно-налоговой политики, потому что ее стали считать по своей природе инфляционной – об этом мы подробнее поговорим ниже. В итоге от регулирования остался только центральный банк и два основных инструмента денежно-кредитной политики.

Центральные банки могут покупать и продавать активы, чтобы вливать деньги в экономику, – это называется количественным смягчением. Так делают при дефляции (например, такая политика проводилась в Европе с 2011 по 2016 годы). Когда же цены растут, банки делают другое: поднимают стоимость заимствований, то есть процентные ставки. Делается это через так называемые операции на открытом рынке или через начисление процентов на резервы коммерческих банков. Проще говоря, если у вас есть молоток, то все, что попадается под руку, становится гвоздем.

К сожалению, не все, что выглядит как гвоздь, на самом деле им является. Известные экономисты, которые по-разному объясняют природу инфляции, – например, Ларри Саммерс и Пол Кругман, – предсказывали, что рост ставок в США приведет к росту безработицы и замедлению экономики. Но ни то, ни другое так и не произошло. Наоборот, несмотря на агрессивное ужесточение денежной политики, экономика США не замедлилась – она продолжала расти. А уровень занятости не падал, а наоборот, повышался (4).

Вместо того чтобы воспринять эти события как сигнал, что что-то не так с самой теорией, основное экономическое сообщество предпочитает другое объяснение: оно хвалит ФРС за «безболезненную победу над инфляцией» (5). Якобы им удалось попасть в идеальную точку: снизить инфляцию, не вызвав при этом роста безработицы – обеспечить так называемую «мягкую посадку». И все это – благодаря повышению процентных ставок. Но если это правда, тогда получается, что ключевое соотношение, на котором строится вся монетарная политика, – компромисс между инфляцией и безработицей – просто исчезло. Его как будто и не было.

Тогда вопрос: зачем мы до сих пор считаем процентные ставки универсальным «молотком», которым можно решить любую проблему? Чтобы понять это, нам нужно вернуться к основной исторической причине, из-за которой ставки стали главным инструментом борьбы с инфляцией: к опыту 1970–1980-х годов.

Шоу 1970-х:акт первый – распределительная политика Волкера

В 1970 году США переживали небольшую рецессию. В то время действующий глава ФРС Артур Бернс решил бороться с проблемой снижением процентных ставок, несмотря на растущее давление инфляции. Тогдашняя экономическая догма была проста: инфляция возникает из-за трех факторов – высоких расходов на социальные программы, огромных затрат на войну во Вьетнаме и возникшей вследствие этих двух причин чрезвычайной напряженности на рынке труда. При этом считалось, что главная угроза – вовсе не инфляция, а безработица. В результате ФРС пошла на компромисс: вместо того чтобы повышать ставки, она решила их снизить – чтобы поддержать экономику и сохранить рабочие места.

Бернс считал, что денежная политика сама по себе не в силах повлиять на инфляцию. В те годы и профсоюзы, и крупные корпорации были слишком сильны – они могли настаивать на повышении зарплат и цен независимо от позиции центрального банка.

К тому же, мягкая денежная политика ФРС соответствовала плану администрации Никсона наращивать государственные расходы. Позже, в лекции под названием «Муки центрального банка», Бернс признал, что ФРС оказалась в потоке политических и идеологических изменений, которые преобразовывали американскую жизнь и культуру (6). Именно это и помешало ФРС, по его словам, бороться с инфляцией способом, который он считал правильным, а именно, сдерживая рост денежной массы.

Исходя из целей правительства ФРС смягчила денежную политику, даже несмотря на рост инфляции. В первые два года десятилетия цены росли медленно, но потом инфляция резко пошла вверх и еще два года держалась высокой. Затем она снова снизилась, а потом опять начала расти. Именно тогда, после ухода Никсона и смены власти, когда экономика уже вышла из-под контроля, президент Картер решил назначить новое руководство ФРС. В августе 1979 года главой ФРС стал Пол Волкер, и вскоре после своего назначения он начал резко повышать процентные ставки – с 10% в январе 1979-го до 19% в июне 1981 года (7).

Ключевой

Если брать во внимание только одну цель – снижение инфляции, то повышение ставок можно было и назвать успешным. Но в реальности у экономики никогда не бывает одной-единственной цели. А инструмент вроде процентных ставок, который мы называем «молотком», по-разному бьет по разным людям и даже по разным странам.

«Молот Волкера» оказался особенно жесток для малоимущих. Они не только теряли работу, а их шансы найти новую были минимальны, но теперь еще и платили больше по ипотеке и кредитам.

Неудивительно, что в начале 1980-х, во время глубокой рецессии, по стране прокатились протесты против ФРС. Пусть ФРС (как и другие центральные банки тогда и сейчас) и утверждает, что она «не занимается перераспределением», ее жесткая денежная политика все равно привела к крупному перераспределению доходов. Она наградила тех, кто дает деньги в долг, – кредиторов, банки, инвесторов, и наказала тех, кто их берет, особенно бедных, кто и так платит больше за кредит и первым теряет работу в кризис.

Искусственно вызвав безработицу, ФРС ослабила позиции работников и профсоюзов, что, как мы покажем далее, нанесло долгосрочный ущерб росту заработных плат. Кроме того, повышение ставок также сделало государственный долг дороже, вынудив правительства сокращать социальные расходы (пособия, пенсии, выплаты по безработице). В 1970-х годах социальные траты играли особенно важную роль: многие западные страны расширяли системы социальной защиты, чтобы смягчить удар от шоков, вызванных ростом процентных ставок. Именно на этом фоне Адам Туз с сарказмом заметил, что действия ФРС и других центральных банков на Западе в ответ на инфляцию фактически «принесли пользу тем, кто ее не любит» – кредиторам, владельцам бизнеса, инвесторам, а также консервативным политическим силам, стремившимся вернуть «стабильность» (9). По его словам, центральные банки стали «продолжением консервативной политики, но уже технократическим и нелегитимным». Другими словами, если ты должен быть нейтральным судьей, но все видят, что правила игры настроены против одной из сторон, то ты уже не просто наблюдаешь за матчем – ты влияешь на его исход. И последствия такого выбора не кратковременные. Они надолго остаются с нами даже после того, как игра заканчивается.

Побочный ущерб: сектор сберегательных и кредитных ассоциаций, латиноамериканцы и долгосрочный рост

«Молот Волкера» оказался гораздо «кровожаднее», чем принято считать. Внутри США его политика привела к краху целого сектора – сберегательных и кредитных ассоциаций (S&L), которые по сути обанкротились после резкого повышения процентных ставок. Эти учреждения, похожие на банки, но с важной особенностью, работали по простой схеме: принимали краткосрочные вклады населения и выдавали на их основе долгосрочные ипотечные кредиты. Проблема возникла из-за закона 1930-х годов, известного как Regulation Q, который жестко ограничивал ставки, которые S&L могли платить вкладчикам. Когда ФРС начала резко поднимать ставки, возник парадокс: стоимость привлечения денег для S&L осталась «замороженной» по старым правилам, а ставки на рынке взлетели. Вкладчики, видя, что на других инструментах можно заработать больше, массово выводили средства из сберкасс. При этом учреждения, не имея возможности конкурировать по ставкам, теряли ликвидность – и одно за другим шли ко дну (10).

На международном уровне, учитывая ключевую роль доллара в мировой экономике, «молот Волкера» ударил и по другим странам – и довольно жестко. Многие развивающиеся страны, такие как Мексика, Бразилия и Аргентина, имели огромные долги в долларах США. Еще недавно их поощряли брать долларовые кредиты сами американские банки, которые искали, куда вложить нефтедоллары, которые они получили как неожиданный доход после резкого повышения цен на нефть ОПЕК в 1973 году. В условиях высокой инфляции – например, в 1975 году в США она составляла 9%, – если вы брали кредит под 5%, реальная ставка была минус 4%. То есть, по сути, странам платили, чтобы они брали деньги в долг – и они брали, и брали много.

Вот тогда и обрушился «молот Волкера». Когда ФРС США начала резко поднимать ставки, доллар стал гораздо выгоднее. Спрос на него вырос, и цена подскочила по отношению к другим валютам. Для стран вроде Мексики, Бразилии и Аргентины это стало катастрофой. Они брали кредиты в долларах, когда тот был дешевым, а теперь, чтобы вернуть те же самые доллары, им приходилось тратить гораздо больше своих национальных денег, потому что их валюты обесценились. В августе 1982 года Мексика заявила, что не сможет платить по долгам, то есть угрожала дефолтом. А это могло разрушить американские банки, чего нельзя было допустить. Чтобы предотвратить крах, МВФ и ФРС организовали пакеты помощи, но с условием: американские банки должны были дать Мексике еще больше денег, чтобы та могла расплатиться за старые долги. Однако Мексика оказалась не одна в таком положении. Скоро к ней присоединились Аргентина и Бразилия, и это положило начало долговому кризису. В результате Латинская Америка пережила «потерянное десятилетие». На сегодняшний день эти страны несут бремя долгов, которые никогда не смогут выплатить. Так что, да, инфляция в США была побеждена, возможно, благодаря росту процентных ставок. Но какая цена заплачена, это совсем другой вопрос.

Дело в том, что денежно-кредитная жесткость – это не просто резкий и кратковременный удар, после которого все быстро восстанавливается, как после похмелья. На самом деле, такие меры оставляют глубокие шрамы, которые заживают годами.

Недавнее исследование Федерального резервного банка Сан-Франциско показало, что повышение ставок наносит ущерб, который держится очень долго (11). Они проанализировали данные по 17 развитым странам за период с 1900 по 2015 год и выяснили, что экономика не восстанавливается через пару месяцев или даже лет – последствия ощущаются десятилетиями.

Долгое время экономисты считали, что влияние денежной политики краткосрочное, потому что в долгосрочной перспективе «деньги нейтральны». То есть, если влить больше денег в экономику, эффект будет, но очень непродолжительный (12). Потом она вернется к своему обычному темпу роста, который зависит от реальных факторов – труда и капитала. Однако авторы исследования утверждают обратное: если центральный банк повышает ставки на 1 процентный пункт, уже через 12 лет выпуск товаров и услуг (ВВП) будет на 5% ниже, чем мог бы быть, если бы ставки остались на

В исследовании также проанализировали, почему падает объем производства. Авторы показывают, что снижение ВВП происходит в первую очередь из-за резкого сокращения инвестиций в капитал, а это, в свою очередь, тормозит рост производительности. Получается, что центральные банки тормозят экономику – но не через безработицу, как часто думают, а через сокращение инвестиций, что в долгосрочной перспективе замедляет развитие страны. И самое важное: когда ставки снова снижаются, этот ущерб уже не восполнить.

Тогда почему в 2021 году центральные банки так активно шли по пути денежно-кредитной жесткости? Нет, конечно, сначала они колебались. Банкиры не действуют вслепую – они читают собственные исследования и прекрасно понимают, что повышение ставок может нанести серьезный ущерб. Главный вопрос был в другом: сколько инфляция продлится? Если она временная – можно просто подождать, и цены со временем сами стабилизируются. Но если инфляция надолго, тогда повышение ставок превратится в неизбежное и очень горькое лекарство. Но если бы они ждали, а инфляция тем временем все росла и росла бы, они бы провалили главную задачу – сохранить стабильность цен. Вот и получилось, что желание взять «молоток» и ударить оказалось сильнее.

Вернемся к главному: уверены ли мы, что повышение ставок действительно снижает инфляцию? Или мы используем этот инструмент только потому, что он единственный в арсенале? Ответ таков: мы знаем, что есть и другие способы борьбы с инфляцией, но все равно тянемся к «молотку».

Изабель Шнабель, член исполнительного совета Европейского центрального банка, указала на два главных фактора неопределенности, которые не позволяют точно понять, как связаны между собой процентные ставки и инфляция (13). Первый: сами экономисты ЕЦБ признают, что не до конца уверены в эффективности повышения ставок. ЕЦБ даже попытался оценить, как резкое ужесточение денежной политики в 2021 году повлияет на инфляцию к 2025-му – так называемый среднесрочный эффект. Для этого они использовали три разных экономических модели и – что интересно – получили очень разные результаты. Согласно данным, влияние политики ЕЦБ на инфляцию может составлять от 0,9 до 3,9 процентных пунктов. То есть, по сути, банк говорит: повышение ставок либо почти не повлияет на инфляцию, либо практически полностью ее уберет.

Второй фактор: даже если повышение ставок сработает, оно не учитывает другие, не менее серьезные причины будущей инфляции – те, на которые центральные банки просто не могут влиять. Например, экстремальные погодные условия, связанные с изменением климата, будут сказываться на урожае, а это значит, что цены на еду останутся высокими. Или геополитическое напряжение, которое растет из-за разрушения глобальных торговых соглашений. Или демографические изменения, из-за которых рынок труда становится еще более напряженным. В таком мире политика центральных банков, которая строится вокруг одной лишь ставки, обречена на неэффективность. Ведь если проблема заключается не в избыточном спросе, а в дорогих импортных материалах или подорожании еды, то зачем повышать стоимость кредитов? Такие методы не снизят цены на нефть, не остановят засуху и не улучшат поставки из других стран.

Так существуют ли альтернативы? Да. И одна из них – контроль над ценами, который многих экономистов приводит в ужас.

Политика, о которой не говорят вслух: контроль цен

Контроль цен – это прямой и понятный способ сдерживания инфляции. Например, в нацистской Германии во время Второй мировой войны инфляция оставалась удивительно низкой как раз благодаря жесткому контролю цен. Если торговец решался поднять стоимость выше установленной, он рисковал быть расстрелянным. Конечно, это крайний случай, но он ясно демонстрирует, как работает такая политика: если вы не хотите, чтобы цены росли, просто запретите их поднимать и наказывайте тех, кто не подчиняется.

Кстати говоря, многие страны прибегали к ценовому контролю в военное время. Джон Мейнард Кейнс даже написал брошюру «Как платить за войну», в которой активно поддерживал подобную меру. США во время Второй мировой войны тоже широко использовали контроль цен.

Но как быть в мирный период? Можно ли прибегать к этому способу, когда нет крайней необходимости?

Экономисты обычно крайне скептичны в отношении контроля цен: они опасаются, что искусственные ограничения приведут к дефициту. Предприятия могут просто перестать выпускать товары, если государство не позволяет их продавать по цене, которая оправдывает затраты или приносит прибыль. Если цена зафиксирована ниже, чем стоит производство, фирмы либо прекращают выпуск, либо ищут способы обойти ограничения. В результате вместо снижения инфляции появляются черные рынки, дефицит и большие проблемы.

Еще одна причина, по которой экономисты склонны считать, что контроль цен обречен на провал, – это глубокое убеждение, заложенное в саму суть экономической науки: рынок знает лучше государства, сколько стоит товар. В теории, в свободной рыночной экономике – особенно в условиях совершенной конкуренции – компании вынуждены устанавливать цены на свои товары так, чтобы они были не слишком высокими, иначе люди просто перестанут их покупать. И если какая-то фирма завысит цену, она потеряет клиентов, и ее место займут конкуренты, которые предложат товар дешевле. В экономике говорят: рынок «очищается» через ценовые сигналы. А вот государство так не может. Оно должно угадывать, какая цена будет «справедливой» и достаточной для производителя. Если государство устанавливает слишком низкий потолок цен, люди начинают активно скупать товары, потому что они стали дешевле, чем должны быть, и в результате возникает дефицит – спрос превышает предложение (14).

Но ситуация меняется, если мы рассматриваем не идеальный рынок, а реальность, где вместо множества конкурирующих фирм – всего несколько игроков, или даже одна, доминирующая на рынке, компания. Такая история типична для многих отраслей в богатых странах, особенно в США, где рынки часто контролируются всего несколькими крупными компаниями – например, в авиаперевозках или розничной торговле продуктами. Когда у фирм есть рыночная власть, то есть возможность устанавливать цены, не опасаясь жесткой конкуренции, они продают товары по цене выше предельных издержек просто потому, что могут это сделать, – ведь альтернативы все равно нет (15). В таких условиях ввести контроль цен становится проще, потому что следить нужно не за тысячами мелких игроков, а за несколькими крупными компаниями. И такой контроль может даже сработать – особенно если у фирм и так высокие прибыли. В этом случае снижение цены не приведет к дефициту, потому что компаниям еще есть куда «опускаться», не закрывая производство. Именно поэтому искушение использовать ценовой контроль всегда присутствует, особенно в военное время.

Шоу 1970-х:акт второй – версия Никсона

Причины осторожного отношения политиков к контролю цен уходят корнями в историю. Как наше понимание связи между процентными ставками и

Но действительно ли эта история так ясна и однозначна?

В 1971 году президент Никсон решил бороться с инфляцией необычным способом. В телеобращении к нации он объявил, что вводит «заморозку цен и зарплат по всей стране» (16). Это произошло после нескольких лет роста инфляции, безработицы и повышения процентных ставок. Ситуация никак не улучшалась – даже несмотря на более жесткую денежную политику ФРС (17).

После введения ценового контроля в 1971 году инфляция все-таки снизилась – до 3,2% в 1972 году. Какое-то время даже казалось, что меры сработали. Но уже в 1974-м инфляция снова выросла и достигла 11%. В том же году разразился Уотергейтский скандал, который в итоге привел к отставке Никсона. Президент потерпел крах, и контроль цен был записан в число его провалов. Однако, если присмотреться, история оказывается не такой уж мрачной. Кроме того, если внимательно изучить, как именно работали меры Никсона, становится ясно, что положительные результаты все-таки были.

Политика Никсона в отношении контроля цен состояла из трех этапов. Первая фаза началась в августе 1971 года и включала заморозку зарплат и цен по всей экономике, а также 10-процентную надбавку к цене импорта. В экономике того времени, где профсоюзы играли большую роль, а коллективные договоры заключались сразу на целые отрасли, администрация надеялась, что, установив пределы зарплат и цен, им удастся смягчить переговоры о повышении оплаты труда, которые повторялись циклически. Надбавка к импорту, в свою очередь, была направлена на снижение давления инфляции через внешнюю торговлю: если импорт становится дороже, люди покупают меньше иностранных товаров, и это, как считалось, помогает снизить рост цен внутри страны.

Вторая фаза началась в октябре 1971 года и означала переход от полной заморозки к более мягкому контролю (18). Теперь повышение зарплат ограничили максимум 5%, при этом рекомендовали придерживаться уровня в среднем 3%. Хотя эта мера и сочеталась с контролем над прибылью компаний, основное внимание, как и раньше, уделялось зарплатам, потому что их гораздо проще регулировать.

В рамках второй фазы были созданы специальные органы: комиссия по ценам, которой дали право вмешиваться в установление стоимости, и комитет по зарплатам, который должен был решать, какие повышения считаются справедливыми. В 1972 году меры дали результат: общая инфляция снизилась до 2–3%, а базовая (без учета цен на еду и энергию) упала даже ниже – до 1,8%. Никсон гордо объявил, что его политика идет верным путем, но уже в январе 1973 года началась третья фаза, и именно тогда все пошло наперекосяк.

На третьем этапе политика контроля цен стала полудобровольной. То есть вместо жестких обязательных ограничений власти давали фирмам и профсоюзам «рекомендации». Предполагалось, что раз базовая инфляция уже упала, то можно ослабить контроль и получить те же результаты. Однако все пошло иначе. Предприятия и профсоюзы, получив свободу, решили наверстать упущенное за два предыдущих года и подняли цены значительно выше рекомендованных уровней. Инфляция вернулась с новой силой и даже превысила прежние показатели. Например, в первой половине 1973 года цены на мясо росли темпом 30,4% в год – в итоге пришлось вводить ограничения на стоимость баранины, говядины и свинины (19). Как бы то ни было, но ущерб уже был нанесен, и что важнее – было утеряно доверие к ценовому контролю как инструменту борьбы с инфляцией.

С современной точки зрения, главной ошибкой Никсона стало слишком раннее объявление победы над инфляцией. Но это не единственная причина. Ситуацию усугубили другие факторы, из-за которых отмена ценового контроля стала особо болезненной. Во-первых, вместо того чтобы ужесточить денежную политику и поддержать меры по контролю цен, Федеральная резервная система нарастила количество денег. Показатель M2 (денежной массы) вырос до 10,8% в год, то есть у людей было больше денег, чем товаров, на которые можно было их потратить. Во-вторых, в 1973 году началась война между Израилем и арабскими странами, и, как следствие, – цены на нефть взлетели на 300% (20). В итоге, к моменту отставки Никсона, оптовые цены росли на 44% в год, а уровень безработицы составлял 7,6%.

Так может, это не ценовой контроль не работал, а просто политика была непоследовательной?

Применяется ли контроль ценв наше время?

Может быть, это и покажется неожиданным, но да – в ряде стран ценовой контроль все же применялся. На фоне роста инфляции в 2021–2023 годах особенно выделяются три страны: Венгрия, Испания и Шотландия. Из них две – Венгрия и Испания – ввели ценовые ограничения в рамках Евросоюза. Интересно, что на сегодняшний день эти государства имеют очень разные результаты: Венгрия оказалась в числе худших по инфляции в Европе, а Испания – среди тех, у кого она оставалась сравнительно низкой. Венгрия особенно остро пережила удар 2022 года, когда базовая инфляция в июле превысила 17% – это был самый высокий уровень за последние 25 лет. В ответ премьер-министр Виктор Орбан ввел потолки цен на продукты, топливо и коммунальные услуги (21).

Между тем, ценовой контроль, введенный премьер-министром Орбаном, оказался неудачным, и правительству пришлось постепенно от него отказываться (22). Дело в том, что он привел к дефициту, о котором экономисты предупреждали заранее. Хотя венгры вначале радовались низким ценам на еду и коммунальные услуги, вскоре ситуация изменилась: супермаркеты начали ограничивать покупки, чтобы не разориться. В итоге покупатели были вынуждены ходить по нескольким магазинам в день, чтобы собрать хотя бы минимальный набор продуктов.

Рис. 2.2. Годовой уровень инфляции (%) в Европе на июль 2023 г.

Источник: Авторский анализ на основе данных Eurostat.

А вот в Испании все было иначе (23). Правительство тоже ввело контроль цен, но сделало это более осторожно и целенаправленно. В 2022 году рост арендной платы был ограничен – максимум 2%, а цены на газ (для отопления) зафиксировали на уровне оптового рынка электроэнергии. Кроме того, власти снизили стоимость проезда в общественном транспорте, а также ввели ограничения на прибыли компаний в частном секторе – этот шаг вызвал особенно много споров. В отличие от Венгрии, где контроль цен привел к дефициту, в Испании ситуация с инфляцией улучшалась. Сегодня Испания – одна из стран еврозоны с самой низкой инфляцией.

Ввиду вышесказанного возникает вопрос: а можно ли считать испанский

Вот два ключевых отличия, которые объясняют разный результат.

Первое – это степень зависимости от российского газа. Данный фактор сильно повлиял на инфляцию в условиях специальной военной операции в Украине, когда цены на энергию резко выросли. Венгрия получает большую часть газа из России (24); Испания в основном импортирует его из Алжира, хотя в 2023 году начала наращивать поставки и из России.

Второе отличие – уровень доходов. Испания значительно богаче. ВВП на душу населения в Испании – 33 000 долларов (25); в Венгрии – всего 21 000 долларов.

Все это оказывает сильное влияние на измерение инфляции в обеих странах.

Небогатые люди тратят большую часть своего дохода на еду. А как мы уже знаем из предыдущей главы, вес товаров зависит от того, сколько их покупают. Поэтому в Венгрии, где население тратит на продукты больше, чем в Испании или в США, цены на еду сильнее влияют на общий уровень инфляции.

Одна из причин, почему рост цен на продукты в Европе выглядел выше, чем в Америке, – разная структура расходов.

Если посмотреть на Гармонизированный индекс потребительских цен (HICP), то становится видно, что в июле 2023 года инфляция на еду составила 12,4% в Евросоюзе в целом, 10,8% – в Испании, и 21% – в Венгрии (26). А если вернуться в декабрь 2022 года, ситуация выглядит еще хуже: в Венгрии инфляция на продукты питания достигла 49,6%, тогда как в ЕС – 18%, и в Испании – 16%.

То же самое и с энергопотреблением: в Венгрии на оплату энергопотребления уходит доля семейного бюджета, гораздо большая, нежели в Испании – и это еще без учета того, что Венгрия сильнее зависела от российской энергии. Именно поэтому рост цен на еду и энергию сильнее ударили по Венгрии, чем по другим странам.

Но так ли уж плох контроль цен в Венгрии? И так ли он хорош в Испании? Из этой истории можно вынести два урока.

Первый:ценовой контроль не всегда и везде плох.Если его правильно ввести – в нужных секторах и с учетом реальных условий – он может сработать и стать эффективным инструментом в борьбе с инфляцией. Второй:очень сложно заранее понять, как именно это сделать, и даже в ретроспективе не всегда ясно, сработали меры или нет.Эффективность ценового контроля зависит от множества условий: от общей экономической политики страны, уровня доходов населения, силы государства и его способности управлять такими мерами, и многих других факторов. В этом смысле повышение процентных ставок выглядит проще – оно воздействует на всю экономику сразу, хотя и с болезненными последствиями, о которых мы уже говорили. Контроль цен, напротив, позволяет таргетировать отдельные сектора, но его сложно воплотить в жизнь – особенно в странах с высокой конкуренцией и сложной экономической структурой.

Поучительная история?Контроль цен в Шотландии

На первый взгляд кажется, что ценовой контроль работает только тогда, когда совпадают обстоятельства, то есть, если позволяет макроэкономическая ситуация и политика выстроена правильно. Но даже в этом случае легко ошибиться, если не учитывать, как отреагируют те, на кого этот контроль направлен. Когда власти объявляют о ценовых ограничениях, люди и компании могут изменить свое поведение – и не всегда так, как от них ожидают.

Шотландия – интересный пример, потому что у нее нет своего центрального банка, а процентные ставки устанавливаются Банком Англии. Эта ситуация сильно ограничивает инструменты, доступные шотландскому правительству. Если оно хочет повлиять на рост цен – например, на аренду, которая резко подскочила из-за дорогих ипотек, – остается только прямое вмешательство в рынок. Именно поэтому в сентябре 2022 года шотландское правительство заморозило рост арендной платы и запретило выселения из снимаемого жилья (27).

На самом деле у этой меры были и плюсы, и непредвиденные последствия. Вот две ключевые причины, почему контроль цен на аренду в Шотландии не сработал так, как планировалось.

Во-первых, хотя действующие арендные ставки были заморожены, владельцы могли поднимать цены при заключении новых договоров или при выезде старых арендаторов. Из-за страха, что контроль станет еще жестче, многие арендодатели, как только получили такую возможность, заранее подняли цены.

Во-вторых, меры затрагивали только сами арендные ставки, но не главную причину их роста – увеличение стоимости ипотеки. В Шотландии, как и по всей Великобритании, большинство берет ипотеки с плавающей ставкой. Когда же Банк Англии начал резко их поднимать – с 2 до 6–7%, у многих арендодателей просто не стало хватать денег на выплаты по кредитам (28). В результате они начали продавать квартиры, чтобы избавиться от долгов, и это еще больше сократило предложение арендного жилья. В итоге ситуация с доступностью квартир только ухудшилась.

Третья проблема, которая оказалась вне досягаемости ценового контроля, – это дефицит самого жилья. Шотландия, как и многие страны, фактически прекратила массовое строительство еще в 1980-х. С тех пор проблема обеспечения людей жильем постепенно перешла от государства к частному сектору. Вот только частные арендодатели, в отличие от государства, не строят новые дома, чтобы удовлетворить рост спроса. Когда желающих снять квартиру стало больше, предложение не увеличилось, поэтому цены пошли вверх. А контроль цен только усугубил ситуацию. Те, кто на тот момент уже жилье снимал, получили защиту. Но новые арендаторы оказались в худшем положении: доступных квартир стало меньше, а те, что остались, подорожали. Например, в столице Шотландии – Эдинбурге – после введения контроля аренда выросла на 15% за год, а сроки аренды стали короче. Теперь арендодатели часто завершают договоры досрочно, чтобы заново поднять цены (29).

Получается, что в Шотландии и Венгрии предупреждения экономистов о дефиците, вызванном контролем цен, сбылись. Но есть и другой пример – страна, где дела пошли совсем иначе.

Контроль цен:как Германия боролась с ростом цен на газ

Первым источником нынешнего всплеска инфляции стали сбои в глобальных цепочках поставок из-за пандемии. Вторым – конфликт между Россией и Украиной. Страны, поддерживающие Украину, ввели эмбарго на российскую нефть и газ. Для таких государств, как Германия, которые сильно зависели от этих поставок, это стало серьезным ударом. Цены на газ на оптовом рынке взлетели: с 4,77 евро за мегаватт-час в марте 2021 года до 150 евро в июле 2022-го (30).

Тяжелые времена требовали решительных мер. В итоге правительство Германии создало специальную комиссию, которая должна была разработать систему ценового контроля на газ (31). Учитывая масштаб

В итоге комиссия выбрала комбинацию ценового потолка и дотаций. Для домохозяйств посчитали средний расход газа за прошлые годы: 80% этого объема предложили покупать по цене, зафиксированной на доковидном уровне. Оставшиеся 20% – по рыночной цене. Цель была простой: стимулировать людей экономить, но при этом покрывать основные потребности по доступной цене. Для промышленности схема была похожей, но с поправками: компаниям обещали 70% газа по доковидным ценам, а на остальное – рыночная цена, и при этом установили предел дотаций, чтобы не перегружать бюджет. Теперь главный вопрос: «Сработал ли этот подход?»

Бундесбанк, центральный банк Германии, подсчитал, что введенный ценовой потолок на газ снизил инфляцию на 1 процентный пункт, когда общий уровень инфляции превышал 8% (32). Конечно, были опасения, что богатые семьи получат больше выгод, чем бедные, потому что ограничения касались среднего потребления, а не реальных нужд. Но, несмотря на это, модель с ценовым потолком и дотациями предотвратила массовые банкротства и социальный кризис. Сначала меры поддержки оценивали в 40,3 млрд евро за два года, но благодаря падению цен на газ, теплой зиме 2022 года и общему снижению инфляции в 2023 году, реальные затраты оказались почти в три раза ниже – около 13,1 млрд евро (33). Другими словами, Германия купила социальное спокойствие и стабильность в промышленности, применив ценовой контроль, который на деле помог снизить инфляцию (34).

Однако и эта история вызывает споры. Например, можно ли вообще считать «газовый тормоз» истинным контролем цен? По мнению экономиста Ноа Смита, нет. Потому что государство не ограничивает стоимость напрямую, а субсидирует потребителей, компенсируя им рост цен. Это очень важное различие. Субсидия – это не контроль (35). Когда государство дает деньги нефтегазовым компаниям, мы не воспринимаем этот шаг как метод сдерживания; наоборот, это выглядит как поддержка отрасли или даже подачка, сохраняющая бизнес на плаву. При этом рыночные цены все равно не формируются свободно – вмешивается государство (36). Так что, формально это может и не быть ценовым контролем, но, по сути, это вмешательство в формирование цены, пусть и косвенное.

Все это, конечно, детали. Главное в том, что повышение ставок применить проще, потому что это универсальный инструмент. А ценовой контроль – сложнее, ибо нам важно точно попасть в цель, иначе можно получить обратный эффект или мера ударит не по тем. Но если инфляция во многом зависит от одной-единственной статьи и вы можете влиять на нее напрямую, то, возможно, стоит попробовать – неважно, через прямой контроль, субсидии или иной механизм.

Вне ставок и ценового контроля:налоги, субсидии, соглашения

Экономический мейнстрим – это споры о том, насколько сильно и насколько долго центральные банки должны повышать ставки, чтобы бороться с инфляцией. А вот меры вроде ценового контроля появлялись за пределами этих дискуссий – и сталкивались с сильным сопротивлением со стороны экономистов. Для многих из них такие шаги выглядят то ли как моральный провал, то ли как первый шаг к социализму. И это не преувеличение. Само предположение, что государство может вмешиваться в цены, вызывает у многих экономистов настоящий страх, будто за этим последует еще более жесткое вмешательство в экономику (37).

А ведь правительства постоянно контролируют цены. Например, США вмешиваются в рынок бензина, выпуская нефть из стратегических запасов, чтобы снизить цены на топливо в рознице. Китай исторически использует государственные запасы и другие инструменты, чтобы регулировать цены в разных секторах экономики (38). Даже в Европе, несмотря на риторику о свободных и интегрированных рынках, государства вмешиваются в ценообразование. Так, например, еще до пандемии из 28 стран ЕС 15 в той или иной форме регулировали цены на электроэнергию для потребителей. А из 25 стран ЕС 14 применяли подобные меры на рынке газа (39).

Мы уже убедились, что некоторые меры по контролю цен все же применялись во время пандемии – пусть без лишнего шума и с разным успехом. Однако этот набор мер почему-то не стал предметом экономических дискуссий.

Вместо того чтобы сосредотачиваться исключительно на противостоянии денежной политики центральных банков и ценового контроля, стоит смотреть шире: какие еще инструменты использовали правительства, чтобы сдержать инфляцию в конкретных секторах.

Эти меры часто остаются в тени, но они показывают, какие группы в обществе получают защиту, а какие – остаются с инфляцией один на один. Здесь можно выделить три категории: налоги, соглашения и буферные запасы.

Налогина сверхдоходы

Первая мера – это так называемыеналоги на сверхприбыль. Суть в следующем: вместо того чтобы ограничивать прибыль компаний с помощью ценового контроля, почему бы не обложить эти доходы налогом и направить собранные средства на смягчение инфляционного давления в других сферах? Особенно если эта прибыль возникла не из-за усилий самих компаний, а просто по воле обстоятельств – в условиях роста цен и дефицита.

Правительства могут вводить подобные меры, если считают, что компании используют инфляцию как повод для поднятия цен. Но стоит ли говорить, что предприятия, на которые оказывалось это давление, не слишком одобряли эту идею?

Очевидными целями для таких налогов стали энергетические компании, которые выиграли от резкого роста цен. Например, Великобритания ввела налог в энергетическом секторе – 45% с доходов, которые превышали обычный уровень прибыли (40). Италия пошла похожим путем и обложила налогом «дополнительные прибыли» энергетических фирм. Компании были обязаны платить 10% с доходов, которые превышали 5 миллионов евро. Премьер-министр Италии Марио Драги планировал направить эти деньги на помощь малоимущим семьям и мелким предприятиям, которые не справлялись с ростом цен на коммунальные услуги, однако сборы налогов оказались ниже ожиданий: итальянское правительство собрало около 1,2 миллиарда евро, тогда как изначально рассчитывало на 3,98. И это произошло не потому, что сверхприбыли отсутствовали. Просто энергетические компании затянули выплаты налогов, возможно, надеясь, что суд признает такую меру неконституционной, как уже случалось ранее с похожими налогами (41).

Разновидностью налогов на сверхдоходы стали налоги на «избыточную» прибыль банков, которые выиграли от высоких процентных ставок, установленных ЦБ. Мы подробнее разберем этот процесс в главе 6, а пока что вкратце: банки хранят свои резервы в ЦБ как краткосрочные вклады, и им начисляется процент по официальной ставке. Когда ставки резко выросли, банки получили огромную прибыль, или «сверхдоход». При этом, хотя они зарабатывали и на выдаче кредитов, и на других активах, они не увеличивали проценты по вкладам, которые платили клиентам – тем, кто хранит

Идея налогообложения сверхприбыли банков привлекла внимание правительств разного толка – от правого правительства Мелони в Италии до левого кабинета Санчеса в Испании (43). Италия ввела 40%-ный налог на «сверхприбыль», которую банки получили в 2022 или 2023 году – в зависимости от того, в какой из этих лет прибыль была выше по сравнению с уровнем 2021 года. Венгрия пошла чуть дальше и предложила банкам сократить сумму налога на 50%, но при условии, что они купят определенное количество новых государственных облигаций. При этом сверхприбыль действительно имела место.

Такие налоги вряд ли можно считать инструментом прямого контроля над инфляцией. Это скорее механизм перераспределения – от тех, кто выиграл от роста цен, к тем, кто от него пострадал (44). Вот эта способность переложить бремя с одних плеч на другие и делает налоги на сверхдоходы привлекательными с политической точки зрения.

В отличие от повышения процентных ставок, налоги на сверхприбыль не бьют по обществу в целом, а направлены на конкретные отрасли. В теории, их даже проще ввести, чем меры по контролю цен, потому что здесь не нужно следить за каждым магазином или производителем, проверяя, соблюдают ли они установленные цены. С налогом на сверхдоходы все проще. Вы считаете, сколько компания (например, энергетическая или банк) зарабатывала в прошлом – это средняя прибыль (а). Дальше смотрите, сколько она заработала сейчас, то есть в условиях роста цен, – это текущая прибыль (b). Вычитаете из (b) прибыль (а) и получаете разницу, которая возникла из-за инфляции. А потом назначаете налог на эту разницу.

Но в реальности, увы, все не так просто. Например, Италия в 2022–2023 годах попробовала ввести 40%-ный налог на сверхприбыль банков (45). Причины на это были достаточно веские. Во-первых, крупнейшие банки Италии показали прибыль на 75% выше, чем в тот же период предыдущего года, при этом они крайне медленно повышали проценты по вкладам, то есть не делились выгодой от роста ставок с теми, кто хранит у них деньги. Во-вторых, Банк Италии подсчитал, что доля расходов на энергию и продукты – двух секторов с самым высоким ростом цен в 2022 году – вдвое больше в бюджете беднейших домохозяйств, чем в бюджете богатых (46).

Учитывая вышесказанное, перераспределение средств от одних к другим – «отнять у Петра, чтобы отдать Павлу» – имело как экономический, так и политический смысл. Собранные от налога средства – а это около 5 миллиардов евро – можно было направить на поддержку тех, кто больше всего пострадал от инфляции. Однако все пошло не так, как планировалось (47).

Во-первых, налог на процентную маржу сильнее всего ударил по небольшим банкам, которые в основном зарабатывают на традиционном кредитовании. Крупные же банки, чьи доходы формируются из более широкого набора источников, оказались менее уязвимы. А если обложить налогом малые банки, значит, косвенно обложить налогом и их клиентов – в первую очередь малые и средние предприятия. Но эти компании и так испытывают трудности с доступом к кредитам, при этом они особенно страдают от инфляции, потому что не могут поднять цены, чтобы сохранить свою прибыльность. Таким образом, налог, задуманный как мера перераспределения в пользу проигравших, на деле по ним и ударил.

Кроме того, неожиданное объявление о введении налога вызвало потрясение на итальянском фондовом рынке. В первый же день торгов капитализация рынка сократилась на 27 миллиардов евро в основном из-за резкого падения акций банков. В ответ на эти потери правительство пересмотрело меру: ограничило круг облагаемых банков только теми, кто получил наибольшую прибыль, и скорректировало максимальную нагрузку налога в зависимости от размера банка (48). В результате собранные от сверхдоходов средства оказались меньше убытков, понесенных крупными банками из-за падения курса их акций. А вот малые банки и их клиенты остались ни с чем – они оказались одновременно обложенными двойным бременем и лишенными поддержки.

Таким образом, хотя налоги на сверхприбыль формально проще внедрить, чем контроль цен, их последствия могут быть не менее непредсказуемыми и рискованными – как раз тогда, когда стабильность нужна больше всего.

Соглашенияо ценовом контроле

Другой подход – это не вводить жесткие ограничения, а договориться с компаниями о том, чтобы они добровольно заморозили или снизили цены. Идея проста: если снижение цен происходит по соглашению, а не по принуждению, это вызывает меньше конфликта между правительством и бизнесом, в отличие от мер вроде налогов на сверхприбыль, которые компании часто воспринимают как внезапный удар. В июле 2023 года правительство Франции пошло именно этим путем: 75 производителей продуктов питания заключили соглашение с государством, пообещав снизить цены на 80% товаров из продовольственной корзины (49).

На первый взгляд может показаться, что компании, соглашаясь на такие меры, идут против своих интересов. Но на самом деле у них есть на это причины.

Возьмем сеть супермаркетов Carrefour, которая присоединилась к инициативе и сразу же разместила на своем сайте заявление о заморозке цен на 100 повседневных товаров в попытке защитить покупательскую способность французов. Да, в краткосрочной перспективе это может означать снижение прибыли. Но компании рассчитывают, что выгода от положительного имиджа – доверие клиентов, лояльность, хорошая репутация – в долгосрочной перспективе стоит больше. Есть и вторая причина: логика картеля. Когда несколько крупных компаний договариваются о ценах, они получают предсказуемость. То есть они знают, что конкуренты не станут снижать цены и забирать их клиентов. А если кто-то из участников все же попробует их поднять, то он рискует потерять доверие потребителей.

На первый взгляд, такие соглашения выгодны для всех: государство снижает цены без долгих законов и бюрократии, а компании в обмен на краткосрочную потерю прибыли получают долгосрочную стабильность, предсказуемость и хорошую репутацию. Вроде бы все идеально. Что может пойти не так? Краткий ответ: картели по своей природе нестабильны. Дело в том, что компании могут не сдержать обещаний или, что еще хуже, найти способы их обойти.

Неудивительно, что в августе 2023 года министр финансов Франции раскритиковал участников соглашения за невыполнение обещаний. Он заявил, что некоторые крупные компании, такие как Nestlе, Unilever и PepsiCo, сделали «недостаточно для снижения цен» (50). А многие из тех, кто громко заявлял о благих намерениях, на деле прибегли к так называемой «шринкфляции». Это когда компания формально не повышает цену, но уменьшает количество товара в упаковке. Так создается иллюзия стабильности цен, хотя на самом деле цена за единицу продукции

Снова мы видим: добровольные соглашения выглядят хорошо в теории, но на практике их крайне сложно реализовать. Как когда-то обнаружил Никсон, доверять бизнесу в вопросах цен – занятие рискованное. Интересно, что сама политика вокруг соглашения породила конфликты между участниками. В январе 2024 года Financial Times сообщила: сеть супермаркетов Carrefour решила больше не продавать товары компании PepsiCo, такие как чипсы Doritos и напиток 7UP, потому что они стали слишком дорогими (52).

Буферные запасы

Еще один метод – создание так называемых буферных запасов. Идея проста: государство заранее накапливает стратегические запасы товаров, склонных к колебаниям цен – например, нефти, зерна или газа. А когда цены взлетают, оно выбрасывает их на рынок, чтобы увеличить предложение и снизить давление на цены. Как мы уже говорили, США используют этот механизм через Стратегический нефтяной резерв. Китай делает то же самое, но в гораздо большем масштабе – он создает буферы для множества важных товаров: от растительного масла до лекарств и медицинских материалов (53).

Такой подход переворачивает проблему инфляции с ног на голову. Вместо того чтобы бороться с высокими ценами через ограничения, налоги или контроль прибыли, государство действует напрямую: если цена растет из-за дефицита – оно устраняет дефицит.

Именно это и сделало правительство Байдена с нефтью в США. В ноябре 2021 года президент объявил, что Министерство энергетики выпустит 50 миллионов баррелей нефти из стратегического резерва, чтобы снизить цены для американцев и устранить дисбаланс между растущим спросом после пандемии и ограниченным предложением (54). А в апреле 2022-го последовал еще более масштабный шаг: на рынок было выброшено 180 миллионов баррелей – самый крупный за всю историю выпуск запасов (55). Как показало исследование министерства финансов США, эта мера действительно сработала: цены на бензин снизились на 17–42 цента за галлон (56).

И снова заметим, что изящное решение на словах оказывается сложным в реализции на практике. Определить, какие ресурсы стратегически важны и стоит запасать, не так-то просто, как кажется. Помните дефицит масок и перчаток в начале пандемии? Никто не думал, что они станут критически важными, пока не стало слишком поздно. Даже с такими очевидными товарами, как нефть, возникает вопрос: «Стоит ли создавать долгосрочные запасы, если мир постепенно переходит на возобновляемые источники энергии? Будет ли нефть такой же нужной в будущем, как сегодня?» К тому же, хранение запасов – это не бесплатно (57). Помимо расходов на складирование, есть еще и альтернативная стоимость. Как говорят экономисты: деньги, потраченные на закупку и хранение нефти, можно было бы использовать иначе – например, инвестировать в чистую энергию или инфраструктуру. Наконец, важно понимать: не каждая страна может себе это позволить. США производят много нефти и могут пополнять запасы, но для других развитых стран это уже нереально. То же самое с природным газом – большинство европейских стран зависят от импорта и физически не способны накапливать крупные объемы. Таким образом, хотя буферные запасы и могут быть эффективны для сдерживания цен на энергоносители, это дорогостоящий и труднореализуемый способ, доступный только некоторым странам.

Кто что получаетот альтернативных инструментов

У каждой из мер борьбы с инфляцией – тех, что не связаны с повышением процентных ставок, – есть свои плюсы и минусы. Они работают несколько иначе, нежели денежная политика: если повышение ставок выгодно кредиторам, но бьет по заемщикам, особенно по малоимущим семьям, у которых почти нет активов, то налоги, соглашения и буферные запасы позволяют направленно воздействовать на конкретные группы и перераспределять ресурсы: от одного сектора – к другому, от одной социальной группы – к другой. Но в отличие от действий центрального банка, это уже явно политические решения. Именно поэтому их принимают избранные власти, а не технократы за закрытыми дверями.

Если большинство граждан недовольны распределением, на следующих выборах они могут просто проголосовать за другое правительство.

А вот за решения центральных банков о повышении процентных ставок избиратели не голосуют. Чтобы компенсировать эту недемократичность, ЦБ обычно дают узкую задачу –поддерживать стабильность цен.Однако, как мы уже убедились, бороться с инфляцией одним-единственным инструментом, который затрагивает всю экономику сразу, – значит упускать из виду последствия, которые сказываются на разных слоях общества. Справедливости ради, сами ЦБ это прекрасно понимают. У них есть исследовательские отделы, которые отлично осведомлены о том, к каким потерям приводят их меры. Многие анализы, на которые мы опираемся в книге, – вовсе не от радикальных критиков, а от собственных экономистов центральных банков. Но осознание этого факта не означает, что они не проводят политику перераспределения.

Второй урок, который мы извлекаем из ответа на инфляцию 2020-х годов, заключается в том, чтовсе эти инструменты работают эффективно не по отдельности, а в комбинации.Если полагаться только на повышение процентных ставок, основное бремя падает на тех, кто находится внизу пирамиды доходов. Но если одновременно перераспределять часть ресурсов от выигравших к проигравшим, можно смягчить эти удары.

Франческо Корселло и Марианна Риджи, два экономиста Банка Италии, показали, что бюджетные меры, направленные на поддержку наиболее уязвимых домохозяйств, играют важную роль в дополнении денежно-кредитной политики, которая в их отсутствие привела бы к еще большему неравенству (58).

В исследовании 2023 года Изабелла Вебер и Эван Васнер также объяснили, как разные меры могут дополнять друг друга, образуя целый арсенал средств против инфляции (59). Они утверждали, что государства, имеющие стратегические запасы по широкому кругу товаров, могут не допустить извлечения прибыли компаниями на фоне инфляции, а угроза налога на сверхдоходы может дополнительно сдерживать так называемую «инфляцию продавцов».

Меры, рассмотренные во второй главе, не стоит воспринимать как конкурирующие между собой альтернативы. Напротив, это набор стратегий, которые дают правительствам инструменты, выходящие за рамки одного лишь «молотка» процентных ставок. Борьба с инфляцией может быть крайне важной, но ее никогда не следует рассматривать как сражение, которое мы обязаны вести лишь одним способом, игнорируя любые издержки. Последствия инфляции, конечно же, важно учитывать – но не менее важны и те, кого эта борьба ранит. Поскольку повышение процентных ставок ухудшает положение многих людей из-за своего широкого воздействия на экономику, к таким мерам нужно подходить с осторожностью.

Получается, политика, направленная на смягчение издержек,

Глава 3

Истории инфляции и политика взаимных обвинений

«Поиск козла отпущения – самая легкая из всех охот».

Приписывается Дуайту Эйзенхауэру

Кто виноват,тот и платит

До сих пор мы разбирались, что такое инфляция, а что ею не является; как ее измеряют; что показывают эти цифры, а что упускают. Мы обсудили, почему процентные ставки превратились в универсальный «молот» для «гвоздя» под названием «инфляция», и затронули другие возможные меры. Но на самом деле существует еще один шаг, который идет даже раньше остальных. Почему инфляция вообще появилась? И, может быть, что еще важнее – кто в этом виноват или что в этом виновато? Называя виновника, вы не просто объясняете причину – вы определяете, на кого возложить вину и ответственность за ее устранение. Поэтому, хотя нас и интересуют истинные причины возникновения инфляции – даже если однозначного ответа нет, а меры по борьбе с ней могут принести больше вреда, чем пользы, – мы также обеспокоены мнением экспертов, журналистов и политиков. Потому что каждый нарратив – это не просто объяснение. Это попытка переложить бремя на кого-то другого.

Последний всплеск инфляции сопровождался не менее резким ростом числа объяснений, или историй. Каждая из них называет свои причины и предлагает свои решения. Это важно, потому что, как и сами меры борьбы с инфляцией, разные ее объяснения ведут к совершенно разным последствиям для разных групп в обществе. Например, если вы считаете, что рост цен вызван резкими изменениями предложения – например, пандемией COVID–19, – тогда непонятно, почему правильным ответом будет повышение стоимости ипотеки для обычных людей. Хотя авторы этих объяснений могут и признавать, что в инфляции участвует множество факторов, их взгляды на главные причины сильно расходятся – а значит, и виновники, по их мнению, тоже разные.

В США, например, с начала последнего всплеска инфляции наибольшее распространение получили две главные версии – от двух известных экономистов: Ларри Саммерса и Пола Кругмана. Саммерс, бывший министр финансов, президент Гарварда и советник Обамы, утверждает, что сегодняшняя инфляция напоминает ту, что была в 1970–1980-х годах, когда цены и зарплаты гнались друг за другом по замкнутому кругу. По его мнению, с ней нужно бороться тем же способом, что и тогда: повышать процентные ставки, пока не начнется рецессия, которая снизит спрос и приведет к росту безработицы (1). В его объяснении единственный способ охладить экономику – это создать избыток предложения труда, то есть снизить давление на зарплаты через страх потери работы.

