Ударники Мордора

Глава 1. Языки пламени и просто языки

Июль 1943 года, белорусские леса, глубокая ночь.

Майор Кравцов не любил сюрпризы. За три года войны он привык к тому, что любой сюрприз — это либо немецкая засада, либо вши в новой партии обмундирования, либо внезапная проверка из Центрального штаба партизанского движения, что было примерно одним и тем же по степени болезненности. Но то, что притащили разведчики в эту лунную ночь, не лезло ни в какие ворота, ни в какие уставы, ни в какие, прости господи, атеистические представления о мироздании.

— Докладывайте, — сухо сказал Кравцов, глядя на группу существ, сгрудившихся у костра.

Существа были зелёными. Существа были клыкастыми. Существа были одеты в рваные кольчуги поверх какого-то абсолютно неармейского тряпья и имели при себе оружие, которое завхоз Кравцов классифицировал как «сельхозинвентарь повышенной убойности». От существ разило болотом, страхом и чем-то неуловимо напоминающим перестоявший борщ.

— Значит так, товарищ майор, — начал старшина Сидорчук, нервно теребя ремень ППШ. — Пошли мы, значит, на операцию «Рельсовая война»...

— Я помню, на какую операцию вы пошли. Я её утверждал. Ближе к делу.

— Ну вот, подорвали мы эшелон, как положено, идём обратно, и тут из кустов — эти. Сначала мы думали, немцы какие-то нового образца. Химическое оружие, думаем. Зелёные все. Но потом глядим — морды уж больно... неарийские. И орут не по-немецки.

— А как орут?

Старшина замялся, поскрёб щетину и выдал:

— Орут, товарищ майор, что Саурон — сволочь, кормёжка у них отвратная, командный состав — самодуры, и что они готовы сдаться хоть кому, лишь бы пожрать да погреться. Мы им сухарь кинули — они чуть не подрались. А потом старшой ихний, вон тот, с перевязанным ухом, на чистом таком... ну, на ломаном, но понятном языке говорит: «Ведите к командиру, будем договариваться».

Кравцов перевёл взгляд на «старшого». Тот стоял чуть впереди группы, ростом примерно с Кравцова, но вдвое шире в плечах. Один клык у него был обломан, левое ухо напоминало пельмень, а в жёлтых глазах светилась такая вселенская, неизбывная, почти человеческая тоска, что майор невольно проникся.

— Имя? — спросил Кравцов.

— Углук, сын Углука, внук Углука, — ответил орк и чихнул. — Извиняюсь, простыл малость. Окопы у вас сырые.

— Это не наши окопы, это ваши бывшие хозяева тут нагадили, а мы теперь расхлёбывай, — машинально поправил Кравцов и осёкся. Какой, к чёрту, «расхлёбывай»? Он разговаривает с орком. С орком! Из Мордора! Кравцов мысленно перебрал всё, что знал о Мордоре из трофейных документов, и понял, что не знает ничего, кроме того, что это «страна агрессор» и «союзник фашистской Германии по блоку Оси».

— Та-а-ак, — протянул майор, закуривая. — Значит, Мордор, говорите. И каким же ветром вас занесло в белорусские леса?

Углук шмыгнул носом и начал рассказывать. Рассказ его, пересыпанный чиханием и поддакиванием остальных орков, тянул на полноценный политинформационный доклад, только с обратным знаком.

Выяснилось следующее. Армия Мордора, отправленная на Восточный фронт в помощь Вермахту, столкнулась с рядом неожиданных трудностей. Во-первых, немецкие союзники относились к оркам как к расходному материалу, ставили на самые опасные участки и не делились шнапсом. Во-вторых, климат. Орки, привыкшие к вулканическому теплу Мордора, в белорусских болотах поголовно страдали ревматизмом, насморком и депрессией. В-третьих, снабжение. Эсэсовские интенданты воровали магические пайки, а то, что доходило, было откровенной дрянью: «барахта», как выразился Углук, «а не баланда».