Нобелевский лауреат по экономике и колумнист New York Times Пол Кругман резко расходится во мнении с Саммерсом. Он считает, что нынешний рост цен напоминает инфляцию конца 1940-х – начала 1950-х, а не 1970-е (2). Тогда проблема была связана с переходом экономики с военных рельсов на мирные, а также с резкими колебаниями спроса и предложения, вызванными Корейской войной. В том случае эти факторы оказались временными. У них были конкретные причины, и они действовали ограниченное время. Произошел кризис – цены пошли вверх. Но по мере того как экономика адаптировалась – например, наращивала производство стали для нужд войны – предложение росло, давление на цены ослабевало, и инфляция постепенно спадала сама собой. Если история, которую рассказывает Кругман, верна, значит, правильная реакция на инфляцию – не вызывать рецессию и не увольнять людей, а подождать, пока экономика сама отреагирует на новые условия.

Это лишь два самых заметных голоса среди видных экономистов, которые в последнее время активно формируют и распространяют определенные нарративы об инфляции – каждый со своим злодеем, героем, победителями и проигравшими. В целом эти объяснения – как сегодняшние, так и предыдущие – можно разделить на четыре основные категории. Мы будем рассматривать их не как экономические теории, а как политические нарративы – инструменты, с помощью которых одни игроки перекладывают ответственность за инфляцию и ее последствия на других. Какая-то часть борьбы с инфляцией – это стратегии. Но все-таки большая часть – это именно политика в самом прямом смысле слова.

Жанр первый:слишком большое количество денег

Первый из распространенных нарративов утверждает, что экономика страдает от «слишком высокого спроса».

Ранее в книге мы уже сталкивались с этим аргументом, но теперь давайте рассмотрим его подробнее. Подобные объяснения обычно связывают рост инфляции с чрезмерной стимуляцией экономики в период пандемии COVID–19. Самая простая версия утверждает, что государство в попытке компенсировать закрытие экономики во время пандемии дало людям слишком много денег, которые в итоге направились на меньшее количество товаров, в результате чего экономика оказалась «перегретой». Иногда сюда добавляют и предложение, чтобы дополнить объяснение избыточного спроса. Например, в 2021 году объем доступных товаров уже был ниже обычного из-за закрытия глобальных цепочек поставок. Таким образом, инфляция, вызванная избыточным спросом, усиливалась тем, что деньги направлялись на «значительно меньшее количество товаров». Результатом неизбежно стал резкий рост цен.

Эта история особенно хорошо прижилась в США, где правительство провело фискальную стимуляцию объемом 5 триллионов долларов, чтобы смягчить дефляционные последствия карантина. Еще до того, как инфляция проявилась в полной мере в 2021 году, Ларри Саммерс заявил, что стимулирующие меры Байдена «вызовут такое инфляционное давление, какого мы не видели уже целое поколение» (3). Несмотря на то, что Саммерс – демократ (или, возможно, именно по этой причине), обвинение президента-демократа в росте инфляции стало удобным и привлекательным аргументом для республиканцев (4). Как заявил лидер меньшинства в сенате Митч Макконнелл, когда в 2021 году инфляция стала очевидной: «Легче уже не станет. То, что мы сейчас видим, – это прямое следствие наполнения страны деньгами».

Но, как выясняется, все не так просто, как может показаться.

Денежный мультипликатори «стимулирующие» выплаты

Ключевая идея, лежащая в основе данной версии, –фискальный мультипликатор. Он показывает, насколько каждый доллар, потраченный государством, стимулирует расходы в экономике. Если мультипликатор положительный, значит, одна государственная инвестиция запускает целую цепочку покупок, в результате чего объем потребления становится больше, чем первоначальные расходы. Соответственно, при высоком спросе и ограниченном предложении это создает давление на цены и ведет к их росту.

Проблема в том, что на практике мультипликатор крайне сложно измерить (5). Экономисты с разными политическими взглядами постоянно расходятся во мнениях о его величине, и эти расхождения имеют как политические, так и распределительные последствия. Например, во время

Впрочем, в этой истории все-таки есть доля правды. Правительства действительно тратили деньги, чтобы смягчить последствия COVID–19, а сбои в цепочках поставок вызвали дефицит. Но у версии с фискальным стимулированием есть много ограничений. Во-первых, она не объясняет, почему инфляция стала глобальным явлением. Фискальные стимулы применялись во многих странах в ответ на пандемию, но они не были ни повсеместными, ни одинаковыми по масштабу. Страны, где стимулирование было менее активным (например, в Германии), столкнулись с инфляцией не ниже, а в некоторых случаях даже выше, чем в США. О чем это говорит? О том, что причиной могут служить не только выплаты населению во время пандемии.

Во-вторых, здесь также важно учитывать и временные рамки. Если инфляция вызвана стимулирующими выплатами, то можно ожидать быстрого снижения – как только краткосрочный эффект от этих расходов себя исчерпает. Ведь сам по себе фискальный стимул в США тоже был временным – он не должен был длиться вечно. И действительно, к 2023–2024 годам инфляция значительно снизилась, причем спустя долгое время после того, как прямые выплаты были розданы и потрачены. Это говорит о том, что сам по себе стимул не может объяснить устойчивый рост цен. А значит, что какие-то другие силы все-таки продолжали поддерживать инфляцию.

В-третьих, каким бы ни был размер госрасходов, откуда нам знать, что это именно они вызвали рост цен? Исследование Федерального резервного банка Сан-Франциско предполагает, что стимулирующие меры в США в принципе могли повысить цены примерно на 3%, однако сами авторы тут же подчеркивают: цифры настолько неточные, что доверять им на все сто нельзя (7). Подобные оценки – это все равно что бросать дротики с закрытыми глазами: попасть в мишень возможно, но вряд ли получится в яблочко.

В-четвертых, хотя общая сумма расходов США во время кризиса, вызванного пандемией, и выглядит огромной – 5 триллионов долларов, или 25% ВВП, эту цифру тоже нужно рассматривать в контексте. Пандемия парализовала крупные сектора самой большой экономики мира, особенно сферу услуг, которая составляет 80%, и сделала это на неопределенный срок. Поэтому траты в период кризиса правильнее понимать не как дополнительный стимул, влитый в уже загруженную экономику, а как компенсацию за потерянные доходы и упущенную экономическую активность во время вынужденного простоя.

Допустим, если рассмотреть ту часть стимулирующей программы, которую чаще всего критикуют в подобных анализах – прямые денежные выплаты населению, то окажется, что из 5 триллионов долларов на индивидуальные выплаты и семьи пошло 1,8 триллиона (8). Из этой суммы 653 миллиарда пришлось на пособия по безработице, которые во многих (хотя и не во всех) случаях были ниже, чем прежние заработные платы. Это означает, что пособия по безработице по определению не могли стимулировать экономику. Напротив, они лишь частично компенсировали расходы, которые обычно имели место.

Остальные 817 миллиардов были выплачены в виде трех раундов в течение одиннадцатимесячного периода – с апреля 2020 по март 2021 года (9). Семьи с годовым доходом ниже 150 000 долларов и отдельные лица с доходом ниже 75 000 долларов получили три выплаты – по 1200, 600 и 1400 долларов. Итого 3200 долларов на семью. Учитывая, что медианный семейный доход в США в 2021 году был чуть ниже 80 000 долларов, совокупные выплаты добавили к нему эквивалент 4%. По справедливости, для тех, чей доход ниже, эти выплаты составляли бо2льшую долю от потерянного заработка. А чем скромнее доход семьи, тем выше вероятность, что деньги будут потрачены сразу, а не отложены или сбережены (10). Но если выплаты были меньше, чем доход, потерянный из-за пандемии, то становится не очень понятно, как их можно считать стимулирующими. Безусловно, существовали ограничения – возможно, даже усугубленные расходованием выплат, которые способствовали росту цен. Но если представить альтернативный сценарий, в котором никаких выплат не было, разве мы могли бы ожидать «мягкую» рецессию при условии, что 80% экономики находились «на карантине»? (11)

Стоит заметить, что здесь важен не только сам факт выплаты, но и цели, на которые деньги были потрачены.

Данные Федерального резервного банка Нью-Йорка показывают: около 20% от прямых выплат ушло на погашение долгов по кредитным картам. И это не просто цифра. Для многих семей эти деньги стали шансом снять с себя тяжелый груз – вернуться к финансовому равновесию. Как отмечала сама ФРС Нью-Йорка в своем отчете за 2020 год, балансы по кредитным картам резко упали – на 76 миллиардов долларов во втором квартале (12). Это был самый резкий обвал долгов по карточкам за всю историю наблюдений. К второму кварталу 2021 года, после последних выплат, ФРС Нью-Йорка отметила, что «балансы по кредитным картам на 157 миллиардов долларов ниже, чем были в конце 2019 года» (13). Другими словами, около 20% выплат было потрачено на сокращение долгов, что по определению не стимулирует экономику, поскольку погашение долга не является расходованием в обычном смысле слова (14). Согласно опросу получателей выплат, проведенному Бюро статистики труда в августе 2020 года, «66% респондентов сообщили, что потратили хотя бы часть выплаты на еду», что вряд ли можно считать признаком чрезмерного потребительского ажиотажа.

Данные Федерального резервного банка Нью-Йорка дополнительно показывают, что, помимо погашения долгов по кредитным картам и покупки продуктов, многие получатели использовали выплаты, чтобы избежать просрочки по ипотеке (15).

Например, в четвертом квартале 2019 года доля ипотечных кредитов с просрочкой 90 и более дней составляла 1,07%. Ко второму кварталу 2020 года, после того как были потрачены первые прямые выплаты, этот показатель снизился до 0,84%, а к середине 2021 года, несмотря на продолжавшийся карантин, он упал более чем на 50% по сравнению с пиковым значением – до 0,47%.

И последнее – это расхождение в хронологии. Говорят, что прямые выплаты были потрачены в 2022 году, но при этом в конце 2023-го их же используют как объяснение так называемых «избыточных сбережений», якобы поддерживающих потребление в США, несмотря на высокие процентные ставки (16). Но здесь есть противоречие: одни и те же деньги не могут одновременно быть потрачены как стимул и сохранены как сбережения. Такое объяснение не поддается элементарной логике. В итоге,

Справедливости ради, можно указать на стимулирующий эффект других 1,7 триллиона долларов расходов, половина которых пошла на программу защиты заработной платы (Paycheck Protection Program). Однако показательно, что те, кто настаивает на версии «слишком высокого спроса», почти всегда акцентируют внимание на прямых выплатах населению и почти не упоминают поддержку бизнеса. Бизнес и его сторонники не заинтересованы в том, чтобы нести ответственность, поэтому – по крайней мере в США – история о «слишком большом количестве денег» сводится к тому, что виноваты уволенные работники и их будто бы чрезмерно стимулирующие выплаты, которые якобы и вызвали инфляцию.

Жанр второй:cлишком высокая занятость

Истории этого жанра сосредоточены на рынке труда. Здесь виноваты снова работники, но уже не потому, что они тратят выплаты, а по той причине, что могут требовать более высокую зарплату. Основная идея состоит в следующем: когда количество вакансий слишком велико по сравнению с числом доступных работников, сотрудники получают большую переговорную силу и могут настаивать на повышении зарплат. Если работодатель отказывается платить желаемую сумму, работник может просто уйти и найти другую работу, где предложат больше. Усреднив этот процесс по всей экономике, получаем рост заработных плат, который, в свою очередь, тянет вверх и общие цены.

Одно из ключевых отличий этой версии от истории об избыточном спросе – это акцент на «ожиданиях» работников. Суть состоит в следующем: если люди видят, что цены растут, они ждут и повышения зарплат, чтобы сохранить свой уровень жизни. Но когда работодатели их повышают, им, в свою очередь, приходится увеличивать и цены на свои товары и услуги, чтобы покрыть рост издержек. Вот так и получается замкнутый круг.

Кривая профессора Филлипса

Экономической основой данной версии является широко обсуждаемая кривая Филлипса, названная в честь профессора экономики из Новой Зеландии (18), который в 1957 году впервые заметил обратную связь между уровнем безработицы и инфляцией на основе данных по Великобритании: когда безработица растет, инфляция падает, и наоборот (19). Эта статистическая зависимость лежит в основе большинства решений центральных банков и определяет основные представления об инфляции с 1970-х годов. Именно из-за кривой Филлипса считается, что существует компромисс между снижением инфляции и ростом безработицы, и центральные банки могут им управлять, меняя процентные ставки. Когда банки видят данные по ценам и безработице и им не нравится картина, они решают, жертвовать ли одним ради другого.

И именно кривая Филлипса объясняет, почему Ларри Саммерс, которого мы цитировали ранее, соединяет первый и второй жанры и почему он пришел к выводу, что единственный способ снизить инфляцию – это повысить безработицу (что очень удобно, поскольку виноваты все равно работники из-за завышенных ожиданий по зарплатам).

Если считать, что нынешняя инфляция – это то же самое, что и инфляция 1970-х, тогда остается только один путь: жестко повышать ставки, даже если это дорого обходится экономике и людям. Чтобы понять причины этого мнения, нужно на минуту вернуться в конец 1970-х – начало 1980-х годов.

Шоу 1970-х (снова)

Как мы уже обсуждали, в начале 1980-х годов председатель Федеральной резервной системы Пол Волкер резко повысил процентные ставки, доведя их до 19% в июле 1981 года. Это привело к резкому росту безработицы, поскольку тысячи компаний, рассчитывавших на сохранение низких ставок, обанкротились. Уровень безработицы более чем удвоился – с примерно 5% в 1979 году до чуть менее 11% в начале 1982 года, в то время как инфляция за тот же период снизилась с 13 до 4% (20). Как и предсказывает кривая Филлипса, масштабная рецессия стала необходимой ценой победы в этой борьбе (21). Но действительно ли сегодняшняя инфляция такая же, как в 1970-х? И действительно ли «шок Волкера», как его теперь называют, был необходим для ее подавления?

Для некоторых ответ однозначно положительный. Их аргумент таков: как и в 1970-х, сегодня инфляция резко пошла вверх после периода низких ставок и мягкой денежной политики, проводившейся после Великой рецессии 2009–2013 годов, а затем усилилась из-за шока в виде резкого роста цен на энергоносители, что повлекло за собой рост других цен. И в 1970-х, и во время пандемии считалось, что если бы ФРС раньше начала повышать ставки, то для сдерживания инфляции потребовался бы меньший рост ставок и, соответственно, меньше безработицы. Таким образом, утверждается, что ФРС снова слишком долго ждала, и теперь нам нужно пережить более глубокую рецессию, чтобы вернуть инфляцию под контроль.

Однако, как показала недавняя статья экономистов Всемирного банка, между 1970-ми и сегодняшним днем есть несколько важных различий (22). Во-первых, энергетические кризисы 1973–1974 и 1979–1980 годов в целом были значительно сильнее тех, что мы наблюдаем сегодня, и, что особенно важно, тогда они затронули экономики, которые были гораздо более зависимы от нефти, чем сейчас. Например, в начале 1970-х годов каждый шестой рабочий в США был занят в автомобильной промышленности, а каждый третий – в более широкой промышленной экономике (23). Из-за такой структуры инфляция 1970-х годов была более масштабной и затрагивала цены почти на все товары. В отличие от нее, инфляция 2020-х годов, как мы видели в главе 1, была сосредоточена в энергоемких отраслях и секторах, пострадавших от пандемии: в первую очередь это бензин и нефть, а также туризм и жилье, особенно аренда.

С 1970-х годов индустриальная структура кардинально изменилась. Доля обрабатывающей промышленности в добавленной стоимости сократилась с более чем 25% в конце 1970-х до 11% на сегодняшний день. В то же время доля услуг выросла почти до 80%. В такой измененной экономике стоит ожидать, что влияние повышения ставок будет сильно отличаться от того, что было ранее, поскольку затрагиваемые им секторы, продукты и процессы теперь совершенно иные. И действительно, именно это и произошло: инфляция снизилась, а уровень занятости, а не безработицы, наоборот, вырос.

Кроме того, и снова в отличие от 1970-х, ФРС действительно повышала ставки с 2021 по 2023 год двадцать два раза с почти нулевого уровня, но в большей части этого периода реальные процентные ставки (номинальная ставка, устанавливаемая ФРС, минус уровень инфляции) оставались отрицательными. В 1970-х такого не было. Даже когда ставки

Ожидания работников

Идея о том, что «необходимая» безработица творит дефляционное чудо, строится на поведении работников, а точнее, на их ожиданиях относительно инфляции. Как мы уже отмечали, эта версия основана на кривой Филлипса и существовании компромисса между инфляцией и безработицей. Согласно этой модели, работники, видя рост цен, стремятся добиться повышения зарплат. В ответ предприятия повышают цены, чтобы покрыть рост издержек, что ведет к новому витку роста зарплат, – так возникает порочный круг «зарплаты – цены», который и считается главной причиной повышения безработицы и «охлаждения» экономики. Как говорят в центральных банках, нужно «вернуть инфляционные ожидания на якорь». Однако, если присмотреться внимательнее, эта логика начинает давать сбой как минимум на двух уровнях.

Первая проблема заключается в том, что, как указал Кейнс более 80 лет назад, работники ведут переговоры о номинальной, а не о реальной заработной плате (24). То есть, когда они обсуждают условия контракта, они могут стремиться к уровню зарплаты, который учитывает ожидаемый рост цен. Однако, по мнению Кейнса, на практике они не могут этого сделать. Они не могут учитывать, как в целом меняются все остальные цены в экономике, потому что просто не обладают такой информацией. Они контролируют только одну цену – цену своего труда, то есть номинальную, а не скорректированную с учетом инфляции зарплату. Следовательно, они не могут реально вести переговоры о «реальной» зарплате (то есть с учетом инфляции), поскольку не знают и не могут контролировать все остальные цены. Тем не менее история, основанная на кривой Филлипса, предполагает, что работники знают уровень реальной зарплаты и могут вести переговоры с ее учетом.

Во-вторых, на более глубоком уровне история с кривой Филлипса предполагает, что работники страдают от странного, почти парадоксального явления, которое экономисты называют «иллюзией денег».Иллюзия денег – это когда люди воспринимают свой доход в номинальных, а не в реальных терминах:смотрят на цифру в зарплате, а не на то, сколько товаров и услуг можно на нее купить. Таким образом, они как бы обманывают себя относительно реального дохода. Например, представьте, что ваш работодатель предлагает вам повышение зарплаты на 2%, а инфляция составляет 3%. По сути, вы только что получили снижение дохода на 1%, но при этом у вас сохраняется ощущение, что зарплата выросла, пусть и на разочаровывающе малую величину. Знакомо?

Одна странная, но почти не обсуждаемая особенность истории с кривой Филлипса заключается в том, что для ее правильного функционирования работники одновременно не должны страдать от иллюзии денег в отношении зарплат – они будто бы понимают и требуют реальную зарплату, что и запускает спираль «зарплаты – цены» – и при этом должны постоянно страдать от иллюзии денег в отношении всех остальных цен. Ведь если бы они понимали, что рост всех остальных цен – это просто номинальная корректировка, зачем им вообще втягиваться в спираль? Разумнее было бы не реагировать на рост цен повышением требований, и, если логика кривой Филлипса верна, цены начали бы снижаться сами по себе (25).

Таким образом, чтобы эта история имела смысл, работники должны уметь вести переговоры о реальной зарплате, одновременно проявляя почти шизофреническое непонимание того, что происходит с другими ценами. Если задуматься, это действительно странно.

Что могут реально требовать работники

Еще одна проблема, усложняющая версию о том, что рост зарплат тянет за собой рост цен, – это резкое изменение баланса сил между капиталом и трудом с 1970-х годов в пользу капитала (26). Другим неозвученным предположением является автоматическое участие работников в росте производительности, достигнутом работодателями. Эта версия крайне сомнительна и не подтверждается эмпирическими данными. Простое сравнение доли ВВП, приходящейся на капитал, и доли, приходящейся на заработную плату, показывает, что несмотря на устойчивый рост производительности, за последние сорок лет произошел масштабный перерасход прибыли от заработной платы к доходам от капитала – примерно на 10% ВВП (27). В результате этого сдвига нижние 90% распределения доходов оказались на 2,5 триллиона долларов беднее, чем были бы, не случись перераспределения (28). Возникает вопрос: «Почему этот сдвиг вообще произошел?»

Что раньше позволяло работникам получать долю от роста производительности? Членство в профсоюзах и участие в коллективных договорах, имевших юридическую силу. Повышение заработной платы не происходило автоматически. Его нужно было добиваться переговорами. И у работников к тому же было реальное оружие – угроза забастовки, которая повышала издержки работодателя и стимулировала его делиться прибылью.

Начиная с 1980-х годов работодатели добились ослабления влияния профсоюзов, а аутсорсинг и последующая глобализация фактически свели на нет забастовки как инструмент переговоров. Результатом стало резкое снижение плотности профсоюзов (доля членов профсоюзов относительно всей рабочей силы, рис. 3.1, второй график) и сокращение числа забастовок. По мере ослабления профсоюзов у работников просто не осталось ни площадки, ни силы для требований повышения зарплат, а если они все же пытались требовать, их либо увольняли, либо переводили на другую работу. Прибыли росли, но зарплаты повышались гораздо медленнее или вообще застывали. Неудивительно, что ослабление профсоюзов связано со снижением корреляции между ростом зарплат и инфляцией (рис. 3.1, первый график). Все это показывает, что зависимость, описываемая кривой Филлипса, вовсе не так надежна.

Рис. 3.1. A. Корреляция между ростом зарплат и инфляцией (33). Б. Снижение плотности профсоюзов (33)

Источник: Авторский анализ на основе данных Boissay

Изабель Шнабель, экономист Европейского ЦБ, с которой мы уже познакомились ранее, утверждает, что основной вклад в инфляцию вносят не заработные платы, а прибыли, поскольку компании перекладывают рост издержек на потребителей. И делают они это чтобы увеличить доходы, а не чтобы платить больше работникам – на этом моменте мы подробнее остановимся ниже (29). С учетом сказанного сложно утверждать, что передовые экономики столкнулись со «спиралью заработной платы и цен», и еще сложнее найти доказательства этому.

Недавнее исследование Международного валютного фонда, в котором анализировался исторический опыт развитых экономик с 1960-х годов, показало, что подобные спирали – это скорее исключение,

Шоу 1970-х– возрождение

Действительно ли «шок Волкера» был необходим для замедления инфляции? Есть основания усомниться. Напомним, как отмечали многие аналитики, изучавшие инфляцию 1970-х в 1980-е, ее причины заключались в «особых факторах», которые, как выразился Алан Блиндер, к моменту повышения ставок Волкером уже в значительной степени себя исчерпали (34). В частности, разогрев экономики США ради финансирования войны во Вьетнаме без повышения налогов был по своей природе инфляционным. Способствовал инфляции и слабый председатель Федеральной резервной системы Артур Бернс, фактически подчинявшийся интересам Никсона в предвыборный период (35). Масштабное вовлечение женщин и представителей меньшинств в рынок труда США без достаточного роста капиталоемкости, необходимого для повышения производительности, тоже вызывало инфляционное давление (36).

Два неурожая в США и СССР, два нефтяных шока за десятилетие и решение включить расходы по ипотеке в индекс потребительских цен США как раз в момент роста ставок – все это дополнительно толкало инфляцию вверх.

Однако все эти факторы со временем исчезли. В конечном счете они оказались временными, даже если переход занял почти десять лет. Так что, возможно, решение Волкера было не необходимым лекарством, а избыточной мерой, примененной уже после того, как причины инфляции начали исчезать. Если это так, то повторение той же политики означает повторение ошибки, а не следование оптимальной стратегии. Такой взгляд плавно подводит нас к третьему жанру, в котором на первый план выходят именно временные факторы.

Жанр третий:инфляция из-за нехватки товаров – но это временно

Третья версия утверждает, что нынешняя инфляция – явление временного характера и в итоге исчезнет сама (37). На середину 2024 года складывается впечатление, что так, возможно, и есть.

Сторонников этой точки зрения, включая Пола Кругмана, часто называют «командой временных явлений», и некоторые из них даже сами так себя идентифицируют (38). Как мы уже отмечали, сегодняшняя инфляция, по их мнению, скорее напоминает конец 1940-х годов – начало 1950-х – резкий, но очень кратковременный всплеск (в отличие от устойчивой и нарастающей инфляции 1970–1980-х) (39). В этой версии движущие силы – это резкие изменения предложения, вызванные пандемией COVID–19 и конфликтом на Украине. Как утверждает «команда временных явлений», как только сбои пройдут через экономику и предложение успеет адаптироваться, инфляция вернется к прежнему низкому уровню. В данной версии ни работники, ни их ожидания не виноваты в инфляционном всплеске, хотя они и играют роль в том, почему он не становится устойчивым.

Одно из самых интересных различий между этим жанром и двумя предыдущими состоит в том, что в первых двух версиях причины инфляции носят явно локальный характер: «Байден слишком много потратил», «рынок труда в США слишком напряжен». В третьем жанре идея временного характера основана на глобальных, а не местных причинах. А именно: сбои, которые имели значение, затронули глобальное производство сырьевых товаров, критически важные компоненты, такие как удобрения, и готовую продукцию. Но дело не только в сокращении предложения. Эти сбои также усилились из-за непредсказуемых изменений в потребительском спросе на разных этапах пандемии, а также в ответ на неожиданное вторжение России в Украину и его влияние на цены на энергоносители. Эти факторы, в свою очередь, ударили по отдельным секторам производства, вызвав в разное время разные проблемы: например, нехватку контейнеров, перегружающую мощности портов; дефицит микрочипов, повлиявший на выпуск автомобилей; или резкий рост стоимости природного газа. По мнению «команды временных явлений», эти изменения сильно дестабилизируют экономику, но носят временный характер. И вот здесь в игру вступают работники. Этот подход неявно предполагает, что люди понимают временный характер сбоев, и именно поэтому их инфляционные ожидания остаются устойчивыми (40).

Согласно этой версии, 1970-е годы отличались от конца 1940-х – начала 1950-х тем, что люди начали считать инфляцию устойчивой.

Как утверждается, они стали скупать товары, опасаясь будущего подорожания и самоподдерживающейся инфляционной спирали (41). Или, как мы уже обсуждали ранее, они постоянно требовали повышения зарплат, что вело к росту цен через изменение инфляционных ожиданий. Напротив, в более ранний период, как гласит эта версия, люди считали, что инфляция временная, поэтому не скупали товары впрок, а рост цен не длился долго.

Таким образом, для «команды временных явлений» причины инфляции носят глобальный характер, но то, какова будет инфляция, определяется локально – верят ли люди, что цены будут расти, или нет. Похоже, что на данный момент они не верят, по крайней мере, пока. Инфляционные ожидания в США, насколько мы можем судить (подробнее об этом ниже), остаются устойчивыми. Несмотря на рост общей инфляции, среднесрочные инфляционные ожидания, измеряемые в ходе опросов Университета Мичигана и Федерального резервного банка Нью-Йорка, снизились, а не увеличились (42).

Однако у версии «временных явлений» есть две основные проблемы, которые во многом являются зеркальным отражением недостатков историй о «слишком высоком спросе» и о рынке труда. Если те версии чрезмерно акцентируют внимание на локальных денежных факторах, то эта, альтернативная история, слишком сильно делает ставку на глобальные факторы со стороны предложения. Отсюда вытекает вопрос: насколько страна зависит от импорта? То есть какова степень «открытости» ее экономики? Если экономика действительно открыта и стоимость импорта растет, инфляция придет через так называемый «импортный канал», и если этот импорт – товары первой необходимости, например продукты питания, то ценовой шок будет сильным, а курс национальной валюты, скорее всего, одновременно упадет, усугубив инфляционный эффект.

Если ваша страна – Соединенные Штаты, которые в значительной степени обеспечивают себя продовольствием и топливом, ваша ситуация сильно отличается от Великобритании, где две трети продовольствия импортируется. Для Великобритании рост цен на основные продукты питания окажет гораздо более сильное инфляционное воздействие, поскольку экономика больше зависит от импорта. Учитывая различия в степени открытости, факторы, влияющие на предложение, могут быть не столь доминирующими, как может показаться сторонникам этой точки зрения. Например, Всемирный банк оценивает, что, хотя изменения предложения вносят значительный вклад в инфляцию в целом, по сравнению со спросом и ценами на нефть они не являются определяющими как для развитых, так и для развивающихся экономик (43).

Еще два исследования по инфляции в США пришли к схожим выводам. Адам Шапиро из Федерального резервного банка Сан-Франциско сумел разделить инфляцию на составляющие, вызванные спросом и предложением, и обнаружил, что оба фактора оказали сопоставимое влияние (44). Другое исследование

Чего ожидать,когда вы ждете (инфляцию)

У этой версии есть еще одно, более глубокое, ограничение – чрезмерная зависимость от идеи инфляционных ожиданий. Хотя существует множество технических подходов к объяснению их формирования, суть предельно проста: если потребители или работники считают, что цены вырастут, они начинают раньше делать покупки или требовать повышения зарплат – и тем самым провоцируют тот самый рост цен, которого боялись.

Представьте, например, что вы давно планируете заменить старую машину на новую. Это крупная покупка, и вы можете отложить ее, пока не найдете подходящее предложение. Но теперь предположим, что вы уже знаете: через год цены на автомобили резко вырастут. В этот момент разумнее всего поторопиться и купить любую новую машину, пока цены не взлетели. И если вы так поступите, а вместе с вами так подумают и другие покупатели, что произойдет? Цены на машины действительно вырастут – просто потому, что все ожидали одного и того же (46).

Но действительно ли инфляция так сильно зависит от мыслей людей по поводу будущих цен? Распространенное мнение гласит: именно «надежность» заявлений центрального банка удерживает инфляционные ожидания в узких рамках (47). В теории, если люди верят, что центральный банк всерьез настроен сдерживать инфляцию, они даже не станут требовать повышения зарплаты выше текущего уровня инфляции. Ведь они знают: банк тут же поднимет ставки, чтобы «охладить» экономику – и любое реальное преимущество от повышения зарплаты тут же пропадет.

Этот изящный аргумент дает центральным банкам большую власть. Но слушают ли люди их заявления и действительно ли пересматривают свои ожидания относительно будущих цен на хлеб, бензин, машины и другие товары?

Да, экономисты давно используют понятие инфляционных ожиданий, чтобы объяснять изменения в инфляции (48). Но доказательств того, что обычные люди действительно так действуют, то есть корректируют ожидания на основе, например, изменений краткосрочных ставок или заявлений центрального банка, крайне мало.

Как отметил исследователь ФРС Джереми Радд в 2021 году, представление о важности ожиданий опирается на «опыт инфляции 1960–1970-х годов, хотя за тот период нет реальных доказательств, что работники или компании повышали зарплаты или цены в ожидании будущего роста цен или издержек» (49). На самом деле имеющиеся данные показывают обратное (50). Опросы, в которых измеряются ожидания инфляции на год вперед, на деле отражают колебания цен на бензин – товар, цена на который зависит от внешних факторов и который центральные банки не могут напрямую контролировать. Именно это люди и замечают: они заправляются дважды в неделю, и цена светится на колонке крупным шрифтом. Вот почему экономисты обычно смотрят на среднесрочные ожидания, чтобы избежать такого искажения (51).

Но проблема-то все равно сохраняется. Когда людям задают вопросы об инфляции, их ответы часто расходятся с ожиданиями экспертов (52). Хотя экономисты и сходятся во мнении, что повышение процентных ставок снижает цены за счет падения спроса, большинство населения считает наоборот – что высокие ставки ведут к росту цен (53). Их логика проста: компании переложат более высокие издержки по кредитам на потребителей, и те будут вынуждены платить больше (54). Разве эту мысль можно назвать неразумным предположением? (Об этом мы поговорим в четвертом жанре чуть далее.) Более того, даже у экспертов ожидания не всегда бывают полностью «рациональными». Недавнее исследование показало, что прогнозы инфляции сильно зависят от личного опыта специалистов (55). Например, эксперты, работавшие в центральных банках, в целом более оптимистичны и реже прогнозируют дефляцию по сравнению со специалистами по финансовым рынкам.

На самом деле инфляционные ожидания – если такие вообще существуют на систематической основе – оказываются довольно хаотичными (56). Даже у тех, кто по работе должен следить за экономикой, например, у руководителей компаний, которые берут кредиты, понимание инфляции часто путаное и противоречивое. Исследование на основе опросов, проведенных в Новой Зеландии, и аналогичное в США показали: такие менеджеры слабо осведомлены о динамике инфляции, сильно расходятся в своих прогнозах и зачастую даже не знают имени главы центрального банка (57). Более того, одно из исследований выявило, что вместо поиска информации для принятия решений по ценообразованию, они гораздо чаще ищут в интернете щенков, чем данные по ВВП, уровню безработицы или инфляции.

Получается, что у версии о временной инфляции есть свои слабые места – и они во многом противоположны недостаткам других объяснений. Например, в истории про «слишком большой спрос» говорится: люди ждут, что цены будут расти, потому что их ожидания «сорвались с якоря». Но откуда нам знать, что это вызывают именно ожидания? Потому что цены растут. Отсюда и замкнутый круг: рост цен объясняется ожиданиями, которые, в свою очередь, объясняются ростом цен.

А вот в истории «команды временных явлений» все держится именно на стабильности – будто люди интуитивно понимают, что рост цен носит временный характер. В отличие от других версий, где инфляцию запускают именно колебания ожиданий, здесь все иначе – доказательством влияния считается их неподвижность. Впрочем, и так все идет по кругу.

Но есть еще один подход – тот, что вовсе не зависит от ожиданий. Он не строится на доверии, не требует идеальной рациональности и не превращается в замкнутый круг. Именно его интуитивно считают верным многие обычные люди. Но именно его экономисты чаще всего отвергают. Скорее всего, потому что он связан с контролем цен и указывает на то, что за их движением стоит не столько рынок, сколько распределение власти и рычагов влияния.

Жанр четвертый:проблема в жадных корпорациях

Четвертый жанр – история о «наглом завышении цен». Это когда компании поднимают стоимость, пользуясь тем, что цены в экономике и так уже пошли вверх. В итоге получается цепная реакция: одно повышение ведет к другому, и в результате рост только ускоряется. Данная практика может и не быть первопричиной проблемы, но именно эти действия со стороны

Согласно этой версии, компании используют общую инфляцию, чтобы поднять свои цены еще выше – за пределы обычной нормы прибыли – и получить сверхдоходы. Во втором жанре речь шла о «спирали заработной платы и цен»: работники, заметив рост цен, требуют повышения зарплат, а фирмы неохотно перекладывают эти издержки на потребителей. Здесь же все происходит наоборот. Те самые глобальные сбои в поставках, которые в третьем жанре считались временными и независимыми от компаний, в этой версии используются крупными фирмами в условиях высокой концентрации рынка как удобный повод. Они маскируются под резкие изменения, но на деле поднимают цены намного сильнее, чем это обосновано, и получают огромные прибыли. Предложение ограничено, а альтернативы у потребителей почти нет – им просто приходится платить. Прибыль забирают фирмы. Расплачиваются потребители.

Как мы уже обсуждали в прошлой главе, ключевая мысль, лежащая в основе этой версии, – это компании, которые устанавливают цены не по издержкам, а в соответствии со своей рыночной властью.

Если говорить кратко, в экономике обычно выделяют три способа понимания процесса установки цен компаниями. О первом мы говорили, когда рассуждали о ценовом контроле, – это мир совершенной конкуренции, где множество мелких фирм соревнуются друг с другом, и ни одна из них не может влиять на цену. Цены диктует рынок. Если какая-то фирма попробует продавать дороже, ее просто вытесняют. Представьте, например, пиццерии в студенческом городке: если вы просите вдвое больше, чем все остальные, вас быстро перестанут выбирать (59). Такие рынки существуют в реальности, но они скорее исключение, чем правило. Во многих отраслях все устроено совсем иначе.

Второй случай – полная противоположность совершенной конкуренции – это монополия. Россия, например, стала почти монопольным поставщиком газа для значительной части Европы. Как монополист, она имела прямой стимул устанавливать цены как можно выше, ведь конкурентов не было. Правда, стремление к завышенным ценам сдерживалось долгосрочными контрактами, которые гарантировали покупателям стабильные условия. Но когда страны Европы, возмущенные вторжением России в Украину, заявили, что прекращают закупки газа, Россия ответила сокращением поставок. В результате цена на газ на спотовом рынке в 2022 году взлетела в десять раз по сравнению с обычными долгосрочными ставками. Вот что может сделать монополист, обладающий рыночной властью: он сам устанавливает цену, и в краткосрочной перспективе никто не в силах его остановить.

Монополий и почти монополий вокруг нас больше, чем кажется. Возьмем, скажем, рынок нефти – товара, спрос на который почти не меняется, как бы ни росли цены. Там действуют несколько крупных компаний или стран-производителей. Одна из них первой поднимает цену – и остальные следуют за ней. Они не конкурируют, а, по сути, сотрудничают, чтобы вместе получать больше прибыли. Как мы уже говорили, это называется картелем. А на рынке нефти такой картель существует официально. Он называется «Организация стран-экспортеров нефти» – ОПЕК.

Самый интересный и, возможно, наиболее близкий к реальности случай – это третья структура рынка: олигополия. Это когда несколько крупных компаний могут устанавливать цены выше себестоимости – но только если координируют свои действия, договариваясь о стоимости или объемах производства. Такие картельные соглашения часто нестабильны: у каждой фирмы есть стимул снизить цену или нарастить выпуск, чтобы перехватить долю рынка или подорвать конкурентов – как раз то, что мы видели на примере французских супермаркетов. Но, как показали Томас Филиппон (60) в случае США и Бретт Кристоферс (61) в случае Великобритании, реальное число компаний в ключевых секторах в обеих странах за последние годы значительно сократилось. Получается, что олигополии более устойчивы – и, как следствие, приносят больше прибыли.

Возьмем, к примеру, авиакомпании США – отрасль, разрушенную пандемией, с огромными долгами, вынужденно спасенную за счет налогоплательщиков и ненавидимую пассажирами. Фактически в ней остается всего четыре крупных игрока: American, Delta, Southwest и United. Вместе они контролируют 66% рынка. А в 2023 году цены на билеты достигли рекордных высот. Так что вопрос остается открытым: это они сами завышают цены, пользуясь слабой конкуренцией, или они просто страдают от общей инфляции, как и все?

Свидетельств в пользу этой точки зрения на самом деле довольно много, но они постоянно оспариваются представителями экономической мейнстрим-науки. Изабелла Вебер была одной из первых, кто выдвинул идею, что инфляцию в значительной мере двигают прибыли компаний. В своем исследовании с Эваном Васнером она показала, что в США на долю прибылей пришлось 9,4% роста инфляции (измеренной дефлятором ВВП) с третьего квартала 2020 года, тогда как на долю заработных плат – лишь 4,7% (62).

Карстен Юнг и Крис Хейс пришли к схожим выводам относительно Бразилии, Германии, Южной Африки, Великобритании и США. Оба исследования указывают: концентрация рыночной власти у крупных компаний только усилила инфляцию. По одним оценкам, в 2022 году средняя прибыль компаний в США выросла на 49% по сравнению с началом инфляционного периода в 2021 году (63).

Мэтт Столлер, директор исследований проекта «Американские экономические свободы», детально проанализировал изменения в торговых надбавках и обнаружил интересную закономерность (64). Если с 2012 по 2019 год корпоративные прибыли оставались относительно стабильными, то в 2020–2021 годах они резко и значительно выросли (см. рис. 3.2). По его расчетам, рост корпоративных прибылей обошелся среднему американцу в 2126 долларов.

Еще более показательные данные приводит опрос, проведенный Digital.com в ноябре 2021 года (65). Согласно исследованию, 56% розничных компаний прямо признавали на звонках с инвесторами, на которых финансовые директора и генеральные директора рассказывают о результатах до их публикации, что инфляция дает им возможность повышать цены значительно выше, чем необходимо для покрытия роста издержек. В среднем компании увеличили свои цены примерно на 20%. Как и предсказывает простая экономическая логика, это было особенно характерно для крупных компаний в секторах с низкой конкуренцией – в первую очередь это автомобили и электронная коммерция. И это не обывательское мнение. Собственные исследования Европейского центрального банка и Международного валютного фонда ясно показывают: рост прибылей компаний стал одним из факторов, подогревавших инфляцию в Европе (66).

Однако величина – это не единственный фактор. Вернемся к американским авиакомпаниям. Несмотря на высокую концентрацию рынка и чрезмерно высокие цены, весь сектор продолжал работать с убытком в течение

Рис. 3.2. Снижение плотности профсоюзов (33)

Источник: Бюро экономического анализа США, FRED, Федеральный резервный банк Сент-Луиса.

Примечание: линия показывает динамику прибыли после уплаты налогов в корпоративном секторе вне финансовой сферы (без учета корректировок на переоценку запасов и амортизацию капитала). Значения указаны в миллиардах долларов, с учетом сезонной корректировки и пересчетом на годовой объем.

Согласно этой точке зрения, инфляция в США выше, чем в Европе, не из-за более масштабной фискальной стимуляции (как утверждает первый жанр), не из-за особенностей рынка труда (второй жанр) и не из-за глобальных сбоев в поставках (третий жанр), а просто потому, что американская экономика более концентрирована (68). В ключевых секторах несколько крупных компаний могут устанавливать цены, поскольку сталкиваются с минимальной конкуренцией, а государство не активно применяет антимонопольное законодательство. Почему так происходит? Учитывая, что именно эти компании являются основными спонсорами дорогостоящих выборов в США – тех самых выборов, в ходе которых избираются чиновники, которые потом должны регулировать их деятельность, – не нужно глубоко копать, чтобы увидеть очевидный конфликт интересов.

В отличие от первой версии, в которой обвинение правительства в «чрезмерных расходах» хорошо ложится на правые политические силы, взгляд на инфляцию как на результат завышения цен особенно популярен среди демократов и левых в США (69). Он позволяет переложить вину с администрации Байдена или с работников, требующих повышения зарплат, на крупные компании. Но самое главное – эта версия находит отклик у широкой публики, потому что соответствует личному опыту людей.

Опрос, проведенный консалтинговой компанией Deloitte, показал: шесть из десяти респондентов считают, что американские компании несправедливо повышают цены, снижая тем самым их покупательную способность (70).

Другой недавний опрос подтвердил наши выводы: в отличие от мнения экономических экспертов, потребители считают, что повышение процентных ставок приведет к росту инфляции, потому что компании переложат свои возросшие издержки по кредитам на покупателей – что, судя по всему, они и делают (71).

Существуют разные способы борьбы с инфляцией, вызванной завышением цен, но все они порождают споры. Один из них – введение ценового контроля, о котором мы уже говорили: государство устанавливает предел, выше которого компании не могут поднимать цены (72). В начале недавнего всплеска инфляции Изабелла Вебер убедительно напомнила, что контроль цен был частью мер, которые внедрил Рузвельт во время Второй мировой войны и сразу после нее. Вебер, как мы обсудим в главе 5, столкнулась с бурной реакцией в Twitter – толпа возмущенных экономистов пришла в ужас от самой идеи ценового контроля, восприняв ее чуть ли не как шаг к коммунизму.

Более долгосрочное решение – снизить концентрацию компаний с помощью антимонопольной политики: разбить крупные корпорации на более мелкие и заставить их конкурировать. Именно к этому стремится Лина Хан, глава Федеральной торговой комиссии США.

Третий вариант – отбирать сверхприбыль с помощью налога на избыточную прибыль. Такой налог не только снизит стимул завышать цены, но и позволит перераспределить выгоды от инфляции – от тех, кто на ней зарабатывает, к тем, кто от нее страдает (73). Как мы уже говорили в предыдущей главе, Великобритания и несколько других стран недавно применили такой подход к нефтяным компаниям.

Учитывая, что чистая прибыль Saudi Aramco выросла на 90% во втором квартале 2022 года и достигла 48,4 миллиарда долларов, став крупнейшей в мире, подобная мера выглядит не просто разумной – справедливой (74).

Показательно, что повышение процентных ставок вряд ли поможет сдержать инфляцию, вызванную ростом прибылей (75). Новые данные показывают: чем больше рыночная власть у компаний, тем менее эффективной становится денежно-кредитная политика.

Пределы жадности

Как и другие объяснения инфляции, история о «наглом завышении цен» не лишена слабых мест, если рассматривать ее как универсальную теорию. Например, она объясняет, почему инфляция сохраняется, но не отвечает на вопрос, почему она началась. Кстати, сторонники этой версии открыто признают данный факт и считают его не недостатком, а преимуществом. Они утверждают, что компании увидели рост цен в период пандемии и воспользовались ситуацией, сами подняв цены. Потребители же потеряли ориентиры: они уже не могли сказать, какая цена справедлива, потому что любой товар мог стать дороже. Вот почему приверженцы этой идеи называют извлечение прибыли не первопричиной инфляции, а «усилителем роста цен» (76).

Некоторые экономисты, например, Джейсон Фурман, бывший глава Совета экономических консультантов Белого дома, считают, что завышение цен – не самое убедительное объяснение инфляции, но при этом они признают: часть происходящего оно действительно может прояснить (77).

Получается, что завышение стоимости все же имеет место. Однако без сбоев в цепочках поставок из-за пандемии, роста цен на энергоносители после вторжения России в Украину и масштабных фискальных стимулов оно не было бы таким масштабным. Вопрос в другом: насколько большую долю нынешней инфляции можно на это списать?

Как отмечалось выше, сторонники этой точки зрения считают, что почти половина инфляции в США вызвана именно завышением цен. Однако другие, скажем, Герман Лопес из The New York Times, убеждены, что связь между прибылями и инфляцией – ключевой элемент этой версии – не так сильна и не такая непосредственная, как это представляют ее сторонники (78).

Например, хотя инфляция резко выросла в 2021–2022 годах, фондовый рынок за тот же период рухнул – это было худшее падение за первую половину года за последние пятьдесят лет (79).

Возникает вопрос: если прибыли компаний везде росли, а курсы акций хотя бы частично отражают ожидаемые доходы, почему тогда акции падали?

Во-вторых, в некоторых секторах с высокой концентрацией рынка цены росли медленнее общей инфляции. Так было, например, в здравоохранении США, которое составляет почти 20% экономики: в тот же период цены в этой сфере росли медленнее, чем в среднем по стране (80).

Тем не менее есть в этой идее что-то убедительное и интуитивно понятное: компании в концентрированных рынках будут стараться избежать снижения своих торговых надбавок, повышая цены – при условии, что другие игроки на том же рынке поступят точно так же. Как объясняют Вебер и Васнер, «инфляция продавцов» возникает тогда, когда «рост издержек затрагивает не отдельные фирмы, а всех конкурентов сразу – и тогда компании могут с уверенностью повышать цены, ожидая, что все участники рынка поступят

Стоит отметить, что в основе этого объяснения скрыта проблема наблюдаемой эквивалентности, когда одна и та же ситуация может трактоваться по-разному.

Возьмем, например, цены на автомобили в США: они выросли во время пандемии и оставались высокими, даже когда сбои в цепочках поставок начали устраняться. Означает ли это, что мы видим проявление «инфляции из-за жадности» – новый бизнес-подход, при котором компании, пользуясь слабой конкуренцией, перешли на модель «меньше продавать, но дороже»? Возможно. А может быть, высокие цены – это результат более высоких издержек по всей отрасли, к которым добавилось падение спроса из-за этих же высоких цен? В конце концов, прибыли выросли, но объемы продаж упали (82).

Какой можно сделать вывод? История эта убедительная, но, пожалуй, самая трудная для подтверждения. Ведь измерить цены – дело простое. А вот точно оценить прибыльность, торговые надбавки и реальные издержки – гораздо сложнее. Мы вернемся к этой теме в шестой главе и подчеркнем, насколько важно в ней разобраться.

Демография,глобализация и инфляция?

Существует еще один, но уже менее распространенный взгляд, который все-таки стоит упомянуть. Он сфокусирован на демографии и глобализации и связан с именем бывшего экономиста Банка Англии Чарльза Гудхарта (83).

Гудхарта, наряду с Ларри Саммерсом, называют одним из «мудрецов», которые «предсказали инфляцию» до ее появления. Это правда, что Гудхарт и его соавтор Манодж Прадхан предвидели возврат инфляции в своей книге, вышедшей в 2020 году, но причины, которые они называли, были другими. В отличие от четырех предыдущих версий, они смотрят не на текущие события, а на долгосрочные изменения в мире.

По мнению Гудхарта и Прадхана, выход Китая на мировую арену и интеграция стран Восточной Европы привели к удвоению доступного предложения рабочей силы для развитых экономик в период с 1991 по 2018 год. А когда предложение труда резко растет, цены падают. Неудивительно, что в это время заработные платы в развитых странах либо снижались, либо застывали, а цены на промышленные товары тоже падали. Дефляция, а не инфляция, стала нормой.

Однако, по их мнению, в настоящее время эти тенденции меняются на противоположные, причем в долгосрочной перспективе.

Первая причина тому – это демографический сдвиг в богатых странах и в самом Китае: число пожилых людей, часто с хроническими заболеваниями, начинает превышать число молодых работников, которые будут их обеспечивать. Все это сочетается с процессом деглобализации: рост издержек, геополитическая напряженность и конфликты приводят к распаду глобальных цепочек поставок.

В таком мире заработные платы будут расти, экономический рост – замедляться, процентные ставки – повышаться. И все это ведет не к дефляции, а к длительному периоду устойчивой инфляции.

Важно понимать: Гудхарт и Прадхан считали, что этот процесс будет разворачиваться постепенно и его последствия проявятся лишь через многие годы. Однако нынешняя волна инфляции пришла внезапно и была вызвана в основном не демографией, а другими факторами. Сейчас же инфляция, похоже, замедляется или, по крайней мере, стабилизируется на уровне выше привычного за последние десятилетия.

Однако если Гудхарт и Прадхан правы, то временный характер инфляции, о котором говорила «команда временных явлений» (жанр третий), может быть подорван долгосрочными структурными изменениями. Эти сдвиги не обязательно вызовут «инфляционную спираль» 1970-х, но могут установить более высокий базовый уровень издержек как новую норму. В отличие от приверженцев идеи о временном всплеске, Гудхарт и Прадхан, возможно, стали первыми представителями так называемой «команды структурных факторов». К этому важному тезису мы вернемся в заключении.

Политикаинфляционных рассказов

На данный момент мы рассмотрели четыре основные и три вспомогательные версии – каждая предлагает свою, более или менее убедительную, историю: откуда взялась инфляция, кто в этом виноват и что с ней делать. У каждого объяснения есть слабые места, и во многом они противоречат друг другу. Например, если вы считаете, что инфляция вызвана «слишком высоким спросом», то вам трудно принять версию об «инфляции из-за жадности» – и наоборот. Именно поэтому многие экономисты, вкладывающиеся в первую идею, отвергают вторую. Точно так же, если вы верите, что инфляция временная, то вам стоит задуматься над тем, что демографические и структурные сдвиги указывают на долгосрочные причины – и значит, «временность» может оказаться иллюзией.