— А главное — идеология, товарищ командир, — Углук прижал руку к груди, и Кравцов чуть не поперхнулся дымом от слова «товарищ». — Нам обещали, что мы — высшая раса Тьмы, что мы несём порядок, могущество и всё такое. А на деле что? Саурон в своей башне сидит, глазом своим красным на нас смотрит, а жрать не даёт. Назгулы летают, только пафосу наводят, а чуть что — орки виноваты. Говорит нам этот... как его... Король-Чародей: «Вперёд, за Властелина!» А сам в тылу сидит, сволочь бестелесная, его пулей не возьмёшь, ему что. А нам — клыками за него отдуваться.

— Классовое расслоение, значит, — задумчиво произнёс политрук Гриша, незаметно подошедший сзади. Это был молодой человек в очках, с вечно заложенной за ухо самокруткой и с дипломом философского факультета, который он тщетно пытался применить в партизанских условиях.

— Чего? — не понял Углук.

— Классовое. Расслоение. Вы, орки, — эксплуатируемый пролетариат. А Саурон с назгулами — эксплуататорская верхушка. Феодалы-паразиты.

Углук задумался. Желваки заходили под зелёной кожей. Видно было, что в его мозгу, не избалованном абстрактным мышлением, происходит тектонический сдвиг.

— Это... это как? — спросил он медленно. — Мы, значит, работаем, а они...

— А они вашим трудом пользуются, — подхватил Гриша, и глаза его за стёклами очков загорелись миссионерским огнём. — Вы копаете, вы воюете, вы умираете. А кому слава? Кому кольца всевластья? Им!

— Им... — эхом повторил орк по имени Грызло, тот самый, что чуть не подрался за сухарь.

— А вам что?

— А нам... — Грызло наморщил низкий лоб. — А нам ничего!

— Вот именно! — Гриша торжествующе воздел палец к небу. — И до каких пор вы будете это терпеть?

Тут орки разразились таким гвалтом, что Кравцову пришлось дать предупредительный выстрел в воздух. Когда тишина восстановилась, Углук выступил вперёд и сказал:

— Мы, это самое, подумали. Мы хотим... как это у вас называется... перейти на сторону прогрессивного человечества.

— В плен, что ли? — уточнил практичный Кравцов.

— Ну, можно и в плен. Лишь бы кормили. И чтоб Саурон не достал. У него, знаете, методы...

Кравцов потушил папиросу и начал думать. Думал он минут пять, пока орки переминались с ноги на ногу и с надеждой нюхали воздух — от землянки тянуло кашей. Думал он как завхоз. Как хозяйственник. Как человек, у которого каждый боец на счету, каждая пара рук — дефицит, а тут — одиннадцать пар, и каких! Каждая рука — как две руки обычного человека. И мышцы. И энтузиазм, пусть пока и сугубо гастрономический.

— Значит так, — сказал он наконец. — В плен я вас взять могу. Но у меня не курорт. У меня партизанский отряд особого назначения. Дармоедов не держим. Будете работать.

— Мы согласные! — радостно закивали орки. — Мы копать умеем. Мы вообще всё умеем, что копать и что ломать. А ещё строить. Нас Саурон заставлял крепости строить.

— Вот и отлично, — кивнул Кравцов. — Политрук Гриша берёт над вами шефство. Будете проходить, как это... ликбез.

— Ликбез? — переспросил Углук.

— Ликвидация безграмотности. Политической и общей. Будете изучать материализм, диалектику и основы социалистического общежития. А также русский язык. А то «товарищ командир» вы говорите хорошо, а вот все остальные слова у вас пока что... специфические.

— Это мы завсегда! — просиял Углук. — Мы способные. Нас, если надо, и на гармошке научат — будем играть.

И тут случилось то, чего Кравцов никак не ожидал. Орки, все одиннадцать, встали по стойке смирно, прижали правые руки к груди и нестройным хором грянули:

— Служим трудовому народу!

Политрук Гриша выронил самокрутку. Сидорчук перекрестился. Где-то в чаще леса тревожно заухала сова.

— Где... где вы этому научились? — севшим голосом спросил Кравцов.

— Так мы ж ваше радио слушали, — пояснил Углук. — У нас приёмник трофейный. В траншее скучно, вот и крутили ручку. Там дядька один всё время говорит: «Смерть немецким оккупантам!» и «Наше дело правое!». Очень душевный дядька. Мы даже подпевать пробовали, но слов не знали. А теперь выучим.