Но что, если сама цель этих историй – вовсе не понять причину, а переложить бремя инфляции на кого-то другого? Если смотреть с этой точки зрения, то рассказы об инфляции – это не научные теории, а политические нарративы.

В 1992 году экономист Альберт Хиршман опубликовал блестящую книгу «Риторика реакции», в которой проанализировал двухсотлетнюю историю аргументов против изменений в существующем порядке: консервативные возражения против Французской революции, споры против расширения избирательного права спустя столетие и аргументы против создания государства всеобщего благосостояния в более поздний период. Он показал, что почти все эти доводы сводятся к одной из трех риторических схем, которые он назвал «тезисами».

Первый – это «тезис о превратности», согласно которому попытки продвинуть политику в одном направлении неизбежно приводят к противоположному результату. Типичные примеры: революции, которые в итоге восстанавливают то, против чего выступали; повышение налогов, которое ведет не к росту доходов, а к их сокращению.

Второй тезис Хиршмана – «тезис о бесполезности», согласно которому попытки улучшить положение людей на самом деле ничего не меняют в решении целевой проблемы. Примеры: война с бед-ностью ее не устранила, а закрепила зависимость от социальных пособий; прогрессивное налогообложение не сократило неравенство. И все в этом роде.

Третий тезис – «тезис о риске», согласно которому стремление к новой цели ставит под угрозу более важные, уже достигнутые ценности (84). Примеры: расширение избирательного права на небогатые слои населения приведет к разрушению института частной собственности; или налогообложение сверхприбыли нефтяных компаний подорвет инвестиции в энергетику, как недавно утверждал бывший министр финансов Великобритании Квази Квартенг. Суть в том, что даже благие намерения могут уничтожить основы, на которых держится стабильность.

Все три тезиса можно применить к каждому из четырех жанров. Первый из них – «слишком высокий спрос» – по сути является «тезисом о риске». Вас могут убедить, что стимулирование экономики в попытке избежать депрессии – идея хорошая. Но нет. Это лишь приведет к неконтролируемой инфляции, и она окажется опаснее той самой рецессии, от которой вы пытались уберечься. Будьте осторожны.

Второй жанр – «проблема в рынке

Жанр третий – «команда временных явлений» – сочетает в себе тезисы «о бесполезности» и «о риске». Если инфляция по своей природе временная, то повышение ставок лишь нанесет вред и без того напряженной экономике (риск) – особенно если инфляционные ожидания устойчивы (если таковые вообще есть). А значит, подобные меры не повлияют на динамику цен (бесполезность).

Его демографический вариант – это в чистом виде «тезис о бесполезности»: вы думаете, что инфляцию можно остановить политикой, но нет. Демография – это судьба.

Четвертый жанр – «наглое завышение цен» – охватывает все три тезиса сразу. Если причина инфляции – компании, которые искусственно увеличивают свои торговые надбавки, то повышение ставок бесполезно, возможно даже контрпродуктивно, а попытки сдержать инфляцию через ужесточение денежно-кредитной политики могут обрушить экономику, вызвав чрезмерную рецессию. Таким образом, борьба с инфляцией не только не поможет – она может навредить, ничего не решив.

Это упражнение, основанное на идее Хиршмана, показывает: истории об инфляции – это не просто экономические объяснения, а политические и распределительные нарративы. Их сила – в риторике. Именно благодаря риторике они могут нас в чем-то убеждать, даже если существуют противоречащие факты. С ее помощью сторонники игнорируют неудобные данные и продолжают отстаивать свою версию. Именно поэтому так важно внимательно смотреть, какие именно истории об инфляции нам рассказывают и кто это делает. Потому что те, кто решает, на кого возложить вину, не обязаны платить за последствия.

Глава 4

Когда инфляция переходит в гиперинфляцию

«Между признанием разрушительных последствий гиперинфляции и утверждением, что любая инфляция, даже низкая, всегда плоха, лежит огромная логическая пропасть» (1).

Ха-Джун Чанг

Почему в ближайшейк вам стране гиперинфляция не произойдет

Ранее мы говорили, что существует три вида инфляции: хорошая, плохая и ужасная. Давайте разберемся в этом подробнее – это важно (2).

Хорошая инфляция – это умеренный рост цен, при котором заработные платы растут вместе с производительностью труда. Да, работники редко получают справедливую долю от созданной ими ценности, но такая инфляция может поддерживать экономическую активность и не разрушает покупательную способность.

Плохая инфляция возникает из-за негативных резких изменений предложения: сбои в цепочках поставок после пандемии, скачки цен на энергию – все это толкает цены вверх и одновременно давит на экономику. Именно с такой инфляцией мы жили в последние годы.

Но «ужасная» инфляция – это то, что всплывает в сознании большинства при одном только упоминании роста цен. Это и есть гиперинфляция – когда цены растут настолько быстро, что деньги перестают быть деньгами.

В этой главе мы рассмотрим гиперинфляцию, чтобы показать, насколько она редка, какие экстремальные условия нужны, чтобы она возникла, и почему эти условия почти никогда не встречаются в стабильных экономиках.

Несмотря на жесткость, с которой экономисты осуждают гиперинфляцию, они так и не пришли к единому мнению о факторах ее начала. Наиболее распространенное определение: гиперинфляция – это рост цен более чем на 50% в месяц (3). Например, литр молока стоит 5 долларов в июне, в июле он уже 7,50, а в августе – 11,25 доллара (4). По этому критерию МВФ насчитывает восемь случаев гиперинфляции в межвоенный период (1920–1946), ни одного – между 1947 и 1984 годами, и пятнадцать – в период с 1984 по 2007 год (5). На первый взгляд, это четкое и ясное определение. Но и у него есть недостатки.

Филипп Каган, экономист, предложивший порог в 50%, сам признавал, что это определение было условным и выбрано исходя из целей его исследования. В одной из последующих работ он отмечал, что «четкого порога, определяющего гиперинфляцию, не существует» (6). Действительно, любое конкретное число не говорит нам ни о том, что на самом деле происходит в экономике из-за такой высокой инфляции, ни откуда она взялась.

Это все равно, что сказать: «Любая температура выше 38,3 °C – это лихорадка», но при этом не интересоваться, почему она возникла.

Экономист Михал Калецкий предложил альтернативное определение: «очень быстрый рост цен и общая склонность превращать деньги в товары» (7). Это определение сосредоточено не на том, насколько сильно растут цены, а на том, как из-за этого роста меняется поведение людей. Суть в следующем: главная проблема гиперинфляции – не цифры на ценниках, а убежденность людей, что они будут расти всегда. Как и в уже знакомой нам «истории об ожиданиях», если такой психологический механизм включается, люди начинают скупать товары прямо сейчас – в страхе, что завтра они станут еще дороже. Но в этот момент деньги начинают обращаться быстрее: растет скорость обращения денег – то есть скорость, с которой деньги тратятся в экономике. И вот этот всплеск активности сам по себе и подогревает инфляцию.

Определение Калецкого особенно полезно для понимания гиперинфляции в открытых экономиках (странах, которые зависят от экспорта и импорта для роста), особенно если у них слабая валюта, склонная к обесцениванию или резким колебаниям по отношению к другим валютам. В таких случаях определение можно адаптировать: гиперинфляция – это очень быстрый рост цен и общая тенденция переводить национальную валюту в иностранную (8).

Почему понятие «открытой экономики со слабой валютой» вообще имеет значение? Потому что в стране, открытой для торговли, где деньги могут свободно входить и выходить из экономики, резкий рост цен способен быстро подорвать доверие к национальной валюте. Люди начинают сомневаться, что завтра за свои деньги смогут купить столько же, сколько сегодня. И сохранить покупательную способность они могут двумя способами. Первый – панически скупать товары, пока деньги еще что-то стоят. Второй – обменять национальную валюту на более стабильную, например, на доллар США, который меньше подвержен колебаниям и лучше сохраняет ценность. Именно эта возможность делает гиперинфляцию особенно острой в открытых экономиках.

Как начинаетсягиперинфляция

Как вообще она возникает? Существует две основные точки зрения, и они предлагают совершенно разные объяснения: что пошло не так и кто в этом виноват. Первая – это «фискальный» взгляд, которая вытекает из уже знакомой нам версии о «слишком большом количестве денег». Согласно этому подходу, как писал экономист Питер Бернхольц: «Гиперинфляции всегда вызваны бюджетными дефицитами, которые в значительной степени покрываются за счет эмиссии денег» (9).

Другими словами, гиперинфляция – это проблема избыточного спроса, порожденная безудержной денежной эмиссией со стороны государства. В этом понимании гиперинфляция – не что иное, как обычная инфляция, которая просто вышла из-под контроля.

Причина – безответственные решения правительств: они печатают деньги, чтобы расплачиваться с ключевыми группами поддержки или финансировать проекты, которые не могут позволить себе при обычных условиях.

Вторая, противоположная, точка зрения – это подход, основанный на платежном балансе (10). Согласно этой версии, гиперинфляция развивается в результате кризиса обменного курса. Чтобы это понять, нужно разобраться чуть подробнее. Обменный курс – это стоимость одной валюты по отношению к другой. Например, сколько долларов нужно, чтобы купить один евро, и как это соотношение меняется со временем. Когда валюта страны обесценивается, импорт становится дороже. А поскольку цены на внутренние товары часто связаны с ценами на импортные, это ведет к росту общего уровня цен внутри страны. Все это напрямую влияет на платежный баланс – разницу между деньгами, поступающими в страну (от экспорта), и деньгами, уходящими за границу (на импорт). После обесценивания валюты импортные товары стоят дороже, а доходы от экспорта в иностранной валюте могут не покрыть эти расходы. Чтобы заплатить за необходимые импортные товары, правительство начинает печатать больше национальной валюты. В краткосрочной перспективе это помогает покрыть дефицит: оплатить импорт, зарплаты, госрасходы. Но в долгосрочной – это еще сильнее снижает доверие к валюте и ускоряет ее падение. В результате – цены растут и на импорт, и на местные товары.

Однако ситуация становится по-настоящему серьезной и переходит в стадию «гипер» тогда, когда держатели валюты теряют к ней доверие, что приводит к массовой распродаже и настоящему обвалу. Затем – в паническом варианте уже знакомой нам истории об инфляционных ожиданиях – чем больше людей начинают не скупать товары, а избавляться от валюты, тем сильнее она падает и тем меньше может купить. Именно этот механизм, а не расточительные политики, становится ключевым в этой версии: так обычная инфляция перерастает в гиперинфляцию.

Отталкиваясь от этих двух взглядов на гиперинфляцию, в этой главе мы рассмотрим четыре самых известных случая в истории. Три из них относительно недавние: Венесуэла, Зимбабве и Аргентина. Затем мы проанализируем один знаменитый исторический пример – Веймарскую республику, предшествовавшую нацистскому режиму в Германии.

Мы отмечаем, что во всех этих случаях гиперинфляции предшествовало аномальное увеличение денежной массы. Это убедило многих наблюдателей, что Милтон Фридман был прав, утверждая: «Инфляция всегда и везде является денежным явлением». Однако то, что происходит раньше, не обязательно объясняет то, что происходит потом. Когда вникаешь в детали каждого случая, становится ясно: причины, приведшие к такому резкому увеличению денежной массы, были не просто разными – они были обусловлены уникальными и необычными предпосылками.

Короче говоря, гиперинфляция никогда не является результатом одной лишь ошибочной макроэкономической политики – будь то печать денег или чрезмерный фискальный стимул, и ее нельзя свести к одной-единственной безответственной денежной эмиссии. Реальность гораздо интереснее. Она показывает, что для возникновения гиперинфляции требуется редкое сочетание факторов – и именно поэтому она на самом деле крайне маловероятна.

Почему чисто монетаристскийподход искажает картину

Во-первых, простая монетаристская теория инфляции слишком упрощена. Да, радикальное увеличение денежной массы – необходимое условие для инфляции, но это не то же самое, что ее причина. В конце концов, США и многие другие богатые страны провели масштабное наращивание денежной массы после финансового кризиса 2008 года, но ожидаемая инфляция так и не появилась. Более того, к 2014 году Евросоюз даже столкнулся с дефляцией, несмотря на все эти меры.

Во-вторых, эта теория вводит в заблуждение при выборе мер борьбы с инфляцией. Если считать, что причина – «чрезмерное количество денег», можно применять жесткую денежную политику, не учитывая реальные структурные или институциональные причины. Но если причины ошибочно определены, то и политика не сработает или навредит.

Рассмотрим два примера – таргетирование инфляции и независимость центрального банка.

Таргетирование инфляции означает, что центральный банк устанавливает целевой уровень инфляции: например, 2% в год по индексу потребительских цен – и использует различные инструменты денежно-кредитной политики, чтобы достичь этой цели.

Предполагается, что такой подход эффективен, потому что он «закрепляет ожидания»: население и бизнес заранее знают, чего ожидать от цен в будущем, поскольку центральный банк как бы «обещает» держать инфляцию на заданном уровне. Благодаря этому (при наличии доверия) фактический рост цен действительно приближается к целевому показателю.

В некоторых странах это, казалось бы, работало: страны с таргетированием действительно чаще достигали своих целей по инфляции. Но остается вопрос о причинно-следственной связи. Они достигли низкой инфляции благодаря таргетированию, или все равно получили бы ее из-за других факторов? Например, из-за влияния аутсорсинга и глобализации, которые давили на цены за счет дешевой рабочей силы и дешевого импорта?

Свидетельства в пользу этого взгляда следующие: таргетирование инфляции работает лучше всего тогда, когда инфляция уже невысока и, возможно, снижается. И наоборот, достичь цели становится намного сложнее, когда рост цен изначально высок. Например, в 2016 году, когда инфляция в Аргентине держалась на уровне около 40%, страна внедрила режим таргетирования. Изначально снижение инфляции совпало по времени с введением новой политики, но уже в 2018 году рост цен возобновился и достиг почти 50% – несмотря на сохранение прежнего целевого ориентира. В итоге, спустя всего двадцать пять месяцев, Центральный банк Аргентины отказался от этой идеи (11).

Другой пример, который заставляет усомниться в том, что деньги – главная и единственная причина гиперинфляции, – это представление о том, будто снижение инфляции вызвано независимостью центрального банка. Суть в том, что якобы не столько важны ожидания относительно целевого уровня инфляции, сколько доверие к самому институту – убежденность, что центральный банк действительно может действовать независимо от политиков. Как мы подробно обсудим в главе 5, в 1980–1990-х годах сформировался консенсус: чтобы снизить инфляцию, центральные банки должны быть независимыми от политиков. Причина – политикам нельзя доверять в вопросах макро-экономической стабильности из-за «временной несогласованности» предпочтений. Проще говоря: нельзя доверять политикам, когда у них на носу выборы (12). Они обещают, что не будут тратить больше, но в итоге тратят. И эти траты, по логике, ведут к росту инфляции.

Рис. 4.1. Реформа независимости центрального банка и инфляция в Зимбабве (13)

Источник: Acemoglu et al. (2008)

Это довольно циничное представление о политике и одновременно чрезмерно идеализированное – о центральных банках. Однако имевшиеся эмпирические данные 1990-х годов действительно указывали на то, что чем выше независимость

В менее экстремальных случаях, чем Зимбабве, то есть почти во всех остальных, возникает проблема, которую можно назвать «гипотезой стороннего наблюдателя».

С определенной долей уверенности можно утверждать, что среди развитых стран в период с 1980 по 1999 год страны с независимыми центральными банками справлялись с инфляцией быстрее, чем те, где такие банки либо отсутствовали, либо были менее независимы. Однако страны, которые не сделали свои центральные банки независимыми или сделали это в меньшей степени, тоже снижали инфляцию – просто медленнее. После 2010 года разница в темпах снижения инфляции между этими двумя группами исчезла. Так что же на что влияет? (14) Может быть, институциональная реформа действительно помогла снизить ожидания в первый период, но перестала работать во второй? Если да, то почему? Или, возможно, на цены влияют факторы, не имеющие отношения ни к количеству денег, ни к ожиданиям людей относительно будущего роста цен? Другими словами, центральные банки, вместо того чтобы быть главными действующими лицами в борьбе с инфляцией, скорее напоминают случайных свидетелей на месте происшествия. Они фиксируют, что происходит, и могут оказать помощь, но не являются причиной самого события.

Короче говоря, хотя симптомы похожи и кажется, что во всех случаях можно найти общие экономические законы, причины инфляции, особенно гиперинфляции, сильно различаются и напрямую зависят от конкретной исторической ситуации. Мы покажем это, подробно рассмотрев четыре наших «гипер»-случая.

Случай первый:Венесуэла – цены на нефть, голландская болезнь и испанский кофе Cafе2 Con Leche

Для многих экономистов и политиков Венесуэла наряду с Аргентиной стала хорошим примером гиперинфляции в XXI веке.

Еще до начала так называемой Боливарианской революции, которая привела к власти Уго Чавеса в 1999 году, инфляция в стране была высокой: 23,57% в год, по сравнению со средним показателем по Латинской Америке – 9,28%. К концу 2014 года инфляция в Венесуэле достигла 63,4% (15), в то время как в остальной Латинской Америке она оставалась на уровне 9,3%. А к 2017 году в Венесуэле началась гиперинфляция – 2585,8% в год (16).

Трудно осознать, что означает такой уровень. Чтобы почувствовать масштаб, представьте, что вы приезжаете в Каракас, столицу страны. В январе 2021 года вы заходите в кафе и заказываете кофе, который стоит около 2 боливаров. Год спустя в январе 2022-го вы приходите в то же кафе, заказываете тот же кофе – и он стоит уже 8,74 боливара. Еще через год в январе 2023-го вы снова приходите и видите цену – 53 боливара. Может, это бариста вас обманывает? А к октябрю того же года тот же кофе будет стоить уже почти 90 боливаров (17). Это и есть экономика с годовой инфляцией в 224% (18). Теперь представьте, что так растут цены на все: еду, лекарства, транспорт, коммунальные услуги. И тогда станет понятно, почему инфляция на таком уровне разрушительна для любой страны.

Как Венесуэла дошла до такого состояния? Стандартное объяснение – «слишком много расходов».

Справедливости ради, по историческим меркам, при Чавесе действительно было много трат. С момента прихода к власти в 1999 году и до своей смерти в 2013 году он проводил масштабную и дорогостоящую социальную программу под названием «Боливарианские миссии» (19). Ее цель – помочь самым бедным слоям населения, которые, что неудивительно, составляли его основную поддержку. Эти меры включали выплаты малоимущим семьям, строительство жилья для жителей городских трущоб, создание рабочих мест через государственные программы переобучения безработных. Кроме того, право на пенсию было расширено на всех граждан независимо от их вклада в пенсионный фонд (20).

При этом налоги не повышались, чтобы покрыть эти расходы. В результате дефицит бюджета неизбежно рос. С 2010 по 2012 год он увеличился с 9 до 12% ВВП. За тот же период рост денежной массы (M2) ускорился с 28,6 до 43,6% – что наводит на мысль: возможно, виновата именно чрезмерная эмиссия (21). Но есть один нюанс. Несмотря на классические инфляционные факторы, инфляция в Венесуэле оставалась относительно стабильной – и даже снизилась с 27 до 20% за этот период. Цены начали резко расти только более чем через годпосле роста денежной массы, и лишь тогда инфляция взлетела до 56,1%. Даже с учетом временного лага между причиной и следствием, хронология в версии «слишком много денег» выглядит подозрительно.

И это подводит нас к фактору, который невозможно игнорировать и который сильно подрывает фискальное объяснение: нефть. Чавес финансировал свои программы за счет экспорта нефти – в Венесуэле она в избытке (22). На самом деле настолько, что, по некоторым оценкам, более 90% всех экспортных поступлений приходилось на нефть и нефтепродукты, которые обеспечивали 16% ВВП. Это сделало платежный баланс Венесуэлы крайне уязвимым к колебаниям мировых цен на нефть – фактору, на который правительство повлиять не может. А значит, если цена на нефть падает, доходы страны обваливаются. И если при этом валюта теряет стоимость, импорт становится невероятно дорогим. Именно это и произошло.

Здесь в действие вступает фактор, основанный на платежном балансе. Помимо роста денежной массы в 2010–2012 годах, разница между притоком и оттоком денег сокращалась: в Венесуэлу поступало все меньше денег по сравнению с тем, что уходило за границу. Это означало, что обменный курс неизбежно начнет падать – и он действительно начал, что подогрело инфляцию через импортный канал: цены на импорт резко выросли. Сильная зависимость Венесуэлы от нефтяных доходов – классический пример так называемой «голландской болезни» (23). Так называют ситуацию, когда изобилие природных ресурсов, вместо того чтобы способствовать развитию, на самом деле вредит экономике.

От «голландской болезни» к гиперинфляции

Когда мировые цены на нефть растут, Венесуэла получает больше доходов за каждый проданный баррель – и эти деньги попадают в государственный бюджет. Поскольку нефть продается за доллары, а доходы конвертируются в местную валюту – боливары, иностранные инвесторы начинают покупать боливары, чтобы не потерять на укреплении валюты. Рост спроса на боливары ведет к укреплению их курса. А это, в свою очередь, делает все венесуэльские товары дороже на мировом рынке – не только нефть, но и сельхозпродукцию, промышленные товары, услуги. В результате иностранные покупатели перестают их брать, потому что

Но как тогда началась гиперинфляция?

Хотя сторонники фискального объяснения указывают на рост расходов в 2010–2012 годах как на начало инфляции, реальный перелом наступил позже. Венесуэла уже сталкивалась с кризисом цен на нефть, начавшимся в 2008 году, когда цена за баррель упала с 129 до 31 доллара за шесть месяцев (24). Поступления в бюджет резко сократились, и правительство было вынуждено сократить расходы, чтобы не допустить дестабилизации платежного баланса и, как следствие, обвала национальной валюты – боливара (25).

Но вместо того чтобы позволить курсу боливара свободно плавать (он был жестко привязан к доллару США), что привело бы к естественной девальвации, сделав экспорт дешевле и импорт дороже – и тем самым стимулировало внутреннее производство, правительство решило сохранить фиксированный курс, чтобы боливар не терял своей стоимости по отношению к другим валютам (26). Для этого оно ограничило количество боливаров, которые население и бизнес могли обменять на доллары для покупки импортных товаров.

В результате импорт сократился на 20% – это помогло платежному балансу, но нанесло удар по местным производителям, которые зависели от импортных комплектующих. Из-за роста издержек они не могли поддерживать нормальный уровень производства.

Политика сдерживания валютного курса в начале была относительно успешной: как мы уже отмечали, инфляция колебалась в районе 20–27%. Но долго так продолжаться не могло. Правительству пришлось тратить драгоценные валютные резервы, чтобы поддерживать фиксированный курс. А эти резервы пополнялись за счет высоких цен на нефть, которые к тому моменту уже рухнули. В итоге в 2010 году правительство было вынуждено отказаться от фиксированного курса, и боливар стремительно обесценился (27).

После девальвации экспорт стал более конкурентоспособным, и доходы в боливарах от продаж за границу выросли. Все это позволило государству снова увеличить расходы – отсюда и рост фискальных программ, и расширение денежной массы в 2010–2012 годах. Но импорт при этом стал намного дороже. А поскольку страна была крайне зависима от импорта – из-за острой формы «голландской болезни», только тогда и только после этого инфляция резко пошла вверх.

В чем же главный вывод? То, что увеличение денежной массы произошло после обвала нефтяных доходов и было попыткой компенсировать предыдущие потери, а не первопричиной инфляции. Именно предшествующие события – крах экспорта, давление на платежный баланс, рост стоимости импорта – запустили инфляцию через импортный канал. А увеличение денежной массы стало не политической причиной, а экономическим следствием глубинных потрясений.

В 2012 году обесценивание боливара ускорилось. По мере падения курса граждане все хуже справлялись с покупкой и без того дорогих импортных товаров, что усугублялось уже существующими ограничениями на приобретение иностранной валюты, о которых говорилось выше. А компании, нанимавшие этих работников и сами сталкивавшиеся с ростом издержек из-за дорогих импортных комплектующих, начали перекладывать расходы на потребителей. Так возникла «инфляция продавцов» – цены росли, еще больше снижая покупательную способность и подогревая инфляцию.

Благодаря высоким ценам на нефть и социальным реформам при Чавесе, в начале кризиса безработица в стране была низкой, а пособия – высокими. Это укрепило позиции работников на переговорах, дав им возможность требовать повышения зарплат.

На фоне ускоряющейся инфляции количество трудовых конфликтов росло. Используя забастовки и другие формы давления, работники добились частичного восстановления своей покупательной способности: их доля в ВВП выросла с 32,4% в 2010 году до 39,1% в 2014-м (28). Но сочетание давления со стороны работников, требовавших роста зарплат, и стремления компаний сохранить прибыль привело к непрекращающемуся росту цен. Венесуэла вошла в классическую спираль «зарплаты – цены».

Ситуация резко ухудшилась в 2015 году, когда цены на нефть упали еще на 50%. Президент Мадуро, сменивший Чавеса, попытался сдержать инфляцию с помощью ценового контроля (29). Как и предсказывали экономисты, это привело к резкому сокращению производства и инвестиций как со стороны местных, так и иностранных компаний. Ведь если цены заморожены, а издержки продолжают расти, прибыль падает. И тогда остается только два варианта: производить меньше или прекратить производство вообще. В результате венесуэльцы потеряли доверие к боливару – и к самой стране. И предпочли хранить доллары, а не боливары.

Это стремление на фоне слабой экономики и острой нехватки долларов вне нефтяного сектора стало хронической проблемой, которая сохраняется и по сей день. Помните уточнение к определению Калецкого: гиперинфляция возникает тогда, когда появляется «общая тенденция переводить национальную валюту в иностранную»? Именно это и произошло. Переживая неуправляемые колебания курса боливара, люди искали более стабильную альтернативу – доллары США. Когда Мадуро попытался запретить обмен боливаров на доллары – еще одна форма ценового контроля, венесуэльцы создали обширный черный рынок (30). В итоге экономическая ситуация стала настолько тяжелой, что, по некоторым оценкам, около семи миллионов венесуэльцев покинули страну (31).

Случай Венесуэлы многое говорит об инфляции и о различных историях, которые пытаются ее объяснить. Здесь присутствуют все четыре нарратива, которые мы рассматривали ранее. Социальные программы Чавеса привели к росту денежной массы – это фискальная история. Правда, ее значимость ослабляется тем, что ключевую роль сыграл кризис платежного баланса. Благодаря улучшенным социальным гарантиям у работников выросла переговорная сила, и они начали требовать более высокие зарплаты. Это, в свою очередь, подтолкнуло рост цен – как в знакомой нам версии про рынок труда. Резкие изменения предложения – в первую очередь колебания цен на нефть, а с ними и курса боливара и стоимости импорта – сыграли решающую роль в падении страны в гиперинфляцию. Это полностью соответствует объяснению, которое сегодня дает «команда временных явлений». И наконец, когда валюта обесценилась, а импорт подорожал, местные компании получили повод повысить цены на свою продукцию – как раз то, о чем красноречиво говорит история о «наглом завышении цен».

Однако ни один из этих нарративов в отдельности – и даже все вместе – не может полностью объяснить, как Венесуэла дошла до гиперинфляции. Гиперинфляция в Венесуэле была глубоко ситуативной. Она стала результатом политической революции, растущей зависимости экономики от одного сектора – нефти, и драматичных колебаний мировых цен на нефть, которые повлияли на обменный курс и внутренние цены. Да, деньги тоже

Случай второй:печальное начало Зимбабве

Если вы думаете, что невозможно держать в руках триллион долларов, вы, скорее всего, не были в Зимбабве. В 2009 году зимбабвийский доллар обесценился настолько, что центральный банк вынужден был выпустить банкноту номиналом 100 триллионов зимбабвийских долларов. При этом ее реальная стоимость составляла около тридцати долларов США (32). И если вас пугает четырехзначная инфляция в Венесуэле, то в Зимбабве в середине ноября 2008 года инфляция, по оценкам, достигла 79,6 миллиарда процентов (33). Мы говорим «по оценкам», потому что инфляция была настолько высокой, что в июле того же года правительство просто перестало публиковать официальную статистику. Это чудовищное число поставило Зимбабве на второе место по самой высокой месячной инфляции в истории, страна уступила лишь Венгрии в 1946 году (34).

Как Зимбабве дошла до такого? Зимбабве – еще один пример, показывающий, что инфляцию нельзя свести к одной-единственной ошибке, вроде чрезмерной денежной эмиссии. Она стала результатом сложного сочетания различных, а порой и кажущихся несвязанными, политических решений, которые в совокупности подорвали курс валюты и запустили гиперинфляцию.

До обретения независимости в 1980 году Зимбабве (тогда – Родезия) управлялась жестоким и угнетающим белым меньшинством. Несмотря на это, международное сообщество считало страну относительно стабильной бедной экономикой и важным сельскохозяйственным экспортером в Африке к югу от Сахары. Но на самом деле постколониальный период страна начала с глубокими социально-экономическими проблемами: экстремальным неравенством в доходах и богатстве между белым и черным населением, особенно в сельском хозяйстве.

В результате доходы черных рабочих составляли лишь одну десятую от доходов белых (35). В сельском секторе эта разница была в 24 раза выше. По распределению имущества: около четырех тысяч белых фермеров владели большей частью плодородных земель, в то время как значительно более многочисленное черное население занималось натуральным хозяйством (36). Поэтому неудивительно, что новое правительство Роберта Мугабе, избранное в 1980 году, в первую очередь сосредоточилось на реформе землевладения – перераспределении земли от белых меньшинств к черным фермерам. И в этом была не только моральная справедливость, но и экономический смысл.

Реформы землевладения в условиях слабого государства

Реформы землевладения давно считаются основой перераспределительных преобразований, ведущих к экономическому росту. В Японии, Южной Корее и на Тайване масштабное перераспределение земли от традиционной элиты к крестьянским фермерам в первой половине XX века резко сократило неравенство, повысило производительность и заложило основу для последующей индустриализации (37). В этих развивающихся государствах Восточной Азии постколониальные связи с бывшими метрополиями были слабее, а сами государства обладали значительной автономией и административной способностью по отношению к частному сектору (38). Это позволяло эффективно проводить реформы и извлекать из них экономическую пользу.

В Зимбабве же все было иначе. Реформы проводились резко, без подготовки, силой слабого постколониального государства в условиях глубоко разделенного и крайне неравного общества. Часто не было ни консультаций, ни компенсаций. Некоторым белым фермерам давали один день на то, чтобы покинуть свои земли. Иногда изъятые участки распределялись не столько между бедными фермерами, сколько среди политически приближенных чиновников. Отсутствие у государства реальной способности эффективно реализовать столь масштабную реформу, проведенную без малейшего сотрудничества с бывшими земле-владельцами, означало, что вместе с отъездом белых фермеров страна потеряла знания, навыки и управленческий опыт, необходимые для крупномасштабного сельского хозяйства (39). Кроме того, сама структура распределения земли – мелкая, раздробленная – увеличила издержки. Раньше экономия за счет масштаба снижала затраты, теперь же это стало невозможно. Но, пожалуй, самое главное: мелкие участки нельзя было использовать как залог для получения кредитов. Банки потеряли своих традиционных клиентов – крупных фермеров. А новые – не имели ни капитала, ни крупных участков, ни кредитной истории. В результате банки перестали выдавать кредиты на сельское хозяйство.

Государство было вынуждено вмешаться – начать само финансировать закупку техники и субсидировать производство за счет бюджета. Но и в этом оно не имело опыта.

Итогом стал резкий спад сельскохозяйственного производства – главного источника экспорта страны. Этот спад усугублялся суровыми и последовательными засухами в 1980–1990-х годах, которые еще больше подрывали урожай и экспорт.

Таким образом, сектор, обеспечивавший страну иностранной валютой для оплаты импорта, оказался в кризисе с самого момента независимости. Зимбабве уже тогда была на грани экономического обвала – даже до начала гиперинфляции.

Экспортные кредиты, необеспеченные пенсии и война без налогов

К середине 1990-х годов ситуация в Зимбабве стала «взрывоопасной»: спорные земельные реформы, падение производительности в сельском хозяйстве, сокращение поступлений иностранной валюты и население, которое все охотнее держало доллары, чем собственную валюту. Оставалось только одно, чтобы положение ухудшилось окончательно: обвал стоимости активов. И он случился в 1997 году – в виде краха фондовой биржи. Результатом стал массовый отток иностранных капиталов из страны. Как и обычно, крах имел несколько причин.

Часть из них была внутренней. Инвесторы обеспокоились ростом государственных расходов, не заложенных в бюджет: финансированием новых этапов земельных реформ и выплатами пенсий ветеранам войны за независимость. Оба шага были инфляционными по своей природе и угрожали дальнейшим обесцениванием финансовых активов. Однако ветераны войны были особенно чувствительной социальной группой – из-за их ключевой роли в борьбе за независимость государства (40). Сначала правительство попыталось ввести специальный налог – «налог ветеранов войны», чтобы покрыть эти расходы, но эти меры вызвали сопротивление среди остальной части рабочей силы. Не имея других вариантов, в 1997 году правительство пошло на заимствования, чтобы профинансировать эти выплаты – на сумму около 3% ВВП (41).

Часть причин краха была внешней: распространение кризиса со стороны Восточной Азии и волна социальной напряженности в Зимбабве, вызванная более чем двумястами забастовками (42).

На фоне уже серьезных экономических проблем в самой Зимбабве на следующий год президент Роберт Мугабе объявил войну Демократической Республике Конго. Эта война потребовала огромных финансовых затрат – дефицит бюджета вырос еще на шесть миллиардов зимбабвийских долларов (43). Такие цифры не могли устроить международных кредиторов, поэтому правительство просто скрыло эти расходы из официальной отчетности. Когда правда всплыла, кредиторы перестали давать стране деньги (44).

В этих условиях Центральный банк Зимбабве попытался стимулировать экспорт. Он разрешил коммерческим банкам использовать часть своих резервов, чтобы выдавать дешевые кредиты экспортерам. По сути, центробанк снижал стоимость денег для банков при условии, что те выдадут эти деньги экспортерам по льготным ставкам. В итоге кредиты выдавались под 30%, что было дешевле, чем обычные ставки в банках (56%),

Чтобы еще больше поддержать экспорт, центробанк девальвировал национальную валюту на 24% (46). Но и после этого она оставалась переоцененной: на черном рынке («уличный» курс) доллар стоил на 25% меньше, чем по официальному курсу. Это значило, что люди доверяли иностранным долларам больше, чем своей валюте, и готовы были менять по более выгодному курсу.

Такой разрыв между официальным и неофициальным курсом показывал, что доверие к валюте падает. Люди начали быстрее тратить деньги, ожидая, что зимбабвийский доллар будет дешеветь дальше, – и это дополнительно подогревало инфляцию.

Все это привело к тому, что правительство стало покрывать свои долги, занимая у банков. Центробанк пытался сдерживать инфляцию, ограничивая резервы коммерческих банков, но все безрезультатно – расходы государства постоянно превышали план.

В начале 2000-х, когда экономика уже почти рухнула, центробанк начал выдавать дешевые кредиты тем секторам, которые были близки к власти, но вряд ли могли их вернуть. Это стало последним шагом к полной потере контроля над денежной массой и запуску гиперинфляции.

Долгий путь к краху

Хотя печать денег и играла свою роль, проблема Зимбабве никогда не сводилась к большому количеству денег, ведущему к гиперинфляции. Это был процесс, длившийся почти тридцать лет, и лишь в конце все пошло по экспоненте. Инфляция выросла с высоких 386% в 2003 году до чудовищных 231 миллиону процентов в 2008-м.

Чтобы хоть как-то упростить расчеты, правительство трижды «переоценивало» валюту за два года: в 2006 году убрали три нуля, а в 2008 – целых десять. Но к тому времени стало ясно: зимбабвийский доллар больше ничего не стоит. Люди массово перешли на доллары США и другие иностранные валюты для всех повседневных расчетов.

Как и предсказывают экономисты – и как мы видели на примере Венесуэлы, – появился мощный «черный» рынок. Жители стали ездить за границу, покупать товары дешевле и перепродавать их дома, принимая оплату только в долларах. В 2007 году правительство попыталось взять ситуацию под контроль и ввело ценовые ограничения на базовые товары. Но производители не могли работать по этим ценам – производство упало, возникли дефицит и очереди. Это только усилило черную экономику и доверие к иностранным валютам.

К 2009 году центральный банк фактически потерял контроль: население почти полностью перешло на доллары, ранды (ЮАР) и пулы (Ботсвана). А поскольку печатать чужие деньги нельзя, а экономика была в руинах, к 2016 году в стране начался острый дефицит иностранной валюты. Импорт стало нечем оплачивать.

Чтобы выйти из положения, власти начали поощрять альтернативы. Например, стали платить зарплаты через мобильные деньги – цифровую валюту EcoCash, популярную в стране. Но люди не поверили, что она действительно обеспечена долларами, и продолжали держать настоящие (47).

В итоге, в 2019 году правительство запретило использовать иностранные валюты и снова ввело зимбабвийский доллар (теперь под названием RTGS) как единственное средство платежа. Официально курс был зафиксирован: 25 зимбабвийских долларов за один доллар США. Но на деле на уличном рынке один доллар стоил уже 100 зимбабвийских.

Сейчас гиперинфляция, конечно, не на пике 2008 года, но проблема остается (48). Перед пандемией уровень инфляции был около 300%.

Ситуация в Зимбабве не укладывается в простые схемы. Да, деньги печатались – и в какой-то момент это действительно усугубляло кризис. Но не менее важны и другие причины: крах сельскохозяйственного экспорта, война без дополнительных налогов, коррупция, покупка лояльности ключевых групп ради удержания власти, обвал стоимости активов и рост цен на импорт из-за падения валюты. Все это накапливалось десятилетиями.

Центральный банк, конечно, сыграл свою роль, монетизируя дефицит и раздувая кредиты. Но и чрезмерные расходы правительства – не меньшая проблема. Однако, когда начинается гиперинфляция, бешеная печать денег – это скорее симптом системного кризиса, чем его единственная причина.

Настоящая проблема – в экономической модели, которая перестала работать, а альтернатив у нее нет.

Между тем, у этой истории есть и положительный вывод: такие случаи – редкость. Гиперинфляция не возникает просто так после временных сбоев в поставках. Она требует множества глубинных, долгосрочных причин – и внутренних, и внешних.

Чтобы понять суть, посмотрим на другую страну, которая часто становится примером хронической инфляции, переходящей в гиперинфляцию, – Аргентину.

Случай третий:Аргентина – от бума до краха и обратно

Аргентина отличается от предыдущих примеров. Да, она добывает нефть, как Венесуэла, но экономика у нее гораздо разнообразнее. А по сравнению с Зимбабве – и вовсе другая история: и масштабы, и контекст, и потенциал. Еще в конце XIX века Аргентину считали будущей «Америкой Южного полушария» – страна росла стремительно, привлекала миллионы иммигрантов, строила мощную сельскохозяйственную экономику. Но с Великой депрессией 1930-х годов начался спад, от которого страна так и не оправилась (49).

С тех пор Аргентина девять раз объявляла дефолт по государственному долгу и пережила несколько вспышек гиперинфляции – с цифрами в тысячи процентов – уже после Второй мировой войны. С 1950-х годов страна ведет постоянную, почти хроническую борьбу с инфляцией, пытаясь применять самые разные планы – от жестких мер до радикальных реформ. Но зачастую эти меры сами провоцировали еще большую инфляцию, вместо того чтобы ее сдерживать.

До сих пор борьба с ростом цен – главный лозунг политиков, баллотирующихся в Каса Росада – резиденцию президента Аргентины. В 2023 году на пост главы государства был избран Хавьер Милей, обещавший упразднить центральный банк, перевести экономику на доллары и резко сократить госрасходы. Эта бесконечная погоня за стабильностью превратила Аргентину, к сожалению, в своеобразную лабораторию по изучению инфляции.

В 2016 году только Зимбабве и Венесуэла опережали Аргентину по уровню инфляции. Но еще более показательно то, что к тому времени почти все страны Латинской Америки – кроме Венесуэлы – уже вышли на относительную ценовую стабильность. А Аргентина – нет. С 1945 по 2019 год среднегодовая инфляция в стране составляла 143% (50). В октябре 2022-го она достигла 90% в годовом выражении (51). А на момент написания этой книги – около 254%.

Видимо, устав от десятилетий хаоса, аргентинцы решили рискнуть и выбрали радикального лидера, пообещавшего наконец покончить с инфляцией раз и навсегда.

Удастся ли ему? Ответ зависит от другого вопроса: «Почему Аргентина снова и снова оказывается в этом положении?»

Ответ не очевиден. Еще один лауреат Нобелевской премии по экономике Саймон Кузнец якобы сказал: «Есть четыре типа

Из-за этого экономисты до сих пор спорят о том, в чем причина ее хронической инфляции (53). Внутренние ли это проблемы – например, избыточная денежная масса? Или внешние – дефицит торгового баланса, зависимость от импорта, отток капитала?

Мы считаем, что и то, и другое играет роль. Но главное – есть более глубокие причины, которые делают возможными обе эти трактовки. Именно они лежат в основе аргентинского «инфляционного синдрома» – и без их понимания ни одна реформа не сработает.

Проблема – в популизме, а не в самих деньгах

Одно из объяснений – «внутреннее» или «бюджетное» – видит корни инфляции в популистской экономической политике, которую проводили правительства Аргентины с 1950-х годов. Согласно этой точке зрения, инфляция – не результат внешних резких изменений, а прямое следствие политических решений: избыточных расходов, нереалистичных обещаний и игнорирования экономических ограничений.

Аргентинский экономист-историк Эмилио Окампо, которого недавно пригласили в правительство Хавьера Милея, прямо поддерживает эту позицию. Он утверждает, что «серьезность гиперинфляции в Аргентине напрямую связана с масштабом дисбалансов, вызванных популистскими политиками» (54).

Такой взгляд – классика для монетаристов: они считают, что инфляция всегда и везде – это результат чрезмерного роста денежной массы, а не, скажем, колебаний обменного курса или внешней конъюнктуры (55). В этой логике Аргентина – идеальный пример: каждая вспышка инфляции начинается с того, что власти печатают деньги, чтобы покрыть дефицит бюджета, подкупить электорат или сохранить социальную стабильность.

Согласно этой версии, все началось в 1945 году с прихода к власти Хуана Перона (56). Он внедрил три ключевые меры: резко увеличил госрасходы, ввел жесткую защиту от импорта, изолировав внутренние цены от мировых, закрепил сильные профсоюзы и коллективные переговоры, что позволило повышать зарплаты независимо от производительности труда.

Эта модель в короткой перспективе работала – росло потребление, росла поддержка режима. Но в долгосрочной – была неустойчивой. К 1976 году кризис достиг предела. Военные свергли правительство, подавили профсоюзы и попытались восстановить дисциплину в экономике.

Однако после возвращения демократии в 1983 году старые привычки вернулись. Государство снова стало тратить больше, чем имело, не решая структурных проблем. Инфляция взлетела – к 1984 году она превысила 600%.

В 1985 году остановить процесс попробовали с помощью «Австралийского плана»: ввели жесткую экономию, контроль над ценами и зарплатами, а также новую валюту – аустраль. На время помогло: инфляция снизилась. Но уже к 1988 году план провалился. Правительство ушло в отставку.

В 1989 году к власти пришел новый президент – Карлос Менем, представитель той же перонистской партии. Результат его работы был впечатляющим: уже через год инфляция упала с 3046% до уровня ниже 20% (57). Именно под его руководством и при министре экономики Доминго Кавальо была запущена программа «План конвертируемости» 1991 года (58). Ее суть была простой, но жесткой: один песо равен одному доллару (59). Центральный банк обязан был обеспечивать каждый выпущенный песо долларовыми резервами. Это автоматически ограничивало возможности правительства печатать деньги. Бюджет пришлось сбалансировать, начали приватизацию, открыли экономику для иностранных инвестиций. Многие решили: вот он, единственный рабочий способ – жесткий контроль над денежной массой и отказ от популизма.

На первый взгляд – убедительная история. Но, как мы уже видели на примере Венесуэлы, объяснение «слишком много денег» неполное.

Потому есть и другая внешняя точка зрения – и она, на удивление, дополняет первую. Согласно ей, главная проблема Аргентины – не столько в внутреннем популизме, сколько в регулярных кризисах платежного баланса.

Проблема (до сих пор) – в платежном балансе

Согласно этой точке зрения, главная причина инфляции в Аргентине – не внутренние популистские расходы, а кризисы обменного курса, вызванные внешними изменениями.

Объяснение простое. Допустим, случается засуха. Это снижает урожай, а значит, падают экспортные поступления от сельхозпродукции, которая для Аргентины критически важна. Соответственно, падают и налоги с этой отрасли. У правительства становится меньше долларов, чтобы платить по своим иностранным долгам.

Чтобы компенсировать потерю доходов, центральный банк может девальвировать песо – сделать его дешевле по отношению к доллару. Зачем? Чтобы сделать аргентинские товары дешевле для иностранцев. Например, один доллар теперь покупает больше аргентинской пшеницы – и, значит, больше песо. Это стимулирует экспорт и помогает заработать нужные валютные доходы.

Но есть и обратная сторона: импорт становится дороже (60). А Аргентина зависит от импорта не только в части готовых товаров, которых у нее нет – например, самолетов или компьютеров, – но и промежуточных товаров, без которых местные компании не могут производить свою продукцию: станков, запчастей, электроники, химикатов.

Когда курс падает, эти компоненты резко дорожают. Чтобы не работать в убыток, компании поднимают цены на свою продукцию. Так инфляция проникает в экономику – через стоимость импортных компонентов и конечных товаров.

Для страны, открытой к внешнему миру и зависящей от экспорта нескольких ключевых товаров (вроде сои, пшеницы или говядины), такая модель создает структурную склонность к инфляции. Даже если экономика в целом диверсифицирована, один внешний удар – и начинается цепная реакция.

Эта логика хорошо объясняет, что происходило с 1970-х по 1990-е. Аргентина становилась все более открытой экономикой – и, соответственно, более уязвимой к внешним колебаниям.

Как писал экономист Адам Туз, в 2001 году около 80% госдолга Аргентины было выражено в долларах (61). Это означало, что реальная стоимость долга зависела от курса песо к доллару. Если песо падал, обслуживать долг становилось дороже.

То же самое касалось и частного сектора: многие аргентинцы хранили сбережения в долларах, банки выдавали кредиты в долларах – чтобы защититься от нестабильности песо (62). Это создавало дополнительное давление на валютный рынок.

Именно поэтому в 1991 году Аргентина приняла «План конвертируемости» – привязала песо к доллару один к одному (63). Цель была ясна: дать сигнал инвесторам, что страна больше не будет обесценивать валюту, чтобы списать долг. Это должно было восстановить доверие.

И это сработало на какое-то время.

Однако у жесткой привязки к доллару была высокая цена. Экономист из Гарварда Дэни Родрик назвал это «золотой смирительной рубашкой»: когда вы привязываете валюту к доллару, вы теряете контроль над своей денежной политикой. Теперь количество денег в экономике зависит не от решений правительства, а от того, сколько капитала втекает или вытекает из страны.

Если иностранные инвесторы доверяют – деньги идут в Аргентину, центральный банк покупает их и выпускает песо. Денег становится больше, кредиты дешевеют, экономика растет. Но если доверие исчезает

Такой режим хорошо работает, пока потоки капитала стабильны. Но в кризис он становится ловушкой.

Именно это и произошло в 2001 году. Доверие рухнуло. Капитал ушел. Резервы иссякли. «План конвертируемости» потерпел крах. Аргентина объявила дефолт и в очередной раз оказалась в глубоком экономическом кризисе.

С этой точки зрения деньги – не «виновник», а скорее «свидетель». Бюджетный дефицит возникает уже после девальвации валюты – и именно падение курса, а не избыток денежной массы, становится настоящей причиной роста инфляции.

Например, исследование МВФ конца 1980-х годов сравнивало два подхода – «бюджетный» (внутренний) и «платежный» (внешний) – на примере периодов высокой инфляции в Аргентине, Бразилии и Израиле (64). Результаты анализа поддержали внешнюю версию: ключевым фактором были кризисы платежного баланса и девальвации.

Но при этом МВФ признал, что в случае Аргентины (и Бразилии) на инфляцию оказывали постоянное давление оба фактора: и рост денежной массы, и колебания обменного курса.

Инфляция – это больше, чем просто импорт и деньги?

Так кто же прав: те, кто винит внутреннюю политику, или те, кто указывает на внешние потрясения? На деле обе точки зрения имеют право на существование – и обе частично верны. Но и у той, и у другой есть серьезные ограничения. Во-первых, внутренний подход не объясняет всего. Если корень проблемы – в избыточных расходах и росте денежной массы, тогда жесткие меры по сдерживанию инфляции должны были работать. Но в истории Аргентины было множество таких попыток, например «Австралийский план». Многие из них действительно резко сокращали деньги в обращении и ломали инфляционные ожидания. Однако ни одна не привела к устойчивой стабильности. Значит, дело не только в деньгах.

Эмилио Окампо проанализировал десять антиинфляционных программ страны с 1952 по 2015 год (65). Он считал план успешным, если инфляция падала ниже 15% и оставалась на этом уровне надолго. Оказалось, что только половина планов сработали. Но самое интересное – почти невозможно понять, что именно в этих планах привело к успеху. Были ли это конкретные меры или просто удачное совпадение внешних условий?

Например, самый успешный из них – «План конвертируемости» – действительно снизил инфляцию до приемлемого уровня. Но в 2001 году он катастрофически провалился из-за совокупности внешних и внутренних проблем: оттока капитала, потери доверия, бюджетного дефицита и внешнего долга в долларах. Кроме того, данные Окампо показывают: даже неудача «неортодоксальных» планов (с контролем цен и зарплат) почти всегда совпадала с ухудшением условий торговли – то есть когда цены на экспорт (например, на сою или пшеницу) падали, а импорт становился дороже. Это означает, что внешние факторы напрямую влияли на шансы любого плана на успех (66).

Но и внешний подход не идеален.

Аргентина, конечно, зависит от мировых цен, но она не более чувствительна к внешним потрясениям, чем другие страны Латинской Америки. Исследования показывают, что влияние валютного курса на цены – то есть насколько рост доллара повышает внутренние цены – в Аргентине не настолько уж и сильнее, чем, скажем, в Чили или Мексике (67). И еще важнее: в 2001 году, в разгар кризиса, экспорт составлял всего 25% экономики. Этого достаточно, чтобы вызвать дефицит торгового баланса, но недостаточно, чтобы объяснить десятилетия хронической инфляции.