Кравцов медленно повернулся к политруку.

— Гриша.

— Я, товарищ майор.

— Ты хотел перевоспитывать массы. Вот тебе массы. Одиннадцать штук. Зелёные, клыкастые, с Мордора. Чтоб через месяц они знали «Интернационал». А через два — краткий курс истории партии. Вопросы есть?

У Гриши был один вопрос, и он явно касался его психического здоровья, но вслух он его не задал. Вместо этого он поправил очки, сглотнул и сказал:

— Есть приступить к работе.

— Вот и приступай, — Кравцов повернулся к оркам. — Спать будете в третьем сарае. Там раньше сено было, теперь будете вы. Утром построение в шесть ноль-ноль. Опоздавших оставляю без каши. Вопросы?

Вопросов не было. Орки смотрели на Кравцова с тем же выражением, с каким голодные щенки смотрят на человека с миской. Углук даже прослезился.

— Каша... — прошептал он. — Настоящая каша... Не барахта...

— Пшённая, — уточнил Кравцов. — С тушёнкой. Всё, идите. Сидорчук, разместишь.

Когда зелёные фигуры скрылись в темноте, Кравцов закурил новую папиросу и долго смотрел в небо, где звёзды были точно такими же, как вчера, но мир почему-то стал значительно более странным.

— Товарищ майор, — тихо спросил подошедший Сидорчук, — а мы им точно доверять можем? Это ж орки. У них на знамёнах — красное око. И девиз «Мордор превыше всего». Нехороший девиз.

— У них на знамёнах было красное око, — поправил Кравцов. — А будет серп и молот. Сам нарисую, если надо.

— А если не перевоспитаются?

— Перевоспитаются, — уверенно сказал Кравцов. — Ты, Сидорчук, в колхозе работал?

— Так точно. До тридцать девятого.

— А я, Сидорчук, до тридцать восьмого был завхозом в МТС. И я тебе так скажу: нет такой тягловой силы, которую нельзя приучить к делу при правильном кормлении и хорошем отношении. Даже орков.

Из сарая, где разместили пленных, донёсся приглушённый, но искренний хор, который на мотив «Катюши» выводил явно только что сочинённые слова:

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой...

А орки едят, едят кашу,

И Саурон им больше не родной!

Кравцов усмехнулся, выпустил дым и пошёл к штабной землянке. День завтра предстоял тяжёлый: нужно было сочинять рапорт в Центральный штаб. Формулировку «взяты в плен одиннадцать представителей мифологического пролетариата» он ещё не придумал, но уже предвкушал выражение лица того майора из Особого отдела, который будет этот рапорт читать.

Где-то вдалеке, на западе, занимался рассвет. А ещё дальше, за линией фронта, в Берлине, в кабинете рейхсфюрера СС, лежала папка с грифом «Совершенно секретно», озаглавленная «Проект „Вальгалла“. О применении магических существ на Восточном фронте». Но об этом Кравцов пока не знал.

Как не знал и о том, что ровно через неделю в его отряд прибудет эльфийская делегация, и вот тогда-то начнётся настоящий интернационал.

Глава 2. Краткий курс для зелёных

Июль 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», раннее утро.

Политрук Гриша любил ясность. Ясность в голове, ясность в документах, ясность в классовой позиции. Но сейчас, глядя на одиннадцать орков, которые сидели перед ним на скамейках и синхронно шевелили губами, пытаясь осознать устройство Солнечной системы, он чувствовал, что ясность ускользает.

— Итак, — сказал он бодро. — Солнце. Что это?

Поднялся орк Грызло — самый мелкий, самый старательный, с ушами, напоминавшими пельмени ручной лепки. Он набрал полную грудь воздуха и выпалил как из пулемёта:

— Солнце есть раскалённый газовый шар и не является Оком Саурона!

— Молодец. Почему?

Грызло замер. По зелёному лбу покатилась капля пота.

— Потому что... наука доказала?

— Что доказала?

— Что... газовый... шар...

— А Саурон?

— А Саурон... — Грызло судорожно сглотнул, — ...не шар.

По классу пронёсся вздох восхищения — такой логики от Грызло не ожидали.

— Садись, четыре, — вздохнул Гриша. — Тетради достали. Пишем.

Орки зашелестели бумагой. Грызло, высунув язык, выводил печатными буквами. Углук, сидевший с краю, поднял руку:

— Товарищ политрук, а как писать — «Саурон» с большой буквы или с маленькой?

— С маленькой. Он теперь никто.

— Понял. — Углук склонился над тетрадью и старательно вывел: «саурон — козёл». Подумал, зачеркнул, написал: «Саурон — козёл». Подумал ещё и приписал: «обыкновенный».

Гриша заглянул ему через плечо, прочитал и решил не комментировать. В конце концов, это был первый случай в истории педагогики, когда орк добровольно писал сочинение. Пусть даже из трёх слов.

— Теперь следующий пункт. Светлое будущее — будет.

Орки переглянулись. Грызло поднял руку:

— А когда?

— После победы.

— А победа когда?

— Когда разобьём врага.

Грызло наморщил лоб:

— А враг — это Саурон или Гитлер?

— Оба.

— А можно их в одном флаконе разбить? Чтоб два раза не вставать?

— Можно, — кивнул Гриша. — Для этого и воюем. Пишите.

И орки заскрипели карандашами. В утреннем воздухе повисла сосредоточенная тишина, нарушаемая только пыхтением Грызло, который наконец дописал и, откинувшись, с гордостью прочитал вслух:

— «Бога нет. Саурон — козёл. Светлое будущее — будет».

Он поставил точку и перекрестился. Потом вспомнил, что Бога нет, и перечеркнул крестное знамение.

Именно в этот момент из-за деревьев вышли эльфы.

---

Элрондир, наследный принц Западного Лихолесья, остановился как вкопанный. Перед ним открылась картина, которую он не мог бы вообразить даже после трёх бутылок лучшего эльфийского вина: одиннадцать орков сидели рядком на скамейках и писали в тетрадях. Один из них, самый мелкий, поднял руку и спросил:

— Товарищ политрук, а можно я про Саурона матом? У меня душа просит.

— Нельзя, — ответил человек в очках. — Мы за культурный слог. Напиши «эксплуататор».

— А это обидное?

— Очень.

— Тогда напишу.

Элрондир моргнул. Рядом с ним точно так же замерла Арвенэль. Её рука машинально легла на рукоять кинжала — не потому, что она собиралась кого-то убить, а потому, что прикосновение к оружию было её способом убедиться, что она не спит.

— Это орки, — произнесла она ледяным тоном.

— Уже нет, — раздался голос майора Кравцова, который как раз подошёл сзади. — Теперь это курсанты ликбеза. Передовик — вон тот, мелкий. Грызло. Может ответить на вопрос «почему Солнце не Око Саурона» за двенадцать секунд. Мировой рекорд.

— Мировой рекорд по чему? — уточнил Элрондир.

— По искоренению мракобесия.

В этот момент Углук заметил гостей и встал. Одернул гимнастёрку, которая затрещала по швам, и чётким строевым шагом направился к эльфийской делегации. На груди у него блестела звёздочка, вырезанная из консервной банки.

— Приветствую союзников по антигитлеровской коалиции, — произнёс он с интонацией диктора. — Мы, бывшие бойцы Третьего Мордорского штурмового, рады видеть представителей эльфийского народа. Надеемся на плодотворное сотрудничество.

Арвенэль смотрела на протянутую зелёную ладонь так, словно это была дохлая жаба.

— Ты... ты действительно всё это говоришь?

— А что? — Углук нахмурился. — Неправильно? Я репетировал. У меня конспект есть. Хотите, прочитаю с выражением?

— Не надо, — быстро сказал Элрондир.

— Нет уж, давай, — оживился подошедший Торин, гном-подрывник, и выпустил клуб дыма из трубки. — Я хочу посмотреть, как эльфийская принцесса пожмёт руку орку. Это будет исторический момент. Я даже зарисую.

— Чем зарисуешь? — подозрительно спросила Арвенэль.