Вывод прост: ни денежная масса, ни девальвация, ни внешние потрясения сами по себе не могут объяснить, почему Аргентина почти постоянно живет с высокой инфляцией. Нужно искать более глубокую причину – не чисто экономическую, а политико-экономическую. А для этого нужен более широкий взгляд – такой, который соединяет экономику и политику. К счастью, политэкономист Хасмин Сьерра как раз предлагает такое объяснение.

Глобальные причины и местная инфляция

По мнению Хасмин Сьерры, чтобы понять ситуацию в Аргентине, нужно иметь в виду два важных фактора. Первый – когда и на каких условиях страна вошла в мировую экономику. Второй – что стояло за этим включением.

Начнем с первого. Аргентина – часть Латинской Америки, и, как и другие страны региона, она была включена в глобальную экономику около трехсот лет назад в роли поставщика сырья для богатых стран Севера (68). И до сих пор остается такой. Примерно 70% рабочих мест в Латинской Америке так или иначе связаны с добычей и экспортом сырьевых товаров – сои, говядины, меди, нефти и т. д. (69).

Это имеет большое значение. Такая структура делает экономику региона крайне уязвимой. Во-первых, она зависит от нескольких крупных семей и компаний, которые контролируют экспорт. Во-вторых – от глобальных колебаний цен на сырье. Это и порождает сырьевые циклы.

Когда спрос на товар растет – производители наращивают поставки. Цены падают, но спрос растет еще больше, и производство снова увеличивается. В какой-то момент этот «замкнутый круг» разваливается: спрос достигает пика, а предложение продолжает расти. В итоге рынок перенасыщен, цены резко падают – и начинается крах. Такие «провалы» – обычное дело для сырьевых рынков. Они бьют по доходам стран-экспортеров, ослабляют национальную валюту и делают импорт намного дороже. В итоге – девальвация, рост цен и, как следствие, инфляция. Это не уникальная болезнь Аргентины. Это системная черта всей латиноамериканской модели экономического роста, основанной на экспорте сырья.

Но тогда почему Аргентина страдает от инфляции гораздо сильнее, чем ее соседи?

Вот тут и вступает в игру второй тезис Сьерры: дело не только в том, когда страна вошла в мировую экономику, но и в том, как она это сделала и кто при этом получил власть и выгоды.

Почему Аргентина страдает от инфляции, а страны Восточной Азии нет

Чтобы понять, почему Аргентина так и не вышла на устойчивый путь развития, полезно сравнить ее с успешными странами Восточной Азии – так называемыми новыми индустриальными странами, такими как Япония, Южная Корея и Тайвань (70).

В конце XIX века Япония, стремясь к индустриализации, пошла по пути, схожему с Германией: она сокращала потребление и зарплаты, чтобы направить максимум ресурсов в инвестиции и развитие промышленности. Япония перенесла эту модель в Корею в 1920-х годах (в период колониального господства), и Южная Корея после обретения независимости смогла ее повторить: низкое потребление, высокие инвестиции – быстрый рост (71). Тайвань пошел примерно тем же путем (72).

Ключ к успеху заключался в двух факторах: сильное государство и глубокие аграрные реформы, которые ослабили власть земельных элит и повысили производительность в сельском хозяйстве. Это позволило перераспределить ресурсы в пользу промышленности и направить национальный доход на развитие.

В Аргентине этот

То же самое касалось сельского хозяйства. В Аргентине не было массового крестьянства, как в Азии. Земли контролировали мощные аграрные элиты, которые жили за счет экспорта сырья. Государство не имело силы, чтобы на них надавить и провести аграрные реформы. Значит, искать деньги для инвестиций пришлось где-то еще. В 1950–1960-х годах мир был нестабилен. В 1970–1980-х Аргентина и другие страны Латинской Америки начали заимствовать у иностранных банков.

Помните «удар Волкера» – резкий рост процентных ставок в США в начале 1980-х? Он стал следствием того, что американские банки получили огромные объемы «нефтедолларов» после скачка цен на нефть в 1973 году.

Глава Citibank Уолтер Уистон как-то сказал, что банки должны давать эти деньги странам, потому что «государства не обанкрочиваются». И действительно, до 1974 года ни одно крупное государство дефолта не объявило.

Но есть важное уточнение: государство не может обанкротиться в своей собственной валюте. А вот если оно берет кредиты в иностранной валюте – например, в долларах – и еще при этом под низкие или отрицательные реальные проценты (когда инфляция выше, чем ставка по кредиту), как это было в Латинской Америке в середине 1970-х, – тогда заимствования выглядят как «бесплатные деньги».

Но когда Пол Волкер резко поднял ставки в 1980 году, «бесплатные» кредиты превратились в катастрофически дорогие долги. К 1982 году некоторые латиноамериканские страны тратили почти все доходы от экспорта только на выплату процентов. Результат – «потерянное десятилетие»: экономический застой, кризисы, массовые протесты. С тех пор в региональной экономике утвердилась структурная зависимость от иностранных капиталов, которые приходят и уходят в зависимости от настроений на глобальных рынках. Это усилило и без того сильные колебания обменного курса в странах, живущих за счет экспорта сырья.

Именно это делает инфляцию в Аргентине такой устойчивой и трудноисправимой.

Устойчивой – потому что она порождается не только колебаниями цен на экспорт и курса валюты, но и постоянной зависимостью от непредсказуемого притока и оттока иностранных денег.

Трудноисправимой – потому что, в отличие от стран Восточной Азии, аргентинское государство не может переложить бремя стабилизации на рабочих и бедных. При доминирующей в стране перонистской коалиции это политически невозможно.

В итоге инфляция остается постоянным элементом экономики. Ее временно сдерживает только рост цен на сырье – «сырьевой бум». Но от этого выигрывают в первую очередь те, кто имеет доллары: крупные экспортеры, бизнес-элиты, те, у кого есть сбережения в иностранной валюте. А вот 40% населения, живущих за чертой бедности, такой защиты не имеют. Они теряют больше всего, когда песо падает, а цены растут.

Именно поэтому 53% аргентинцев в 2023 году проголосовали за радикального либертарианца Хавьера Милея в надежде на решительные перемены. Сможет ли он, приверженец строгой монетаристской теории, решить проблему, уходящую корнями в глубокие структурные и политические реалии страны, покажет время.

Основные объяснения инфляции в Аргентине напоминают те, что мы видели в других случаях: одни указывают на чрезмерное количество денег и внутреннюю политику, другие – на дефицит текущего счета, обменный курс и внешние потрясения. При этом обвинения в адрес «жадных капиталистов» или ссылки на временные факторы здесь почти не звучат.

Но и этого недостаточно, чтобы объяснить всю картину.

Аргентина напоминает нам: имеет значение, когда и как страна вошла в мировую экономику, на каком месте она оказалась в глобальных цепочках создания стоимости, что она производит, и кого внутри общества государство может обложить налогами или принудить к экономии, чтобы направить ресурсы на развитие.

Игнорировать эти вопросы – значит рассказать историю инфляции наполовину. А неполная история легко становится ложной.

Именно поэтому каждый случай хронической инфляции особенный. Ни один не повторяет другой точь-в-точь.

И это подводит нас к последнему, самому известному – и при этом самому неправильно понимаемому – примеру гиперинфляции: Германии 1920-х годов.

Случай четвертый:Германия – денежная расточительность или борьба с Францией другими средствами?

Казалось бы, история гиперинфляции в Германии 1920-х годов хорошо известна и до сих пор шокирует (73). В 1914 году за один доллар давали 4,2 немецкой марки. К 1919 году, после поражения в Первой мировой войне, курс упал до 48 марок за доллар. А к ноябрю 1923 года – до 4,2 триллионов марок. Но что на самом деле привело к этому?

Часто Германию приводят как классический пример «слишком большого количества денег»: мол, правительство безудержно тратило и печатало, не думая о последствиях (74). В этом есть доля правды. Но картина гораздо сложнее – и важнее.

Главная ошибка стандартного объяснения состоит в том, что гипер-инфляция была не случайностью. Это была политика. Сознательный выбор.

Чтобы понять причины, начнем с 1919 года. Почему к этому моменту марка упала в десять раз? Ответ прост: Германия проиграла войну.

Во время Первой мировой Германия, в отличие от Великобритании и Франции, не ввела массовых налогов, не ограничивала потребление и не контролировала цены. Вместо этого она финансировала войну за счет займов и печати денег. Ставка была на победу: в случае успеха Германия собиралась заставить Францию платить репарации – как Франция сама платила Германии в 1871 году. Но Германия проиграла. И теперь ей пришлось платить. По Версальскому договору она должна была выплатить 132 миллиарда золотых марок (около 33 миллиардов долларов) – огромная сумма для страны, уже ослабленной войной и с сокращенной территорией.

И тут возник вопрос: в какой валюте платить?

Победители, особенно Франция, не хотели принимать новые бумажные марки, которые быстро дешевели. Они требовали золотые марки, привязанные к курсу 1914 года, или эквивалент в долларах и других «крепких» валютах.

У Германии было два способа получить такую валюту: выпустить займы за границей, но инвесторы соглашались только под очень высокие проценты, что еще больше обременяло экономику; печатать марки и обменивать их на иностранную валюту, чтобы платить репарации.

Германия выбрала второй путь. Но чем больше марок печаталось, тем слабее становилась валюта. А чем слабее становилась марка, тем больше денег нужно было печатать, чтобы купить нужное количество долларов или франков. Круг замкнулся.

А через пару лет это переросло в гиперинфляцию.

На первый взгляд, чисто монетаристская история: «слишком много денег, слишком мало товаров». Но если копнуть глубже, становится ясно: это было не просто безрассудное правительство, а попытка выжить под давлением непосильных обязательств.

Но почему бы просто не объявить дефолт и не отказаться платить?

За скобками монетаристского объяснения (снова)

Обычное монетаристское объяснение гласит: Германия напечатала слишком много денег, чтобы избежать рецессии и финансировать расходы, и вот получила гиперинфляцию. Но это упрощение. На самом деле мотивы были сложнее и глубже.

Во-первых, Германия была не одна. В те же годы гиперинфляция разрушала Австрию, Венгрию, Польшу. Причина у всех была похожей: Первая мировая война финансировалась не за счет налогов, а за счет долгов и печати денег. После войны это привело к падению валют, росту цен на импорт и, как следствие, к инфляции. Это не просто «слишком большое количество денег и слишком малое количество товаров». Это еще и проблема текущего счета: когда валюта падает, импорт дорожает, и это само по себе разогревает инфляцию.

Но в стандартной версии этой истории пропущена ключевая деталь: гиперинфляция в Германии была частично сознательной стратегией. Почему? Потому что страна была прижата к стене требованиями репараций Франции. Представьте: вы работаете, создаете ценность – и почти половина вашего дохода (40 пфеннигов с каждой марки) сразу уходит во Францию. Такой «налог на будущее» был невыносим. Франция это понимала. Поэтому и требовала платить в золоте или сильной иностранной валюте, а не в немецких бумажных марках, которые обесценивались на глазах.

Но как заработать твердую валюту, если ваша собственная валюта падает? Существует два пути. Первый – экспортировать больше. Все бы ничего, но экономика после войны была разрушена, и производство в любом случае встало. Второй – печатать марки, чтобы покупать доллары или франки. Однако этот метод еще сильнее давил на курс.

Когда гиперинфляция становится политикой

Когда Германия начала задерживать выплаты, Франция в 1923 году оккупировала Рур – главный промышленный регион страны. В ответ германское правительство приняло радикальное решение: продолжило платить зарплаты рабочим в оккупированной зоне, но отказалось платить репарации. А платить зарплаты можно было только одним способом – печатать деньги.

Именно этот шаг стал катализатором перехода от высокой инфляции к гиперинфляции. Но за этим стоял политический расчет: если честно выполнять условия, Франция будет требовать все больше – значит, лучше сорвать систему целиком. Как писал экономист-историк Альбрехт Ритшль: «Инфляция оказалась мощным оружием против кредиторов по репарациям, потому что парализовала финансовую систему, необходимую для их перечисления» (75). Конкретно вот в чем суть: когда гиперинфляция стала политикой, курс марки начал стремительно падать. В этих условиях производители все чаще отказывались принимать деньги в виде бумажных марок и требовали оплату только в твердой валюте, например, в долларах или золоте (76). Люди, видя, что деньги быстро обесцениваются, старались избавиться от них как можно быстрее. Это вызвало настоящий обвал бумажной марки. Чем слабее становилась валюта, тем больше нужно было денег, чтобы покрыть дефицит бюджета. Центральному банку оставалось либо резко повышать процентные ставки, чтобы привлечь капитал, либо просто печатать деньги, чтобы закрыть этот дефицит. Он выбрал второе, то есть начал монетизировать долг.

Таким образом, эпизод гиперинфляции, который считается главным примером того, «как делать не надо», на самом деле не был вызван простой денежной расточительностью. Скорее, он был отчасти случайным следствием плохого финансирования войны и отчасти сознательной политикой, направленной на то, чтобы сделать выплату репараций, особенно после оккупации Рура Францией, практически невозможной.

Действительно, гиперинфляция привела к списанию значительной части государственного долга и, соответственно, будущих репарационных платежей Франции. Этот кризис также резко завершился денежной реформой в конце 1923 года: правительство выпустило новую валюту – рентную марку, привязанную к стоимости земельных активов, что почти сразу остановило инфляцию (77). Почему эта денежная реформа была столь успешной, в то время как другие терпели неудачу, остается загадкой (78). Тем не менее она сработала, и на ее основе в течение года появилась новая стабильная рейхсмарка.

Дефолт перед Францией через инфляцию также позволил Германии получить сокращение репараций (что фактически остановило их выплату), а также «смену приоритетов» в переговорах по долгам (так называемый План Дауэса 1924 года), в результате которой коммерческие кредиты (американские капиталовложения) получили приоритет перед военными долгами (перед Францией), что быстро вывело экономику Германии из кризиса и положило конец инфляции (79).

В последующие четыре года экономика Германии демонстрировала неплохие результаты, пока продолжался приток американского капитала. Однако в 1929 году эти потоки прекратились, когда ФРС повысила процентные ставки, чтобы уменьшить пузырь на фондовом рынке США, и в ответ Рейхсбанк также повысил ставки, стремясь восстановить приток капитала. Но приток так и не возобновился, что вызвало классическую ситуацию внезапной остановки финансирования и превратило стабильность, последовавшую за гиперинфляцией, в затяжную дефляцию.

Приводит ли инфляция или дефляция к катастрофе?

В этом свете дальнейшая судьба Германии также заслуживает переоценки. Обычно от гиперинфляции проводят прямую линию к приходу нацистов к власти. Общий аргумент заключается в том, что уничтожение сбережений среднего класса в результате инфляции создало благоприятную почву для роста политического влияния нацистов.

У этого аргумента есть три изъяна.

Первое: сбережения среднего класса были в основном уничтожены еще до пика гиперинфляции из-за масштабного обесценивания валюты, происходившего в предыдущие два года.

Второе: не сходится по времени. Гиперинфляция закончилась в 1923 году, и, как уже отмечалось, экономика Германии не просто стабилизировалась в период с 1924 по 1929 год – она пережила бум за счет крупных краткосрочных притоков капитала.

Третье: когда эти притоки прекратились в 1929 году, а правительство Германии повысило ставки и резко сократило расходы, чтобы сбалансировать бюджет, экономика рухнула – спрос обвалился, безработица резко выросла. Именно на фоне этой дефляции, а не инфляции нацисты получили поддержку на выборах 1930 года, набрав 18,3% голосов и став второй по величине партией. Ведь они были единственной партией, которая открыто выступала против дефляции и сокращений.

Опираясь на этот успех, нацисты получили 37,3% голосов на июльских выборах 1932 года, тогда как социал-демократическая партия (SPD) потерпела крах. В 1933 году нацисты набрали уже 43,9% голосов.

Гиперинфляция не привела нацистов к власти (80). К этому привела чрезмерная дефляция десятью годами позже.

Германия, безусловно, является ярким примером монетаристской теории: никто не может отрицать, что Веймарская республика напечатала колоссальное количество денег, чтобы замаскировать изъяны послевоенной экономики Германии. Но это также был результат долгосрочных последствий плохой политики, начавшейся еще во время Первой мировой войны, а также инфляции

Из случая Германии можно извлечь новый урок: гиперинфляция может стать сознательной политикой. Гиперинфляция несет ужасные издержки, особенно для тех, кто не может защититься, удерживая реальные активы или твердую валюту. Венесуэла не стремилась к гиперинфляции, но «голландская болезнь» в сочетании с санкциями США толкнула ее на этот путь. Зимбабве с момента обретения независимости была обречена на попадание в инфляционную ловушку. Аргентина наращивала инфляцию десятилетиями, позволила ей резко пойти вверх в 1980-х, сдерживала ее в 1990-х и вновь столкнулась с ней в 2010-х.

У Германии были такие же проблемы: монетизация долга, зависимость от импорта и слабая валюта. Но это единственный случай, когда гиперинфляция была сознательно использована как оружие.

На пике она длилась девять месяцев. После этого была стабилизирована и больше не повторялась. В последующий период Германия добилась сокращения долга и привлекла масштабные капиталовложения из Соединенных Штатов. Только когда страна сама по себе приняла дефляцию как цель политики, она оказалась уязвимой перед нацистами и в конечном счете перед разрушением государства.

Почему в ближайшее время гиперинфляция вам не грозит

Все рассмотренные нами случаи гиперинфляции сильно отличаются от обычных периодов высокой инфляции – и по причинам, и по масштабам. Во-первых, в отличие от инфляции 1950-х, 1970-х и 2020-х годов, они не были вызваны временными сбоями в поставках и не исчезли сами собой. Напротив, они формировались десятилетиями и требовали крайне специфических условий, чтобы перерасти в катастрофу.

Будь то зависимость от одного товара – как нефть в Венесуэле, провал аграрных реформ в Зимбабве, политический союз, не способный переложить бремя инфляции на других, как в Аргентине, или желание избавиться от репараций, как в Германии, – причины гиперинфляции уникальны и не поддаются обобщению.

Гиперинфляция возникает в периоды глубокого кризиса на фоне экономики, которая уже давно функционирует с перебоями, где давление инфляции нарастало годами. И самое главное – такие случаи чрезвычайно редки.

Поэтому, когда сегодня кто-то пугает: «Мы все можем стать следующей Аргентиной» или утверждает, что «именно инфляция привела нацистов к власти», стоит помнить: у нас нет ни структурных изъянов, ни политических условий, как в Аргентине. Да и на самом деле, как мы уже видели, не инфляция, а дефляция открыла путь нацистам к власти.

Гиперинфляция – это следствие давних и глубоких системных проблем. В этом смысле она не приходит внезапно. Это не сюрприз.

А вот с недавним возвращением инфляции в 2021 году совсем другая история. Несмотря на то, что по всему миру действуют независимые центральные банки, чья главная задача – следить за инфляцией и держать ее под контролем, мы были по-настоящему застигнуты врасплох.

Более того, в предыдущее десятилетие большая часть экономических исследований была посвящена вопросу: почему дефляция, а не инфляция, становится новой нормой? (81) Так почему же мы ничего не заметили?

Чтобы понять это, нужно вернуться к 2009 году – и задать тот же вопрос, который однажды задала королева Елизавета экономистам в Лондонской школе экономики: «Почему вы этого не предвидели?»

Глава 5

Почему мы не предвидели инфляцию

«Задача историка – понять людей прошлого лучше, чем они сами себя понимали» (1).

Герберт Баттерфилд

Вопрос королевыостается актуальным

Одним из самых запоминающихся эпизодов глобального финансового кризиса 2008–2012 годов стала поездка королевы Елизаветы II в Лондонскую школу экономики в ноябре 2008 года. Собравшимся экономистам она задала простой, но острый вопрос:

«Почему вы этого не предвидели?»

Через год, на конференции в Британской академии, ей наконец дали ответ. Стоит привести его полностью:

«Ваше Величество, неспособность предвидеть сроки, масштаб и серьезность кризиса и принять меры для его предотвращения, хотя и имела множество причин, прежде всего была следствием недостатка коллективного воображения многих светлых умов – как в нашей стране, так и за рубежом – в понимании рисков, угрожающих системе в целом» (2).

Можно с полным правом задаться тем же вопросом сегодня – уже в отношении инфляции последних лет. Если в 2008 году «множество светлых умов» не заметили надвигающийся финансовый кризис, несмотря на все очевидные признаки, то почему сегодняшняя плеяда экономистов оказалась настолько слепа, что не увидела возвращения инфляции?

Да, как мы уже упоминали, отдельные экономисты – такие как Ларри Саммерс и Чарльз Гудхарт – действительно предупреждали о рисках. Но то, что они предсказывали, сильно отличалось от тех факторов, которые на самом деле стали движущими силами инфляции.

Более того, именно для предотвращения подобных ситуаций и были созданы независимые центральные банки с четкой миссией – держать инфляцию под контролем. И в этом смысле они полностью провалились.

Поэтому вопрос королевы по-прежнему актуален – пусть теперь и касается другого кризиса: «Почему мы этого не предвидели?» Ответ возвращает нас к человеку, с которым мы уже встречались, – молодому экономисту по имени Изабелла Вебер.

Твиттер-буми официальные версии истории

Весной 2022 года, на фоне нарастающих споров об инфляции, Изабелла Вебер опубликовала статью в The Guardian, которая вызвала в Twitter настоящую бурю (3). Ее атаковали все кому не лень – от известных экономистов до обычных интернет-троллей.

В чем заключалось ее «преступление»? Она посмела предположить, что контроль над ценами может быть частью решения проблемы инфляции. В короткой статье она сослалась на исторический опыт США – во время Второй мировой войны, в первые послевоенные годы и в 1970-е – и заявила, что, хотя контроль цен вряд ли является панацеей, он, по крайней мере, заслуживает внимания как один из возможных инструментов.

Вся экономическая элита резко выступила против. И сделала это с такой редкой для экономики единообразной решимостью, что это само по себе заслуживает внимания. Анализ этого эпизода помогает понять, почему в этот раз мы не заметили инфляцию.

Дело в том, что экономика – это не просто теория, объясняющая, как устроен мир. Это еще и язык власти. Чтобы это почувствовать, представьте, как два политика ведут дебаты на публичной арене. Один обвиняет другого в «экономической неграмотности» и использует привычные экономические термины – «издержки», «рынки», «эффективность» – чтобы выставить оппонента несведущим и некомпетентным.

Теперь представьте ту же сцену, но вместо «экономической неграмотности» – «антропологическую». Такое обвинение прозвучит странно, даже абсурдно. Оппонент легко сможет парировать.

Как показала социолог Элизабет Берман в своем исследовании о том, как экономика стала доминирующим языком американской политики, экономика – это язык власти, в отличие

Экономика – это не просто аналитический инструмент. Это политическое вмешательство, замаскированное под науку. И это подводит нас ко второму важному моменту.

Чтобы экономика обладала такой властью, у нее должен быть особый вес по сравнению с другими способами мышления. Этот вес она обосновывает своей способностью предсказывать события. Но последние события – от провала в прогнозировании финансового кризиса 2008 года и поддержки жесткой экономии до нынешних дебатов об инфляции, в ходе которых просто достали из шкафа подход 1970-х и стали действовать по старинке, – говорят об отсутствии такой способности.

Тогда откуда же берется такая уверенность?

Мы утверждаем: она исходит из «официальной истории» того периода, на который вся экономическая наука, несмотря на разногласия между ее школами, единым фронтом ссылается. Эта «история» лежит в основе многих ключевых понятий и, что важнее, служит основанием для претензий экономики на авторитет.

Именно эту официальную историю Изабелла Вебер невольно нарушила – и тем самым частично ответила на вопрос королевы, который до сих пор остается открытым.

Согласно «официальной версии», контроль над ценами – будь то простые потолки цен, более сложные политики регулирования цен и доходов или даже стратегические запасы в Китае – не может быть оправдан. Как однажды выразился экономист ФРС Кристофер Нили: «У ценового регулирования долгая, но далеко не успешная история» (5).

Предположив, что это утверждение можно поставить под сомнение, Вебер косвенно пошатнула само понимание экономистами того, что произошло в 1970-х годах, что вообще такое инфляция и как с ней бороться. Она бросила вызов не только самой дисциплине, но и авторитету ее ведущих представителей. Реакция на ее статью сделала видимым тот самый заявляемый авторитет, на котором держится вся область знаний. И одновременно это показало, почему доминирование одной версии истории над другими может сделать нас слепыми перед грядущими событиями.

Создание «официальной»истории 1970-х:экономика после войны

Как говорится, историю пишут победители. В данном случае победителями оказались экономисты, которые успешно оспорили «кейнсианский консенсус», определявший экономическую политику на Западе с 1940-х по 1970-е годы.

Послевоенный консенсус строился на определенных представлениях о рынках (6). Главные из них: рынки по своей природе нестабильны (склонны к подъемам и спадам) и не имеют естественной тенденции к полной занятости, при этом уровень занятости определяется уровнем выпуска, а не уровнем дохода. Поэтому задача государства – с помощью бюджетно-налоговой политики сохранять выпуск на уровне, обеспечивающем полную занятость, и поддерживать достаточный совокупный спрос.

К 1960-м годам казалось, что эта задача в целом решена. В западных странах полная занятость стала устойчивой нормой. Вот только достигнута она была ценой роста инфляции.

Например, в Великобритании с 1960-х годов годовой уровень инфляции составлял около 4%. В США он колебался около 3%. Если рост экономики составлял 3%, а инфляция – 4%, то в реальном выражении покупательная способность населения постепенно сокращалась.

Выход из этого положения при сохранении полной занятости стал главной задачей экономической политики. Ответы на этот вызов включали две меры.

Первая – попытаться опережать инфляцию за счет роста производительности. Это была сложная экономическая задача.

Вторая – напрямую сдерживать инфляцию с помощью контроля над ценами (что на самом деле означало контроль над прибылью) и зарплатами. Считалось, что это проще, но на практике оказалось еще более трудной политической задачей.

Почему бы просто не повысить процентные ставки?

Тот факт, что политики не стали сразу повышать процентные ставки, чтобы снизить инфляцию – сегодняшнее «очевидное» решение, – объясняется тем, что они по-другому понимали ее природу.

В отличие от мнения Фридмана, что инфляция – это «всегда и везде денежное явление», кейнсианские экономисты склонны были видеть в инфляции результат так называемых факторов «давления издержек» (сил на рынке труда и товарных рынках), а не «давления спроса» (денежных факторов). Это указывало на глубокую политическую проблему, лежащую в основе кейнсианской модели (7). Еще в 1944 году ее описал экономист Михал Калецкий, с которым мы уже встречались при обсуждении гиперинфляции.

Суть в следующем: если правительство обязуется поддерживать полную занятость и действительно ее достигает, то это создает условия, при которых работники могут бастовать, требуя более высокой зарплаты, а работодатели – перекладывать растущие издержки на потребителей, поскольку все сталкиваются с одинаковой ситуацией на рынке труда (8).

В таких условиях «охлаждение» экономики через повышение ставок напрямую противоречило бы цели обеспечения полной занятости. Поэтому использование процентных ставок как основного инструмента борьбы с инфляцией в то время практически исключалось. Вместо этого правительства пытались добиться, чтобы и работники, и бизнес держали зарплаты и цены в рамках роста производительности – чтобы одновременно сохранить полную занятость и снизить инфляцию. Другими словами, они стремились контролировать рост цен, надеясь, что со временем рост предложения на стороне производства приведет к их снижению. Таким образом, инфляцию следовало сдерживать с помощью так называемой политики доходов.

Проблема в том, что реализация такой политики вела не только к микроэкономическим искажениям цен. Она также давала государству гораздо больше влияния на решения частного бизнеса – что было политической проблемой. Поэтому экономика должна была выступить в защиту частных рынков от вмешательства государства (9).

Чтобы успешно оспорить это «вмешательство» в одну из ключевых свобод капитализма – право устанавливать цены, экономисты, не придерживающиеся кейнсианства, начали агрессивно критиковать доминирующее тогда кейнсианское понимание функционирования экономики. В конце концов, если вы хотите избавиться от участия государства в установлении цен, вы должны подорвать саму логику, по которой оно это делает. А это означало, что нужно было атаковать саму цель – полную занятость – как основной ориентир экономической политики. Если удастся дискредитировать эту цель, особенно достигнутую с помощью контроля цен и доходов, то и сам контроль потеряет легитимность.

Разрушение кейнсианства– атака на контроль

Атака началась с выступления Милтона Фридмана в 1968 году, когда он, будучи президентом Американской экономической ассоциации, поставил под сомнение устоявшееся представление о связи между инфляцией и безработицей – кривую Филлипса (10).

Фридман показал, что попытки правительства поддерживать уровень занятости выше того, что он назвал «естественным уровнем», неизбежно приведут к росту инфляции. Он предложил альтернативную модель – «кривую Филлипса с учетом ожиданий», в которой любое искусственное стимулирование занятости в конечном счете просто разогревает инфляцию.

В отличие от Кейнса, который считал безработицу «вынужденной» – результатом падения спроса,

В такой модели цель правительства – «полная занятость» с помощью бюджетных мер – перестает быть реалистичной. Если люди заранее понимают, что рост зарплат ведет к росту цен, то никакая политика регулирования доходов не сможет удержать баланс. Она становится сомнительной с самого начала.

Следующий шаг сделали так называемые экономисты рациональных ожиданий (11). Они пошли дальше Фридмана: если он считал, что ожидания формируются на основе прошлого опыта, то они утверждали, что люди заранее предвидят действия правительства. Например, если государство начнет тратить больше, чтобы стимулировать экономику, люди поймут, что эти расходы придется в будущем компенсировать через повышение налогов. Поэтому они не станут тратить больше, а начнут сберегать. В результате эффект от стимулов нивелируется. То же самое касается и политики контроля зарплат и цен: если люди заранее видят, что такой контроль будет введен, они перестают на него полагаться – и он перестает работать.

Объедините эти две идеи – «естественный уровень безработицы» и «рациональные ожидания» – и вы попадаете в мир, где борьба с инфляцией ведется не через контроль цен и доходов, а через управление ожиданиями. Главный инструмент – сигналы центрального банка о будущей политике.

При этом ответственность за экономику должна перейти от правительства (министерства финансов), которое связано с политикой доходов, к независимому центральному банку. В этом мире вы не сдерживаете инфляцию, устанавливая лимиты на зарплаты и прибыли или ограничивая рост цен. Вместо этого вы забираете рычаги управления у политиков, которые стремятся создать больше рабочих мест, чем экономика может выдержать. Вы передаете полномочия «консервативным» центральным банкирам – людям, защищенным от политического давления, которые могут использовать процентные ставки, чтобы «доминировать» над бюджетной политикой и удерживать ее в рамках, которые сами считают устойчивыми (12).

Именно на основе этих идей была создана новая, очень конкретная версия истории 1970-х годов. Согласно ей, кризис был вызван близорукими политиками, которые слишком много тратили, разгоняли инфляцию и уступали требованиям сильных профсоюзов. А у экономики есть свой предел скорости – «естественный уровень безработицы», при котором инфляция не ускоряется. И любые попытки ехать быстрее этого предела через стимулирование спроса ведут только к росту цен. А поскольку люди либо привыкают к такой политике, либо заранее ее предвидят, любые вмешательства оказываются дестабилизирующими. В итоге правительство перестает быть частью решения, как сказал президент Рейган: «государство и есть проблема» (13).

Официальная история утверждает, что инфляция 1970-х годов вдохновила новое поколение экономистов переосмыслить устройство мира, и вместе с несколькими «героическими» центральными банкирами и отдельными решительными политиками они повысили ставки, сократили налоги, провели дерегулирование, приватизацию, интеграцию и в итоге за следующие два десятилетия обеспечили глобализацию западных экономик.

Красивая история. И ее даже не назовешь полностью ложной. Но, как и обычно, самое важное не в том, что в этой версии говорится, а в том, что упущено.

Шоу 70-х:заключительная серия

Все академические дисциплины опираются на «официальные» версии истории, которые объясняют происходящее сегодня и почему они мыслят именно так. В этом смысле экономика не исключение (14).

Но история создания именно этой версии уникальна, потому что она полностью игнорирует причины инфляции 1960–1970-х годов, не связанные с ожиданиями и выбором экономических агентов – ключевыми идеями, использованными для подрыва старого кейнсианского порядка и его целей.

Когда мы рассматриваем эти факторы, становится ясно: не только существовали иные причины инфляции, но и были возможны иные решения, кроме повышения ставок для «переустановки ожиданий» и передачи власти центральным банкирам. У кейнсианских экономистов были вполне разумные идеи о том, что вызывает инфляцию и как с ней бороться. Они просто не могли их реализовать – по политическим причинам.

Согласно альтернативной точке зрения, главной причиной инфляции 1960–1970-х стал отказ администрации Джонсона повышать налоги для финансирования войны во Вьетнаме. Было понятно: если поставить Конгресс перед выбором – «оружие» (война во Вьетнаме) или «масло» (борьба с бедностью внутри страны), – он пожертвует «маслом», сократив социальные программы, чтобы финансировать войну. Поэтому Джонсон решил вести войну «вне бюджета» – без официального финансирования. В результате прогнозы администрации о замедлении инфляции в середине 1960-х годов не оправдались: реальные военные расходы значительно превысили заявленные. Как выразился в то время главный экономист Совета экономических консультантов Артур Оукен: «Все зависит от расходов на Вьетнам, но мы не можем вытянуть ни черта из [министра обороны] Макнамары» (15).

Политика администрации Джонсона по сдерживанию инфляции сводилась к системе добровольных ориентиров по зарплатам и ценам для бизнеса и профсоюзов – наследию администрации Кеннеди – с целью согласовать их переговоры. Поскольку эти ориентиры носили добровольный характер и не имели силы закона, как инструмент борьбы с инфляцией они оказались бесполезны.

Война во Вьетнаме подогревала инфляцию со стороны спроса. На рынке был переизбыток денег, в то время как предложение товаров было ограничено.

Администрация Никсона унаследовала ту же структуру политики и те же инфляционные проблемы. Пятьсот тысяч потенциальных работников были задействованы непосредственно в войне во Вьетнаме, миллионы других трудились дома, обслуживая экономику, ориентированную на войну, но не отраженную в бюджете. В то же время женщины и представители меньшинств все активнее включались в рынок труда, что дополнительно стимулировало потребление и разгоняло инфляцию. Эта инфляция, вызванная избыточным спросом (слишком много денег), неизбежно переросла в инфляцию издержек (цены и зарплаты, подталкивающие друг друга вверх). В экономике, где треть работников состояла в профсоюзах, началась спираль: рост требований профсоюзов, повышение зарплат, рост цен – ровно так, как предсказывали кейнсианцы.

Слабость кейнсианского подхода заключалась в предположении, что, когда появляется инфляция, единственное решение – это повышение налогов.

В экономически разумном мире такой шаг функционально заменяет повышение процентных ставок, поскольку и то, и другое снижает экономическую активность за счет сокращения потребления. Но в нашем политическом мире повышение налогов воспринимается политиками как политическое самоубийство. В результате повышение налогов как инструмент контроля инфляции было исключено из рассмотрения, даже если бы оно не было уже дискредитировано ранее поставленной целью сохранения полной занятости.

К началу 1970-х годов в США утвердилось убеждение: повышать процентные ставки бесполезно, потому что для реального воздействия на инфляцию пришлось бы поднимать их так сильно, что это неминуемо привело бы к

Мы уже говорили о мерах Никсона во второй главе, но теперь стоит взглянуть на них снова не просто как на исторический эпизод, а как на ключ к пониманию: почему именно этот опыт стал поводом для вывода, что «контроль не работает», и почему в итоге мир пришел к мысли, что бороться с инфляцией можно только одной ценой – повышением ставок и вызовом рецессии.

Другие урокиценового контроля Никсона

Когда Никсон внедрил контроль цен и политику доходов, экономист Джон Кеннет Гэлбрейт – давний сторонник таких мер – с иронией заметил, что он чувствует себя «как уличная девка, которая вдруг узнала, что ее профессия не только легализована, но и признана высшей формой муниципальной службы» (16). Его сарказм был уместен: республиканский президент вводил прямой контроль над ценами в мирное время – нечто беспрецедентное и для многих представителей бизнеса и Республиканской партии неприемлемое. Как мы уже говорили, политика Никсона прошла три фазы (17). Первая – 90-дневная заморозка зарплат и цен плюс 10-процентная надбавка к импорту. Вторая – создание официальных органов: комиссии по ценам и совета по зарплатам, которые устанавливали обязательные лимиты: повышение зарплат не более чем на 5% и ограничение нормы прибыли.

Что скрыто в официальной истории – так это то, что меры второй фазы сработали. Базовая инфляция быстро снизилась с более чем 6% в конце 1970 года до 2,8% летом 1972 года. Именно на этом фоне Никсон совершил политическую ошибку. Чтобы успокоить недовольных консерваторов в собственной партии, он перешел к третьей фазе – сделал контроль добровольным. Как мы уже видели на примере Кеннеди и Джонсона, добровольные «рекомендации» не работали: и бизнес, и профсоюзы просто их игнорировали. И вот этот провал – переход от эффективного обязательного контроля к неэффективному добровольному – стал тем самым эпизодом, который дискредитировал саму идею ценового регулирования и укрепил позиции антикейнсианских экономистов.

Так как контроль стал добровольным, к лету 1973 года цены на мясо выросли на треть, а фондовый рынок рухнул. Правительство вновь ввело обязательные потолки цен – но только на мясо. На цены акций никаких ограничений не было. Серьезные люди теряли реальные деньги. И теперь уже не отдельные меры, а сама концепция контроля в целом стала восприниматься как причина проблем.

Но если отступить на шаг, возможно, главный урок этого эпизода заключается в другом: контроль может работать, если он обязательный, а не добровольный.

Проблема в том, что обязательный контроль создавал политическую дилемму: он означал прямое вмешательство государства в самую суть капитализма – в установление цен и, как следствие, уровня прибыли. Регулировать цены – так поступают коммунисты. И даже если это делается ради борьбы с коммунизмом во Вьетнаме, для многих американских экономистов и политиков такой шаг был нормативно неприемлем (18).

Официальную историю пишут победители. А победители борьбы за переопределение природы инфляции получили право написать «официальную» историю 1970-х. В этой истории не могло быть места идее, что контроль цен на самом деле помог сдержать инфляцию, ведь это противоречило новой концепции, в которой инфляция объяснялась исключительно ожиданиями: адаптивными или рациональными (19). Чтобы сохранить целостность новой, основанной на ожиданиях, модели, кого-то или что-то нужно было убрать. И этим «что-то» оказалась законность и эффективность ценового контроля.

В официальной истории 1970-х инфляцию нельзя победить с по-мощью контроля, даже если на практике это как раз и произошло. Зато ее можно устранить, отказавшись от ошибочной цели полной занятости. И если стремление к полной занятости неизбежно ведет к инфляции, то борьба с ней должна стать главной задачей государства, а не второстепенной.

Эти идеи стали тем цементом, который скрепил «официальную историю» 1970-х годов и заложил основу для нового мира – мира свободных рынков, независимых центральных банков и процентных ставок как главного инструмента.

Это мир, который мы построили.

И это мир, в котором, однажды победив инфляцию, мы уже не ждали ее обратно.

Другая история:особые факторы и цепочка потрясений

Однако «официальная» история, в которой главное место в борьбе с инфляцией отводится деньгам, ожиданиям экономических агентов и «героическим» центральным банкирам, имеет смысл только при одном условии: если из рассмотрения исключить множество других факторов – особенно те, что бывший американский глава центробанка Алан Блиндер назвал «особыми».

Если же признать, что именно эти особые факторы были основной причиной инфляции 1970-х годов, происходят две важные вещи.

Во-первых, контроль цен снова становится реальным и эффективным инструментом.

Во-вторых, и это гораздо важнее, мы получаем возможность понять, почему снова и снова оказываемся в ситуации, когда события застают нас врасплох.

Что же это были за «особые факторы»?

Это был ряд единовременных потрясений, которые были взаимосвязаны и не подчинялись обычному распределению. Они усиливали друг друга, произошли почти одновременно и со временем постепенно нивелировались точно так же, как инфляция, которую мы наблюдаем сегодня.

Блиндер объясняет инфляцию 1970-х тремя потрясениями. Каждое из них был временным, но вместе они длились около десяти лет: рост цен на продукты, рост цен на энергию, окончание программы Никсона по контролю цен и зарплат (20).

Он особо подчеркивает влияние перехода от обязательного к добровольному контролю, утверждая, что «отмена контроля подняла инфляцию в 1974 году на 1,7–3,1 процентного пункта выше того уровня, который был бы при их сохранении» (21).

Анализируя более поздний период – 1977–1980 годы – Блиндер добавляет, что и здесь «главенствовали три фактора, и ни один из них не был связан с денежной массой» (22). Рост цен на продукты и энергию объясняет большую часть колебаний инфляции в этот период: «показатель цен на энергию в индексе потребительских цен вырос на 56% в период с декабря 1978-го по март 1980 года» (23). Кроме того, решение включить проценты по ипотечным кредитам в индекс потребительских цен в конце 1970-х дополнительно усилило рост инфляции.

Настолько велико было влияние этих временных факторов, что Блиндер делает вывод: когда они начали исчезать, «замедление стоимости ипотеки и энергоносителей было настолько сильным, что только за счет этого инфляция снизилась примерно на 8 процентных пунктов со второй половины 1980 года» (24). Более того, Блиндер утверждает: «Многие до сих пор считают, что именно рецессия сломила спину двузначной инфляции. Но на самом деле

В 2013 году Блиндер пересмотрел свою гипотезу, используя обновленные данные и альтернативные методы анализа, и пришел к выводу, что его «традиционное» объяснение инфляции через резкие изменения предложения остается весьма убедительным (26).

В этом новом анализе он обнаружил, что «особые факторы» объясняют более чем на 100% рост и последующее падение общей инфляции, то есть объяснение на основе изменений предложения фактически переоценивает масштабы «Великой инфляции» (27). Блиндер вновь подчеркивает: «Любой, кто пытается объяснить рост и падение базовой инфляции в период с 1972 по 1975 год, не уделяя пристального внимания ценовому контролю, упускает нечто очень важное» (28).

Такой взгляд на инфляцию меняет отношение к контролю цен: он перестает быть символом провала и начинает выглядеть как реальный и эффективный инструмент. А вот теории, основанные на деньгах и ожиданиях, напротив, вызывают сомнения. Если «Великая инфляция» была не результатом ошибочной политики или иррациональных ожиданий, а просто совокупностью временных потрясений, которые со временем исчерпали себя, то тогда под сомнение ставится весь миф: о «героических» центральных банкирах, о «дальновидных» политиках, о «правдивой» роли экономистов, о престиже и авторитете их идей, об утверждении, что «ожидания решают все».

Вместе с этим колеблется и современное понимание инфляции и способов борьбы с ней.

Именно это и сказала Изабелла Вебер. Именно за это ее и раскритиковали. Именно это и вызвало бурю в Twitter.

На самом деле в течение тридцати лет никто не хотел слышать альтернативную версию. Ведь после того как в 1980-х годах инфляция снизилась, казалось, что все идет хорошо.

Новая религия:таргетирование инфляции и независимость центральных банков, 1980–2000-е

Период с середины 1980-х до начала глобального финансового кризиса 2007–2008 годов стал временем новой эры экономической политики, получившей название «Великая стабилизация». В это время резко снизилась нестабильность по всем фронтам: в росте ВВП, уровне безработицы и, главное, в инфляции. Отмечая это в 2004 году, председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке подчеркнул роль «более эффективной денежной политики», которая обеспечила устойчивый рост при низкой волатильности и низкой инфляции (29). Тогдашний канцлер Великобритании Гордон Браун сделал вывод, что «в наших экономиках больше не будет ни бума, ни кризиса» (30).

А наиболее торжественно прозвучало заявление одного из «отцов» макроэкономики рациональных ожиданий Роберта Лукаса. В своей президентской речи на заседании Американской экономической ассоциации в 2003 году он заявил, что, по сути, «центральная проблема предотвращения депрессий решена для всех практических целей» (31).

Конечно, все это с треском рухнуло, когда в 2007–2008 годах волатильность вернулась с новой силой вместе с финансовым кризисом.

Но главный вопрос для нас – почему мы не заметили возвращение инфляции в начале 2020-х. Дело в том, что идеи 1970-х годов и построенные на их основе институты 1980-х, которые должны были нас от нее защищать, на самом деле сделали нас более уязвимыми к ее возвращению.

Таргетирование инфляции: плод новозеландцев

В 1980-е годы были разработаны две ключевые инновации в экономической политике: таргетирование инфляции и независимость центрального банка.

Таргетирование инфляции, о котором мы кратко упоминали ранее, означает установление конкретного целевого уровня инфляции, которого центральный банк должен добиваться с помощью своей политики. Например, если цель – 2%, а инфляция достигла 4%, можно ожидать, что банк ужесточит политику, чтобы снизить ее до целевого уровня.

Независимость центрального банка означает, что он действует автономно, не поддаваясь политическому давлению, особенно со стороны текущего правительства.

Хотя эти идеи выросли из теорий 1970-х годов, впервые на практике они были применены в Новой Зеландии в 1970–1980-х.

С 1970-х по 1990-е годы Новая Зеландия пережила несколько периодов двузначной инфляции. В 2001 году губернатор Резервного банка Новой Зеландии Дон Бреш выступил с речью, в которой рассказал о влиянии инфляции на разных людей (32). Он привел свой личный пример: в 1971 году Бреш купил дом за 43 тысячи долларов, заплатив небольшой взнос, а остальное взяв в кредит. Инфляция на тот момент составляла около 10%. Через пятнадцать лет, когда инфляция резко выросла, он фактически вернул банку намного меньше по реальной стоимости, чем взял. В то же время цены на недвижимость выросли в десять раз – и дом стал отличной защитой от инфляции. В итоге он оказался в выигрыше.

Бреш противопоставил свою историю истории своего дяди – фермера, который в том же 1971 году продал свой сад и вложил деньги в долгосрочные государственные облигации, рассчитывая на стабильный, пусть и скромный, доход на пенсии. Но пришла инфляция. Рост цен съел 90% его сбережений, и доход на пенсии практически исчез. Фермер остался ни с чем.

Бреш сделал вывод: «Я и люди моего типа сильно выиграли за счет моего дяди и таких, как он. И все это – из-за инфляции» (33).

После этого борьба с инфляцией стала главной задачей центрального банка. С года, предшествовавшего его назначению в 1987-м, до окончания его срока в 2002 году инфляция в Новой Зеландии снизилась с 15 до 2%. Так история страны стала образцом для других государств.

Но что изменило ситуацию?

Согласно «официальной» версии, ключевым фактором стало таргетирование инфляции. Раньше центральные банки ориентировались на показатели, на которые они косвенно влияли, например, количество денег в обращении или объем кредитов. Хотя эти факторы и воздействовали на инфляцию, прямого контроля над ней банки, как считалось, не имели.

Таргетирование инфляции, по крайней мере в теории, это изменило (34). В 1989 году закон о Резервном банке официально закрепил таргетирование инфляции в Новой Зеландии. Главной целью денежно-кредитной политики стал контроль над уровнем цен.

Согласно новой стратегии, центральный банк и правительство должны были договариваться о конкретном целевом уровне инфляции, а вся монетарная политика должна была быть направлена только на достижение этой цели.

Но как можно было гарантировать, что цель будет достигнута?

Именно здесь, по крайней мере в теории, вступает в силу вторая ключевая реформа – независимость центрального банка.

Раньше было обычным делом, что министр финансов давал указания центральному банку по его приоритетам, включая борьбу с инфляцией (35). Но такие решения были не только политически мотивированы, но и напрямую влияли на распределение доходов в обществе.

Например, снижение инфляции, как гласит теория (и подтверждает практика), часто означало рост безработицы – классическое «компромиссное соотношение» по кривой Филлипса. Значит, вопрос о том, насколько сильно нужно снизить цены, был политическим и, по логике, должен был решаться избранным правительством, а не центральным банком.

Но после принятия закона

Инструментом для достижения цели стали наши старые знакомые – инфляционные ожидания.

Распространениенового учения

Для тех, кто продвигал эти новые идеи, сочетание четкого целевого показателя по инфляции и независимости денежно-кредитной политики усиливало доверие общества к решимости властей бороться с инфляцией. А работало это через управление ожиданиями.

Коротко суть такова: когда правительство и центральный банк публично соглашаются на конкретную цель, а банк получает полномочия действовать самостоятельно, компании, профсоюзы и домохозяйства начинают воспринимать этот целевой уровень инфляции как надежный и реальный. Они верят, что банк поднимет ставки, если понадобится, но надеются, что это не станет необходимым. В итоге они сами снижают свои ожидания. Как следствие, меняются и решения: где инвестировать, сколько тратить и сберегать. Банкам становится выгоднее выдавать кредиты бизнесу, потому что они уверены, что инфляция не съест стоимость займов. Профсоюзы при переговорах о зарплатах уже не закладывают высокий рост цен.

Такое управление дало результат: уже через четыре года после реформ инфляция в Новой Зеландии упала с 6 до 1%. Это был явный успех новой системы.

Пример Новой Зеландии быстро подхватили другие страны.

Не меньшее влияние оказал пример немецкого Бундесбанка, который в 1970-х годах показал лучшие результаты в сдерживании инфляции по сравнению с другими европейскими центробанками (37).

В 1990-е годы центральные банки по всему миру начали устанавливать целевые показатели по инфляции – чаще всего около 2% – и получать законодательную независимость от политического давления (38).

Канада стала первой страной после Новой Зеландии, внедрившей таргетирование инфляции. Затем к ним присоединились Великобритания в 1992 году и Швеция в 1993-м.

Глава шведского Центробанка Ларс Свенссон активно демонстрировал успехи этой модели и убеждал коллег из других стран последовать тому же пути (39).

Эти идеи повлияли также и на создание нового центрального банка для Европы.

Европейский центральный банк был учрежден в 1998 году как полностью независимый от политического влияния с законодательной целью обеспечения стабильности цен и целевым ориентиром – инфляция ниже, но близкая к 2% в среднесрочной перспективе.

За следующие двадцать лет 26 стран приняли эти институты, правила и политику – 11 развитых и 15 развивающихся экономик (40). Одновременно центральные банки во всем мире получали все большую политическую независимость, отстраняя правительства от монетарной политики (41).

Революции в Восточной Европе в начале 1990-х годов еще больше усилили влияние этих идей.

Новым демократиям бывшего Варшавского договора, у которых не было даже базовой банковской системы и чьи валюты были почти непереводимы, нужно было с нуля строить и коммерческие, и центральные банки. Чтобы обучить их новейшим подходам, ведущие западные центробанки направили туда учебные пособия и экспертов (42).

Зачастую эти страны становились самыми ревностными сторонниками борьбы с инфляцией и рыночной экономики (43).

Новое учение распространялось, находило последователей и объявляло себя победителем над трудностями, описанными в «официальной» истории 1970-х и позже.

Казалось, все шло хорошо.

Инфляция действительно упала почти повсюду.

Рис. 5.1. Инфляция в отдельных странах, 1970–2000 гг.

Источник: Глобальная база данных по инфляции Всемирного банка.

Примечание: на графике показаны годовые темпы роста потребительских цен (общий уровень инфляции).

Но возникает вопрос: если она упала повсеместно – значит ли это, что именно независимость центробанков и таргетирование инфляции привели к успеху? Или, возможно, как мы уже предполагали, дело было в другом – в том, что со временем исчерпали себя те самые «особые факторы», о которых мы говорили ранее?

Доказательство учения?Пересматривая «Великую стабилизацию»

Вернемся к тому, как совпали рост независимости центральных банков, внедрение таргетирования инфляции и наступление периода необычайной макроэкономической стабильности – так называемой «Великой стабилизации». Эта новая эра характеризовалась низкой и устойчивой инфляцией, слабыми колебаниями объемов производства и экономическим ростом, закрепившимся на уровне немного выше прежних тенденций в большинстве развитых стран.

Такие изменения воспринимались как своего рода экономическая нирвана. Меньшая волатильность выпуска означала более стабильную занятость и реже происходящие рецессии. Низкая волатильность инфляции снижала неопределенность, упрощая планирование для бизнеса и инвесторов.

Но что стало причиной перехода от нестабильности 1970-х годов к стабильности «Великой стабилизации»? Само новое учение центральных банков? Или что-то еще?

Многие все объясняли заслугами реформированных центральных банков и их умением управлять ожиданиями. Бывший председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке и его соавторы выразили то, во что верили многие экономисты: страны, внедрившие таргетирование, сумели снизить «уровень инфляции и инфляционные ожидания больше, чем это произошло бы без этих мер» (44).

Однако данную точку зрения нельзя было назвать неоспоримой – даже если она была популярна в кругах центральных банкиров.

На самом деле ученые выделили три группы причин, объясняющих стабильность «Великой стабилизации» (45): структурные изменения в экономике, удача, эффективная политика.

Дефляция за счет цифровизации? Управление запасами и глобализация

Сторонники версии со структурными изменениями утверждают, что само устройство экономики изменилось таким образом, что привело к большей стабильности и более низким ценам. Центральный элемент этой теории – улучшение способности бизнеса справляться с непредвиденными изменениями, особенно за счет совершенствования управления запасами.

Запасы – это важный буфер, смягчающий сложные взаимодействия между производством и продажами. Компании накапливают их, когда производят больше, чем может поглотить спрос, и расходуют, когда спрос превышает производство.

Новые информационные технологии и глобализация резко снизили необходимость в больших запасах. Теперь предприятия могут легко взаимодействовать с поставщиками промежуточных товаров и быстро наращивать или сокращать производство. Все это повысило гибкость производства и снизило вероятность того, что неожиданный дефицит запасов в одной отрасли вызовет сбой в другой.

Сторонники данной точки зрения считают, что реформы денежно-кредитной политики сыграли лишь небольшую роль в достижении макроэкономической стабильности. Дерегулирование торговли и финансов, глобализация – все это помогало. Ключевым фактором они считают структурную перестройку экономики, вызванную действиями самих компаний, а не государственной политикой.

В варианте со структурными изменениями – акцент на глобализации (46).

Вход на мировой рынок рабочей силы из Китая, Восточной Азии и Восточной Европы оказал понижающее давление на цены, поскольку работники из этих регионов соглашались на более низкую оплату труда.

Известный экономист-историк Роберт Скидельски утверждает, что центральные банки ошибочно приписали успех «Великой стабилизации» своей

Напротив, по его мнению, «лучшее объяснение этой корреляции – массовый приток дешевых товаров из Китая на мировой рынок, который сдерживал инфляцию и позволял центральным банкам держать стоимость кредита очень низкой» (47).

С этим согласен и банкир Стивен Д. Кинг, отмечая, что включение в мировую торговую систему производителей с низкими издержками, таких как Китай и Индия, привело к тому, что цены на промышленные товары падали относительно доходов в западных странах в период «Великой стабилизации» (48).

В те годы у центральных банков было два выбора: ужесточить политику и позволить ценам снижаться или следовать целевому показателю инфляции. Второй путь означал борьбу с дефляционным давлением: снижение ставок, чтобы подтолкнуть цены ближе к целевому уровню.

Большинство банков выбрали именно вторую стратегию – особенно в конце эпохи «Великой стабилизации». С 2004 по 2007 год центральные банки США и Европы повышали ставки, что способствовало росту цен на активы. Этот контекст создал условия для финансового пузыря, который и положил конец «Великой стабилизации».

А может, это была просто «удача»?

Версия «удача»: «Великая стабилизация» произошла просто потому, что не было крупных потрясений, подобных тем, что наблюдались в 1970-х годах.

Как мы уже говорили, 1970-е были временем частых и взаимосвязанных кризисов, вызвавших резкие колебания выпуска и инфляции. Эти кризисы не возникли из ниоткуда, а являлись следствием определенных событий: арабского нефтяного эмбарго 1973–1974 годов, иранской революции 1978–1979 годов, перебоев с добычей нефти и тех самых «особых факторах», о которых писал Блиндер.

В период с 1980-х по 2000-е годы такие масштабные потрясения либо не происходили, либо были менее серьезными.

Экономика в 1990-е годы стала настолько стабильной, что Фрэнсис Фукуяма даже заявил о «конце истории» (49).

Джеймс Сток и Марк Уотсон разработали сложную статистическую модель, чтобы выявить, насколько каждый фактор – отсутствие потрясений, структурные изменения и денежно-кредитная политика – повлиял на снижение волатильности (50). Они пришли к выводу, что «Великая стабилизация» – это просто период, когда изменения были менее заметны, и что большую часть снижения нестабильности можно объяснить именно их отсутствием. По их мнению, удача оказалась гораздо важнее, чем хорошая политика, а структурные изменения сыграли лишь второстепенную роль.

Однако и этот взгляд нельзя назвать идеальным.

Критики версии «удачи» отмечают, что она основана только на потрясениях, которые действительно произошли, но не учитывает те, которые могли произойти, но не случились. Другими словами, сама новая политическая система могла уменьшить количество и силу потенциальных изменений. Как однажды заметил бывший заместитель управляющего Банка Англии Чарльз Бин: «Потрясения не измеряются напрямую – мы видим только их последствия» (51).

Еще один аргумент: в период «Великой стабилизации» резкие изменения все же были – просто их последствия были смягчены (52).

Как указывает банкир Стивен Д. Кинг, к ним относятся банкротство Continental Illinois в 1984 году, обвал фондового рынка в 1987-м, азиатский финансовый кризис 1997 года, пузырь доткомов в 2000-м, теракты 11 сентября 2001 года. То есть потрясения были, но система справлялась с ними эффективнее.

Нет, все-таки это была «хорошая политика»

Сторонники версии «хорошей политики» утверждают, что именно качественно улучшенная денежно-кредитная система, ориентированная на управление ожиданиями – как ее продвигали Дон Бреш и ему подобные, – объясняет макроэкономическую устойчивость эпохи «Великой стабилизации».

Благодаря переходу к таргетированию инфляции, центральные банки начали принимать решения по процентным ставкам, основываясь на отклонениях инфляции от цели и колебаниях производства. А благодаря росту их политической независимости они получили возможность быстрее и решительнее реагировать на такие изменения.

В 1990-е годы появились эмпирические данные, подтверждающие эту точку зрения.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов экономист Гарварда Альберто Алесина опубликовал серию работ, показавших, что чем выше независимость центрального банка, тем ниже уровень инфляции (53).

Самая убедительная из этих работ была написана им совместно с Ларри Саммерсом и привела сравнительные доказательства в пользу этого утверждения.

На рисунке 5.2 (на основе их статьи) видно: страны, где центральные банки обладали большей независимостью в 1980-х, имели более низкий средний уровень инфляции в период с 1955 по 1988 год.

Исследования Алесины и Саммерса, казалось, наконец предоставили доказательства того, что низкая инфляция и общая макроэкономическая стабильность действительно стали результатом правильной политики. Важно, что Алесина и Саммерс показали: эта связь была специфична для инфляции. Независимость центральных банков не оказывала значимого влияния на экономический рост, уровень безработицы или реальные процентные ставки. Но это не было недостатком. Напротив, это указывало на важный политический урок: центральные банки должны сосредоточиться на инфляции как на своей главной цели.

Как однажды выразился президент Европейского центрального банка Марио Драги: «Независимость центральных банков (54) считалась ключевым фактором снижения волатильности выпуска и инфляции в этот период, то есть того, что получило название «Великая стабилизация»» (55).

Главный экономист Банка Англии Энди Халдейн недавно подчеркнул актуальность этих идей: «Межстрановые корреляции убедительно показывают, что независимость центральных банков внесла важный вклад в снижение инфляционных искажений… И эти данные, в свою очередь, стимулировали переход к независимости центральных банков во второй половине XX века» (56).

Рис. 5.2. Независимость центральных банков была связана с более низкой инфляцией

Источник: собственная разработка авторов на основе данных Алесины и Саммерса, 1993 год.

Как мы уже отмечали, глава ФРС также придерживался той же позиции, заявив, что «денежно-кредитная политика, вероятно, внесла значительный вклад не только в снижение волатильности инфляции (с этим никто и не спорит), но и в снижение волатильности выпуска». Примечательно, что Бернанке добавил: «Я оптимистично смотрю в будущее, потому что уверен: политики не забудут уроков 1970-х годов» (57).

Как финансовый кризис(почти) заставил нас по-другому взглянуть на инфляцию

С оптимизмом Бернанке мы возвращаемся к началу.

Идея 1970-х годов о том, что инфляция – это «всегда и везде денежное явление», на самом деле была утверждением о том, что ожидания людей относительно цен и зарплат выходят из-под контроля. Как только это становится главным уроком десятилетия, остается один шаг до вывода: главными инструментами экономического управления становятся институты, управляющие этими ожиданиями, – центральные банки и их критически важная «кредитоспособность» (доверие к их готовности поднимать ставки при необходимости).

Но, как мы уже говорили в главе 3, у этих институтов крайне узкий набор инструментов: повышать и понижать ставки, покупать и продавать активы. Когда все идет хорошо, мы приписываем успех тем самым институтам, которые, как мы считаем, его обеспечили. То, что

Два года спустя после этих слов Бернанке стал председателем Федеральной резервной системы. Еще через три года развитый мир столкнулся с самым глубоким экономическим и финансовым кризисом с 1929 года. «Великая стабилизация» резко закончилась в 2007 году. Когда кризис наступил, упало производство, росла безработица – но, что важно, инфляция не взлетела. Напротив, цены начали падать, и началась дефляционная спираль. Снижение производства заставляло компании сокращать инвестиции и урезать зарплаты. Падение зарплат вело к сокращению потребления. Снижение спроса заставляло фирмы снижать цены, чтобы хоть как-то привлечь покупателей. Но когда потребители видели, что цены падают день за днем, они откладывали покупки – особенно крупные, такие как машина или дом. Дефляционная спираль подпитывала сама себя.

Инфляция по потребительским ценам в США резко упала с 3,8% в 2008 году до 0,35% в 2009-м. В еврозоне инфляция снизилась с 4 до 0,4% за те же годы. Цель – стабильность цен, закрепленная в мандате центральных банков, – требовала бороться с дефляцией так же решительно, как и с инфляцией, и сделать то, чего не делалось уже десятилетия, – использовать инструменты денежно-кредитной политики для стимулирования потребления. Для этого ставки были снижены до нуля, а затем центробанки перешли к единственному оставшемуся шагу – покупке финансовых активов и накачиванию рынков деньгами (количественное смягчение). Другими словами, они попытались создать инфляцию. И в этом отношении они тоже потерпели неудачу. ФРС США официально приняла таргетирование инфляции в 2012 году – но почти никогда не достигала цели. ЕЦБ на протяжении следующего десятилетия систематически не достигал своего целевого показателя, поскольку экономику охватила дефляция, а не инфляция.

Пересмотрофициальной истории

То, что произошло во время финансового кризиса, показывает: уроки 1970-х годов, возможно, ошибочны на нескольких уровнях.

Исследования, проводившиеся в течение «потерянного десятилетия» после кризиса, начали выявлять слабые места в ключевых концепциях.

Оказалось, что современная версия «естественного уровня безработицы» по Фридману – так называемый NAIRU (уровень безработицы, при котором инфляция не ускоряется) – на самом деле является статистической иллюзией (58). В разных странах NAIRU слишком сильно и слишком быстро менялся, чтобы считаться реальным «пределом скорости» для экономики.

Аналогично, исследования кривой Филлипса показали, что за предыдущие двадцать лет она либо исчезла, либо стала горизонтальной: страны с разным уровнем занятости демонстрировали почти одинаково низкую инфляцию – независимо от их денежно-кредитной политики и степени независимости центральных банков.

Рост неравенства в оплате труда и одновременный сдвиг доли доходов между капиталом и трудом (то есть доля ВВП, идущая рабочим и владельцам капитала) указывали: скорее всего, недостаточная занятость и слабость профсоюзов ведут к дефляции, а не «слишком высокая занятость».

Исследования Банка Англии по долгосрочным процентным ставкам показали, что реальные ставки снижаются непрерывно с XIV века. Следовательно, всплеск ставок в 1970-х был исключением, а не естественной тенденцией, к которой экономика стремится без вмешательства центробанков (59).

Теоретические и эмпирические основы концепции «ожиданий» начали подвергаться критике – даже изнутри тех самых организаций, существование которых зависело от этой концепции (60).

Наконец, R* (R-star) – так называемая равновесная реальная процентная ставка, якобы «идеальный» уровень, при котором все рынки находятся в равновесии, – вдруг оказалась либо существенно ниже нуля (тезис о «секулярной стагнации»), и тогда ее невозможно достичь, либо просто артефактом сложных моделей, поскольку R* нельзя измерить напрямую, как номинальные ставки – она выводится из моделей, а не наблюдается в реальности (61).

Рис. 5.3. Долгосрочные тенденции реальных процентных ставок

Источник: Пол Шмельцинг, рабочий документ Банка Англии № 686, «Восемь веков ставки без риска: поворотные моменты на рынке облигаций от венецианцев до «удара VaR», октябрь 2017 г.

Учитывая все это, возникает вопрос: а боролись ли мы вообще с инфляцией в 1980–1990-х и позже? Действительно ли таргетирование и независимость центральных банков снизили инфляцию, или это был просто временный всплеск, который прошел сам по себе, несмотря на все усилия, и вернулся, потому что мы так и не поняли ее природу?

Пересмотр «хорошей политики»:соответствует ли результат заявленному?

Начнем с таргетирования инфляции. Исследование экономистов Международного валютного фонда 2023 года показало, что таргетирование действительно помогло снизить инфляцию в тех странах, которые внедрили его до 2000 года. Однако среди стран, принявших эту модель после 2000 года, только половина добилась успеха.

Как мы видели на примере Аргентины, переход на таргетирование не привел к снижению инфляции и был вскоре оставлен.

В исследовании делается вывод: «невозможно однозначно определить, какую роль таргетирование инфляции сыграло в достижении хороших результатов», и подчеркивается, что «уверенность в том, что само по себе внедрение таргетирования гарантирует успех, не может считаться бесспорной» (62).

А что тогда с независимостью центрального банка?

Идея о том, что независимость снижает инфляцию, долгое время была устойчивой и до сих пор вдохновляет руководителей центробанков. В 2010 году Бернанке заявил: «Чрезмерное политическое влияние на решения по денежно-кредитной политике может подорвать доверие к центральному банку как к борцу с инфляцией, что приведет к более высокой средней инфляции и, как следствие, менее производительной экономике» (63).

А вот Марио Драги однажды сказал: «На протяжении большей части 1990-х и 2000-х годов денежно-кредитная модель не подвергалась сомнению. Существовал широкий консенсус: предоставление независимости центральным банкам позволило взять инфляцию под контроль» (64).

Однако эмпирические данные по этому вопросу противоречивы – отчасти потому, что измерить абстрактное понятие вроде «независимости» непросто.

Изначально исследователи оценивали независимость по тому, насколько закон защищает центральный банк от политического давления. Например, если правительство может по своему усмотрению назначать или увольнять главу центробанка, то такой банк считался менее независимым. На основе таких критериев создавались индексы независимости, позволявшие сравнивать ее уровень с показателями инфляции. Этот показатель соблюдения правовых норм (или индекс de jure, как его называют в академической среде) использовался Альберто Алесиной и его коллегами в 1990-х годах – и он же изображен на рисунке 5.2. Он остается самым распространенным инструментом для оценки «влияния» независимости.

Используя тот же индекс, спустя десятилетия после работы Алесины, Кристофер Кроу и Эллен Мид подтвердили: страны с более независимыми центральными банками действительно имели более низкую инфляцию (65). Но это не доказывает, что независимость вызвала снижение инфляции.

Возможно, эти два явления просто совпали во времени – по совершенно разным причинам, как мы уже обсуждали в этой главе.

Дальнейшие сомнения в версии «хорошей политики»

Другими словами, юридическая независимость бесполезна, если применяется в авторитарной стране, где правительство может подорвать ее другими способами.

Связь между независимостью и инфляцией бывает еще сложнее. В своем авторитетном исследовании Адам Позен показал: независимость центрального банка связана с низкой инфляцией только в тех странах, где финансовый сектор заинтересован в борьбе с ней (67). В странах, где этот интерес отсутствует, связи между независимостью и инфляцией вообще нет.

Более поздние исследования предложили альтернативные показатели независимости, не основанные на юридических нормах, и пришли к выводу, что формальная правовая независимость не гарантирует реальной автономии. Например, исследования показывают, что даже при высоком уровне юридической независимости центральные банки все еще подвергаются давлению со стороны правительств или парламентов (68).

Еще более тревожный факт: назначение руководителей центральных банков становится все более политически мотивированным, несмотря на реформы, укрепляющие их юридическую независимость (69). Даже если политики формально расширяют независимость центробанков, они часто назначают на ключевые посты людей схожих взглядов, чтобы сохранить косвенный контроль над денежной политикой.

Вся эта совокупность исследований ставит под сомнение ту самую отрицательную связь между независимостью и инфляцией, которую обнаружили в 1990-х годах. И все же именно она вдохновила реформы денежно-кредитной политики и убедила правительства, что независимость и таргетирование – необходимые инструменты для защиты от постоянной угрозы инфляции.

Вернемся к вопросу королевы:почему мы упустили возвращение инфляции

Попробуем теперь собрать все воедино, чтобы ответить на вопрос, с которого начали: «Почему мы не заметили возвращение инфляции?»

Во-первых, это произошло из-за навязчивой идеи, будто инфляция 1970-х годов была вызвана тем, что ожидания людей «потеряли якорь». Она породила политическое решение: создать институты, которые будут напрямую управлять этими ожиданиями и удерживать их в узде, то есть независимые центральные банки с четкими целями по инфляции.

Но если понимание 1970-х, заложенное в этих институтах, ошибочно, а все, что мы показали в этой книге, говорит именно об этом (от того, что бизнесмены скорее кликнут на видео с щенком, чем на заявление центробанка, до сложных статистических исследований о несостоятельности модели ожиданий), и если мы неверно определили причины инфляции тогда, то с высокой долей вероятности мы ошибаемся и сейчас. А это, похоже, и произошло.

Во-вторых, такие взгляды укореняются в «официальных историях», которые мы создаем в науке и политике. Как только одно объяснение проблемы становится доминирующим, вся система реагирования начинает работать только в рамках этого объяснения.

Яркий пример – действия Европейского центрального банка под руководством Жана-Клода Трише в начале финансового кризиса. Несмотря на все признаки дефляции, Трише был убежден, что главная угроза для Европы – это инфляция. И даже посреди масштабного банковского кризиса он дважды повысил процентные ставки в 2011 году, усугубив ситуацию. В то время ходила шутка: ЕЦБ с безжалостной решимостью борется с инфляцией, которая умерла тридцать лет назад. Шутка была точной. И не смешной.

В-третьих, мы понимаем, насколько несостоятельны наши представления об инфляции, когда видим, как они разбиваются о реальность. Мы заметили это по реакции в Twitter на статью Изабеллы Вебер в The Guardian о ценовом контроле. И по сопротивлению тех, кто вложил свои репутации и карьеры в теорию инфляции, основанную на ожиданиях, – они отказываются признавать такие факторы, как наглое завышение цен компаниями или возможная эффективность государственного регулирования, даже если есть эмпирические доказательства того, что это работает. Признать, что такие меры могут быть полезны, – значит подорвать саму идею, будто единственный выход из инфляции – это рецессия и рост безработицы.

Сложите все это вместе, и получится классическая ситуация: поиск ключей под фонарем, потому что там светло, а не потому что там их потеряли.

Мы знаем, что инфляция может возникать по множеству причин – об этом мы подробно писали в главе об «историях инфляции». Но наша политика настроена так, будто существует только один путь – через ожидания. То есть мы делаем ставку на то, что инфляция может появиться только так. А если мы построили «правильные» институты на основе «правильных» идей, то, значит, инфляция не может вернуться. Так утверждала сама конструкция институтов, созданных в 1980–1990-х для борьбы с инфляцией. Но если эти основы ошибочны, то не только инфляция может вернуться, но и стандартный набор мер по борьбе с ней окажется неэффективным. Более того – он будет причинять вред, особенно большинству людей.

Именно поэтому в последней главе мы обращаемся к главному вопросу, который до сих пор оставался в тени: «Кто выигрывает, а кто проигрывает в условиях инфляции?»

Глава 6

Можно ли назвать войны с инфляцией «классовыми»?

«Изменение стоимости денег – то есть рост или падение цен – становится важным для общества тогда, когда оно по-разному затрагивает разных людей. Ведь когда деньги дешевеют или дорожают, последствия от этого не распределяются поровну: одни теряют, другие выигрывают. Именно эта несправедливость в прошлом вызывала большие социальные потрясения и вызывает их сейчас. Потому что инфляция редко бывает одинаковой для всех» (1).

Джон Мейнард Кейнс

«Классовая борьба действительно существует. Но это не бедные против богатых, это богатые воюют против остальных. И они побеждают» (2).

Уоррен Баффетт

Являются ли войны с инфляциейклассовыми войнами?

В 2020 году Мэтью Кляйн и Майкл Петтис написали важную книгу, в которой задали удивительно простой вопрос: «Являются ли торговые войны классовыми войнами?» (3)

Их ответ был – да.

Они показали, что победители в торговых войнах – страны-экспортеры – на самом деле тоже проигрывают. Чтобы сохранить конкурентоспособность товаров, они сокращают зарплаты работников. А истинная цена, которую платят страны-импортеры, – это разрушение своей промышленности, когда местные производства вытесняются дешевыми импортными товарами.

Так кто же выигрывает, если обе стороны терпят потери?

Только владельцы компаний – с обеих сторон. А больше никто.

Так что, когда мы волнуемся из-за торговли и объявляем «войну», на самом деле мы лишь усиливаем уже идущую международную классовую борьбу – бизнес против наемных работников.

Книга очень интересная. Но возникает вопрос: какое это имеет отношение к инфляции?

Кляйн и Петтис этого не говорят напрямую, но, по нашему мнению, из их аргументации можно сделать вывод: классовая борьба идет не

Мы считаем, что нечто подобное происходит и в борьбе с инфляцией. Войны с ней – это тоже классовые войны. Но такой исход возникает не обязательно потому, что кто-то этого хочет. Чаще всего – потому что система устроена так, что других инструментов просто не выбирают.

Чтобы понять почему, давайте вспомним, что на самом деле могут сделать центральные банки, когда начинается инфляция.

Как мы уже говорили в главе 2, когда речь заходит о борьбе с ростом цен, у центральных банков есть один основной инструмент – процентные ставки. Это их главный и самый быстрый способ «остановки» подъема. Но, как мы тоже отмечали, это стоит огромных потерь: начинается рост безработицы, падение доходов, спад в экономике.

В главе 5 мы говорили, что у центробанков на самом деле всего два инструмента: процентные ставки – против инфляции; покупка активов (например, количественное смягчение) – против дефляции. На этом их арсенал заканчивается. И при этом мы ожидаем, что этими двумя инструментами они решат огромное количество проблем, что, мягко говоря, нереалистично.

У правительств есть и другие рычаги: налоги, субсидии, ценовые соглашения, даже прямой контроль над ценами. Об этом мы тоже говорили в главе 3. Но они почти всегда неохотно их используют, перекладывая ответственность на центральные банки. В итоге, как мы уже видели, борьба с дефляцией ведется через покупку активов, а с инфляцией – через повышение ставок. И мы снова оказываемся в ситуации, когда единственный доступный инструмент – это «молот Волкера».

Теперь давайте разберемся, кто оказывается в выигрыше, а кто – в проигрыше как от самой инфляции, так и от привычного способа с ней бороться – повышения процентных ставок. А затем вернемся к главному вопросу: «Если войны с инфляцией – это классовые войны, должны ли они такими быть?»

Победители, проигравшие и те, кто использует систему:эффекты дохода, Фишера и потребления

Давайте разберемся. От инфляции проигрывают все, верно?

Как однажды сказал бывший глава ФРС Бен Бернанке: «Разница между инфляцией и безработицей заключается в том, что инфляция затрагивает всех. Она оказывает повсеместное социальное воздействие» (4).

Но так ли это на самом деле?

Потребители – самые очевидные жертвы роста цен. А мы все – потребители.

Однако не все мы одинаковы. Логично, что люди с небольшим заработком страдают сильнее. Это связано с эффектом дохода: когда цены растут, люди с низкими зарплатами больше теряют в покупательной способности. Как мы уже говорили, бедные семьи тратят большую долю дохода на жилье, еду и другие базовые нужды. Когда инфляция снижает реальную ценность их зарплаты, они могут купить меньше, чем раньше. Их уровень жизни падает.

Другими словами, когда цены растут, все затягивают пояса, но у бедных он уже и так затянут максимально.

Однако эту картину нужно дополнить другим важным эффектом: инфляция выгодна должникам и вредит кредиторам. Этот механизм называется эффектом Фишера в честь экономиста Ирвинга Фишера.

Представьте: вам дали в долг 100 долларов год назад, и вы теперь должны вернуть 105 долларов, то есть 5% годовых (5). Если инфляции не было, то 105 долларов сегодня стоят столько же, сколько 100 долларов в прошлом плюс 5. Если инфляция составила 2%, то 105 долларов сегодня стоят столько же, сколько 103 доллара в прошлом. А если инфляция – 10%, то 105 долларов уже равноценны 95 долларам в прошлогодних ценах. То есть вы возвращаете деньги, которые дешевле, чем те, что взяли. Ваши долги реально уменьшаются.

Вот почему знаменитый экономист XIX века Давид Рикардо говорил, что инфляция «обогащает праздного и расточительного должника за счет трудолюбивого и бережливого кредитора» (6).

Людей, конечно же, волнует, сколько товаров и услуг они смогут купить на нынешние деньги в будущем. Если вы возвращаете деньги, которые стоят меньше, чем те, что взяли, вы выигрываете. Вы – победитель.

А теперь представьте, что вы строите на этом бизнес. Вы – «пользователь» инфляции. Если вы знаете, что она начнется, вы постараетесь взять как можно больше кредитов, потому что позже будете возвращать их более дешевыми деньгами. По сути, вы ставите на обесценивание денег, и это может быть очень выгодно. Однако для этого нужны кредиторы, готовые их давать. Если и они видят, что будет инфляция, они либо перестанут выдавать кредиты, либо поднимут процентные ставки, чтобы компенсировать будущие потери.

Сложите эти две силы вместе – и вы получите сокращение доступности кредита. Частично по замыслу: именно это и должна делать жесткая денежная политика – замедлять экономику. Частично по умолчанию: кредит становится дороже для всех, но одни страдают больше, чем другие.

Классовая инфляция?

Если это правда, то потери все равно распределяются неравномерно и не всегда так, как мы ожидаем.

Например, когда мы говорим, что бедные «выигрывают» за счет того, что инфляция уменьшает их долги (эффект Фишера), нужно уточнить: бедные изначально платят больше за кредит (эффект дохода), поэтому рост ставок бьет по ним особенно сильно.

А когда мы переходим от дохода к богатству, картина становится еще сложнее.

Изучая, кто выигрывает, а кто проигрывает от инфляции с точки зрения богатства, а не дохода, экономисты Национального бюро экономических исследований и ФРС Маттиас Депке и Мартин Шнайдер пришли к выводу: основными проигравшими не являются бедные: у них и так почти нет богатства. На самом деле, «главные проигравшие от инфляции – богатые "пожилые" домохозяйства», а главные победители – «молодые и средний класс с долгами по ипотеке с фиксированной ставкой» (7).

Или, как писал Марк ранее, инфляция – это налог, зависящий от класса (8). Если инфляция выгодна должникам, а должников больше, чем кредиторов, то попытки сохранить реальную стоимость денег могут «помогать всем», но при этом особенно выгодны классу кредиторов, потому что у них больше имущества и больше рисков. У богатых есть богатство – активы, приносящие доход. Бедные могут и будут сокращать расходы, чтобы сохранить покупательную способность своих доходов. Богатые же требуют компенсации за потери в стоимости своего богатства и получают ее через повышение ставок.

рассуждая именно так, Пол Кругман задался вопросом: «Почему мы до сих пор считаем, что инфляция особенно сильно бьет по низким доходам» (9)?

Он предложил ответ, изучив инфляцию 1970-х годов.

Когда в начале 1980-х инфляция стала снижаться, неравенство в доходах начало

Исследователи из Университета Массачусетса недавно оценили, что в 2022 году США получили 301 миллиард долларов прибыли от ископаемого топлива. Анализ распределения этих доходов показал: 51% прибылей достался богатейшему 1% населения в основном через акции и владение частными компаниями. А малоимущие 50% получили лишь 1%.

Как отмечают исследователи: «Дополнительная прибыль от ископаемого топлива в 2022 году по сравнению с 2021 годом позволила богатейшим американцам увеличить свой располагаемый доход (личный доход после уплаты налогов) на 6%, полностью компенсировав потерю покупательной способности из-за инфляции в тот год и усугубив неравенство в условиях инфляции» (10).

Но даже если ограничиться анализом доходов, картина остается сложной.

Как недавно отмечал The Economist, «старая грустная истина, что инфляция сильнее всего бьет по бедным, все еще верна – просто не всегда» (11).

Ссылаясь на исследования Ксавье Жаравеля из Лондонской школы экономики, журнал указал, что в США наибольшие потери реального дохода понесли не бедные, а средний класс (12). Жаравель показал это, выявив связь между уровнем дохода (местом в распределении доходов) и уровнем инфляции в США. Эта зависимость имеет форму перевернутой буквы U: те, кто в середине распределения – на вершине этой кривой – страдают больше всех. А вот те, кто на концах – самые бедные и самые богатые, – чувствуют последствия инфляции гораздо слабее.

Чтобы понять, почему победители и проигравшие от инфляции распределяются как будто наугад, можно обратиться к третьему каналу – потребительскому. Его влияние зависит от того, какие товары вы покупаете. Если выросла цена на мясо, веганы пострадают меньше. Но потребление различается не только по питанию – оно зависит от возраста, пола, уровня образования и других факторов. На практике это означает: разные классы сталкиваются с разными инфляциями в зависимости от набора товаров, которые они покупают.

Руководствуясь этим, группа экономистов из Банка Испании и BBVA изучила, какой из трех эффектов – дохода, Фишера или потребления – играл наибольшую роль в Испании во время инфляции 2021 года. Анализируя детальные данные о платежах по кредитным картам, они обнаружили: эффекты дохода и Фишера усилили неравенство в богатстве, а потребительский эффект оказал меньшее влияние на доходы, что помогло точнее определить победителей и проигравших.

Согласно исследованию, проигравшими оказались малообеспеченные люди старше 65 лет – их доходы снизились почти на 13%. Выигравшими стали малообеспеченные люди в возрасте от 36 до 45 лет, которые, как правило, являются должниками. Их доходы снизились незначительно (менее чем на 1%) по сравнению со старшим поколением, а долговая нагрузка при этом уменьшилась.

Но значит ли это, что потребительский канал не так уж и важен? Ведь именно через расходы на товары мы оцениваем инфляцию и ее влияние на бедных.

В случае Испании он действительно оказался менее значимым по сравнению с двумя другими – дохода и Фишера. Но в США его роль была гораздо больше. Почему американцы пострадали сильнее именно через канал потребления? Одна из главных причин – крайняя зависимость американцев от автомобилей (13).

Когда Жаравель изучил, на что тратят деньги люди, которые попали в середину перевернутой U-образной кривой, он обнаружил: американцы расходуют на машины и бензин значительно больше, чем потребители в других странах.

Средний класс в США – это не просто «средний потребитель». Это еще и чаще всего обитатели пригородов. Именно они в 2020–2022 годах больше всех пострадали от роста цен на бензин, которые удвоились, и на подержанные автомобили, которые подорожали на 50%.

Это не значит, что богатые американцы не тратят на машины. Конечно, тратят – и часто на более дорогие модели. Но они тратят гораздо больше на другие товары и услуги, поэтому доля расходов на автомобили у них относительно меньше. Следовательно, рост цен на бензин и машины оказал на них меньшее влияние.

Это различие также оказалось географически и расово неоднородным. Жители сельской местности, например, больше пострадали от инфляции, потому что сильнее зависят от автомобилей, чем городские жители.

По оценкам экономистов Федерального резерва Нью-Йорка, в 2021–2022 годах афроамериканцы и латиноамериканцы пострадали от роста цен больше всех (14). Причина та же: эти группы тратят большую долю дохода на бензин и подержанные автомобили, чем другие.

Если вкратце: кто вы есть, где живете, ваша раса и насколько часто вы ездите на машине – все это определяет, что вы покупаете и будете ли вы проигравшим или победителем в условиях инфляции.

Ситуация похожа и в Европе, где инфляция тоже сильнее всего ударила по бедным, но не через транспорт, а через отопление. Поскольку бедные семьи тратят большую часть дохода на газ для отопления, рост цен на энергоносители нанес им наибольший урон. По оценкам Европейского центрального банка, в 2022 году инфляция больше всего затронула домохозяйства с низкими доходами, и частичные меры поддержки от правительств лишь отчасти смягчили этот удар (15).

Исследуя этот эффект, экономисты ЕЦБ в другом исследовании 2022 года обнаружили: неравенство в инфляции – разница между тем, как ее ощущают самые бедные и самые богатые, – достигло наибольшего уровня с 2006 года (16). Причина – в ее источниках: рост цен на энергию и продукты питания, на которые бедные семьи тратят гораздо большую долю дохода, чем богатые.

Аналогичная картина – в Италии: рост цен на еду и энергию привел к увеличению разрыва в покупательной способности между богатыми и бедными, опять же из-за различий в структуре расходов (17).

Неравенство инфляциив разных странах

Эффекты инфляции различались не только по классам, но и по странам, несмотря на то что все пережили примерно одинаковые потрясения – энергетические и логистические.

На рисунке 6.1 показана связь между уровнем инфляции (по горизонтали) и неравенством в инфляции (по вертикали) в октябре 2022 года.

Здесь неравенство рассчитывается как разница между уровнем инфляции, который испытывают самые бедные и самые богатые домохозяйства, то есть между нижними и верхними квантилями распределения доходов в стране. Чем правее находится страна на графике, тем выше у нее инфляция. И чем она выше, тем сильнее неравенство.

Страны с самыми высокими темпами инфляции не обязательно получили самое большое неравенство.

Рис. 6.1. Инфляция и неравенство в инфляции в Европе, октябрь 2022 года (18)

Источник: собственная разработка авторов на основе данных Bruegel,

Примечания: неравенство в инфляции определяется как разница между темпами инфляции для домохозяйств из нижней и верхней групп доходов (квантилей).

На графике представлены следующие страны: Австрия (AT), Бельгия (BE), Болгария (BG), Кипр (CY), Чехия (CZ), Германия (DE), Дания (DK), Эстония (EE), Греция (EL), Испания (ES), Финляндия (FI), Франция (FR), Хорватия (HR), Ирландия (IE), Италия (IT), Венгрия (HU), Латвия (LV), Люксембург (LU), Литва (LT), Мальта (MT), Нидерланды (NL), Польша (PL), Португалия (PT), Румыния (RO), Швеция (SE), Словения (SI), Словакия (SK).

Возьмем, например, Италию (IT на графике) и Германию (DE). У них были почти одинаковые уровни инфляции: в Италии – 12,57%, в Германии – 11,56%. Но разница в ее влиянии на бедных и богатых оказалась огромной. В Италии неравенство составило 9,13% – самый высокий показатель в Европе. В Германии оно было отрицательным: –1,29%. Это значит, что в Италии разрыв между бедными и богатыми увеличился, а в Германии – сократился.

Почему так произошло?

Потому что бедные итальянцы столкнулись с более высокой инфляцией, чем богатые, а в Германии – наоборот: богатые пережили более высокую инфляцию, чем бедные.

Исследовательский центр Bruegel изучил причины этих различий и выделил три ключевых фактора.

1. Разные структуры потребления

Бедные тратят большую часть дохода на базовые товары – еду, жилье, отопление. Богатые – на более дорогие и разнообразные товары, включая услуги и роскошь. Это общеизвестно. Но степень различий сильно варьируется от страны к стране. Например, в Чехии, где неравенство в инфляции снизилось, потребительские привычки бедных и богатых оказались очень похожи. Когда в 2022 году цены на газ выросли на 52,86%, это затронуло всех почти одинаково: разница в долях расходов на газ между богатыми и бедными составила всего 0,1 процентного пункта. А вот в Болгарии, где уровень инфляции был близок к чешскому, неравенство в инфляции выросло. Почему? Потому что бедные тратили на энергию на 10 процентных пунктов больше от общего потребления, чем богатые. Это в 100 раз больше, чем в Чехии.

2. Покупки зависят от дохода

Даже если бедные и богатые тратят примерно одинаковую долю дохода на энергию или еду, разница в расходах на другие категории может сильно повлиять на ощущение инфляции. Именно это объясняет контраст между Италией и Германией. В обеих странах рост цен на энергию ударил по бедным. Но в Германии этот эффект смягчился за счет другой категории: автомобили. Богатые немцы, как и богатые американцы, тратят значительную часть дохода на машины (19). Из-за сбоев в цепочках поставок цены на автомобили сильно выросли, и это сильно ударило по кошелькам богатых немцев. Вот почему в Германии богатые «страдали» от инфляции больше, чем богатые в других странах. Поэтому разница в инфляции между классами оказалась меньше – даже отрицательной. Это важный момент: низкое неравенство в инфляции не означает, что бедные в безопасности. В Германии оно низкое не потому, что бедные хорошо защищены, а потому что богатые потеряли больше.

3. Политика правительства

Третий фактор – государственные меры. Как мы уже говорили в предыдущих главах, правительства могут помогать через ценовые ограничения, налоги на сверхприбыли, соглашения с компаниями о заморозке цен.

Bruegel приводит пример сравнения двух малых стран – Эстонии и Мальты. Обе столкнулись с похожим уровнем неравенства в инфляции и попытались сдержать его, введя ограничения на цены на энергию. В Эстонии ценовой потолок отменили – и неравенство в инфляции резко выросло: с 1,35 в марте до 6,96 в июле 2022 года. На Мальте, где потолок сохранили, неравенство осталось стабильным – между 0,20 и 0,30.

Другое исследование Европейского центрального банка показало: меры по регулированию цен и доходов, принятые правительствами ЕС, снизили неравенство, вызванное ростом цен (20). Они оценили, что без этих мер инфляция в 2022 году была бы на 1,6 процента выше. И самое главное: эти меры сократили разрыв в инфляции между бедными и богатыми примерно на 60%. При этом поддержка доходов – денежные выплаты, снижение налогов – оказалась в три раза эффективнее, чем ценовые ограничения. Потому что такие меры точнее помогают нуждающимся семьям. А ценовые потолки – менее эффективны и дороже для бюджета.

Каков вывод? Да, инфляция затрагивает всех. Но бедные страдают сильнее всего – это мы и так знали. Однако картина распределения потерь и выгод гораздо сложнее, чем кажется. Инфляция – это не одна общая цифра. Это множество разных инфляций, которые испытывают разные люди в зависимости от того, где живут, на что тратят деньги и какую поддержку получают от государства.

Но если бедные – главные проигравшие, а богатые частично компенсируют потери за счет роста ставок, кто же тогда настоящие победители?

Чтобы это понять, нужно выйти за рамки доходов и посмотреть на экономику иначе: как на борьбу между компаниями и работниками за тот избыток, который создает капитализм.

Инфляция как классовая борьба:работники против компаний

В конце 2022 года макроэкономист Оливье Бланшар отметил, что «в дискуссиях об инфляции и политике центральных банков часто упускается из виду один важный момент»: «Инфляция – это по сути результат распределительного конфликта между фирмами, работниками и налогоплательщиками. Она прекращается только тогда, когда все стороны вынуждены принять результат» (21).

Что он имел в виду, называя инфляцию конфликтом? Говоря о конфликте между ростом цен и ростом зарплат, он на самом деле подразумевал столкновение интересов работников и компаний.

Что такое экономика? Этот вопрос задают редко, хотя задавать его стоит. Если определять ее через объем выпуска – валовой внутренний продукт (ВВП), то это просто число работников, умноженное на количество отработанных часов, умноженное на количество и качество используемого капитала. Этого достаточно, чтобы объяснить, сколько товара производится, но это ничего не говорит о том, как этот продукт распределяется.

Кто получает свою долю – и почему именно такую? В обычные времена этот вопрос остается на заднем плане. Мы принимаем как самоочевидную истину микроэкономики утверждение, что «работники получают столько, сколько приносят своим трудом». (Оставим в стороне вопрос, почему банкиры зарабатывают в сотни раз больше медсестер. Действительно ли их вклад в производство так сильно превосходит вклад всех остальных?)

Вот только в периоды инфляции этот скрытый конфликт выходит на поверхность. Фирмы стремятся повысить цены, чтобы компенсировать рост издержек, включая расходы на оплату труда. В то же время работники требуют повышения зарплат, чтобы сохранить свою покупательную способность. Именно в этом и заключается конфликт. Все это – еще одна форма той самой истории о рынке труда, которую мы разбирали в главе 4.

Бланшар отмечает: давление может исходить

Однако источником давления может быть и нечто глубоко внутреннее для самой капиталистической системы – возможность работников использовать благоприятные условия для переговоров о повышении зарплат в условиях роста цен.

Это, как вы помните, механизм, лежащий в основе спирали «цены – заработная плата», возникающей в рамках кривой Филлипса.

Кривая Филлипса описывает мир, в котором по крайней мере в теории для снижения инфляции необходим рост безработицы.

Напротив, если безработица слишком низка, работники получают возможность требовать более высокую заработную плату, поскольку у них есть выбор между множеством свободных рабочих мест. Такой «напряженный» рынок труда толкает зарплаты вверх, а поскольку предприятиям приходится предлагать более высокие зарплаты, чтобы привлечь ограниченное число работников, они перекладывают издержки в виде повышения цен на свои товары и услуги, чтобы сохранить прибыль. Отсюда и возникает инфляция. В таком мире крайне сложно определить, кто от нее выигрывает, поскольку в целом все что-то теряют. Каждый одновременно оказывается временным победителем и постоянным проигравшим.

Этот конфликт глубоко беспокоит центральные банки.

Президент Европейского центрального банка Кристин Лагард заявила в феврале 2023 года: «Анализируя рынок труда, мы видим, что заработные платы растут быстрее, что поддерживается устойчивая динамика занятости, а главной темой переговоров становится возможность частичного восстановления покупательной способности в условиях высокой инфляции. И хотя большинство показателей долгосрочных инфляционных ожиданий остаются на уровне 2%, эти данные требуют постоянного наблюдения» (22).

Другими словами, ЕЦБ обеспокоен тем, как проходят переговоры о зарплатах, поскольку они могут выйти из-под контроля и стать катализатором инфляции. Снова начнется та самая страшная спираль «зарплаты – цены» (23).

Но происходит ли это на самом деле? Является ли конфликт между работниками и компаниями сегодня таким же, как в 1970-х годах – тем конфликтом, который, возможно, тогда и привел к спирали?

Снижение плотности профсоюзов, о котором шла речь в главе 4, говорит о том, что такая ситуация крайне маловероятна. Но чтобы понять, что действительно происходило в 2021–2023 годах, нужно изучить, как изменились реальные зарплаты работников и прибыли компаний в период инфляции.

Отставание зарплат?

Да, зарплаты действительно росли в период инфляции, но недостаточно, чтобы компенсировать рост стоимости жизни. В первом квартале 2023 года средний рост номинальной зарплаты в богатых странах ОЭСР составил 5,6%. Это значит, что в среднем работник получал больше денег, чем раньше. Однако реальная зарплата с учетом роста цен снизилась. Ее рост составил минус 3,8%.

Другими словами, повышение зарплат, которое должно было компенсировать рост цен, оказалось недостаточным. Оно не покрыло потери в покупательной способности. Важно, что это падение реальных зарплат не ограничилось первым кварталом 2023 года.

ОЭСР также предоставляет данные о совокупном изменении номинальных и реальных зарплат, то есть о том, насколько выросли номинальные и реальные зарплаты с периода до пандемии, с четвертого квартала 2019 года по четвертый квартал 2022 года.

Если учитывать этот период целиком, то в целом реальные зарплаты по-прежнему снижаются – их совокупный рост составил 2,2%.

На рисунке 6.2 – сравнение этих двух показателей для стран ОЭСР. Оно наглядно демонстрирует, что рост реальных зарплат был положительным лишь в нескольких странах, и даже там он был незначительным.

Рис. 6.2. Совокупное изменение номинальных и реальных почасовых зарплат в странах ОЭСР (24)

Источник: ОЭСР.

Короче говоря, если конфликт и был, то выиграл его не работник.

Как мы уже отмечали, главная причина состоит в том, что в наше время работники гораздо слабее, чем были в 1970-е. За последние десятилетия резко сократилась плотность профсоюзов, что серьезно подорвало их переговорную силу. С ослаблением влияния профсоюзов связь между ростом зарплат и инфляцией стала значительно хуже. К этому добавляется еще один факт: как показали Дэвид Бланшфлауэр и Алекс Брайсон, повышение процентных ставок центральными банками напрямую подрывает способность низкооплачиваемых работников поддерживать свой уровень потребления за счет кредитов (25).

Кредиты становятся дороже ® потребление падает ® спрос на товары и услуги снижается ® экономика замедляется ® а вместе с этим растет риск безработицы для тех, кто и так находится в уязвимом положении.

В то же время фирмы – по крайней мере многие из них – вышли из инфляции победителями (26).

Мы уже говорили в главе 3 о так называемой «инфляции жадности», или, точнее, инфляции со стороны продавцов. Тогда мы пришли к выводу, что доказательства в ее пользу есть, но они неоднозначны. Эта оценка остается актуальной, если говорить о главных движущих силах инфляции в разных странах, особенно о ее первопричинах.

Однако в отдельных случаях существует множество свидетельств, как компании использовали инфляцию, чтобы получить значительно более высокую прибыль, чем раньше, и все это происходило на фоне застоя в росте реальных зарплат. Другими словами, работники были слишком слабы, чтобы добиться повышения доходов, а фирмы воспользовались этим дисбалансом, чтобы поднять цены выше, чем требовали издержки.

В этом, впрочем, нет ничего удивительного. Еще Адам Смит отмечал: «Высокая прибыль повышает цену труда гораздо сильнее, чем высокая зарплата» (27).

Сегодняшние данные подтверждают эти слова. По оценке МВФ, в Европе рост корпоративной прибыли составил почти половину (45%) роста цен в 2022–2023 годах – как видно на рисунке 6.3. Вторым основным фактором стала инфляция импортных цен из-за сбоев в цепочках поставок – на их долю пришлось 40% роста. А вот рост затрат на рабочую силу внес лишь незначительный вклад в общее повышение цен.

В своем исследовании МВФ отметил: компании перекладывали на потребителей не просто рост издержек. Их прибыль превысила тот уровень, который был бы необходим для покрытия роста стоимости промежуточных товаров. В результате фирмы оказались в лучшем положении, чем работники (28). Реальная прибыль, скорректированная с учетом инфляции, оказалась на 1% выше докризисного уровня. Затраты на оплату труда – на 2% ниже докризисной тенденции. В сумме – это крупная победа бизнеса.

Рис. 6.3. Вклад корпоративных прибылей и затрат на рабочую силу в инфляцию в США и в зоне евро (29): A – CША, Б – зона евро

Источник: график по данным Юнга и Хейеса (2023) на основе исследования Хансена и др. (2023). Прибыль на единицу – это прибыль на единицу ВВП, затраты на труд на единицу – оплата труда на единицу реального ВВП, налоги на единицу – налоги за вычетом субсидий на единицу

В США картина была схожей, но с нюансами: прибыли начали расти раньше, чем в Европе, но позже к ним добавился и рост затрат на рабочую силу (30).

Но действительно ли фирмы– однозначные победители?

Хотя картина ясно показывает, что работники оказались в проигрыше, а компании в 2021–2024 годах повышали цены, перекладывая на потребителей рост издержек, это, к сожалению, не означает, что мы наконец разгадали, кто от инфляции выиграл.

Во-первых, хотя прибыли сейчас опережают зарплаты, это может быть временным явлением. В будущем они могут начать расти – и даже быстрее, чем мы ожидаем. В США, например, зарплаты долгое время не росли, но с 2017 года эта тенденция начала меняться. Особенно заметны приросты у двух самых низких квинтилей доходного распределения.

Исследователи подсчитали, что за последние пять лет неравенство в оплате труда в США сократилось почти на четверть (31). Добавьте к этому массовый уход работников на пенсию и нехватку трудовых мигрантов, и станет понятно, почему ситуация, при которой прибыли растут быстрее зарплат, может оказаться единичным эпизодом, а не устойчивой тенденцией.

Во-вторых, более высокие прибыли не означают, что фирмы автоматически выигрывают от инфляции. Как ни парадоксально, причина – в разнице между прибылью на единицу продукции и уровнем наценки. Это различие может показаться чисто техническим, но оно принципиально важно, так как помогает понять, защищались ли компании от инфляции или использовали ее, чтобы извлечь выгоду за счет других. Другими словами, оно позволяет отличить компанию, просто пережившую инфляцию, от компании, использовавшей ее в корыстных целях.