— Углём. У меня с собой был.

И он действительно достал из кармана уголёк и клочок бумаги. Арвенэль заскрипела зубами.

Положение спас Грызло, который вылетел из-за скамейки с тетрадкой наперевес и заорал:

— Товарищ политрук! Я написал! Я всё написал! И про эксплуататоров, и про классы, и даже про то, что Саурон — козёл обыкновенный! Можно я теперь прочту вслух? Для гостей?

— Читай, — разрешил Гриша.

Грызло встал в позу декламатора, откашлялся и прочитал с выражением, каким обычно зачитывают не стихи, а приговор:

— «Саурон есть эксплуататор. Он сидит в своей башне и ничего не делает, а орки копают. Это неправильно. Потому что копать должны все. А кто не копает, тот козёл. Обыкновенный. С большой буквы. То есть с маленькой. Потому что Бога нет, а козлы есть. И Саурон — главный козёл. И Гитлер тоже. И вообще все, кто не с нами, — козлы. А мы — трудовой народ. И мы победим. Потому что светлое будущее — будет. И точка».

Он перевёл дух и добавил:

— Это я ещё без мата. С матом было бы выразительнее.

Наступила пауза. Такая пауза, во время которой слышно, как у эльфийского принца рушится картина мира.

— И давно они... так? — спросил Элрондир севшим голосом.

— Неделю, — ответил Кравцов. — Первые дни было трудно. Они путали материализм с шаманизмом и пытались принести в жертву политруку дохлую ворону. Но мы провели разъяснительную работу.

— Какую?

— Показали диафильм «Происхождение звёзд». И дали каши. В этом порядке.

Элрондир перевёл взгляд на орков. Те уже не сидели на скамейках, а стояли полукругом и с живым интересом разглядывали эльфов. Один из них, с перевязанным ухом, дёрнул Грызло за рукав и спросил громким шёпотом:

— А это правда, что у эльфов кровь серебряная?

— Не знаю, — так же громко ответил Грызло. — Но если серебряная — это стратегический металл. Надо доложить.

— Стоять! — рявкнул Гриша. — Никакой сдачи металлолома. Эльфы — союзники.

— Жалко, — искренне огорчился Грызло. — А то мы бы сдали.

Арвенэль зажмурилась и открыла глаза снова. Орки никуда не исчезли. Более того, их стало как будто больше — потому что из-за скамеек подтянулись ещё двое, которые до этого чинили портянки.

— Я хочу посмотреть, как проходят занятия, — вдруг сказал Элрондир.

— Завтра, — кивнул Кравцов. — Сегодня у них хозработы. Рытьё окопов. С песнями.

— С какими песнями?

— «Интернационал». Первый куплет. Второй пока не выучили — там слова сложные.

И, словно в подтверждение его слов, орки, построившиеся в колонну по двое с лопатами на плечах, грянули:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Пели они на три тона одновременно, причём ни один из этих тонов не совпадал с мелодией, но энтузиазм искупал всё.

Элрондир смотрел им вслед и молчал. Рядом с ним Торин старательно зарисовывал угольком сцену — как Арвенэль стоит с каменным лицом, а мимо неё маршируют поющие орки. Под рисунком он уже приписал: «Конец старого мира. Начало непонятно чего. Цена рисунка — три рубля».

— Я этого не переживу, — тихо сказала Арвенэль.

— Переживёшь, — успокоил её Торин. — Уголь тут есть. Я шахту буду рыть. Отвлечёшься.

— Какую шахту?

— Тут, — гном ткнул пальцем в землянку, отведённую эльфам, — угольный пласт. Я его чую. Товарищ майор, вы не возражаете, если я начну проходку прямо сегодня? У меня кирка с собой.

Кравцов хотел возразить, но не успел. Торин уже скрылся в землянке, откуда через секунду донёсся грохот, треск и торжествующий вопль:

— Антрацит! Я знал!

А потом что-то взорвалось.

— Это склад боеприпасов, — сказал Кравцов деревянным голосом.

— Уже нет, — ответил Элрондир с непонятным ему самому спокойствием. — Теперь это шахта.