Пример, надеемся, прояснит разницу. Представим, что фирма производит товар и продает его за 120 долларов. Себестоимость – 100 долларов. Значит, наценка составляет 20%, а прибыль – 20 долларов. Теперь представим, что из-за энергетического шока себестоимость выросла на 100% – до 200 долларов. Фирма повышает цену до 240 долларов, сохранив ту же наценку в 20%. Теперь прибыль составляет 40 долларов. Прибыль на единицу удвоилась, но наценка осталась прежней – 20%. В этом случае рост прибыли – следствие роста издержек, а не жадности. Фирма не увеличила долю, которую оставляет себе. Поэтому нельзя автоматически утверждать, что рост прибылей вызван желанием фирм нажиться на инфляции (32). Они могли просто компенсировать рост стоимости промежуточных товаров – энергии, транспорта, сырья – без изменения своей доли в цене.

Ключевой вопрос – изменились ли наценки?

Именно рост наценок, а не прибыли в денежном выражении, указывает на то, что фирмы используют инфляцию как возможность для извлечения дополнительной выгоды.

Но ответить на этот вопрос непросто. Для этого нужны полные данные о стоимости промежуточных товаров, которые компании импортируют. А такие данные собрать крайне трудно.

Проще говоря: легко увидеть, что ваш парикмахер поднял цену на стрижку. Но сложно понять, сколько из этого повышения приходится на рост платы за свет в салоне, а сколько вызвано желанием оплатить летнюю круизную поездку.

Несмотря на эти трудности, некоторые исследователи сумели оценить уровень наценок в отдельных странах, где данные доступны (33). И их выводы оказались очень интересными – о них мы расскажем в следующем разделе.

Рост наценок– рост прибыли?

В отличие от Европы, рост цен на энергию играл в США менее значительную роль в ускорении инфляции (34). Однако, когда компании перекладывали эти издержки на потребителей, это сопровождалось ростом их доли в доходах. По одной из оценок, наценки привели к росту средней доли прибыли в экономике США примерно на 10%.

Более весомую роль сыграли затраты на рабочую силу: они объясняют около 25% роста доли прибыли в период с 2020 по 2022 год (35).

Но главным «виновником» инфляции оказались наценки, которые нельзя объяснить ростом издержек на энергию или зарплаты. Согласно тому же анализу, именно эти непрозрачные наценки объясняют почти две трети роста доли прибыли корпораций в США в 2020–2022 годах.

Хотя масштабы варьируются в зависимости от методов, общая картина остается схожей (36). Исследование Федерального резерва в Канзас-Сити показало, что рост наценок, вероятно, составил более 50% инфляции в США в 2021 году. При этом по данным исследования Института Рузвельта, в 2021 году наценки в США достигли наивысшего уровня с 1955 года. Важно отметить, что их рост был неравномерным (37). Компании с большей рыночной властью – то есть в условиях слабой конкуренции – смогли повысить свои наценки сильнее, чем те, кто работает в более конкурентных отраслях.

В Европе ситуация иная. В Германии и Италии наценки почти не изменились, в целом вернувшись к докризисному уровню, за исключением отдельных секторов (38). Однако в Нидерландах они объяснили рост цен более чем на 26% (39).

Исследование Карстена Юнга и Криса Хейеса анализировало котируемые на фондовых рынках компании в США, Великобритании, Германии, Бразилии и Южной Африке. Они обнаружили, что в среднем по всем странам компании увеличили свою маржу прибыли (40). Хотя этот эффект был выраженнее в США, чем в Европе, факт остается фактом: многие фирмы повысили наценки не просто, чтобы компенсировать издержки, а чтобы извлечь дополнительную выгоду, воспользовавшись общим ростом цен.

Как отмечала The Wall Street Journal: «Компании, которые в обычные времена боялись раздражать клиентов резкими повышениями цен, теперь, похоже, воспользовались всеобщей инфляцией как поводом защитить свою маржу» (41).

Некоторые фирмы действительно себя защищали. Но другие вышли за пределы компенсации и подняли цены значительно выше, чем требовали издержки. Особенно хорошо на этом выиграли энергетические компании (42). ОЭСР отмечает: «Значительная часть роста прибыли на единицу продукции в 2022 году пришлась на добычу полезных ископаемых и коммунальные услуги», то есть на электроэнергию, газ и водоснабжение (43). В развитых экономиках этот сектор небольшой – в среднем около 4% ВВП, поэтому его влияние на общую инфляцию в США, например, было ограничено. Но сам по себе он показал средний рост прибыли на единицу более чем на 40%.

Как мы уже видели в предыдущей главе, правительства справедливо направили меры регулирования именно на этот сектор, чтобы перераспределить часть сверхприбыли в пользу наиболее уязвимых групп.

Механизм инфляции, вызванной ростом наценок, подробно описан Изабеллой Вебер и Эваном Васнером, чьи работы мы уже упоминали (44). Они начинают с простого наблюдения: в обычных условиях компании не стали бы повышать цены – ведь потребители просто купили бы товар у конкурента дешевле. Однако масштабные отраслевые потрясения – такие как пандемия или конфликт России и Украины – меняют правила игры. Компании начинают повышать цены, зная, что их конкуренты поступят так же. Это

Отсюда следует важный следующий шаг: сначала компании могут повышать цены, чтобы сохранить маржу, но затем – воспользоваться моментом, чтобы увеличить прибыль.

Если вы попробовали – и это сработало (никто не вышел с более низкой ценой и не забрал вашу долю рынка), – почему бы не сделать это снова? Особенно легко это дается компаниям с высокой рыночной властью, когда в отрасли доминирует несколько игроков.

Как отмечает ОЭСР: «Фирмы на менее конкурентных рынках могут легче повышать цены и извлекать из этого прибыль» (45).

Данный механизм хорошо согласуется с выводами Юнга и Хейеса. Компании, представленные на фондовых рынках, как правило, крупнее и обладают большей рыночной властью. Их исследование показало: в Великобритании 90% роста номинальной прибыли пришлось всего на 11% компаний, в Германии – на 19%, в США – на 33%.

Юнг и Хейес сделали вывод, созвучный работе Вебер и Васнера: «Компании, обладающие (пусть и временной) рыночной властью, сумели защитить свою маржу – или даже получить "сверхприбыль", установив цены выше тех, что были бы социально и экономически оправданны» (46).

Но, возможно, это даже слишком мягко сказано.

В отличие от исследования МВФ, в котором инфляция, вызванная прибылью, достигла пика в 2021 году и затем пошла на спад в 2022-м, более свежий анализ НКО Groundwork Collaborative показывает: в США корпоративная прибыль объясняла 53% инфляции во втором и третьем кварталах 2023 года – и более трети всей инфляции с начала пандемии (47). Для сравнения: за последние 40 лет до пандемии на долю прибыли приходилось всего 11% роста цен.

Эти данные указывают на еще одно важное отличие сегодняшней инфляции от той, что была в 1970-х. Тогда она была не только следствием энергетического шока, но и результатом острого конфликта между работниками и компаниями – каждый пытался переложить бремя роста издержек на другого. Сегодня этот конфликт, по сути, завершен – и победили компании.

Несмотря на отдельные крупные трудовые соглашения в 2023 году, работники в США почти утратили возможность отстаивать свои интересы. В то время как экономисты и центральные банки с тревогой наблюдают за уровнем безработицы, опасаясь повторения спирали «зарплаты – цены» 1970-х, они не могут ее найти. Потому что сегодняшняя инфляция движется не за счет роста зарплат, а за счет рыночной власти фирм, которые используют кризис как возможность повысить наценки и увеличить прибыль. Именно это и проявляется в росте цен. А платят за эти прибыли работники, вынужденные покупать товары по более высоким ценам.

Короче говоря, сегодня гораздо проще, чем в 1970-х, определить, кто победил, а кто проиграл в условиях инфляции. Фирмы выиграли. Работники проиграли.

Банки и инфляция:кто на чем зарабатывает?

Большое внимание при обсуждении распределительных эффектов инфляции заслуживает особый тип фирм – банки. В отличие от компаний в малоконкурентных отраслях, которые могут повышать маржу, банки традиционно считаются проигравшими от инфляции. Ведь их основная деятельность – кредитование. А как мы знаем из эффекта Фишера, кредиторы терпят убытки, когда деньги обесцениваются: реальная стоимость возвращаемых займов падает.

Кроме того, инфляция создает неопределенность, что снижает инвестиции. А без инвестиций падает спрос на кредиты – и банки теряют доходы. По этим причинам банки всегда настороженно относятся к инфляции.

Например, в октябре 2023 года, когда инфляция в США снизилась с 8 до 3%, Deutsche Bank предупредил ФРС, что экономика все еще рискует повторить сценарий 1970-х, и призвал продолжать жесткую денежную политику (48).

Но если банки действительно страдают от инфляции, почему правительства обвиняли их в извлечении прибыли из роста цен? И может ли инфляция объяснить недавние банковские кризисы в США?

Дело в том, что сами по себе банки теряют от инфляции, но могут выигрывать от мер центральных банков по ее сдерживанию. Когда инфляция растет, центробанки повышают процентные ставки. Это делает кредиты дороже, и банки могут выдавать их по более высоким ставкам, увеличивая маржу. Насколько сильно они на этом выигрывают, зависит от двух факторов: насколько замедлится экономика (что банки не контролируют) и насколько успешно они переложат рост ставок на своих заемщиков, не повышая при этом ставки по депозитам (что они контролируют).

По сути, если центробанк повышает стоимость денег, банки могут переложить это на заемщиков – повысить ставки по кредитам. Но они должны и «наградить» вкладчиков, ведь деньги стали ценнее из-за роста ставок. Для этого им нужно повысить ставки по депозитам.

В теории, если банки этого не делают, вкладчики могут забрать деньги и открыть счет в другом банке с более высокой ставкой.

Но что произошло на практике? Банки действительно пошли на риск: они повысили ставки по кредитам, но почти не повысили – или повысили минимально – ставки по вкладам.

Как мы уже упоминали в главе 3: британские банки выплатили клиентам около 43% инвестиционного дохода (49), французские – 35%, американские – 25%, немецкие – всего 20%. В других странах было еще хуже: итальянские банки – 11%, испанские – 10%.

Это вызвало возмущение и заставило правительства Италии и Испании ввести налоги на сверхприбыли, чтобы вернуть часть доходов пострадавшим от инфляции. В среднем по Европе банки выплатили клиентам лишь 20% инвестиционного дохода.

Еще один фактор, выгодный банкам, – это проценты по резервам (50). Банки обязаны хранить часть средств в качестве резервов в центральном банке на случай массовых снятий. Раньше эти резервы не приносили дохода. Но после глобального финансового кризиса центробанки начали выплачивать проценты по этим остаткам, чтобы лучше управлять денежной массой и направлять капитал в нужные активы.

Этот механизм стал для коммерческих банков выгодным дополнительным доходом в условиях роста ставок. Когда центробанк повышает ставки, он автоматически повышает и доходность резервов – фактически предоставляя банкам «страховку от инфляции».

Пол де Гроу и Юймэй Цзи подсчитали, что в июне 2023 года выплаты центробанков коммерческим банкам составили: 0,64% ВВП в США (162 млрд долларов), 1,13% в зоне евро (152 млрд евро), 1,75% в Великобритании (39 млрд фунтов) (51).

Financial Times оценила, что американские банки получили 1 триллион долларов сверхприбыли за два с половиной года высоких ставок ФРС (52).

Крупные выигрышив рискованном бизнесе

Банки неплохо зарабатывают на инфляции. Они могут задерживать доходы от ставок от своих вкладчиков и получать деньги просто за то, что хранят резервы в центральном банке. Однако эти операции в ущерб клиентам и государству не лишены рисков.

Недавняя нестабильность в банковском секторе США это доказывает. Крах региональных банков – Silicon

История SVB – типичный пример (54). SVB в основном обслуживал технологические стартапы из Кремниевой долины. Стартапы – нетипичные клиенты: их депозиты очень крупные. А это важно, потому что государство (в лице FDIC) страхует только вклады до 250 000 долларов. В среднем по США около 50% банковских депозитов застрахованы. У SVB – только 7% (55), что делало банк крайне уязвимым, в случае если вкладчики решат забрать деньги (56).

Но у SVB была и другая критическая уязвимость. Банк вложил большую часть средств в ценные бумаги с фиксированным доходом, такие как казначейские облигации США. Эти бумаги – ликвидные, надежные и приносят фиксированный доход. Их обычно считают безопасным вложением. Средний банк инвестирует около 24% активов в такие инструменты. SVB вложил 55%.

Если они такие безопасные, в чем проблема? В том, что цена облигаций и процентные ставки движутся в противоположных направлениях. Проще говоря: когда ставки растут, стоимость уже выпущенных облигаций падает. Почему? Потому что новые облигации, выпущенные при высоких ставках, приносят больше дохода и становятся привлекательнее для инвесторов. Спрос на старые облигации падает – и с ним падает их цена и рыночная стоимость. Банк, держащий много таких бумаг, рискует: рост ставок снижает стоимость его активов.

Но это не проблема, если банк может ждать до погашения облигаций. У SVB такого шанса не было. Его вкладчики запаниковали и начали массово забирать деньги до того, как облигации достигли срока погашения. Чтобы вернуть деньги, SVB пришлось продавать облигации по текущей упавшей цене и нести убытки, которые стали настолько большими, что банк обанкротился (57). История SVB показывает: банки могут проиграть на росте ставок – но это скорее исключение, чем правило.

МВФ недавно провел исследование уязвимости банков и пришел к выводу: «Глобальная банковская система в целом остается устойчивой» (58). Другими словами, банки не выигрывают напрямую от инфляции, но некоторые из них (не все – как показал пример SVB) сильно выигрывают от мер по борьбе с ней.

Если банк распределяет между вкладчикам лишь малую часть дохода, он получает огромную маржу. Если государство платит проценты за резервы в центральном банке, банки зарабатывают, просто храня деньги, которые могли бы пустить в оборот.

Но все это лишь ошибки системы, а не ее особенности. Банки – косвенные победители, которые пользуются инфляцией, а иногда и злоупотребляют ею. Однако их прибыль зависит не от самой инфляции, а от политики центральных банков.

Анализ перераспределения доходов возвращает нас к главному вопросу: являются ли войны с инфляцией классовыми войнами? И обязательно ли это так? Короткий ответ: да, являются. Инфляция сильнее всего бьет по бедным, и при этом им почти не компенсируют потери, когда спадает.

Автоматическая реакция – повышение ставок – еще больше ухудшает жизнь малоимущих. Они платят больше по ипотеке, кредитам, аренде, в то время как покупательная способность их доходов падает.

В то же время инфляция помогает некоторым компаниям увеличить прибыль за счет потребителей. Они действительно выигрывают. А повышение ставок почти не влияет на этот механизм. Оно может только снизить инвестиции компаний, делая заем дороже. Но это, в свою очередь, может стать стимулом для фирм еще больше накапливать прибыль, а не вкладывать ее в развитие. Что в итоге ведет к росту безработицы – и снова бьет по бедным.

Наконец, от высоких ставок выигрывают те банки, которые скрывают доходы от вкладчиков и не подвержены процентным рискам. Да, более устойчивый банковский сектор – это хорошо. Прибыль помогает укреплять капитал. Но трудно понять, как раздача денег от государства банкам через центробанк помогает экономике справиться с высокими ценами.

Но должна ли война с инфляцией быть классовой? Ответ: нет. Как мы видели в главах 2 и 5, даже среди руководителей центральных банков есть серьезные сомнения в эффективности процентных ставок и тревога по поводу долгосрочного ущерба, который они наносят. Даже если считать, что «молот Волкера» работает, почему тяжесть борьбы с инфляцией должна ложиться на тех, кто меньше всего может ее вынести? Тем более что альтернативы существуют. Государство может выплачивать субсидии наиболее уязвимым, чтобы помочь с оплатой счетов. Можно ввести налоги на сверхприбыли, чтобы перераспределить часть выигрышей от инфляции тем, кто проиграл. Можно вводить ценовые ограничения – или договариваться о них с компаниями, если это делается разумно и с политической решимостью. Неверно утверждать, что альтернатив нет. Они есть. И их нужно воспринимать всерьез.

Заключение

Значит ли это, что мы столкнулись с инфляцией последний раз?

Остерегайтесь ложного знания. Оно опаснее, чем невежество (1).

Джордж Бернард Шоу

Так что же мы на самом деле знаем об инфляции

Мы надеемся, что вы, прочитав эту книгу, ответите «довольно много». В конце концов, мы проделали долгий путь. Но на всем его протяжении мы подчеркивали: наше понимание инфляции – что она собой представляет, как измеряется, как распространяется и как заканчивается – далеко от полноты. Один из главных тезисов этой книги: наши теории инфляции сыроваты, а «истории» о ней зачастую служат не столько научными объяснениями, сколько риторическими приемами, призванными переложить ее издержки на других.

Второй важный вывод: да, деньги играют роль в инфляции, но они редко бывают главной или единственной причиной.

Третий аргумент: инфляция – это не единое явление. Она ощущается по-разному в зависимости от класса, расы и географии. А попытки свести ее к одной цифре в виде индекса часто затушевывают, а не раскрывают ее истинную природу.

Но, пожалуй, самый важный вывод: «сценарий борьбы с ростом цен», унаследованный нами из 1970–1980-х, возможно, устарел. Если мы не смогли правильно понять инфляцию 2021–2025 годов из-за того, что неверно истолковали уроки прошлого, значит, в будущем нам нужно смотреть не на денежную массу и ожидания работников, а на сбои в поставках и рыночную концентрацию. А это, в свою очередь, означает, что, возможно, пора отложить «молот Волкера», чтобы эффективнее реагировать на те типы инфляции, с которыми мы будем сталкиваться.

Когда мы задаемся вопросом, вернется ли инфляция, нам нужно четко определить, по каким

Мы считаем, что да, ждет. Но сначала давайте рассмотрим вопрос, был ли всплеск инфляции 2021–2025 годов временным сбоем – или это новая норма.

Вы, вероятно, уже заметили, что мы не фанаты экономических прогнозов. Но это не значит, что нельзя сделать некоторые выводы о судьбе инфляции.

Итак, мы утверждаем: существуют веские аргументы как в пользу дефляционного, так и в пользу инфляционного сценария. Мы изложим и те и другие. Но сами мы считаем, что более вероятен инфляционный путь – и ниже объясним почему.

Дефляционное будущее?

Первая причина полагать, что будущее будет дефляционным, – это последние 25 дефляционных лет.

С конца 1980-х до 2021 года по крайней мере в странах ОЭСР инфляция была чем-то вроде страшилки из прошлого – ее вспоминали, чтобы пугать студентов, но в реальности не видели. А потом она вернулась. И если один из наших выводов заключается в том, что нынешний всплеск был вызван сбоями в поставках плюс некоторым завышением цен компаниями, то это говорит о тенденции к возврату к среднему уровню – к той низкой инфляции, которая была до кризиса.

А вот еще один вывод: будущее может быть дефляционным просто потому, что инфляция – это исключение, а не правило. И вот четыре причины, почему это так.

Во-первых, естественная тенденция капитализма, по крайней мере за последние полвека, – это дефляция, а не инфляция. Мы понимаем, что это звучит странно, ведь центральные банки и политики постоянно твердят о необходимости быть «настороже» перед угрозой инфляции. Вся наша система экономического управления построена вокруг институтов, призванных нас защищать от этого «реального и непосредственного» риска. Но на самом деле дефляция – нормальное состояние современного капитализма. А вот инфляция – нет.

Возьмем, например, цену автомобиля с течением времени. Представьте Volkswagen Golf GTI 1979 года. Его цена при запуске в Великобритании составляла 4 705 фунтов – около 9 536 долларов по курсу того времени. Это была отличная машина, но без подушек безопасности, ABS, Bluetooth, навигации и даже кондиционера. Современная версия GTI превосходит модель 1979 года во всем и стоит 29 880 долларов. Но если пересчитать цену старого автомобиля в ценах 2022 года, она составит 41 370 долларов.

Иными словами, новый GTI не просто качественно лучше – он значительно дешевле. Вы получаете больше за меньшие деньги. Почему? Потому что производители автомобилей конкурируют между собой – снижают цены, повышают качество. В 2022 году у GTI гораздо больше конкурентов, чем в 1978-м. Конкуренция и технологический прогресс означают, что мир склонен к дефляции, а не к инфляции.

Подумайте о резком падении цен на солнечные панели или на мобильные телефоны вне экосистемы Apple. Инфляция – это не постоянная угроза, от которой нужно беспрерывно защищаться.

Именно такая установка привела главу Европейского центрального банка Жан-Клода Трише к повышению ставок в 2011 году – в разгар дефляции, что ввергло еврозону в почти десятилетнюю рецессию. Это показывает: наши представления об инфляции могут быть столь же опасны, как и она сама.

Во-вторых, высокая инфляция – это исключение, потому что, если вы страдаете от серьезной инфляции, значит, у вас почти наверняка есть и другие, более глубокие проблемы, которые ее и вызывают (2).

Бывший министр экономики Аргентины Мартин Лусто рассказывает, как жил в условиях гиперинфляции 1990-х (3). Когда он был студентом, цены росли настолько быстро, что первым делом, заходя в пиццерию с друзьями, они договаривались с официантом: платить им до или после еды, потому что за несколько часов цена могла измениться.

Такая среда крайне дестабилизирует бизнес. Но, как мы уже видели в главе об Аргентине, это еще и сигнал: у страны есть проблемы гораздо серьезнее, чем сама инфляция.

В-третьих, если объяснение нынешней инфляции – сбои в поставках плюс завышение цен компаниями – хотя бы в основном верно, то такие изменения и реакции на них временны по своей природе. Более того, сама структура глобальной экономики работает против их повторения.

Мы почти забыли, что десятилетие после финансового кризиса 2008 года стало самым медленным восстановлением в истории США, а Европа потеряла целое десятилетие роста. Плохая дефляция – когда общий уровень экономической активности резко падает – была реальностью. А вот инфляции при этом не было и в помине.

Всего несколько лет назад экономисты, которые сегодня тревожатся о дефиците и управляемой стимулами инфляции, били тревогу по поводу «секулярной стагнации» (4). Идея заключалась в том, что нехватка инвестиционных возможностей, структурно низкие процентные ставки и зависимость от кредитных пузырей привели к стабильно низкому росту. Инфляция последних лет заставила нас об этом забыть. Но если мы вернемся к допандемийным трендам, мы вернемся и на путь низкого роста, слабых инвестиций и дефляции, а не инфляции.

Эти три фактора усиливаются еще одним, почти незаметным, но крайне важным: структура фирм в капитализме, особенно в США, изменилась (5).

Как пишет Герман Марк Шварц, она сместилась «от фордизма к франчайзингу». Шварц показывает: компании, которые обеспечивали высокий рост и высокие зарплаты в послевоенный период – вертикально интегрированные фирмы, нанимавшие много работников, способных через профсоюзы требовать свою долю от роста производительности, – были вытеснены совершенно другим типом фирм.

Сегодня на вершине глобальной корпоративной цепочки находятся компании, получающие огромную прибыль за счет монопольных или почти монопольных позиций, основанных на владении цифровыми платформами или узкоспециализированной интеллектуальной собственностью.

Такие фирмы получают колоссальные прибыли, но нанимают очень мало работников. Они мало инвестируют и в основном зарабатывают на подписках, комиссиях и замкнутых системах «железа» и программного обеспечения.

Возьмем Apple. Под ними – ключевые поставщики. Например, Corning, которая производит стекло для iPhone. Они нанимают больше людей и платят достойные зарплаты, но их возможности для инвестиций ограничены тем, что у остальной экономики внизу почти нет денег. Почему? Потому что ниже них – подавляющее большинство компаний, которые почти не получают прибыли и платят низкие зарплаты. Такая экономическая структура создает давление на спрос, ограничивая инвестиции у более прибыльных фирм. В ответ мы получаем распространение франчайзинговых моделей по всей цепочке, где единственный реальный источник прибыли – снижение издержек на рабочую силу.

Вспомните последний отель, в котором вы останавливались. Заметили ли вы, что уборщики – не штатные

Инфляционное будущее?

Но даже если инфляция – редкое явление в истории, и прошлое было скорее дефляционным, это еще не означает, что «все скоро закончится» и можно закрыть эту книгу, забыв о проблемах.

Хотя к любому заявлению из серии «на этот раз все по-другому» всегда нужно относиться с осторожностью, мы считаем возможным – даже вероятным, что на этот раз действительно может быть иначе. Возможно, нынешняя инфляция 2021–2025 годов – не временный сбой, а новая норма, несмотря на все убедительные доводы в пользу дефляции, которые мы только что привели. Инфляция не придет в виде бесконечно ускоряющейся спирали «зарплаты – цены». Но она может проявиться как более высокий и нестабильный базовый уровень издержек для всех экономик.

Если взглянуть на долгосрочную динамику инфляции в развитых странах, можно сразу заметить: цены стали стабильнее, чем раньше. Одно из доказательств – данные Банка Англии, охватывающие период с 1200 года н. э. На этом графике видно, что в XX веке колебания инфляции и дефляции стали менее резкими.

Интересно, что, несмотря на все доводы в пользу дефляционного периода, последние несколько десятилетий были скорее инфляционными, чем дефляционными – по крайней мере, если смотреть на индекс потребительских цен Великобритании.

Чтобы понять, почему так может быть, полезно рассматривать капиталистические экономики как системы, в которых в определенные исторические периоды действуют конкретные макроэкономические режимы (6). То есть определенные наборы институтов и идей, своего рода «железо и программное обеспечение» капитализма, которые функционируют в конкретные эпохи и со временем сами подрывают свою устойчивость (7).

Рис. 7.1. Инфляция в Великобритании на протяжении времени

Источник: собственная разработка авторов на основе данных Банка Англии, полученных из FRED, Федеральный резервный банк Сент-Луиса.

Примечание: инфляция потребительских цен в Великобритании, в процентах, годовая частота, без сезонной корректировки.

Если посмотреть на период с 1945 по 1980 год, то капиталистические экономики обычно ставили полную занятость во главу экономической политики. Для этого использовались различные инструменты: контроль над внутренними финансовыми рынками, ограничение международного движения капитала, поддержка роста профсоюзов, – все это ради того, чтобы заставить бизнес делиться приростом производительности с работниками через рост зарплат. Чтобы система работала и приносила прибыль, предприятиям приходилось инвестировать в повышение производительности.

Однако у этого подхода была проблема: в долгосрочной перспективе он повышал долю труда в ВВП и снижал долю капитала, одновременно разгоняя инфляцию. Это и являлось, по нашему мнению (и как мы описали в предыдущих главах), сутью инфляционного кризиса 1970-х годов. В ответ капитал реагировал, отказавшись от этих институтов и продвинув новый набор политических и экономических идей, который мы знаем как неолиберализм (8).

Такой режим доминировал с 1980 по 2008 год, а его смена изменила «железо» капитализма: управление экономикой перешло к независимым центральным банкам, а локальные экономики были открыты для глобальной интеграции, особенно с Китаем (9).

Эти изменения «выкачали» инфляцию из экономик: миллионы работников с низким уровнем оплаты труда вошли в глобальные цепочки поставок, и доля капитала в западных странах восстановилась.

Но и этот режим оказался нестабильным в своей основе. Порожденное им неравенство в доходах и богатстве маскировалось за счет огромных объемов частного кредита, который в итоге «лопнул» в финансовом кризисе 2008 года. Чтобы стабилизировать систему, потребовались массовые вливания со стороны центральных банков. На этот раз смены режима не произошло, но инструменты, использованные для поддержания системы, – нулевые ставки и масштабные покупки активов, еще больше усилили неравенство и, как следствие, политическую поляризацию (10).

К 2021 году сочетание пандемии COVID–19, популизма и обострения геополитики между Китаем и США дало толчок новому сдвигу, который устраняет многие дефляционные эффекты неолиберальной эпохи и может вернуть инфляцию как постоянную черту нашей экономической жизни. Этот переход обусловлен тремя главными факторами.

Первый – изменение климата. Поколениями мы считали, что можем бесконечно брать у природы и сбрасывать в нее отходы, не думая о последствиях. На языке экономики – внешние издержки капитализма полностью поглощались природой. Но теперь мы знаем: это больше не работает. И с каждым годом данный факт становится все очевиднее. В мире, где углерод, метан, подкисление океанов и экстремальная жара удорожают воду, еду и жилье, это неизбежно проявится в более высоком базовом уровне издержек.

Максимилиан Котц из Потсдамского института исследований климатических последствий и его коллеги из Европейского центрального банка провели первые системные оценки того, как изменение климата повлияет на инфляцию через рынки сельского хозяйства. Результаты тревожные. При прогнозируемом росте температуры к 2035 году инфляция на продукты вырастет на 0,92–3,23% в год, общая инфляция (в которую входит и повышение стоимости еды) – на 0,32–1,18% в год (11). Сложите эти цифры за десятилетие – и вы увидите, что речь идет не просто о росте цен на продукты, а о структурной проблеме нехватки продовольствия во многих экономиках. Недавние и устойчивые засухи и неурожаи в Европе – лишь начало.

Второй – новая геополитика 2020-х. По мере того как развитые страны деглобализуются из-за растущего соперничества между США и Китаем и одновременно пытаются реиндустриализироваться, чтобы занять нишу в «зеленых» технологиях и адаптации к климату, стоимость местного производства будет расти, а цена на его продукцию – падать, потому что избыток предложения не найдет покупателей за защитными торговыми барьерами. Последний пример – паника по поводу экспорта электромобилей из Китая.

Все это – предвестники более широкой проблемы: каждая страна хочет быть экспортером, но никто не хочет быть импортером.

Кроме того, стоимость критически важных минералов, необходимых для реиндустриализации, будет только расти при отсутствии прорывов в технологиях. А эти ресурсы сосредоточены в регионах с наибольшей геополитической напряженностью. Глобализация, по сути, означала перемещение части западного производства в Китай, чтобы использовать дешевую рабочую силу.

Этот 30-летний период был внутренне дефляционным. Эпоха, в которой можно было надежно строить производство в Китае, похоже, подходит к концу. Соответственно, дефляционное давление, вызванное включением Китая в мировую экономику, тоже исчезает (12).

Добавьте к этому мир, который полностью зависит от ископаемого топлива, но не имеет достаточных местных запасов из-за новых геополитических реалий – и вы получите еще одну причину климатического и геополитического давления, которое будет проявляться как инфляция.

Третий – новые демографические реалии богатых стран. Проще говоря: мы все стареем (13). Беби-бумеры массово покидают рынок труда, а молодых работников не хватает (14). Подсчитано,

Эмпирические данные показывают: если слишком много людей либо слишком молоды, либо слишком стары для работы – и рабочая сила при этом сокращается – возникает инфляционное давление.

Помимо долгосрочных последствий демографии, пандемия COVID–19 вызвала резкое падение доли экономически активного населения в начале десятилетия, одновременно с тем как вопросы иммиграции стали крайне политизированными во многих странах. С тех пор активность работников постепенно восстановилось, и, как мы уже отмечали, несмотря на рост процентных ставок, занятость в США с 2022 года продолжает расти, а не падать – а это значит, что работодателям по-прежнему трудно находить сотрудников. Инфляция сильно подорвала реальные (с учетом инфляции) зарплаты, но и они сейчас вернулись к докризисному уровню.

Все это говорит нам о том, что инфляция, возможно, уже заложена в основу нового макроэкономического режима. У нас может и не быть для него подходящего названия, но мы явно вступаем в мир, сильно отличающийся от того, к которому привыкли – мира относительно стабильных цен.

Зеленый переход – несмотря на его медленные темпы и недавние откаты, изменяющаяся роль Китая в мировой экономике, новая геополитика производства, старение населения в западных странах (и в некоторых восточных) – все это формирует новую макроэкономику.

Как однажды заметил знаменитый бейсболист Йоги Берра: «Прогнозировать сложно, особенно будущее». Ты не можешь толком описать, как что-то работает, если до сих пор этого не видел.

Есть веские основания полагать, что будущее может быть как дефляционным, так и инфляционным (маловероятно, что мы столкнемся с гиперинфляцией). Наше ощущение: вероятность того, что мы будем чаще сталкиваться с инфляцией, довольно высока. И мы надеемся, что эта книга дала вам инструменты, чтобы понимать, кто будет выигрывать, проигрывать, использовать инфляцию и злоупотреблять ею в этом новом мире.

Предупреждающая история и сюрприз со стороны предложения

Мы завершаем книгу предупреждением и обнадеживающим наблюдением.

Начнем с предостережения, которое возвращает нас к 1970-м годам – в последний раз (15). Философ Брайан Барри, оглядываясь на инфляцию 1970-х, писал: «Ортодоксальная интерпретация экономики благосостояния испытывает серьезные трудности, пытаясь найти какие-либо потери от инфляции, сопоставимые с теми, что обычно ей приписывают» (16).

На самом деле, небольшая инфляция может помочь сгладить социальное напряжение. В Швеции, например, иногда намеренно позволяли номинальным зарплатам расти быстрее производительности, чтобы создать у работников иллюзию роста доходов (17). На деле реальные зарплаты (с учетом инфляции) все равно отставали от производительности, что повышало прибыльность компаний, но при этом сохраняло социальное спокойствие.

Так уж ли это плохо – по крайней мере в том контексте? (18) Кажется, нет. Тогда почему такая паника вокруг инфляции? Возможно, потому, что она всегда касалась не только экономики, но еще и морали и аморальности.

Как мы говорили в одной из глав, в 1970-х экономисты вроде Милтона Фридмана и Джеймса Бьюкенена критиковали ценовые ограничения и растущую роль государства. Они также были обеспокоены инфляцией, но не только из-за экономического ущерба. Для них инфляция разрушает ожидания и порождает неопределенность; усиливает чувство несправедливости и отчуждения; провоцирует усиленное потребление из-за сужения горизонта планирования (19).

Фридман настаивал: «Когда появляется инфляция, "благоразумное" поведение становится безрассудным, а "безрассудное" – благоразумным» (20). Общество поляризуется, одна группа противопоставляется другой. Растет политическая нестабильность. Способность правительства управлять падает и в то же время растет спрос на решительные действия.

Если учесть, что средняя инфляция в странах ОЭСР в 1970-х составляла 10% в год, такие морализаторские настроения показывают: наши страхи перед инфляцией связаны не столько с ее экономическими издержками, сколько с поведением, которое она будто бы оправдывает. Но ведь эти издержки тоже важны.

Как мы уже отмечали, инфляция действует как налог – и на будущую прибыль, и на текущее потребление. Если вы инвестор с горизонтом планирования в пять лет и ожидаемая доходность вашего вложения составляет 5%, то при росте инфляции до 10% ваши издержки по заимствованию резко вырастут, а ожидаемая прибыль рухнет.

Именно поэтому инфляция уничтожает инвестиции.

В условиях инфляции индивидуальное инвестирование нерационально, потому что она стирает ожидаемую доходность. Но если вся инвестиционная сфера мыслит таким образом, это приводит к коллективной катастрофе: общий обвал инвестиций и, как следствие, рецессия – та самая, которую каждый пытался избежать. К тому же, если работники организованы и могут добиваться повышения зарплат, давление на прибыль компаний усиливается еще больше.

Все это частично объясняет, почему в прошлом, когда профсоюзы были сильны, экономисты, ориентированные на капитал, так резко осуждали инфляцию. И почему мы до сих пор боимся «спирали зарплаты – цены», которой на самом деле нет.

Такие комментаторы видят в инфляции признак социального упадка, а не просто экономическую или распределительную проблему. Но на самом деле все не так. Тем не менее эта история очень живуча. Она заставляет нас воспринимать инфляцию как угрозу высшего порядка, что как раз и нужно тем, у кого есть активы, подверженные риску. Истории об инфляции перекладывают ее издержки на других, ставят под сомнение мораль тех, кто ее допускает, и укрепляют позиции тех, кто больше всего теряет.

Надежда, впрочем, есть. И она связана с Данией.

Если вы там бывали или читали о стране, вы знаете: Дания – один из лидеров по декарбонизации и одна из стран с минимальным классовым неравенством (21). Во время пандемии она оказалась в числе стран с самой высокой инфляцией, которая достигла пика в 10% в середине 2022 года, но уже в апреле 2024-го упала ниже 1%.

Как им это удалось? Частично – благодаря велосипедам.

Когда в 1974 и 1979 годах случились нефтяные кризисы, Дания ответила на них массовым переходом на велосипеды. Это сопровождалось очень высокими налогами на автомобили – в результате страна стала одной из самых велоориентированных в развитом мире. К этому добавились масштабные инвестиции в возобновляемую энергетику. В итоге мы видим пример общества, которое сознательно изменило свою модель энергопотребления, чтобы стать устойчивее к инфляционным потрясениям.

Это не просто хорошо, а умно. Мы видим, что инфляцию не обязательно просто терпеть – даже если она станет более частым явлением. Лучший способ справиться с шоком спроса или предложения – это изменить структуру предложения в экономике и адаптироваться к нему.

Звучит сложно, но, как показали датчане, иногда это не так уж и трудно. Нужны только воображение и признание

Куда дальше?

Если мы посмотрим на мир не как на набор изолированных экономик с «перегретыми» рынками труда, а как на тесно связанные, глубоко интегрированные системы, страдающие от одних и тех же уязвимостей из-за резких изменений предложения, то сможем сделать несколько выводов.

Первый: нам нужен новый сценарий борьбы с инфляцией. Важно изучить уроки нынешней инфляции самостоятельно, а не через призму 1970-х годов, постоянно оглядываясь.

Мы продемонстрировали, почему тот период неправильно понимают и почему извлеченные из него уроки неуместны. Если нынешний период показал, что инфляцию запускают глобальные факторы, а ее устойчивость во многом объясняется поведением компаний, то мы должны усвоить этот урок – и действовать. Это не призыв к ценовому контролю, а призыв к «многоцелевому подходу» – как у швейцарского ножа – в борьбе с инфляцией, вызванной сбоями в поставках. Стратегические запасы, налоги на сверхприбыли, да, и даже контроль – все это нужно рассматривать без предубеждений.

Второй: если мы сможем это сделать, возможно, мы перепишем и наши истории об инфляции. В будущем, если мы правы насчет сокращения населения и ограничительной иммиграционной политики, которые ведут к нехватке работников трудоспособного возраста, то рынок труда может снова стать центральным элементом объяснения инфляции – но уже по причинам совсем иным, чем традиционная спираль «зарплаты – цены».

Сейчас становится ясно: чрезмерные расходы больше нельзя считать главной причиной инфляции. Их можно понизить до уровня одного из возможных «виновников», но не единственного.

Однако по мере того как климатические кризисы становятся все сильнее и начинают мешать сельскому хозяйству и работе, правительства окажутся под огромным давлением. Им придется тратить больше денег на адаптацию к климату – и делать это с большим опозданием и гораздо дороже, чем следовало бы. Поэтому было бы ошибкой игнорировать государственные расходы как будущий источник инфляции, даже если они будут реакцией на экологические катастрофы.

Что касается компаний – главных двигателей инфляции, то если тенденция к концентрации рынков продолжится и все меньше фирм будут производить все больше товаров, глупо ожидать, что эти компании не будут защищать свою прибыль. Наоборот, они будут использовать любую возможность, чтобы не только сохранить, но и увеличить свои наценки.

Третий важный момент: каким бы ни стал в итоге новый макроэкономический порядок, он кардинально повлияет на будущую инфляцию.

Наиболее вероятен сценарий с неонационалистическим режимом, живущим за защитными тарифными стенами. Возврат к дефляционной эпохе высокой глобализации – это уже не вариант.

Такие режимы будут скептически относиться к «экспертам» и технократическому управлению. Все это ставит под удар независимые центральные банки и масштабные международные проекты вроде «Европейского зеленого курса».

Хотя левые и центристские силы временно сдерживают этот сдвиг, недавнее движение вправо в политике Европы – и, возможно, в США в ноябре 2024 года – может замедлить климатические инициативы и, как следствие, усугубить экологические и экономические кризисы.

Популистская экономика, если у нее есть программа, выглядит как: дешевые кредиты + высокие пошлины + поддержка национальных компаний. Трудно представить, чтобы такая модель не вела к росту цен.

Четвертый вопрос: способны ли наши текущие антиинфляционные институты – в первую очередь центральные банки – справиться с тем, что их ждет впереди? Смогут ли они сохранить независимость и повышать ставки, когда это нужно, несмотря на давление популистских правительств? Или инфляция 2020-х уже показала, что эти институты и их стратегии себя исчерпали? Мы считаем, что да – показала. Но что это значит для будущей политики, пока неясно.

Одно понятно точно: с инфляцией нам еще предстоит жить.

В заключение запомните две вещи.

Первая: в мире, где существует инфляция, если вы сами не используете ее в свою пользу – будут использовать вас. Без исключений.

Вторая: инфляция не делает всех проигравшими. Несмотря на то, что вам говорят другие, некоторые все же выигрывают.

Благодарности

Мы хотим выразить благодарность за поддержку, прежде всего, издательству Norton, а также нашему редактору Мерри Сун и корректору Джейн Каволине. Создание книги – это не только ее написание, но и огромная работа множества людей.

Мы также благодарим людей, которые прочитали рукопись и, внося свои замечания, значительно улучшили ее, а нас – спасли от собственных ошибок: Дэнни Бланшфлауэра, Дэвида Лебоу, Эрика Лонергана, Алан Макинтайр, Оддни Хельгадоттир, Бретта Кристоферса, Алекса Смита, Дэна Дрисколла и Марка Вейла. Лучшие части этой книги несут на себе ваш отпечаток.

Кроме того, благодарим Ниельса-Якоба Хансена, Фредерика Г. Тоскани, Цзин Чжоу, Фредерика Боссе, Фиореллу Де Фиоре, Дени Изен, Альберта Пьеррес-Техаду и Дэниела Риса за то, что поделились с нами данными своих исследований, а также всех авторов, опубликовавших свои данные, – это позволило нам воспроизвести некоторые графики в этой книге.

Все оставшиеся неточности и ошибки – исключительно наша ответственность.

Источники

Введение. Почему нам стоит пересмотреть свои взгляды на инфляцию

Adam Grant, adamgrant.net, https://adamgrant.net/book/think-again/#:~:text=In%20our%20daily%20lives%2C%20too,than%20an%20opportunity%20to%20learn.

Robert Skidelsky and Nicolò Fraccaroli, Austerity vs Stimulus: The Political Future of Economic Recovery (Cham, Switzerland: Palgrave Macmillan, 2017); Mark Blyth, Austerity: The History of a Dangerous Idea (New York: Oxford University Press, 2015).

Ceyda Oner, “Inflation: Prices on the Rise”, IMF Finance & Development, https://www.imf.org/en/Publications/fandd/issues/Series/Back-to-Basics/Inflation.

Jordan Weissmann, “Why Larry Summers Thinks We Need Massive Unemployment to Beat Inflation”, Slate, July 7, 2022, https://slate.com/business/2022/07/larry-summers-massive-unemployment-fed-inflation.html.

Jean Claude Trichet, “Stimulate No More: Now Is the Time to Tighten”, Financial Times, July 22, 2010, https://www/.com/content/1b3ae97e-95c6-11df-b5ad-00144feab49a.

S. Cecchetti, M. Feroli, P. Hooper, F. Mishkin and K. Schoenholtz, “DP18068 Managing Disinflations”, CEPR Discussion Paper No. 18068 (Paris & London: CEPR Press, 2023), https://cepr.org/publications/dp18068.

David Byrne, “Twistin' in the Wind” on Uh Oh, LuakaBop/Warner Bros., 1992.

Milton Friedman, quoted in “The Real Story Behind Inflation”, Heritage Foundation, 1994, https://www.heritage.org/budget-and-spending/heritage-explains/the-real-story-behind-inflation.

Lina el-Jahel, R. Macculloch, and H. Shafiee, “How Does Monetary Policy Affect Welfare? Some New Estimates Using Data on Life Evaluation and Emotional Well-Being”, Journal of Money, Credit and Banking 55, no. 8 (2022): 2001–2025, https://doi.org/10.1111/jmcb.13000; and David G. Blanchflower et al., “The Happiness Trade-Off Between Unemployment and Inflation”, Journal of Money, Credit and Banking 46, no. S2 (October 2014): 117–41, https://doi.org/10.1111/jmcb.12154.

Это так называемый «парадокс бережливости», о котором говорил британский экономист Джон Мейнард Кейнс – основатель макроэкономики.

Aramco Media & Executive Communications Department, “Aramco Announces Record Full-Year 2022 Results”, Aramco, March

Julian Jacobs, “An Unequal Embrace of Digitization May Contribute to Recession Risk”, Brookings, Commentary, July 26, 2022, https://www.brookings.edu/articles/an-unequal-embrace-of-digitalization-may-contribute-to-recession-risk/.

Sabrina Valle, “Exxon Beats Estimates, Ends 2023 with a $36 Billion Profit,” Reuters, February 2, 2024, https://www.reuters.com/business/energy/exxon-beats-estimates-ends-2023-with-36-billion-profit-2024-02-02/.

Глава 1. Пять неочевидных истин об инфляции

George Bernard Shaw, Man and Superman (New York: Penguin Classics, 2000).

“Switzerland Inflation Rate”, Trading Economics: https://tradingeconomics.com/switzerland/inflation-cpi.

Данные за 2021 год. Источник: Всемирный банк и журнал The Economist.

Мы не раз будем говорить о разнице между номинальными и реальными величинами. Основная идея заключается в том, что ваша «реальная» зарплата – это ваш доход за вычетом влияния инфляции. Предположим, у вас изначально зарплата 50 тысяч долларов. Если и зарплата, и цены на товары вырастут на 10%, вам начнут платить 55 тысяч. Но ваша покупательная способность при этом не изменится – вы по-прежнему можете купить столько же. Номинально сумма увеличилась, но в реальном выражении, это как если бы вам снизили зарплату.

Именно поэтому во время предвыборной кампании Байдена (пока она не завершилась) возникла странная ситуация: официальные данные показывали хорошую динамику, но люди все равно чувствовали себя плохо и считали, что дела обстоят хуже, чем раньше.

Fabio Panetta, “Patient Monetary Policy Amid a Rocky Recovery”, speech at Sciences Po, Paris, November 24, 2021, https://www.ecb.europa.eu/press/key/date/2021/html/ecb.sp211124~a0bb243dfe.en.html.

У этой точки зрения есть и критики. Некоторые эксперты утверждают: лучше вообще не допускать роста цен, потому что даже небольшая инфляция может со временем серьезно подорвать покупательную способность людей.

Правда ли они так поступают, сказать сложно, ведь исследования проводятся достаточно редко. При этом идея о том, что инфляция начинается с ожиданий, остается ключевой в большинстве объяснений ее возникновения. Как мы увидим далее, доказательств того, что такие модели отражают нашу реальность, совсем немного. B. Rudd, “Why Do We Think That Inflation Expectations Matter for Inflation (And Should We?)”, Finance and Economics Discussion Paper Series 2021–062, Divisions of Statistics and Monetary Affairs, Federal Reserve Board, Washington, DC, 2021, https://doi.org/10.17016/FEDS.2021.062.

European Trades Union Institute, “ECB Must Accept There Is No Wage-Price Spiral”, April 11, 2024, https://www.etuc.org/en/pressrelease/ecb-must-accept-there-no-wage-price-spiral.

What Is Inflation and How Does the Federal Reserve Evaluate Changes in the Rate of Inflation?”, Board of Governors of the Federal Reserve System, last modified September 9, 2016, https://www.federalreserve.gov/faqs/economy_14419.html

Andrew Foran, “PCE vs. CPI: What's the Difference and Why It Matters Right Now”, TD Economy, October 27, 2022, https://economics.td.com/us-cpi-pce.

“What Is Inflation and How Does the Federal Reserve Evaluate Changes in the Rate of Inflation?”

Nasiha Salwati and David Wessel, “How Does the Government Measure Inflation?”, Brookings, June 28, 2021, https://www.brookings.edu/articles/how-does-the-government-measure-inflation/.

“Measuring Inflation – The Harmonised Index of Consumer Prices (HICP)”, European Central Bank, last modified May 17, 2024,

https://www.ecb.europa.eu/stats/macroeconomic_and_sectoral/hicp/html/index.en.html

“Consumer Price Inflation Basket of Goods and Services: 2023”, Office for National Statistics (ONS) news release, March 13, 2023,

https://www.ons.gov.uk/economy/inflationandpriceindices/articles/ukconsumerpriceinflationbasketofgoodsandservices/2023.

16. “What Is Inflation?”, Bank of England, last modified November 4, 2022, https://www.bankofengland.co.uk/explainers/what-is-inflation.

17. “What Is Inflation?”, European Central Bank, last modified June 11 2024,

https://www.ecb.europa.eu/ecb-and-you/explainers/tell-me-more/html/what_is_inflation.en.html.

Конечно, в жизни никто так не поступает – это, скорее, теоретическое допущение.

В США индекс потребительских цен рассчитывает Бюро трудовой статистики. Они используют показатель под названием «Индекс потребительских цен для всех городских потребителей» (CPI-U). В Европе основным показателем является Гармонизированный индекс потребительских цен (HICP). «Гармонизированный» означает, что все страны Евросоюза используют одинаковые правила для его расчета. Благодаря этому инфляцию в Германии, Франции, Италии и других странах можно сравнивать между собой, так как параметры едины.

Мы говорим о годовой инфляции, когда смотрим, как изменился индекс потребительских цен (CPI) за год – например, сравниваем июнь 2022 года с июнем 2021-го. А если мы сравниваем один месяц с предыдущим – например, май и июнь 2022-го, – то это месячная инфляция. Также можно сравнивать один и тот же месяц в разные годы – как раз так мы учитываем сезонные колебания, например, рост цен перед праздниками или снижение в период распродаж.

Consumer Price Index for All Urban Consumers, FRED:

https://fred.stlouisfed.org/graph/?g=rocU, and Eurostat:

https://ec.europa.eu/eurostat/statistics-explained/index.php?title=File: Euro_area_annual_inflation_and_its_main_components,_2022,_July_2021_and_February_2022–July_2022.png.

22. Примером может служить подход Европейского центрального банка к измерению инфляции. Его показатель HICPX исключает из расчета цены на путешествия, а также на одежду и обувь. Derry O'Brien and Christiane Nickel, “The ECB's Measures of Underlying Inflation for the Euro Area”, VoxEU Column, Center for Economic Policy Research, November 20, 2018, https://cepr.org/voxeu/columns/ecbs-measures-underlying-inflation-euro-area.