Из землянки повалил угольный дым пополам с паром, и в этом дыму, кашляя и матерясь на кхуздуле, возник Торин — чёрный, как сама Тьма, которую они все приехали побеждать.

— Жить буду! — объявил он. — Кирку только погнул. Но это не страшно. У меня запасная есть.

И он снова исчез в дыму.

Арвенэль повернулась к брату.

— Мы приехали сражаться с Тьмой, — сказала она. — А вместо этого я смотрю, как орки пишут сочинения, а гномы открывают шахту. Что дальше? Балрог на партсобрании?

— Не сглазь, — мрачно ответил Кравцов. — С нашими темпами перевоспитания — всё возможно.

Где-то в глубине леса орки затянули второй куплет, и ветер донёс до поляны слова: «...мы наш, мы новый мир построим...». Элрондир вдруг понял, что они не шутят. Они действительно собираются его построить.

И это было самым страшным.

Потому что, судя по всему, у них могло получиться.

Глава 3. Стенгазета «Мордорская правда»

Июль 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», полдень.

Человечество знало разные формы агитации. Листовки, плакаты, радиообращения, даже проповеди с амвонов. Но человечество ещё не знало стенгазету, нарисованную орками.

А она висела.

На двух жердях, вбитых в землю перед штабной землянкой, был растянут лист обёрточной бумаги размером с половину простыни. Бумагу, судя по жирным пятнам, раньше использовали для заворачивания тушёнки, но орков это не смутило. Поверх пятен старательно, печатными буквами, с загогулинами и кляксами, был выведен заголовок:

«МОРДОРСКАЯ ПРАВДА»

Ниже подзаголовок, помельче, но с претензией:

Орган первичной ячейки бывшего Третьего Мордорского штурмового батальона. Выходит один раз. Пока.

И ещё ниже — собственно содержание, разбитое на колонки, разделённые кривыми линиями. Колонок было четыре, и каждая заслуживала отдельного описания.

Первая колонка называлась «Орк орку — друг, товарищ и брат». Под этим лозунгом Грызло нарисовал трёх орков, держащихся за руки. Орки на рисунке больше напоминали картофелины с глазами, но идею интернационализма передавали верно. Под рисунком шла заметка:

«Раньше мы думали, что орк орку — волк. Потому что так говорил Саурон. А теперь мы поняли, что орк орку — друг, товарищ и брат. Потому что Саурон врал. Он вообще всё врал. Даже про то, что он великий. Какой он великий? Он даже нарисовать себя не умеет.»

Вторая колонка — «Покончим с пережитками Тьмы в сознании!» Тут постарался Углук собственной рукой. Он изобразил орка, который выбрасывает в помойное ведро предметы, символизирующие мракобесие: череп, чёрный плащ, ритуальный кинжал и книгу с надписью «Заклинания». Из ведра торчала табличка «Не возвращать». Подпись гласила:

«Пережитки Тьмы мешают нам жить. Я лично выбросил амулет от сглаза и теперь сплю лучше. Советую всем.»

Третья колонка была ударной. Во всех смыслах. Она называлась «Саурон и Гитлер — одного поля ягоды» и представляла собой карикатуру. Над ней трудились всем коллективом, и это чувствовалось. Саурон был изображён в виде гигантского паука с головой Гитлера. Гитлер был изображён в виде гигантского паука с головой Саурона. Оба паука сидели в одной банке, над которой возвышалась фигура красноармейца с ППШ, готового эту банку раздавить. Художественная ценность рисунка была сомнительной, но идейное содержание — безупречным.

Четвёртая колонка была украшена заголовком, который немедленно стал легендой лагеря:

«Как я перестал есть человечину и полюбил перловку»

Автор — Углук. Заметка была короткой, но исчерпывающей:

«Раньше я ел что попало. Потому что Саурон не кормил. Теперь я ем перловку. Перловка лучше. Она сытная. И люди не обижаются. Советую всем. Углук, сын Углука.»

Майор Кравцов стоял перед стенгазетой уже пять минут. Молча. За его спиной собрался почти весь отряд: партизаны, орки, политрук Гриша, старшина Сидорчук, и даже Торин, который на минуту оторвался от проходки своей шахты и теперь стоял, перемазанный углём, с киркой на плече, и читал стенгазету с выражением человека, нашедшего клад.