23. M. Ehrmann, G. Ferrucci, M. Lenza, and D. O'Brien, “Measures of Underlying Inflation for the Euro Area”, ECB Economic Bulletin 4, April 2018,

https://www.ecb.europa.eu/pub/economic-bulletin/articles/2018/html/ecb.ebart201804_03.en.html#toc8.

Но вас куда больше волнует эффект, который она оказывает на инвестиции. Подробнее – дальше.

Marvin Perez, “Avocado Prices Surge to a 24–Year High”, Bloomberg.com, March 29, 2022, https://www.bloomberg.com/news/articles/2022-03-29/avocado-price-rallies-to-24-year-high-liing-guacamole-costs#xj4y7vzkg.

Adam Tooze, “Chartbook #42–The Great Inflation Debate”, Chartbook, October 5, 2021, https://adamtooze.substack.com/p/chartbook-42-the-great-inflation.

https://www.weforum.org/agenda/2023/02/charted-heres-how-us-goods-and-services-have-changed-in-price-since-2000/.

Benjamin Bakkum, “Prices – > An Uncertain Future”, Macro Chronicles, May 20, 2021, https://www.macrochronicles.com/blog/prices-an-uncertain-future/.

Mike Konczal, J. W. Mason, and Lauren Melodia, “The Illusion of Inflation: Why This Spring's Numbers Will Look Artificially High”, Roosevelt Institute, April 8, 2021, https://rooseveltinstitute.org/2021/04/08/the-illusion-of-inflation-why-this-springs-numbers-will-look-artificially-high/.

Alberto Cavallo, “Inflation with Covid Consumption Baskets”, IMF Economic Review. prepublished online August 31, 2023,

https://www.nber.org/system/files/working_papers/w27352/w27352.pdf.

Francesco Grigoli and Evgenia Pugacheva “COVID–19 Inflation Weights in the UK and Germany”, Journal of Macroeconomics 79 (March 2024): 103543

For Germany and the United Kingdom see: Francesco Grigoli and Evgenia Pugacheva, “COVID–19 Inflation Weights in the UK and Germany”, Journal of Macroeconomics 79 (March 2024): 103543. For the United States see: Alberto Cavallo, “Inflation with Covid Consumption Baskets”, IMF Economic Review 72 (2024), 902–17.

Tooze, “Chartbook #42 – The Great Inflation Debate”.

Благодарим Эрика Лонергана.

Если только вы не находитесь в США и не имеете ипотеку с фиксированной ставкой на 30 лет. Пока вы не продаете дом, повышение процентных ставок вам не страшно.

Jared Bernstein, Ernie Tedeschi, and Sarah Robinson, “Housing Prices and Inflation,” White House Council of Economic Advisers, blog:

https://www.whitehouse.gov/cea/written-materials/2021/09/09/housing-prices-and-Inflation/.

Christopher D. Cotton, “A Faster Convergence of Shelter Prices and Market Rent: Implications for Inflation”, Federal Reserve Bank of Boston, Current Policy Perspectives, June 17, 2024:

https://www.bostonfed.org/publications/current-policy-perspectives/2024/ a-faster-convergence-of-shelter-prices-and-market-rent-implications-for-inflation.aspx#:~:text=Given%20that%20shelter%20comprises%2036.1,PCE%2C%20respectively%2C%20from%20June%202024.

Но тогда почему автомобили и другие долговременные товары включаются в индекс потребительских цен? Автомобили стоят дорого, и мы покупаем их не так часто. Получается, что их приобретение можно рассматривать скорее как инвестицию, чем как потребление. Разница между жильем и автомобилями заключается в том, что жилье

Alexander Conner, Sophia Campbell, Louise Sheiner, and David Wessel, “How Does the Consumer Price Index Account for the Cost of Housing?”, Brookings, January 31, 2024, https://www.brookings.edu/blog/up-front/2022/05/18/how-does-the-consumer-price-index-account-for-the-cost-of-housing/. Следует отметить, что эксперты до сих пор спорят, как лучше всего учитывать жилье в индексе потребительских цен. Например, в недавнем исследовании Национальной академии наук метод эквивалентной арендной платы по-прежнему рассматривается как основной подход к оценке стоимости жилищных услуг для собственного жилья. National Academy of Sciences, Engineering, and Medicine, “Modernizing the Consumer Price Index for the 21st Century”, Washington DC: The National Academy Press, 2022. https://doi.org/10.17226/26485.

Bernstein, Tedeschi, and Robinson, “Housing Prices and Inflation”.

“Why Don't Rising House Prices Count Towards Inflation?”, The Economist, July 29, 2021, https://www.economist.com/the-economist-explains/2021/07/29/why-dont-rising-house-prices-count-towards-inflation.

Bernstein, Tedeschi, and Robinson, “Housing Prices and Inflation”.

Данные о ценах на жилье основаны на индексе Case-Shiller, приведенном Советом экономических консультантов Белого дома (CEA). Инфляция рассчитана по индексу потребительских цен для городских потребителей (CPI-U) на основе данных Бюро статистики труда (BLS).

Но помните: «инфляция цен на жилье» – это не инфляция в экономическом смысле. Это рост цен на один конкретный актив.

Tyler Powell and David Wessel, “Why Is the New Zealand Government Telling Its Central Bank to Focus on Rising House Prices?”, Brookings, April 2, 2021,

<https://www.brookings.edu/blog/up-front/2021/04/02/why-is-the-new-zealand-government-telling-its central-bank-to-focus-on-rising-house-prices/>.

Jayden Fennell, “Revealed – How Much NZ Housing Values Fell in 2022”, NZ Adviser, January 6, 2023, https://www.mpamag.com/nz/news/general/revealed-how-much-nz-housing-values-fell-in-2022/431922.

“ECB's Governing Council Approves Its New Monetary Policy Strategy”, European Central Bank, press release, July 8,2021,

https://www.ecb.europa.eu/press/pr/date/2021/html/ecb.pr210708~dc78cc4b0d.en.html.

Stanislas Jourdan, “It Is Time to Include Housing Prices into the ECB's Inflation Index”, Positive Money Europe, January 16, 2020,

https://www.positivemoney.eu/2020/01/housing-prices-inflation-index/.

Daniel Gros, “Persistent Low Inflation in the Euro Area: Mismeasurement Rather than a Cause for Concern?” CEPS – Monetary Dialogue, February 2018, https://www.europarl.europa.eu/RegData/etudes/IDAN/2018/614214/IPOL_IDA(2018)614214_EN.pdf.

Банк Англии ориентируется на индекс потребительских цен (CPI), рассчитываемый Британским офисом национальной статистики (ONS). Однако ONS также рассчитывает индекс CPIH, в который включаются расходы владельцев жилья, в том числе условная стоимость проживания в собственном доме. В июле 2022 года индекс CPI составлял 10,1%, тогда как индекс CPIH – 8,8%. “Consumer Price Inflation, UK: July 2022”, Office for National Statistics (ONS) news release, August 17, 2022,

https://www.ons.gov.uk/economy/inflationandpriceindices/bulletins/consumerpriceinflation/july2022.

Точное название – индекс потребительских цен с последовательной корректировкой для всех городских потребителей, или C-CPI-U.

Michael Ng and David Wessel, “The Hutchins Center Explains: The Chained CPI”, Brookings, updated June 9, 2023,

https://www.brookings.edu/blog/up-front/2017/12/07/the-hutchins-center-explains-the-chained-cpi/.

Salwati and Wessel, “How Does the Government Measure Inflation?”

Bank of England, “Official Bank Rate History”, accessed May 28, 2023,

https://www.bankofengland.co.uk/boeapps/database/Bank-Rate.asp.

Mark Tran, “Brown Confirms Inflation Target Change”, The Guardian, December 10, 2003, https://www.theguardian.com/uk/2003/dec/10/budget2004.budget3.

Martin Arnold, “ECB 'Cannot Ignore' House Price Surge in Inflation Assessment, Says Executive”, Financial Times, February 15, 2022,

https://www.com/content/d874327c-ce79-4772-b63f-b8f56e30be8d.

Глава 2. Почему в ответ на инфляцию мы выбираем те или иные меры?

Интервью в Der Spiegel, June 20, 2005.

В то время Европейского центрального банка еще не существовало, и процентные ставки в Европе устанавливались независимо каждым национальным центральным банком.

Bank for International Settlements, Central Bank Policy Rates database,

https://data.bis.org/topics/CBPOL.

По состоянию на май 2024 года уровень безработицы в США составляет 4%. Это значительно ниже пика – 14,9% в апреле 2020 года, вызванного пандемией. Когда Федеральная резервная система начала повышать ставки в марте 2021 года, уровень безработицы уже снизился до 6,1% и продолжал падать, достигнув 3,6% в марте 2022 года. Рост безработицы начался в апреле 2023 года, когда она составляла 3,4% и с тех пор медленно увеличивалась до текущих 4% в мае 2024 года. US Bureau of Labor Statistics taken from “United States Unemployment Rate”, Trading Economics,

https://tradingeconomics.com/united-states/unemployment-rate#:~:text=June%20of%202024.,Unemployment%20Rate%20in%20the%20United%20States%20increased%20to%204%20percent,macro%20models%20and%20analysts%20expectations.

Jessica Smialek, “Is American Beholding Immaculate Disinflation?” New York Times, November 17, 2023, https://www.nytimes.com/interactive/2023/11/17/business/what-is-immaculate-disinflation.html; and Jeffrey Frankel, “Does the Fed Deserve Credit for the Disinflation?” Belfer Centre, Views on the Economy and the World blog post, November 19, 2023, https://www.belfercenter.org/ publication/does-fed-deserve-credit-disinflation.

Arthur F. Burns, “The Anguish of Central Banking”, lecture, Sixteenth Per Jacobsson Lecture, Belgrade, Yugoslavia, September 30, 1979,

https://fraser.stlouisfed.org/les/docs/publications/FRB/pages/1985-1989/32252_1985-1989.pdf.

Первоначально подход Волкера не основывался исключительно на повышении процентных ставок. В 1980 году ФРС ввела кредитные ограничения, что означало санкции для банков, предоставляющих слишком много кредитов. Санкции также применялись к определенным видам кредитов. Эта стратегия сработала слишком хорошо – в том смысле, что потребление сократилось, но гораздо сильнее, чем предполагалось, вызвав краткосрочную рецессию. Причина: кредитные ограничения были неясными и вводили банки в замешательство, из-за чего потребители неохотно брали кредиты. Волкер быстро отказался от этой политики.

В главе 5 мы обсудим, почему данный урок не следует извлекать из того периода.

Adam Tooze, “The 1970s Weren't What You Think”, Foreign Policy, July 1, 2022, https://foreignpolicy.com/2022/07/01/global-economy-policy-financial-crisis-1970s/

Greta Krippner, Capitalizing on Crisis: The Political Origins of the Rise of Finance (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011).

Òscar Jordà, Sanjay R. Singh, and Alan M. Taylor, “Does Monetary Policy Have Long-Run Effects?”, FRBSF Economic Letter 2023–23, September 5, 2023, https://www.frbsf.org/economic-research/publications/economic-letter/2023/september/does-monetary-policy-have-long-run-effects/

Так называемый тезис о нейтральности денег. Это немного похоже на добавление нуля к денежной единице. Действительно ли вы становитесь в десять раз богаче? Возможно, на несколько часов, но цены довольно быстро скорректируются (по крайней мере, в теории).

Isabel Schnabel, “The Risks of Stubborn Inflation”, speech at Euro50 Group conference on “New Challenges for the Economic and Monetary Union in the Post-Crisis Environment”, Luxembourg, June 19, 2023,

https://www.ecb.europa.eu/press/key/date/2023/html/ecb.sp230619_1~2c0bdf2422.en.html?utm_source=substack&utm_medium=email

Правительство может предоставить субсидии поставщикам, чтобы они производили достаточное количество товаров и избежали этой проблемы. Однако это значительное бремя для государственного бюджета. Undral Batmunkh and Tobias Pfutze, “Temporary Price Controls as a Second-Best Option to Control Sudden Spikes in the Prices of Basic Necessities”, World Bank Malaysia Hub Research and Policy Briefs, no. 56 (May 24, 2022),

https://documents1.worldbank.org/curated/en/099305005242213626/pdf/IDU07fa7a81307124043c40a3bf0615115439fa4.pdf

Например, Apple Computers, iPhone или сорок видов хлопьев, продаваемых двумя компаниями.

Gene Healy, “Remembering Nixon's Wage and Price Controls”, Cato Institute, August 16, 2011, https://www.cato.org/commentary/remembering-nixons-wage-price-controls

Решение сопровождалось выходом из системы Бреттон-Вудса, в рамках которой иностранные валюты были конвертируемы в доллар США по фиксированному курсу.

Что является одной из главных проблем при оценке влияния наценок, о чем

Mark Blyth, Great Transformations: Economic Ideas and Institutional Change in the Twentieth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), 136.

Benjamin Hunt, “Oil Price Shocks and the U.S. Stagflation of the 1970s: Some Insights from GEM”, Energy Journal 27, no. 4 (2006),

https://journals.sagepub.com/doi/pdf/10.5547/ISSN0195-6574-EJ-Vol27-№ 4–3

Некоторые данные по этой теме собраны здесь: Ryan Bourne, “National Conservatives Can't Find a Good Excuse for Viktor Orbán's Inflation Disaster”, Cato Institute, February 2, 2023, https://www.cato.org/commentary/national-conservatives-cant-find-good-excuse-viktor-orbans-inflation-disaster

Ian Johnston and Marton Dunai, “Europe's Politicians Impose Price Caps to Address Soaring Food Costs”, Financial Times, May 21, 2023,

https://www.ft.com/content/133ca49d-b25a-47ee-9bfa-d8c2f62a5f3b

Jorge Uxó González, “Inflation and Counter-Inflationary Policy Measures: The Case of Spain”, IMK Study, no. 83–5 (2022), Macroeconomic Policy Institute (IMK) at the Hans Boeckler Foundation,

https://www.econstor.eu/bitstream/10419/270347/1/p_imk_study_83-05_2022.pdf

Reuters, “Hungary Agrees on Option for More Russian Gas Shipments, Oil Transit Fees”, April 11, 2023, https://www.reuters.com/business/energy/hungary-agrees-option-more-russian-gas-shipments-oil-transit-fees-2023-04-11/

Данные Международного валютного фонда (IMF's DataMapper) за 2023 год, https://tradingeconomics.com/spain/real-gdp-per-capita-eurostat-data.html#:~:text=Spain%20–%20Real%20GDP%20per%20capita%20was%20EUR25210.,EUROSTAT%20on%20June%20of%202024

Eurostat, “EU Food Inflation: Oils and Fats Up 23% in March 2023”, 8 мая 2023 г., https://ec.europa.eu/eurostat/web/products-eurostat-news/w/ddn-20230508-2

Lukanyo Mnyanda, “Are Scotland's Rent Controls Working?”, Financial Times, 3 августа 2023 г., https://www.ft.com/content/2152bba5-9da4-446f-b780-2fa4fe5e3c7d

Конечно, многие из этих арендодателей не имели ипотечных кредитов и просто использовали момент как предлог, чтобы беспрецедентно поднять цены – пример того, что Изабелла Вебер и ее коллеги называют «инфляцией продавцов», о чем мы расскажем.

Office of National Statistics (UK) Data Visualizations: House Prices in Edinburgh, 11 июня 2024 г., https://www.ons.gov.uk/visualisations/housingpriceslocal/S12000036/#

Isabella M. Weber, Thore Beckmann, and Jan-Erik Wie, “The Tale of the German Gas Price Brake: Why We Need Economic Disaster Preparedness in Times of Overlapping Emergencies”, Intereconomics 58, no. 1 (2023), 11.

Первоначальное предложение было выдвинуто Себастьяном Дюлленом и Изабеллой Вебер в серии публицистических статей в 2022 году. Слово «глупое» появилось в ответе Пола Кругмана на предложение Вебер в Twitter. Позже он извинился. Как отмечают Дюллен и Вебер, реакция экономистов на это выдвинутое ею позднее предложение «была подавляюще критической». См. Weber, Beckmann, and Wie, “The Tale of the German Gas Price Brake”.

Weber, Beckmann, and Wie, “The Tale of the German Gas Price Brake”, 1.

“German Gas Price Brake Will Be Much Cheaper than Expected”, пресс-релиз IFO Institute, 9 августа 2023 г., https://www.ifo.de/en/press-release/2023-08-09/german-gas-price-brake-will-be-much-cheaper-expected

Учитывая характер контролируемой цены и очень большие объемы взрывоопасного товара, в данном случае маловероятно было формирование черного рынка.

Noah Smith, Noapinion blog, 9 января 2023 г., https://www.noahpinion.blog/p/price-controls-too-early-for-a-victory

Главное различие между ценовыми ограничениями и субсидиями заключается в том, что первые представляют собой форму регулирования, ограничивающую действие, тогда как вторые создают стимулы для поощрения определенного поведения.

Christopher J. Neely, “Why Price Controls Should Stay in the History Books”, Federal Reserve Bank of St. Louis, 24 марта 2022 г., https://www.stlouisfed.org/publications/regional-economist/2022/mar/why-price-controls-should-stay-history-books

Zachary Carter, “What If We Are Thinking About Inflation All Wrong?”, New Yorker, 6 июня 2023 г., https://www.newyorker.com/news/persons-of-interest/what-if-were-thinking-about-inflation-all-wrong

Isabella Weber, How China Escaped Shock Therapy (New York: Routledge, 2021).

European Union Agency for the Cooperation of Energy Regulators, ACER Annual Report on the Results of Monitoring the Internal Electricity and Natural Gas Markets in 2020 – Energy Retail Markets and Consumer Protection Volume, 9 ноября 2021 г., https://www.ceer.eu/national-report/national-reporting-2021/

Благодарим Бретта Кристоферса за это замечание.

HM Revenue and Customs, “Electricity Generator Levy on Exceptional Electricity Generation Receipts”, policy paper, 20 декабря 2022 г.,

https://www.gov.uk/government/publications/electricity-generator-levy/electricity-generator-levy-on-exceptional-electricity-generation-receipts

Порог, установленный британским правительством, составил 75 фунтов за МВт·ч. Любые поступления, превышающие эту сумму в период с 1 января 2023 года по 31 марта 2028 года, будут считаться «исключительными поступлениями» и облагаться налогом соответствующим образом.

Мнение о том, что энергетические компании могут оспорить налог на сверхприбыль, поскольку он может быть признан неконституционным, высказывалось многими итальянскими комментаторами. Эта позиция напоминает «налог Робин Гуда», введенный итальянским правительством в 2008 году для налогообложения сверхприбыли отдельных энергетических компаний в условиях высоких цен на нефть. В то время Конституционный суд Италии отклонил «налог Робин Гуда», посчитав его противоречащим итальянской Конституции из-за его конструкции и способа определения прибыли. Некоторые комментаторы предположили, будто то же самое может произойти и с недавним налогом на сверхприбыль энергетических компаний. См., например, Fabio Ghiselli, “Tax on Extra Profits, Pros and Cons of Extraordinary Tax Measures”, Econopoly, 10 августа 2023 г., https://www.econopoly.ilsole24ore.com/2023/08/10/extra-profitti-governo-tassa/

Коэффициент распределения дохода по вкладчикам итальянских банков был низким по сравнению с другими банками еврозоны, которые все подпадают под политику Европейского центрального банка и, следовательно, имеют одинаковую ключевую ставку. Коэффициент итальянских банков составил 11% против среднего показателя в 20% по еврозоне. Коэффициенты были значительно выше в Германии (20%), Нидерландах (26%), Франции (35%), а также в США (25%) и Великобритании (43%), где действуют разные центральные банки, но наблюдались схожие изменения политики. Lorenzo Moretti и Donato Di Carlo, “Italy: Banking on the Wrong Tax”, LUHNIP Policy Brief 1/2023 (Рим, Италия: Luiss Institute for European Analysis and Policy, 20 ноября 2023 г.), https://leap.luiss.it/wp-content/uploads/2023/11/LUHNIP-Policy-Brief-1.23-OK.pdf

Мера была несколько более умеренной в Испании, где был введен 4,8-процентный налог на сверхприбыль банков по чистому процентному доходу и чистым комиссиям, превышающим 800 миллионов евро.

Если рассматривать инфляцию в значительной степени как «инфляцию продавцов», то введенные налоги на сверхприбыль могут фактически работать как инструменты сдерживания инфляции. Благодарим Бретта Кристоферса за это замечание.

“I Pro e i Contro della Tassa Sugli 'Extraprofitti' delle Banche” [Плюсы и минусы налога на «сверхприбыль» банков], Pagella Politica, 9 августа 2023 г., https://pagellapolitica.it/articoli/pro-contro-tassa-extraprofitti-banche

Более технически – доля продуктов питания в HICP (индекс потребительских цен) в 2022 году составляла 33,2% для первого квинтиля и 16,5% для пятого квинтиля. Для энергии – 14,6% в первом квинтиле и 6,7% в пятом. Результаты основаны на исследовании Банка Италии: Francesco Corsello и Marianna Riggi, “Inflation Is Not Equal for All”, VoxEU Column, Center for Economic Policy Research, 26 ноября 2023 г., https://cepr.org/voxeu/columns/inflation-not-equal-all

Moretti и Di Carlo, “Italy: Banking on the Wrong Tax”.

Круг банков был ограничен за счет повышения порога процентной маржи, при превышении которой банк подпадал под налогообложение. Порог был повышен с 3 до 5% для процентной маржи, зафиксированной в 2022 году по сравнению с 2021 годом, и с 6 до 10% для маржи 2023 года по сравнению с52022 годом. Кроме того, политика была скорректирована с учетом размера финансовых институтов: максимальное влияние налога было ограничено 0,1% от активов банка и 25% его капитала. Источник: Lorenzo Moretti и Donato Di Carlo, “Italy: Banking on the Wrong Tax”, LUISS Institute for European Analysis and Policy, LUHNIP Policy Brief 1/2023, https://leap.luiss.it/wp-content/uploads/2023/11/LUHNIP-Policy-Brief-1.23-OK.pdf

Benoit Van Overstraeten и Leigh Thomas, “France Strong-Arms Big Food Companies into Cutting Prices”, Reuters, 9 июня 2023 г.,

https://www.reuters.com/markets/europe/frances-le-maire-says-75-food-firms-cut-prices-2023-06-09/

Leigh Thomas и Richa Naidu, “France Says Nestle, Unilever, Pepsico Among Firms

“In August 2023, Consumer Prices Increased by 4,8% Year on Year”, Informations Rapides № 218, Insee, 31 августа 2023 г., https://www.insee.fr/en/statistiques/7662184

Adrienne Klasa и Madeleine Speed, “French Retailer Carrefour Drops Pepsico Products over High Prices”, Financial Times, 4 января 2024 г., https://www.ft.com/content/acdb9c48-1a8b-40b5-8418-394be39067da

Isabella Weber и Hao Qi, “The State-Constituted Market Economy: A Conceptual Framework for China's State-Market Relations”, University of Massachusetts Amherst, Economics Department Working Paper Series 319, 1 января 2022 г., https://doi.org/10.7275/kj02-f646

«President Biden Announces Release from the Strategic Petroleum Reserve as Part of Ongoing Efforts to Lower Prices and Address Lack of Supply Around the World», White House, пресс-релиз, 23 ноября 2021 г., https://www.whitehouse.gov/briefing-room/statements-releases/2021/11/23/president-biden-announces-release-from-the-strategic-petroleum-reserve-as-part-of-ongoing-efforts-to-lower-prices-and-address-lack-of-supply-around-the-world/

“Biden Administration Responds to Putin's Price Hike by Awarding First Barrels from Historic Strategic Petroleum Reserve Release & Deploying Affordable Clean Energy”, White House, пресс-релиз, 21 апреля 2022 г., https://www.whitehouse.gov/briefing-room/statements-releases/2022/04/21/fact-sheet-biden-administration-responds-to-putins-price-hike-by-awarding-first-barrels-from-historic-strategic-petroleum-reserve-release-deploying-affordable-clean-energy/

“The Price Impact of the Strategic Petroleum Reserve Release”, U.S. Department of the Treasury, пресс-релиз, 26 июля 2022 г., https://home.treasury.gov/news/press-releases/jy0887

Для оценки масштабов затрат: по данным Министерства энергетики, за обслуживание Стратегического резерва США отвечают 111 федеральных сотрудников и 887 подрядчиков и субподрядчиков, https://www.energy.gov/ceser/spr-faqs

Corsello и Riggi, “Inflation Is Not Equal for All”. В своем исследовании они оценивают, что без ужесточения денежно-кредитной политики разрыв в инфляции между первым и последним квинтилем домохозяйств в Италии в пике был бы примерно на 3 процентных пункта ниже.

Поскольку эта работа в основном теоретическая, мы напрямую с ней не взаимодействуем, хотя она убедительна в своих рамках. См.: Krebs и Weber, “Can Price Controls Be Optimal? The Economics of the Energy Shock in Germany”, University of Massachusetts Amherst, march 2024 г., Working Paper Series no. 597, PERI, https://peri.umass.edu/images/publication/WP597.pdf

Глава 3. Истории инфляции и политика взаимных обвинений

Jordan Weissmann, “Why Larry Summers thinks We Need Massive Unemployment to Beat Inflation”, Slate, July 7, 2022, https://slate.com/business/2022/07/larry-summers-massive-unemployment-fed-inflation.html.

Paul Krugman, “History Says Don't Panic About Inflation”, New York Times, November 11, 2021, https://www.nytimes.com/2021/11/11/opinion/inflation-history.html.

Larry Summers, quoted in John Cassidy, “Is Larry Summers Really Right About Biden and Inflation?”, New Yorker, April 8, 2022, https://www.newyorker.com/news/our-columnists/is-larry-summers-really-right-about-inflation-and-biden.

Senator Mitch McConnell, quoted in “Explainer: Republicans Blame Biden for Inflation, But Are they Right?”, Reuters, November 1, 2021,

https://www.reuters.com/world/us/republicans-blame-biden-inflation-are-they-right-2021-11-01/.

Olivier Blanchard and Daniel Leigh, “Growth Forecast Errors and Fiscal Multipliers”, American Economic Review 103, no. 3 (2013): 117–20,

https://www.aeaweb.org/articles?id=10.1257/aer.103.3.117.68

Veronique de Rugy and Jack Salmon, “Declining Fiscal Multipliers and Inflationary Risks in the Shadow of Public Debt”, Mercatus Policy Brief, August 22, 2022, https://www.mercatus.org/research/policy-briefs/declining-fiscal-multipliers-and-inflationary-risks-shadow-public-debt.

Òscar Jordà et al., “Why Is US Inflation Higher an in Other Countries?”, FRBSF Economic Letter 2022–07, Federal Reserve Bank of San Francisco, March 28, 2022,

https://www.frbsf.org/economic-research/publications/economic-letter/2022/march/why-is-us-inflation-higher-than-in-other-countries/.

“How Much Money Did the Pandemic Programs Pay Out?”, PandemicOversight.Gov, November 1, 2021,

https://www.pandemicoversight.gov/news/articles/how-much-money-did-pandemic-unemployment-programs-pay-out.

“Update: three Rounds of Stimulus Checks: See How Many Went Out and for How Much”, PandemicOversight.Gov, February 17, 2022,

https://www.pandemicoversight.gov/data-interactive-tools/data-stories/update-three-rounds-stimulus-checks-see-how-many-went-out-and.

На языке экономистов у бедных выше склонность к потреблению, чем у богатых. Получили деньги – сразу потратили.

По данным Oxfam, две трети всего богатства, созданного с 2020 года, достались богатейшему 1% населения. Следовательно, вполне разумно утверждать, что высокая скорость обращения денег как двигатель инфляции не охватила всю экономику. Она была сосредоточена в приросте богатства у самых высших слоев общества. Благодарим Алекса Смита за эту находку. “Survival of the Richest”, Methodology Note, OXFAM, January 2023,

https://oxfamilibrary.openrepository.com/bitstream/handle/10546/621477/mn-survival-of-the-richest-methodology-160123-en.pdf.

Federal Reserve Bank of New York, Quarterly Report on Household Debt and Credit 2021: Q2, August 2020,

https://www.newyorkfed.org/medialibrary/interactives/householdcredit/data/pdf/hhdc_2020q2.pdf.

Federal Reserve Bank of New York, Quarterly Report on Household Debt and Credit 2021: Q1, May 2021,

https://www.newyorkfed.org/medialibrary/interactives/householdcredit/data/pdf/hhdc_2021q1.pdf.

I. Garner, Adam Safir, and Jake Schild, “Receipt and Use of Stimulus Payments in the Time of the Covid–19 Pandemic”, Prices and Spending 9, no. 10 (August 2020),

https://www.bls.gov/opub/btn/volume-9/receipt-and-use-of-stimulus-payments-in-the-time-of-the-COVID-19-pandemic.htm.

“Background”, Center for Microeconomic Data, Federal Reserve Bank of New York, accessed June 4, 2024,

https://www.newyorkfed.org/microeconomics/hhdc/background.html.

Federal Reserve Bank of San Francisco, “Pandemic-Era Excess Savings”, undated, https://www.frbsf.org/research-and-insights/data-and-indicators/pandemic-era-excess-savings/.

“Nearly 1 in 10 Americans Have Used Stimulus Checks to Invest in Crypto”, Harris Poll, March 17, 2021, https://theharrispoll.com/briefs/stimulus-check-spending/.

Джеймс Фордер серьезно пошатнул «официальную версию» истории кривой Филлипса. Он утверждает, что идея о том, будто кривая служила руководством для политики, никогда не соответствовала действительности. Более того, представление о том, что Фридман и Фелпс пришли и «разрушили» кривую, добавив в нее ожидания, – это конструкция, созданная задним числом и закрепившаяся в учебниках с конца 1970-х годов. По его мнению, кривая Филлипса стала «историческим фактом» уже после событий, потому что она оказалась удобной «фигурой для публичного оппонирования» – мнимым противником, против которого можно аргументировать. Как он сказал в одном из недавних интервью: «Подразделениями центральных банков написано поразительное количество поверхностных статей, которые повторяют этот миф как историческую истину… порой прямо заявляя… что именно поэтому нам нужен независимый центральный банк». Seth Ackerman, “The Myth at the Heart of Modern Economics”, Jacobin, April 2023, https://jacobin.com/2023/04/phillips-curve-myth-unemployment-inflation-wages-milton-friedman-economics.

Эти рассуждения могут навести читателя на мысль, что существует оптимальный баланс между инфляцией и безработицей. Мейнстрим-экономисты считают именно так. Согласно этой точке зрения, существует «естественный» уровень безработицы, при котором инфляция не ускоряется. Он называется NAIRU – уровень безработицы, при котором инфляция не ускоряется (Non-Accelerating Inflation Rate of Unemployment). Идея состоит в том, что даже при самом сильном рынке труда всегда будет некоторая низкая безработица: люди меняют работу, ищут первую работу после учебы или не обладают нужными навыками. В этой модели инфляция и безработица вступают в «спираль» только тогда, когда безработица падает ниже NAIRU. Задача политиков – довести ее до «естественного» уровня, даже если для этого придется ее искусственно повысить. Но проблема в том, что за последние двадцать лет NAIRU постоянно «прыгал» – при почти стабильной инфляции. Это означает, что долгое время компромисса между инфляцией и безработицей просто не существовало. Как отметил Эрик Лонерган, еще более серьезная проблема заключается в том, что сама концепция NAIRU предполагает: существует определенный уровень безработицы, ниже которого инфляция начинает ускоряться. Но на практике это не подтверждается. Те, кто продолжает верить в NAIRU, убеждены, что такой уровень существует – просто мы не знаем, где он. Но если мы не знаем, где он, тогда как нам его использовать? И если он действительно очень низкий, разве экономика не адаптируется? Разве компании не начнут заменять труд капиталом, автоматизацией и другими способами, чтобы сгладить давление?

Board of Governors of the Federal Reserve System (US), “Federal

https://fred.stlouisfed.org/series/FEDFUNDS.

Здесь мы даем упрощенное описание кривой Филлипса. Первоначальная версия, ориентированная на рост заработной платы, хорошо объясняла инфляцию 1960-х годов. В 1970-х кривую модифицировали, чтобы учесть инфляционные ожидания и резкие изменения предложения (в отличие от первоначальной версии, которая учитывала только спрос). Несмотря на эти различия, центральный элемент кривой Филлипса – компромисс между безработицей и инфляцией – остался неизменным.

Jongrim Ha, M. Ayhan Kose, and Franziska Ohnsorge, “From Low to High Inflation: Implications for Emerging Market and Developing Economies”, CEPR Policy Insight, no. 115, Center for Economic Policy Research, March 30, 2022,

https://ideas.repec.org/p/koc/wpaper/2202.html

Thomas Oatley and Mark Blyth, “The Death of the Carbon Coalition”, Foreign Policy, February 12 2021,

https://foreignpolicy.com/2021/02/12/carbon-coalition-median-voter-us-politics/.

John Maynard Keynes, The General theory of Employment, Interest, and Money (New York: Harcourt 1964), chapter 2.

William Schomberg and Alistair Smout, “Bank of England Calls for Wage Restraint to Keep Grip on Inflation”, Reuters, February 4, 2022,

https://www.reuters.com/world/uk/boes-bailey-says-wage-restraint-key-keeping-grip-inflation-2022-02-04/.

Frederic Boissay et al., “Are Major Advanced Economies on the Verge of a Wage-Price Spiral?” BIS Bulletin, no. 53, Bank for International Settlements, May 4, 2022,

https://www.bis.org/publ/bisbull53.pdf.

Sangmin Aum and Yongseok Shin, “Why Is the Labor Share Declining?”, Federal Reserve Bank of St. Louis, Review 102, no. 4 (Fourth Quarter 2020),

https://research.stlouisfed.org/publications/review/2020/10/22/why-is-the-labor-share-declining.

Carter C. Price and Kathryn A. Edwards, “Trends in Income from 1975 to 2018”, Working Paper no. WR-A516–1, RAND Corporation, September 14, 2020,

https://doi.org/10.7249/WRA516-1.

Isabel Schnabel, “The Globalisation of Inflation”, speech at conference organized by the Österreichische Vereinigung für Finanzanalyse und Asset Management, Vienna, May 11, 2022,

https://www.ecb.europa.eu/press/key/date/2022/html/ecb.sp220511_1~e9ba02e127.en.html.

Jorge A. Alvarez et al., “Wage-Price Spirals: What Is the Historical Evidence?”, IMF Working Paper 2022/221, Research Department, International Monetary Fund, Washington, DC, November 2022,

https://www.imf.org/en/Publications/WP/Issues/2022/11/11/Wage-Price-Spirals-What-is-the-Historical-Evidence-525073.

Boissay et al., “Are Major Advanced Economies on the Verge of a Wage-Price Spiral?”

Никколо Баттистини и его коллеги из Европейского центрального банка отметили, что заработные платы не росли в период недавнего всплеска инфляции. Они утверждают, что «вялое изменение доли заработной платы в доходах может быть связано с рядом долгосрочных экономических изменений, затрагивающих, например, структуру производства (снижение зависимости от энергии, более глубокая интеграция в глобальные цепочки), институты рынка труда (менее массовое индексирование зарплат, снижение влияния профсоюзной организации) и денежно-кредитную политику (более четкую стратегию, направленную на сдерживание инфляции)». N. Battistini, H. Grapow, E. Hahn, and M. Soudan, “Wage Share Dynamics and Second-Round Effects on Inflation After Energy Price Surges in the 1970s and Today”, Box 2, ECB Economic Bulletin, Issue 5/2022, https://www.ecb.europa.eu/pub/pdf/ecbu/eb202205.en.pdf.

Boissay et al., “Are Major Advanced Economies on the Verge of a Wage-Price Spiral?”

Alan S. Blinder and Jeremy B. Rudd, “The Supply-Shock Explanation of the Great Stagflation Revisited”, in the Great Inflation: The Rebirth of Modern Central Banking (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 119–75.

Jonathan Kirshner, “The Education of Ben Bernanke,” review of Ben Bernanke, 21st Century Monetary Policy: The Federal Reserve from the Great Inflation to COVID–19”, in Boston Review, August 18, 2022,

https://www.bostonreview.net/articles/the-education-of-ben-bernanke/.

Как объяснил Майкл Грин, хотя рост предложения рабочей силы должен был снизить затраты на труд, в конце 1960-х это не произошло, потому что рабочую силу нужно рассматривать не только как фактор предложения, но и как фактор спроса. Конкретно: «Женщины и представители меньшинств (особенно женщины) в тот период не создавали домохозяйства с той же скоростью, что белые мужчины до 1960-х годов. Однако после расширения гражданских прав перед ними открылись возможности снимать или покупать жилье самостоятельно. В результате резко выросло число новых домохозяйств, особенно возглавляемых женщинами и представителями меньшинств. Одновременно не хватало капиталоемкости (на фоне менее опытной рабочей силы), что сдерживало производительность, а введение Закона о чистом воздухе (Clean Air Act) ускорило перенос производств за границу. Повышение процентных ставок лишь ускорило этот процесс, приведя к перемещению производства и сокращению инвестиций».

Однако данные за 2024 год могут смягчить этот вывод. К этому вопросу мы не случайно возвращаемся в заключении.

Paul Krugman, “Wonking Out: I'm Still on Team Transitory”, New York Times, September 10, 2021, https://www.nytimes.com/2021/09/10/opinion/transitory-inflation-COVID-consumer-prices.html; Martin Sandbu, “The Case for 'Team Transitory' Lives On”, Financial Times, June 1, 2023, https://www.com/content/8009bc16-68a54d2b-bdfe-31c5b99ea0b8.

Sandbu, “The Case for 'Team Transitory' Lives On”.

Почему они, в отличие от всех – даже профессиональных прогнозистов, якобы знают, как пойдет инфляция в будущем, остается загадкой.

T.-H. Cham et al., “Should I Buy or Not? Revisiting the Concept and Measurement of Panic Buying”, Current Psychology 42, (2023): 19116–136,

https://doi.org/10.1007/s12144-022-03089-9. Alberto Cavallo and Oleksiy Kryvtsov, “What Can Stockouts Tell Us About Inflation? Evidence from Online Micro Data”, Journal of International Economics 146 (December 2023),

https://doi.org/10.1016/j.jinteco.2023.103769.

Paul Krugman, “Inflation: A Revolution of Falling Expectations”, New York Times, July 19, 2022, https://www.nytimes.com/2022/07/19/opinion/inflation-prices-fed.html.

Jongrim Ha, M. Ayhan Kose, and Franziska Ohnsorge, eds., Inflation in Emerging and Developing Economies: Evolution, Drivers, and Policies (Washington, DC: World Bank, 2019).

Adam Hale Shapiro, “Decomposing Supply and Demand Driven Inflation”, Federal Reserve Bank of San Francisco Working Paper 2022–18, FRBSF, San Francisco, CA, October 2022,

https://www.frbsf.org/wp-content/uploads/sites/4/wp2022-18.pdf.

Ben Bernanke and Oliver Blanchard, “What Caused the U.S. Pandemic-Era Inflation?”, conference draft, prepared for “The Fed: Lessons Learned from the Past three Years,” Brookings Institute's Hutchins Center on Fiscal & Monetary Policy, Washington DC, May 23, 2023,

https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2023/04/bernanke-blanchard-conference-draft_5.23.23.pdf.

И если автопроизводители это понимают, они могут еще сильнее ограничивать предложение и получать сверхприбыли, пока цены растут под давлением спроса – что, судя по всему, и делали американские автопроизводители в период пандемии. Matt Phillips, “Fewer Autos and Bigger Profits for Carmakers”, Axios, January 6, 2023, https://www.axios.com/2023/01/06/fewer-autos-and-bigger-profits-for-carmakers.

Alan S. Blinder, “Central-Bank Credibility: Why Do We Care? How Do We Build It?”, American Economic Review 90 no. 5 (2000): 1421–31.

Например, на недавней пресс-конференции председатель Федеральной резервной системы Джером Пауэлл заявил: «Мы не можем допустить, чтобы инфляционные ожидания вышли из-под контроля. Мы просто не имеем права». Chris Anstey, “What Powell Is Monitoring as the Fed Hikes Rates”, Bloomberg.com, June 24, 2022, https://www.bloomberg.com/news/newsletters/2022-06-24/what-s-happening-in-the-world-economy-powell-s-dashboard-as-he-hikes-rates.

Jeremy B. Rudd, “Why Do We ink at Inflation Expectations Matter for Inflation? (And Should We?)”, Finance and Economics Discussion Series 2021–062, Board of Governors of the Federal Reserve System, Washington, DC, September 23, 2021, 18, https://www.federalreserve.gov/econres/feds/les/2021062pap.pdf.

Экономисты пытались объяснить тот факт, что люди ведут себя не так, как от

Krugman, “Inflation: A Revolution of Falling Expectations”.

Peter Andre, Carlo Pizzinelli, Christopher Roth, and Johannes Wohlfart, “Subjective Models of the Macroeconomy: Evidence from Experts and Representative Samples”, Review of Economic Studies 89(6), November 2022, 2958–2991: https://academic.oup.com/restud/article/89/6/2958/6531988.

Alberto Binetti, Francesco Nuzzi, and Stefanie Stantcheva, “People's understanding of inflation”, Journal of Monetary Economics, (August 2024), 103652: https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0304393224001053#sec4.

Peter Andre, Carlo Pizzinelli, Christopher Roth, and Johannes Wohlfart, “Subjective Models of the Macroeconomy: Evidence from Experts and Representative Samples”, Review of Economic Studies 89, no. 6 (November 2022): 2958–91, https://academic.oup.com/restud/article/89/6/2958/6531988.

Jonathan Benchimol, Makram El-Shagi, and Yossi Saadon, “Do Expert Experience and Characteristics Affect Inflation Forecasts?”, Journal of Economic Behavior & Organization 201 (September 2022): 205–26,

https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0167268122002219?dgcid=coauthor#sec0013.

Peter Andre et al., “Subjective Models of the Macroeconomy: Evidence from Experts and Representative Samples”, Review of Economic Studies 89, no. 6 (November 2022): 2958–91, https://www.restud.com/paper/subjective-models-of-the-macroeconomy-evidence-from-experts-and-representative-samples/.

Saten Kumar et al., “Inflation Targeting Does Not Anchor Inflation Expectations: Evidence from Firms in New Zealand”, conference draft, Brookings Papers on Economic Activity, September 10–11, 2015, 4,

https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2015/09/KumarTextFall15BPEA.pdf.

Isabella M. Weber and Evan Wasner, “Seller's Inflation, Profits and Conflict: Why Can Large Firms Hike Prices in an Emergency”, University of Massachusetts Amherst, January 2023, Economics Department Working Paper Series,

https://scholarworks.umass.edu/econ_workingpaper/343/.

Если только вы не предлагаете люксовую пиццу в очень богатом районе. В таком случае более высокая цена может привести к росту спроса – такое явление известно как «товар Гиффена» или эффект престижной цены, когда высокая стоимость сама по себе становится частью привлекательности товара.

Thomas Philippon, The Great Reversal: How America Gave Up on Free Markets (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017).

Brett Christophers, Rentier Capitalism (New York: Verso, 2020).

Weber and Wasner, “Sellers' Inflation, Profits and Conflict”.

Tom Perkins, “Revealed: Top US Corporations Raising Prices on Americans Even as Profits Surge”, The Guardian, April 27, 2022,

https://www.theguardian.com/business/2022/apr/27/inflation-corporate-america-increased-prices-profits/.

Matt Stoller, “Corporate Profits Drive 60% of Inflation Increases”, BIG by Matt Stoller, December 29, 2021,

https://mattstoller.substack.com/p/corporate-profits-drive-60-of-inflation?r=5205r&s=r&utm_campaign=post&utm_medium=web&utm_source=direct.

“More than a half of retail businesses are using inflation to price gouge”, Global Trade magazine website, originally appeared on Digital.com, November 30, 2021, https://www.globaltrademag.com/more-than-half-of-retail-businesses-are-using-inflation-to-price-gouge/.

Elke Hahn, “How Have Unit Profits Contributed to the Recent Strengthening of Euro Area Domestic Price Pressures?” ECB Economic Bulletin 4/2023, European Central Bank, April 2024,

https://www.ecb.europa.eu/pub/economic-bulletin/focus/2023/html/ecb.ebbox202304_03~705befadac.en.html;

Niels-Jakob Hansen, Frederik Toscani, and Jing Zhou, “Europe's Inflation Outlook Depends on How Corporate Profits Absorb Wage Gains”, IMF Blog, International Monetary Fund, June 26, 2023,

https://www.imf.org/en/Blogs/Articles/2023/06/26/europes-inflation-outlook-depends-on-how-corporate-profits-absorb-wage-gains.

Stoller, “Corporate Profits Drive 60% of Inflation Increases”.

Philippon, The Great Reversal: How American Gave Up on Free Markets.

German Lopez, “Inflation and Price Gouging”, New York Times, June 14, 2022, https://www.nytimes.com/2022/06/14/briefng/inflation-supply-chain-greedflation.html.

Stephen Rogers, Justin Cook, and Leon Pieters, “When Rising Prices Break Consumers' Trust,” Deloitte Insights, May 20, 2022,

https://www2.deloitte.com/us/en/insights/industry/retail-distribution/consumer-behavior-trends-state-of-the-consumer-tracker/price-gouging-and-rising-us-inflation.html.

Pamela N. Danziger, “Inflation and Price Gouging May Flip Luxury Consumers' Purchase Switch Off”, Forbes, June 2, 2022,

https://www.forbes.com/sites/pamdanziger/2022/06/02/inflation-and-price-gouging-may-flip-luxury-consumers-purchase-switch-off/.

Peter Andre et al., “Subjective Models of the Macroeconomy: Evidence from Experts and Representative Samples”; David G. Blanchflower et al., “The Happiness Trade-Off Between Unemployment and Inflation”, Journal of Money, Credit and Banking 46, no. S2 (October 2014): 117–41, https://doi.org/10.1111/jmcb.12154.

Isabella Weber, “Could Strategic Price Controls Help Fight Inflation?”, The Guardian, December 29, 2021,

https://www.theguardian.com/business/commentisfree/2021/dec/29/inflation-price-controls-time-we-use-it.

Robert Kuttner, “Inflation and Price-Gouging”, American Prospect, February 7, 2022, https://prospect.org/blogs-and-newsletters/tap/inflation-and-price-gouging/.

Samer Al-Atrush, “Saudi Aramco Hits Fresh Profit Record as High Energy Prices Deliver Windfall”, Financial Times, August 14, 2022,

https://www.ft.com/content/3c6a0c9a-0e4c-4494-88f8-d4c44cd04aa8?emailId=62fa6ba1ba0c8e002316012f&segmentId=2785c52b-1c00-edaa-29be-7452cf90b5a2;

Vivienne Walt, “Saudi Arabia Has the Most Pro table Company in the History of the World, with $3.2 Trillion to Invest by 2030. Who Will Say No to that Tidal Wave of Cash?”, Fortune, August 1, 2023,

https://fortune.com/2023/08/01/saudi-aramco-profitable-oil-company-trillions/.

Romain A. Duval et al., “Market Power and Monetary Policy Transmission”, IMF Working Paper No. 2021/184, International Monetary Fund, July 9, 2021,

https://www.imf.org/en/Publications/WP/Issues/2021/07/09/Market-Power-and-Monetary-Policy-Transmission-461332

The quote is from Lindsay Owens, executive director of left-leaning Groundwork Collaborative, in Lopez, “Inflation and Price Gouging”.

Lopez, “Inflation and Price Gouging”.

Je Cox, “ This Was the Worst First Half for the Market in 50 Years and It's All Because of One thing – Inflation”, CNBC, June 30, 2022,

https://www.cnbc.com/2022/06/30/the-markets-worst-first-half-in-50-years-has-all-come-down-to-one-thing.html.

Цены на здравоохранение в США – это не рыночные цены, и они не определяются спросом и предложением. Это административные цены, которые устанавливаются по соглашению между различными участниками отрасли: страховыми компаниями, медицинскими учреждениями, поставщиками услуг и фармацевтическими компаниями.

Weber and Wasner, “Sellers' Inflation, Profits and Conflict”, 5.

J. P. Morgan Research, “Inflation and the Auto Industry: When Will Car Prices Drop?”, Global Research, J.P. Morgan Insights, February 22, 2023,

https://www.jpmorgan.com/insights/global-research/autos/when-will-car-prices-drop.

Charles Goodhart and Manoj Pradham, The Great Demographic Reversal: Ageing Societies, Waning Inequality, and an Inflation Revival (London: Palgrave Macmillan, 2020).

BBC News, “Cost of Living: Labour to Call Vote on Windfall Tax on Big Oil and Gas Companies”, May 16, 2022, https://www.bbc.com/news/uk-politics-61456268.

Глава 4. Когда инфляция переходит в гиперинфляцию

Ha-joon Chang, Bad Samaritans: The Myth of Free Trade and the Secret History of Capitalism (New York: Bloomsbury Press, 2007), 141.

Fabio Panetta, “Patient Monetary Policy Amid a Rocky Recovery”, speech at sciences Po, Paris, 24 November 2021,

https://www.ecb.europa.eu/press/key/date/2021/html/ecb.sp211124~a0bb243dfe.en.html.

Phillip Cagan, “The Monetary Dynamics of Hyperinflation”, in Studies in the Quantity Theory of Money, ed. Milton Friedman (Chicago: University of Chicago Press, 1956), 25–117.

Арнольд Харбергер определил понятия хронической инфляции и острой инфляции, которая представляет собой «быстрый всплеск инфляции». См. Harberger, “A Primer on Inflation”, Journal of Money, Credit and Banking 10, no. 4 (November 1978): 505–21, Emilio Ocampo, “Fighting Inflation in Argentina: A Brief History of Ten Stabilization Plans”, Working Paper no. 613, Finance Department, UCEMA/NYU Stern, Buenos

Jens R. Clausen et al., “Lessons from High Inflation Episodes for Stabilizing the Economy in Zimbabwe”, IMF Working Papers 2007 no. 099, International Monetary Fund, Washington DC, 2007, https://doi.org/10.5089/9781451866636.001.A001

Phillip Cagan, “Hyperinflation”, in J. Eatwell, M. Milgate, P. Newman, eds., Money (London: Palgrave Macmillan, 1989), 179.

Michał Kalecki, “A Model of Hyperinflation”, Manchester School 30, no. 3 (September 1962): 275.

Sébastien Charles and Jonathan Marie, “Hyperinflation in a Small Open Economy with a Fixed Exchange Rate: A Post Keynesian View”, Journal of Post Keynesian Economics 39, no. 3 (2016): 361–86, https://doi.org/10.1080/01603477.2016.1200950

Peter Bernholz, Monetary Regimes and Inflation: History, Economics and Political Relationship (Northampton, MA: Edward Elgar, 2003), 11.

Существуют три причины, по которым страна может оказаться в таком кризисе. Во-первых, дисбаланс по текущему счету; во-вторых, самореализующиеся ожидания; в-третьих, внезапная остановка притока капитала.

Nicolás Cachanosky and Federico Julián Ferrelli Mazza, “Why Did Inflation Targeting Fail in Argentina?”, Quarterly Review of Economics and Finance 80, May 2021, 102–16, https://doi.org/10.1016/j.qref.2021.01.014

Именно последняя часть этого предложения особенно спорна.

Daron Acemoglu et al., “When Does Policy Reform Work? The Case of Central Bank Independence”, Brookings Papers on Economic Activity, Spring 2008: 351–418, https://www.brookings.edu/wp-content/uploads/2008/03/2008a_bpea_acemoglu.pdf

Rodolfo Dall'Orto Mas, Benjamin Vonessen, Christian Fehlker, and Katrin Arnold, “The Case for Central Bank Independence: A Review of Key Issues in the International Debate”, European Central Bank Occasional Paper 248, October 2020, https://www.ecb.europa.eu/pub/pdf/scpops/ecb.op248~28bebb193a.en.pdf

Источник: данные ECLAC, представленные в Leonardo Vera, “Venezuela 1999–2014: Macro-Policy, Oil Governance and Economic Performance”, Comparative Economic Studies 57, no. 3 (September 2015), 539–68, https://doi.org/10.1057/ces.2015.13

Giovanni B. Pittaluga, Elena Seghezza, and Pierluigi Morelli, “The Political Economy of Hyperinflation in Venezuela”, Public Choice 186, no. 3–4 (2021): 337–50.

Данные – Bloomberg Café con Leche Index. Этот индекс измеряет стоимость одной чашки кофе в Венесуэле. Bloomberg создал этот индекс как удобную замену официальной статистике, поскольку венесуэльское правительство прекратило публиковать официальные данные по инфляции. См. “Venezuelan Café con Leche Index”, Bloomberg.com, December 15, 2016, https://www.bloomberg.com/features/2016-venezuela-cafe-con-leche-index/?terminal=true

Фотограф Carlos Garcia Rawlins нашел еще более креативный способ показать, что означает гиперинфляция для венесуэльцев. В своем проекте он сделал снимки базовых товаров рядом с количеством банкнот, необходимых для их покупки. Стопка банкнот, нужная для покупки курицы, выше самой курицы. См. Claire Hébert, “These Photos Reveal the Huge Amounts of Cash Venezuelans Need to Buy Daily Essentials”, The Conversation, January 5, 2019, https://theconversation.com/what-caused-hyperinflation-in-venezuela-a-rare-blend-of-public-ineptitude-and-private-enterprise-102483

Pittaluga, Seghezza, and Morelli, “The Political Economy of Hyperinflation in Venezuela”.

Эту политику продолжил действующий президент Николас Мадуро, сменивший Чавеса после его смерти в 2013 году.

Pittaluga, Seghezza, and Morelli, “The Political Economy of Hyperinflation in Venezuela”. Здесь приводятся эконометрические доказательства в пользу бюджетной концепции на примере Венесуэлы с использованием данных за 2010–2017 годы.

Amelia Cheatham and Diana Roy, “Venezuela: The Rise and Fall of a Petrostate”, Council on Foreign Relations, updated December 22, 2023,

https://www.cfr.org/backgrounder/venezuela-crisis.

Javier Corrales and Michael Penfold, Dragon in the Tropics: Hugo Chavez and the Political Economy of Revolution in Venezuela (Washington, DC: Brookings Institution Press, 2011), and Marta Kulesza, “Inflation and Hyperinflation in Venezuela (1970s–2016): A Post-Keynesian Interpretation”, Working Paper No. 93/2017, Berlin Institute for International Political Economy (IPE), November 2017,

https://www.ipeberlin.org/fileadmin/institutipe/Dokumente/Working_Papers/IPE_WP_93.pdf

Pedro Palma, “La Política Cambiaria en Venezuela”, in Asdrúbal Baptista, Veinticinco Años de Pensamiento Económico Venezolano (Caracas, Venezuela: Academia Nacional de Ciencias Económicas, 2008), 463–532.

Доходы от нефти в 2009 году упали почти на 40%. См. Leonardo Vera, “Venezuela 1999–2014: Macro-Policy, Oil Governance and Economic Performance”, Comparative Economic Studies 57 (2015): 539–68.

Kulesza, “Inflation and Hyperinflation in Venezuela (1970s–2016)”; Vera, “Venezuela 1999–2014”.

Правительство ввело двухуровневую систему. Корзина отдельных товаров, таких как продукты и лекарства, имела более выгодный курс – 2,15 боливара за доллар, тогда как для всех остальных товаров курс составлял 5,3 боливара за доллар.

Kulesza, “Inflation and Hyperinflation in Venezuela (1970s–2016)”, на основе данных ECLAC. Эта динамика аналогична описанной нами в главе 3 второй модели инфляции, утверждающей, что инфляция порождается заработно-ценовой спиралью. Однако она также согласуется с четвертой моделью, в которой фирмы используют рост цен на импорт для завышения цен.

Vera, “Venezuela 1999–2014”.

Сообщалось, что группы женщин среднего возраста зарабатывали на жизнь, регулярно пересекая границу. В Колумбии они могли безопасно снимать доллары, а затем получать прибыль, продавая их с наценкой в Венесуэле. Michelle Carmody, “What Caused Hyperinflation in Venezuela: A Rare Blend of Public Ineptitude and Private Enterprise”, The Conversation, January 5, 2019, https://theconversation.com/what-caused-hyperinflation-in-venezuela-a-rare-blend-of-public-ineptitude-and-private-enterprise-102483

Общий обзор см. на https://en.wikipedia.org/wiki/Venezuelan_refugee_crisis

“Zimbabwe Rolls Out Z$100tr Note”, BBC, 16 января 2009 г.,

http://news.bbc.co.uk/2/hi/africa/7832601.stm

Steve H. Hanke и Alex Kwok, “On the Measurement of Zimbabwe's Hyperinflation”, Cato Journal 29, no. 2 (Spring/Summer 2009): 359,

https://www.cato.org/sites/cato.org/files/serials/files/cato-journal/2009/5/cj29n2-8.pdf

Hanke and Kwok, “On the Measurement of Zimbabwe's Hyperinflation”.

Godfrey Kanyenze, “The Performance of the Zimbabwean Economy, 1980–2000”, in Staffan Darnolf and Liisa Laakso, eds., Twenty Years of Independence in Zimbabwe: From Liberation to Authoritarianism (Basingstoke and New York: Palgrave Macmillan, 2003), 37, https://www.sahistory.org.za/sites/default/files/file%20uploads/staffan_darnolf_liisa_laakso_twenty_years_of_inbook4you.pdf#page=53; “Zimbabwe – A Strategy for Sustained Growth”, World Bank, Washington DC, 1987, https://documents.albankaldawli.org/en/publication/documents-reports/documentdetail/675471468334173934/main-report

Jayson Coomer и Thomas Gstraunthaler, “The Hyperinflation in Zimbabwe”, Quarterly Journal of Austrian Economics 14, no. 3 (Fall 2011): 311–46.

Kiren Aziz Chaudhry, “The Myths of the Market and the Common History of Late Developers”, Politics and Society 21, no. 3 (1993): 245–73, и Ha-Joon Chang, Kicking Away the Ladder: Development Strategy in Historical Perspective (London: Anthem Press, 2002).

Alice Amsden, “The State and Taiwan's Economic Development” in Peter Evans et al., Bringing the State Back In? (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), 77–106.

Это справедливо как для аграрной реформы, проведенной в первые пять лет независимости, так и для ускоренной программы, запущенной в июне 2000 года в ответ на протесты.

Norma Kriger, “Zimbabwe: Political Constructions of War Veterans”, Review of African Political Economy 30, no. 96 (June 2003): 323–28, http://www.jstor.org/stable/4006770

Coomer and Gstraunthaler, “The Hyperinflation in Zimbabwe”.

Chidochashe L. Munangagwa, “The Economic Decline of Zimbabwe”, Gettysburg Economic Review 3, no. 9 (2009), https://cupola.gettysburg.edu/ger/vol3/iss1/9

Munangagwa, “The Economic Decline of Zimbabwe”.

Andrew Meldrum, “Zimbabwe Loans Cut Off as Leak Shows War Costs”, The Guardian (US edition), 6 октября 1999 г.,

https://www.theguardian.com/world/1999/oct/07/andrewmeldrum; Amy Copley, «Africa in the News: IMF Drops Zimbabwe Sanctions, DRC and Guinea-Bissau Dissolve Governments, and Pew Releases African Attitudes Survey», Brookings, 18 ноября 2016 г., https://www.brookings.edu/blog/africa-in-focus/2016/11/18/africa-in-the-news-imf-drops-zimbabwe-sanctions-drc-and-guinea-bissau-dissolve-governments-and-pew-releases-african-attitudes-survey/

“IMF Staff Concludes Staff Visit to Zimbabwe”, International Monetary Fund,

https://www.imf.org/en/News/Articles/2022/09/19/pr22310-zimbabwe-imf-staff-concludes-virtual-staff-visit

Coomer and Gstraunthaler, “The Hyperinflation in Zimbabwe”.

Joseph Cotterill, “Ecocash Defies Zimbabwe Order to Suspend Mobile Money Transactions”, Financial Times, 27 июня 2020 г., https://www.ft.com/content/f0d7ab8a-ea25-4599-b5ab-17cf4c1919a0

“IMF Staff Concludes Staff Visit to Zimbabwe”.

Carmen M. Reinhart и Kenneth S. Rogoff, This Time It's Different: Eight Centuries of Financial Folly (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011).

Emilio Ocampo, “A Brief History of Hyperinflation in Argentina”, Working Paper No. 787, University of CEMA, Buenos Aires, April 2021, 22,

https://www.econstor.eu/bitstream/10419/238412/1/787.pdf

Instituto Nacional de Estadistica y Censos de la Republica Argentina, Índices y Variaciones Porcentuales Mensuales e Interanuales Según Divisiones de la Canasta, Bienes y Servicios, Clasificación de Grupos. Diciembre de 2016–Abril de 2024, May 2024, https://www.indec.gob.ar/indec/web/Nivel4-Tema-3-5-31

“How Argentina and Japan Continue to Confound Macroeconomists”, The Economist, 28 марта 2019 г., https://www.economist.com/finance-and-economics/2019/03/28/how-argentina-and-japan-continue-to-confound-macroeconomists

См. в Peter J. Montiel, “Empirical Analysis of High-Inflation Episodes in Argentina, Brazil, and Israel”, Staff Papers (International Monetary Fund) 36, no. 3 (1989): 527–49, https://doi.org/10.2307/3867046; Robert C. Vogel, “The Dynamics of Inflation in Latin America, 1950–1969”, American Economic Review 64, no. 1 (March 1974): 102–14.

Ocampo, “A Brief History of Hyperinflation in Argentina”.

Vogel, “The Dynamics of Inflation in Latin America, 1950–1969”. См. также Adolfo C. Diz, “Money and Prices in Argentina, 1935–1962”, in Varieties of Monetary Experience, ed. David Meiselman (Chicago: University of Chicago Press, 1970), 111–22.

Ocampo, “Fighting Inflation in Argentina”. До этой даты в Аргентине не было проблемы инфляции: между 1900 и 1945 годами среднегодовой уровень инфляции составлял 1,5%.

“Inflation, GDP deflator (annual %) – Argentina”, World Bank, accessed June 10, 2024, https://data.worldbank.org/indicator/NY.GDP.DEFL.KD.ZG?locations=AR

План подробно описан в короткой статье, написанной совместно самим Кавальо и заместителем министра по макроэкономическому программированию Хоакином Коттани. Domingo Cavallo and Joaquin Cottani, “Argentina's Convertibility Plan and the IMF”, American Economic Review 87, no. 2 (May 1997): 17–22.

По-видимому, план Кавальо был вдохновлен выпуском рентных марок, который стабилизировал гиперинфляцию в Германии, о которой мы расскажем далее. Благодарим Эрика Лонергана за это замечание.

Величина эффекта измеряется коэффициентом расчета обменного курса (exchange-rate pass-through). В краткой форме этот показатель рассчитывает, насколько цены на импортные товары меняются в зависимости от обменного курса. Обычно он выражается как отношение процентного изменения цен на импортные товары в национальной валюте к процентному изменению обменного курса.

Adam Tooze, Crashed: How a Decade of Financial Crisis Changed the World (New York: Viking, 2018). Ниже мы объясним, почему это так.

Предположим, вы хотите положить свои песо в банк. Вы можете выбрать, хранить их в песо или в долларах США, где конвертация песо в доллары происходит по текущему обменному курсу. Если вы опасаетесь, что песо может обесцениться по отношению к доллару через несколько лет, вы предпочтете вложить деньги в депозит, номинированный в долларах, и «зафиксировать» их стоимость.

Кроме того, паритет по обменному курсу имел два краткосрочных внутренних преимущества. Он делал импорт дешевле и снижал стоимость зарубежной недвижимости – последнее являлось преимуществом только для узкого слоя более богатых аргентинцев.

Montiel, “Empirical Analysis of High-Inflation Episodes in Argentina, Brazil, and Israel”.

Ocampo, “Fighting Inflation in Argentina”.

Amit Ghosh, “Exchange Rate Pass-Through, Macro Fundamentals and Regime Choice in Latin America”, Journal of Macroeconomics 35 (March 2013): 163–71, https://doi.org/10.1016/j.jmacro.2012.09.00

Jazmin Sierra, “The Politics of Growth Model Switching: Why Latin America Tries, and Fails, to Abandon Commodity Driven Growth”, in Diminishing Returns: The New Politics of Growth and Stagnation, eds. Lucio Baccaro, Mark Blyth, and Jonas Pontusson (New York: Oxford University Press, 2022), 167–89.

Martin Castellano, “Winners and Losers in Latin America's Commodity Markets”, Americas Quarterly, March 16, 2022, https://www.americasquarterly.org/article/winners-and-losers-in-latin-americas-commodities-market/

Wolfgang Streeck and Kozo Yamamura, eds., The Origins of Nonliberal Capitalism: Germany and Japan in Comparison (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005).

Atul Kohli, State Directed Development: Political Power and Industrialization in the Global Periphery (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004).

Alice Amsden, “The State and Taiwan's Economic Development”, in Evans et al., Bringing the State Back In?

Обзор см. на https://en.wikipedia.org/wiki/Hyperinflation_in_the_Weimar_Republic

Обсуждение этого случая опирается на предыдущую работу Марка Блайта в Austerity: The History of a Dangerous Idea (New York: Oxford University Press, 2015).

Albrecht Ritschl, “The German Transfer Problem, 1920–33: A Sovereign-Debt Perspective”, European Review of History: Revue Européenne d'histoire 19, no. 6: 943–64, https://doi.org/10.1080/13507486.2012.739147

Barry Eichengreen, Golden Fetters: The Gold Standard and the Great Depression, 1919–1939 (New York: Oxford University Press, 1992), 139.

Gerald Feldman, The Great Disorder: Politics, Economics and Society 1914–1924 (New York: Oxford University Press, 1997) – наиболее полное описание инфляции в Германии.

Gustavo Franco, “The Rentenmark Miracle”, Texto para Discussão no. 159, Pontifícia Universidade Católica do Rio de Janeiro (PUC-Rio), Departamento de Economia, Rio de Janeiro, 1987.

Ritschl, “The German Transfer Problem, 1920–33”, 7.

Blyth, Austerity, 196.

Например, незадолго до появления инфляции Ларри Саммерс писал: “Accepting the Reality of Secular Stagnation”, International Monetary Fund, март 2020, https://www.imf.org/en/Publications/fandd/issues/2020/03/larry-summers-on-secular-stagnation; а Оливье Бланшар говорил это в 2019 году: Greg Robb, “Leading Economist Says High Public Debt 'Might Not Be So Bad”, MarketWatch, 7 января 2019, https://www.marketwatch.com/story/leading-economist-says-high-public-debt-might-not-be-so-bad-2019-01-07; а затем сказал это в 2023 году: Alice Gledhill, “Public Debt Spiral Must Be Averted at All Costs, Blanchard Says”, Bloomberg.com, 7 ноября 2023, https://www.bloomberg.com/news/articles/2023-11-07/public-debt-spiral-must-be-averted-at-all-costs-blanchard-says?embedded-checkout=true

Глава 5. Почему мы не предвидели инфляцию?

Herbert Butterfield, The Whig Interpretation of History (New York: W. W. Norton, 1965).

Письмо от Британской академии Королеве, 22 июля 2009 г., https://www.ma.imperial.ac.uk/~bin06/M3A22/queen-lse.pdf

Обсуждение всего эпизода см. в Zachary Carter, “What if We Are Thinking About Inflation All Wrong?”, New Yorker, 6 июня 2023 г,

https://www.newyorker.com/news/persons-of-interest/what-if-were-thinking-about-inflation-all-wrong

Elizabeth Popp Berman, Thinking Like an Economist: How Efficiency Replaced Equality in U.S. Public Policy (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2022).

Christopher J. Neely, “Why Price Controls Should Stay in the History Books”, St. Louis Federal Reserve Bank, 24 марта 2022 г.,

https://www.stlouisfed.org/publications/regional-economist/2022/mar/why-price-controls-should-stay-history-books

John Maynard Keynes, The General Theory of Employment, Interest, and Money (New York: Harcourt, 1964).

Michał Kalecki, “Political Problems of Full Employment”, Political Quarterly, 1943.

Michael Stewart, Keynes and After (London: Penguin Books, 1985), 152.

Mark Blyth, Great Transformations: Economic Ideas and Institutional Change in the Twentieth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).

Milton Friedman, “The Role of Monetary Policy”, AEA address, опубликовано в American Economic Review 58, no. 1 (March 1968),

https://www.andrew.cmu.edu/course/88-301/phillips/friedman.pdf

Blyth, Great Transformations, 142–44.

Kenneth Rogoff, «The Optimal Degree of Commitment to an Intermediate Monetary Target», Quarterly Journal

Ronald Reagan, Inaugural Address, 20 января 1981 г.,

https://www.reaganfoundation.org/ronald-reagan/reagan-quotes-speeches/inaugural-address-2/

Исключение состоит в том, что обучение в докторантуре по экономике обычно не включает курсы по экономической истории. В результате знания дисциплины о прошлом концентрируются в учебниках и излагаются кратко, что делает их особенно склонными к упрощенной, «вигской» официальной версии событий.

Blyth, Great Transformations, 131, примечание 17.

Blyth, Great Transformations, 135, примечание 33.

Hugh Rockoff, Drastic Measures: A History of Wage and Price Controls in United States (Cambridge: Cambridge University Press, 1986).

Rockoff, Drastic Measures.

О росте «парадигмы рациональных ожиданий» в макроэкономике см. Blyth, Great Transformations, 142–44.

Alan S. Blinder, “The Anatomy of Double-Digit Inflation in the 1970s”, in Inflation: Causes and Effects, ed. Robert E. Hall (Chicago: University of Chicago Press, 1982), 262.

Blinder, “The Anatomy of Double-Digit Inflation in the 1970s”, 267.

Blinder, “The Anatomy of Double-Digit Inflation in the 1970s”, 269.

Blinder, “The Anatomy of Double-Digit Inflation in the 1970s”, 271.

Alan S. Blinder, “The Anatomy of Double-Digit Inflation in the 1970s”, in Robert E. Hall, Inflation: Causes and Effects (Chicago: University of Chicago Press, 1981), 274.

Blinder, “The Anatomy of Double-Digit Inflation in the 1970s”, 275.

Alan S. Blinder and Jeremy B. Rudd, “The Supply-Shock Explanation of the Great Stagflation Revisited”, in The Great Inflation: The Rebirth of Modern Central Banking, eds. Michael D. Bordo and Athanasios Orphanides (Chicago: University of Chicago Press, 2013), 123.

Blinder and Rudd, “The Supply-Shock Explanation of the Great Stagflation Revisited”, 152.

Blinder and Rudd, “The Supply-Shock Explanation of the Great Stagflation Revisited”, 145.

Ben Bernanke, “The Great Moderation”, речь на заседании Eastern Economic Association, Вашингтон, ОК, 20 февраля 2004 г.,

https://www.federalreserve.gov/BOARDDOCS/SPEECHES/2004/20040220/default.htm

Deborah Summers, “No Return to Boom and Bust: What Brown Said When He Was Chancellor”, The Guardian, 11 сентября 2008 г.,

https://www.theguardian.com/politics/2008/sep/11/gordonbrown.economy

Robert E. Lucas, “Macroeconomic Priorities”, American Economic Review 93, no. 1 (March 2003), https://www.princeton.edu/~markus/misc/Lucas2003.pdf

Donald T. Brash, речь перед Trans-Tasman Business Circle, Сидней, 30 марта 2001 г., “Central Banks: What They Can and Cannot Do”,

https://www.bis.org/review/r010402c.pdf

Brash, “Central Banks: What They Can and Cannot Do”.

Установление целевого показателя инфляции произошло скорее случайно, чем по замыслу. После десятилетий нестабильных цен министр финансов Роджер Дуглас твердо решил сделать снижение инфляции своей главной целью. Он хотел убедить новозеландцев в том, что правительство и центральный банк одинаково недовольны высокой инфляцией. 1 апреля 1988 года он выступил по телевизору и, чтобы усилить свое сообщение, заявил, что его идеальный уровень инфляции – «примерно от нуля до одного процента»,

https://www.rba.gov.au/publications/confs/2018/mcdermott-williams.html#fn13

В законе о резервном банке Новой Зеландии, действовавшем до реформы, четко говорилось, что центральный банк должен «осуществлять денежно-кредитную политику правительства», https://www.rba.gov.au/publications/confs/2018/mcdermott-williams.html#fn10

На практике никто из руководителей так и не был уволен.

Andreas Beyer et al., “Opting Out of the Great Inflation: German Monetary Policy After the Breakdown of Bretton Woods”, Working Paper Series, no. 1012, март 2009 г., https://www.ecb.europa.eu/pub/pdf/scpwps/ecbwp1020.pdf

Scott Roger, “Inflation Targeting at 20 – Achievements and Challenges”, IMF Working Papers Series 2009, International Monetary Fund, Вашингтон, ОК, 2009, https://www.elibrary.imf.org/view/journals/001/2009/236/article-A001-en.xml

Prakash Loungani, “Lars Svensson: Central Banking Revolutionary”, IMF Finance & Development, март 2023 г.,

https://www.imf.org/en/Publications/fandd/issues/2023/03/PIE-central-banking-revolutionary-lars-svensson

Roger, “Inflation Targeting at 20 – Achievements and Challenges”.

Davide Romelli, “The Political Economy of Reforms in Central Bank Design: Evidence from a New Dataset”, Economic Policy 37, no. 112 (October 2022): 641–88, https://doi.org/10.1093/epolic/eiac011

Juliet Johnson, The Priests of Prosperity: How Central Bankers Transformed the Postcommunist World (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2016).

Пиком, вероятно, стало заявление главы Центрального банка Румынии в 2004 году о том, что «хватит уже социалистических указаний МВФ», когда те предупредили о растущем дисбалансе текущего счета. См. Cornel Ban, Ruling Ideas: How Global Neoliberalism Goes Local (New York: Oxford University Press, 2016).

B. S. Bernanke, T. Laubach, F. S. Mishkin, and A. S. Posen, Inflation Targeting: Lessons from the International Experience (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1999).

Evan F. Koenig, George A. Kahn, and Robert Leeson, The Taylor Rule and the Transformation of Monetary Policy (Stanford, CA: Hoover Institution Press, 2012).

На это также указывал Чарльз Гудхарт, с которым мы уже встречались в главе 4 об историях инфляции.

Robert Skidelsky, Money and Government: A Challenge to Mainstream Economics (London: Allen Lane, 2018).

Stephen D. King, We Need to Talk About Inflation: 14 Urgent Lessons from the Last 2,000 Years (New Haven, CT: Yale University Press, 2023).

Francis Fukuyama, The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992).

James H. Stock and Mark W. Watson, “Disentangling the Channels of the 2007–09 Recession”, Brookings Papers on Economic Activity, Spring 2012, 81–156, https://www.federalreservehistory.org/essays/great-moderation

Charles Bean, цитируется в Craig S. Hakkio, “The Great Moderation, 1982–2007”, Federal Reserve History, https://www.federalreservehistory.org/essays/great-moderation

Hakkio, “The Great Moderation, 1982–2007”.

Alberto Alesina, “Macroeconomics and Politics”, in NBER Macroeconomics Annual, ed. Stanley Fischer (Cambridge, MA: MIT Press, 1988); Alberto Alesina, «Politics and Business Cycles in Industrial Democracies», Economic Policy 8 (Spring 1989), 58–98; Alberto Alesina and Vittorio Grilli, “The European Central Bank: Reshaping Monetary Policy in Europe”, in Establishing a Central Bank: Issues in Europe and Lessons from United States, eds. Matthew Canzoneri, Vittorio Grilli, and Paul Masson (Cambridge: Cambridge University Press and CEPR, 1992); Alberto Alesina and Lawrence H. Summers, “Central Bank Independence and Macroeconomic Performance: Some Comparative Evidence”, Journal of Money, Credit, and Banking 25, no. 2 (May 1993), 151–62.

Alesina and Summers, “Central Bank Independence and Macroeconomic Performance: Some Comparative Evidence”.

Mario Draghi, “Central Bank Independence”, Lamfalussy Lecture, National Bank of Belgium, Brussels, October 26, 2018, https://www.bis.org/review/r181029d.pdf

Andrew Haldane, “What Has Central Bank Independence Ever Done for Us?”, речь на конференции UCL Economists' Society Economics Conference, 28 ноября 2020 г., https://www.bankofengland.co.uk/-/media/boe/files/speech/2020/what-has-central-bank-independence-ever-done-for-us-speech-by-andy-haldane.pdf

Ben Bernanke, “The Great Moderation: Remarks at the Meeting of the Eastern Economic Association”, февраль 2004 г., https://fraser.stlouisfed.org/title/statements-speeches-ben-s-bernanke-453/great-moderation-8893

David Ratner and JaeSim, “Who Killed the Phillips Curve”, Finance and Economics Discussion Series 2022–028, Board of Governors of the Federal Reserve System, Вашингтон, ОК, май 2022 г., https://www.federalreserve.gov/econres/feds/who-killed-the-phillips-curve-a-murder-mystery.htm; Pierpaolo Benigno and Gauti B. Eggertsson, “It's Baaack: The Surge in Inflation in the 2020s and the Return of the Non-Linear Phillips Curve”, Working Paper 31197, NBER Working Paper Series, https://www.nber.org/system/files/working_papers/w31197/w31197.pdf; Jonathon Hazel et al., “The Slope of the Phillips Curve: Evidence from the US States”, Quarterly Journal of Economics 137, no. 3 (August 2022): 1299–1344, https://doi.org/10.1093/qje/qjac010.

Paul Schmelzing, “Eight Centuries of the Risk-Free Rate: Bond Market Reversals from the Venetians to the 'Var Shock'”, Bank of England Staff Working Paper No. 686, октябрь 2017 г., https://www.bankofengland.co.uk/-/media/boe/files/working-paper/2017/eight-centuries-of-the-risk-free-rate-bond-market-reversals-from-the-venetians-update.pdf

Jeremy B. Rudd, “Why Do We Think at Inflation Expectations Matter for Inflation? (And Should We?)”, Finance and Economics Discussion Series 2021–062, Board of Governors of the Federal Reserve System, Вашингтон, ОК, 23 сентября 2021 г., 18, https://www.federalreserve.gov/econres/feds/files/2021062pap.pdf

“Navigating by R*: Safe or Hazardous?”, BIS, 15 сентября 2021 г., https://www.bis.org/speeches/sp210915.pdf

Surjit Bhalla, Karan Bhasin, and Prakash Loungani, “Macroeconomic Effects of Formal Adoption of Inflation Targeting”, IMF Working Paper 2023/007, 13 января 2023 г., https://www.elibrary.imf.org/view/journals/001/2023/007/article-A001-en.xml

Ben S. Bernanke, “Central Bank Independence, Transparency, and Accountability”, речь на международной конференции Института монетарных и экономических исследований, Банк Японии, Токио, 25 мая 2010 г., https://www.federalreserve.gov/newsevents/speech/bernanke20100525a.htm

Draghi, “Central Bank Independence”.

“Central Bank Independence and Transparency: Evolution and Effectiveness”, European Journal of Political Economy 24 (2008): 763–77.

Ana Carolina Garriga and Cesar M. Rodriguez, “More Effective than We Ought: Central Bank Independence and Inflation in Developing Countries”, Economic Modelling 85 (2023): 87–105, https://doi.org/10.1016/j.econmod.2019.05.009; Daron Acemoglu, Pablo Querubin, Simon Johnson, and James A. Robinson, “When Does Policy Reform Work? The Case of Central Bank Independence”, Brookings Papers on Economic Activity, Spring 2008, https://www.brookings.edu/wp-сontent/uploads/2008/03/2008a_bpea_acemoglu.pdf; Cristina Bodea and Raymond Hicks, “Price Stability and Central Bank Independence: Discipline, Credibility, and Democratic Institutions”, International Organization 69, no. 1 (Winter 2015): 35–61, https://www.cambridge.org/core/journals/international-organization/article/price-stability-and-central-bank-independence-discipline-credibility-and-democratic-institutions/605F4E0E40C7366B2B9413103B409BFA

S. Posen, “Declarations Are Not Enough: Financial Sector Sources of Central Bank Independence”, NBER Macroeconomics Annual 10 (Cambridge, MA: MIT Press, 1995), 253–74.

Adam Carola Binder, “Political Pressure on Central Banks”, Journal of Money, Credit and Banking 53, no. 4 (2021): 715–44; Nicolò Fraccaroli, Alessandro Giovannini, Jean-François Jamet, and Eric Persson, “Ideology and Monetary Policy. The Role of Political Parties' Stances in the European Central Bank's Parliamentary Hearings”, European Journal of Political Economy 74 (September 2022), https://www.sciencedirect.com/science/article/abs/pii/S0176268022000234

Sotirios Kokas, Thomas Lamber, Alexander Michaelides, and Vasso Ioannidou, “(In)dependent Central Banks”, CEPR Discussion Paper 17802, CEPR Press, Paris & London, 2023, https://cepr.org/publications/dp17802

Глава 6. Можно ли назвать войны с инфляцией «классовыми»?

John Maynard Keynes, Essays in Persuasion (Whitesh, MT: Kessinger Publishing, 2010), 44.

Ben Stein, “In Class Warfare, Guess Which Class Is Winning”, New York Times, 26 ноября 2006 г.

Matthew Klein and Michael Pettis, Trade Wars Are Class Wars (New Haven, CT: Yale University Press, 2020).

Мы не будем углубляться в сравнение социальной значимости инфляции и безработицы – это выходит за рамки этой книги, но рекомендуем ответ Клаудии Сахм на слова Бернанке: Claudia Sahm, Stay-at-Home Macro (SAHM), «Unemployment Affects Everybody Too», 23 мая 2022 г.,

https://stayathomemacro.substack.com/p/unemployment-affects-everybody-too

То есть реальная процентная ставка равна номинальной процентной ставке.

David Ricardo, “The High Price of a Bullion, A Proof of the Depreciation of Bank Notes”, в The Works and Correspondence of David Ricardo, vol. 3, Pamphlets and Papers 1809–11, ed. P. Sraffa (Indianapolis, IN: Liberty Fund, 2005), 47–128.

Matthias Doepke and Martin Schneider, “Inflation and the Redistribution of Wealth”, Journal of Political Economy 114, no. 6 (December 2006), https://www.journals.uchicago.edu/doi/abs/10.1086/508379

Mark Blyth, Great Transformations: Economic Ideas and Institutional Change in the Twentieth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), глава 5.

Paul Krugman, Twitter post, 11 декабря 2021 г., 23:58, https://twitter.com/paulkrugman/status/1469728251643838467

Gregor Semieniuk et al., “Distributional implications and share ownership of record oil and gas profits”, University of Massachusetts Economics Department Working Paper Series.

“Inflation Usually Hits America's Poor Hardest. Not This Time”, The Economist, 2 февраля 2023 г., https://www.economist.com/graphic-detail/2023/02/02/inflation-usually-hits-americas-poor-hardest-not-this-time

Xavier Jaravel, “Inflation Inequality: Measurement, Causes, and Policy Implications”, Annual Review of Economics 13 (2021): 599–629.

Здесь также играет роль относительная слабость системы социальной защиты в США, которая не способна смягчить потери доходов, даже несмотря на пандемию COVID.

Rajashri Chakrabarti, Dan Garcia, and Maxim Pinkovskiy, “Inflation Disparities by Race and Income Narrow”, Federal Reserve Bank of New York, Liberty Street Economics, 18 января 2023 г., https://libertystreeteconomics.newyorkfed.org/2023/01/inflation-disparities-by-race-and-income-narrow/?utm_source=newsletter&utm_medium=email&utm_campaign=newsletter_axiosmacro&stream=business

Antonio F. Amores et al., “Inflation, Fiscal Policy and Inequality”, Occasional Paper Series No. 330, European Central Bank, без даты,

https://www.ecb.europa.eu/pub/pdf/scpops/ecb.op330~2e42621.en.pdf

Evangelos Charalampakis et al., “The Impact of the Recent Rise in Inflation on Low-Income Households”, ECB Economic Bulletin 7 (2022),

https://www.ecb.europa.eu/pub/economic-bulletin/focus/2022/html/ecb.ebbox202207_04~a89ec1a6fe.en.html

Francesco Corsello and Marianna Riggi, “Inflation Is Not Equal for All: The Heterogeneous Effects of Energy Shocks”, Banca d'Italia, Working Paper No. 1429, November 2023, https://www.bancaditalia.it/pubblicazioni/temi-discussione/2023/2023-1429/index.html?com.dotmarketing.htmlpage.language=1

Grégory Claeys, Conor McCaffrey, and Lennard Welslau, “Does Inflation Hit the Poor Hardest Everywhere?”, 29 ноября 2022 г., блог-пост Bruegel, https://www.bruegel.org/blog-post/does-inflation-hit-poor-hardest-everywhere

Roberto A. DeSantis et al., “Motor Vehicle Sector: Explaining the Drop in Output and the Rise in Prices”, ECB Economic Bulletin 7 (2022),

https://www.ecb.europa.eu/pub/economic-bulletin/focus/2022/html/ecb.ebbox202207_02~5bde8ee0.en.html

Amores et al., “Inflation, Fiscal Policy and Inequality”.

Olivier Blanchard, Twitter post, 30 декабря 2022 г., 18:24, https://twitter.com/ojblanchard1/status/1608967176232525824?lang=en

Christine Lagarde, речь на пленарной сессии Европейского парламента, Страсбург, 15 февраля 2023 г.,

https://www.ecb.europa.eu/press/key/date/2023/html/ecb.sp230215~a512d68d9f.en.html

Напомним, что аргумент о «специальных факторах», о котором говорилось ранее, объясняет инфляцию 1970-х не хуже.

S. Araki et al., “Under Pressure: Labour Market and Wage Developments in OECD Countries”, in OECD Employment Outlook 2023: Artificial Intelligence and the Labour Market, chapter 2 (Paris: OECD Publishing, 2023), https://www.oecd-ilibrary.org/sites/08785bba-en/1/3/1/index.html?itemId=/content/publication/08785bba-en&_csp_=9f4368e3fc59de4786c462d2cdc236&itemIGO=oecd&itemContentType=book

Danny Blanchflower and Alex Bryson, “Recession and Deflation”, IZA Institute of Labor Economics Discussion Paper Series, No. 15695, November 2022, https://docs.iza.org/dp15695.pdf

Например, см. “Firms' Profits: Cure or Curse?”, European Stability Mechanism, 12 мая 2023 г., https://www.esm.europa.eu/blog/firms-profits-cure-or-curse; Elke Hahn, “How Have Unit Profits Contributed to the Recent Strengthening of Euro Area Domestic Price Pressures?”, ECB Economic Bulletin 4 (2023), https://www.ecb.europa.eu/pub/economic-bulletin/focus/2023/html/ecb.ebbox202304_03~705befadac.en.html;

“European Economic Forecast, Spring 2023”, особенно “Box I.2.3: Profit Margins and Their Role in Euro Area Inflation”, 29,

https://ec.europa.eu/economy_finance/forecasts/2023/spring/Box_I_2_3-Profit%20margins%20and%20their%20role%20in%20euro%20area%20inflation.pdf

Цитируется в Roni Hirsch, “Risk and Trouble: Adam Smith on Profit and the Protagonists of Capitalism”, American Journal of Political Science 65, no. 1 (2020): 166–79, https://doi.org/10.1111/ajps.12556

Niels-Jakob Hansen, Frederik Toscani, and Jing Zhou, “Euro Area Inflation After the Pandemic and Energy Shock: Import Prices, Profits and Wages”, IMF Working Paper 23/131, International Monetary Fund, June 2023, 2,

https://www.imf.org/en/Publications/WP/Issues/2023/06/23/Euro-Area-Inflation-after-the-Pandemic-and-Energy-Shock-Import-Prices-Profits-and-Wages-534837

Carston Jung and Chris Hayes, “Inflation, Profits and Market Power: Towards a New Research and Policy Agenda”, IPPR, December 7, 2023, https://www.ippr.org/files/2023-12/1701878131_inflation-profits-and-market-power-dec-23.pdf, Niels-Jakob Hansen, Frederik Toscani, and Jing Zhou, “Europe's Inflation Outlook Depends on How Corporate Profits Absorb Wage Gains”, IMF Blog, June 26, 2023,

https://www.imf.org/en/Blogs/Articles/2023/06/26/europes-inflation-outlook-depends-on-how-corporate-profits-absorb-wage-gains

Hansen, Toscani, and

Thomas Blanchet, Emmanuel Saez, and Gabriel Zucman, “Real-Time Inequality”, NBER Working Paper 30229 (2022), DOI 10.3386/w30229.

Например, недавняя статья ОЭСР отмечает, что «рост удельной прибыли (прибыли на единицу добавленной стоимости) не обязательно означает рост нормы прибыли (прибыли как доли от выручки), поскольку рост издержек (включая промежуточное потребление) может привести к тому, что прибыль на единицу добавленной стоимости будет меняться иначе, чем прибыль от валового выпуска (или выручки)», OECD Economic Outlook 2023, no. 1. Цитата из Box 1.2, https://www.oecd-ilibrary.org/sites/ce188438-en/1/3/1/index.html?itemId=/content/publication/ce188438-en&_csp_=f8e326092da6dbbbef8fbfa1b8ad3d52&itemIGO=oecd&itemContentType=book#:~:text=Moreover%2C%20an%20increase%20in%20unit,profits%20on%20gross%20output%20

Servaas Storm, “Profit Inflation Is Real”, Institute for New Economic Thinking, 15 июня 2023 г.,

https://www.ineteconomics.org/perspectives/blog/profit-inflation-is-real#:~:text=Higher%20unit%20labor%20costs%20are,already%20clear%20from%20Figure%205.

Mike Konczal and Niko Lusiani, “Prices, Profits, and Power: An Analysis of 2021 Firm-Level Markups”, Roosevelt Institute, June 2022, https://rooseveltinstitute.org/wp-content/uploads/2022/06/RI_PricesProfitsPower_202206.pdf

A. Glover, J. Mustre-del-Río, and A. von Ende-Becker, “How Much Have Record Corporate Profits Contributed to Recent Inflation?”, Federal Reserve Bank of Kansas City Economic Review, 2023,

https://doi.org/10.18651/ER/v108n1GloverMustredelRiovonEndeBecker

Servaas Storm, “Profit Inflation Is Real”, Institute for New Economic Thinking, 15 июня 2023 г.,

https://www.ineteconomics.org/perspectives/blog/profit-inflation-is-real#:~:text=Higher%20unit%20labor%20costs%20are,already%20clear%20from%20Figure%205

https://www.ineteconomics.org/perspectives/blog/profit-inflation-is-real

A. Glover, J. Mustre-del-Río, and A. von Ende-Becker, “How Much Have Record Corporate Profits Contributed to Recent Inflation?”, Federal Reserve Bank of Kansas City Economic Review, 2023,

https://doi.org/10.18651/ER/v108n1GloverMustredelRiovonEndeBecker; Mike Konczal and Niko Lusiani, “Prices, Profits, and Power: An Analysis of 2021 Firm-Level Markups”, Roosevelt Institute, June 2022, https://rooseveltinstitute.org/wp-content/uploads/2022/06/RI_PricesProfitsPower_202206.pdf

Konczal и Lusiani отмечают, что рост наценок в 2021 году был в основном обусловлен компаниями, находящимися на девяностом и семьдесят пятом перцентилях распределения наценок среди американских компаний. Konczal and Lusiani, «Prices, Profits, and Power».

Наценки выросли в секторе неперевозимых товаров (например, в строительстве) в Германии и в энергетическом секторе в Италии. См. Fabrizio Colonna, Roberto Torrini, and Eliana Viviano, “The Profit Share and Firm Markup: How to Interpret Them”, Banca d'Italia, Occasional Paper No. 770, 31 мая 2023 г.,

https://www.bancaditalia.it/pubblicazioni/qef/2023-0770/index.html?com.dotmarketing.htmlpage.language=1

Servaas Storm, “Profit Inflation Is Real”, Institute for New Economic Thinking, 15 июня 2023 г., https://www.ineteconomics.org/perspectives/blog/profit-inflation-is-real

По их оценкам, средняя предналоговая норма прибыли выросла на 2,6 процентных пункта в Великобритании, на 0,9 в США, на 0,5 в Германии, на 6,9 в Бразилии и на 7,5 процентных пункта в Южной Африке. См. Jung and Hayes, “Inflation, Profits and Market Power”.

Jon Sindreu, “'Greedflation' Is Real – and Probably Good for the Economy”, Wall Street Journal, 25 мая 2023 г., https://www.wsj.com/articles/greedflation-is-real-and-probably-good-for-the-economy–6c475b8e

Servaas Storm определил нефтяную компанию ExxonMobil как компанию США, которая больше всего увеличила наценку (на 45%), за ней следуют автопроизводители (23–28%) и Chesapeake Energy (18%). Storm, “Profit Inflation Is Real”.

OECD Economic Outlook 2023.

“Competition and Inflation”, OECD Competition Policy Roundtable Background Note, 2022, https://www.oecd.org/competition/competition-and-inflation.htm; OECD Economic Outlook 2023.

Jung and Hayes, “Inflation, Profits and Market Power: Towards a New Research and Policy Agenda”, 5.

Liz Pancotti and Lindsay Owens, “Inflation Revelation: How Outsized Corporate Profits Drive Rising Costs”, Groundwork Collaborative, https://groundworkcollaborative.org/wp-content/uploads/2024/01/24.01.17-GWC–Corporate-Profits-Report.pdf

Jennifer Sor, “Inflation Could Come Roaring Back 1970s-Style. Here Are 4 Reasons Why Markets Should Be Concerned, According to Deutsche Bank”, Business Insider, 10 октября 2023 г., https://www.businessinsider.com/inflation-us-economic-outlook-fed-interest-rates-stagflation-recession-deutsche-2023-10

Owen Walker, “UK Banks Lead Global Rivals in Passing on Interest Rate Benefits to Savers”, Financial Times, 23 июля 2023 г., https://www.ft.com/content/1d2949d6-00d1-4c18-af81-01439fa7cfc5

Paul De Grauwe and Yuemei Ji, “Monetary Policies That Do Not Subsidise Banks”, CEPS, 2023, https://cdn.ceps.eu/wp-content/uploads/2023/07/Towards-monetary-policies-that-do-not-subsidise-banks_July2023.pdf

De Grauwe and Ji, “Monetary Policies That Do Not Subsidise Banks”.

“Fed's high-rates era handed $1tn windfall to US banks”, Financial Times, 22 сентября 2024 г., https://www.ft.com/content/4c013d3b-796b-47a3-a964-02f753d39846

В отличие от региональных банков США, Credit Suisse уже страдал от серии скандалов и убытков, вызванных плохим управлением. Триггером стремительного падения Credit Suisse стало объявление Саудовским национальным банком о прекращении финансирования швейцарского банка из-за регуляторных препятствий. У Credit Suisse не было такой же экспозиции по процентным ставкам, как у SVB.

Диаграмма Майка Бостока, показывающая все банкротства банков в США, стала популярной в интернете, что привело многих к мысли, что крах трех региональных банков стал крупнейшим за всю недавнюю историю США после банкротства Washington Mutual в 2008 году. Хотя диаграмма очень полезна для отображения масштаба и значимости этих крахов, это толкование не вполне корректно. Во-первых, диаграмма использует данные FDIC, которые охватывают только банки, находящиеся под надзором FDIC. Как отметил Адам Туз, это исключает крах Lehman Brothers, активы которого в размере 639 миллиардов долларов значительно превосходят активы трех региональных банков (суммарно 548 миллиардов долларов). Во-вторых, диаграмма не включает инвестиционные банки. См. Adam Tooze, “Chartbook #214 – Why the 2023 Banking Crisis Does Not Look Like 2008, or Why One Run Is Not Like Another”, Chartbook, 10 мая 2023 г., https://adamtooze.substack.com/p/chartbook-214-why-the-2023-banking

Noah Smith, “Why Was There a Run on Silicon Valley Bank?”, Noapinion, март 2023 г., https://www.noahpinion.blog/p/why-was-there-a-run-on-silicon-valley?utm_source=substack&utm_campaign=post_embed&utm_medium=email

Еще одной серьезной уязвимостью было то, что деятельность SVB была чрезмерно сосредоточена в одном секторе – секторе технологических стартапов. Для банка выгоднее диверсифицировать свой портфель, чтобы хеджировать риски, связанные с конкретными отраслями. Рост процентных ставок оказался проблемой для технологического сектора, который в значительной степени зависит от венчурного финансирования. К концу 2022 года венчурное финансирование иссякло и достигло девятилетнего минимума. Это вынудило многие стартапы использовать свои депозиты в SVB для выплаты зарплат сотрудникам и других расходов. См. Smith, “Why Was There a Run on Silicon Valley Bank?”

У First Republic была схожая экспозиция по «джамбо-ипотекам», что является еще одной формой долгосрочных активов с низкой доходностью, уязвимых к риску изменения процентных ставок. Хорошие обзоры причин краха SVB можно найти здесь: Vidhura S. Tennekoon, “Analysis: Why Silicon Valley Bank and Signature Bank Failed So Fast”, PBS News, 14 марта 2023 г.,

https://www.pbs.org/newshour/economy/why-silicon-valley-bank-and-signature-bank-failed-so-fast; Smith, “Why Was There a Run on Silicon Valley Bank?”; Tooze, “Chartbook #214 – Why the 2023 Banking Crisis Does Not Look Like 2008, or Why One Run Is Not Like Another”.

https://www.imf.org/-/media/Files/Publications/GFSR/2023/October/English/ch2.ashx

Заключение. Значит ли это, что мы столкнулись с инфляцией последний раз?

George Bernard Shaw, Man and Superman (New York: Penguin Classics, 2000).

Это напоминает утверждение, что лихорадка – это проблема. И это действительно так, только лихорадка, вызванная COVID, сама по себе не является проблемой. Проблема – это сам COVID.

Martin Lousteau, личное сообщение.

Lawrence H. Summers, “Accepting the Reality of Secular Stagnation”, International Monetary Fund, март 2020 г.,

https://www.imf.org/en/Publications/fandd/issues/2020/03/larry-summers-on-secular-stagnation

Herman Mark Schwartz,

Mark Blyth and Matthias Matthijs, “Black Swans, Lame Ducks, and the Mystery of IPE's Missing Macro-Economy”, Review of International Political Economy 24, no. 2 (2017): 203–31, https://doi.org/10.1080/09692290.2017.1308417

Mark Blyth and Eric Lonergan, Angrynomics (London: Agenda Publishing, 2020), глава 3.

Mark Blyth, Great Transformations: Economic Ideas and Institutional Change in the Twentieth Century (Cambridge: Cambridge University Press, 2002).

О Китае и дефляции см. Charles Goodhart and Manoj Pradhan, The Great Demographic Reversal: Aging Societies, Waning Inequality, and an Inflation Revival (New York: Palgrave Macmillan, 2020).

Blyth and Lonergan, Angrynomics.

Maximilian Kotz, Frederike Kuik, and Christine Nickel, “Global Warming and Heat Extremes to Enhance Inflationary Pressures”, Nature Communications: Earth and Environment 5, no. 1 (March 2024): 2.

Goodhart and Pradhan, The Great Demographic Reversal.

Mikael Juselius and ElÖd Takáts, “Age and Inflation”, IMF Finance & Development 53, no. 1 (March 2016), https://www.imf.org/external/pubs/ft/fandd/2016/03/juselius.htm

Mikael Juselius and ElÖd Takáts, “Inflation and Demography through Time”, Journal of Economic Dynamics and Control 128 (July 2021), https://www.sciencedirect.com/science/article/abs/pii/S0165188921000713

Эта предостерегающая история взята из Blyth, Great Transformations.

Brian Barry, “Does Democracy Cause Inflation? Political Ideas of Some Economists”, in The Politics of Inflation and Economic Stagnation: Theoretical Approaches and International Case Studies, eds. Leon N. Lindberg and Charles S. Maier (Washington, DC: Brookings Institution, 1985), 282.

Благодарим Йонаса Понтуссона за это замечание. Личное сообщение.

Как отметил Барри в этой связи: «Если уж устанавливать связь между социально-культурными изменениями и инфляцией, то, вероятно, причинные стрелки направлены в обратную сторону: инфляция действует как предохранительный клапан, смягчая последствия несовместимых требований». Barry, “Does Democracy Cause Inflation? Political Ideas of Some Economists”, 288.

Buchanan and Wagner, Democracy in Deficit (New York: Academic Press, 1977), цитируется в Barry, “Does Democracy Cause Inflation? Political Ideas of Some Economists”, 284, и в Blyth, Great Transformations, 150.

“Inflation and Unemployment: The New Dimensions of Politics”, in Milton Friedman, Monetarist Economics (London: Institute of Economic Affairs, 1991), 105, цитируется в Blyth, Great Transformations, 150.

“Consumer Price Index”, Statistics Denmark,

https://www.dst.dk/en/Statistik/emner/oekonomi/prisindeks/forbrugerprisindeks

Спасибо за чтение

Вернуться к книге