— Ну, — произнёс наконец Кравцов, и орки замерли, — это... это, я вам скажу...

Он сделал паузу. Орки затаили дыхание. Грызло начал зеленеть ещё больше обычного.

— ...лучшая стенгазета, которую я видел за три года войны! — закончил Кравцов и хлопнул себя по колену.

Орки выдохнули так синхронно, словно репетировали.

— Правда?! — взвизгнул Грызло.

— Правда, — кивнул Кравцов. — Я, конечно, видал стенгазеты в МТС до войны. Были хорошие. Про надои. Про посевную. Но про человечину и перловку — никогда. Это, товарищи орки, убедительнее, чем все сводки Совинформбюро вместе взятые. Потому что это — личный опыт.

— Я старался, — скромно потупился Углук.

— Я вижу, — Кравцов указал на карикатуру. — А пауков кто придумал?

— Коллективно! — отрапортовал Грызло. — Мы сначала хотели нарисовать Саурона отдельно, а Гитлера отдельно. Но потом Углук сказал: «Чего им, козлам, отдельные портреты? Пусть сидят в одной банке». И мы объединили.

— Правильное решение, — одобрил Кравцов. — Экономия бумаги и правильный политический посыл. Объявляю вам благодарность.

— А премия? — невинно спросил Грызло.

— Премия — дополнительная порция каши. Всем.

И вот тут орки заревели. Это был не боевой клич, не рык, не вой — это был рёв счастья. Одиннадцать зелёных глоток исторгли такой звук, что с ближайшей ели испуганно взлетели все вороны. Грызло пустился в пляс, отдавив ноги сразу трём товарищам. Углук стоял смирно, но по его щекам текли слёзы умиления. Один из орков, самый тихий, по имени Хряк, достал откуда-то губную гармошку и попытался сыграть туш, но извлёк только жалобный писк.

Именно в этот момент из своей землянки вышли эльфы.

Элрондир и Арвенэль замерли перед стенгазетой. С минуту они просто читали. Потом Арвенэль ткнула пальцем в четвёртую колонку и спросила:

— Что такое «перловка»?

— Каша, — ответил Кравцов.

— И он... он действительно...

— Действительно, — кивнул Кравцов. — Раньше — человечина. Теперь — перловка. Прогресс налицо.

Арвенэль перевела взгляд на Углука, который вытирал слёзы рукавом гимнастёрки. В её глазах читалась сложная гамма чувств: отвращение, недоверие, лёгкая тошнота и что-то ещё — что-то, что она сама не могла идентифицировать.

— Я не понимаю, — сказала она. — Вы хвалите их за то, что они перестали есть людей?

— Во-первых, — Кравцов закурил, — я хвалю их не за это. Я хвалю их за наглядную агитацию. Во-вторых, переход с человечины на перловку — это шаг в правильном направлении. Нельзя построить светлое будущее, если ты ешь соседа. Сосед нужен для коллективного труда.

— Я не это имела в виду...

— А в-третьих, — перебил Кравцов, и в его голосе прорезалась сталь, — вы, товарищ эльфийка, никогда не голодали так, как голодали они. Вам не приходилось выбирать между дохлой вороной и товарищем. А им приходилось. И то, что они выбрали перловку — это, знаете ли, результат. Причём наш. Советский.

Арвенэль замолчала. Элрондир кашлянул.

— Вы правы, — сказал он неожиданно. — Это впечатляет. Я видел много дворцовых летописей, но ни одна не была столь... искренней.

— Вот! — поднял палец Гриша. — Искренность! Это и есть главное оружие пролетарской печати!

— А что такое «соцсоревнование»? — вдруг спросил Элрондир, вглядываясь в мелкую приписку внизу стенгазеты, которую он сначала не заметил. Приписка гласила: «Вызываем на соцсоревнование эльфийский отряд. Кто больше врагов уничтожит за неделю. Приз — ящик трофейного шнапса.»

— Это, товарищ эльф, — оживился Гриша, — двигатель прогресса. Два коллектива берут на себя обязательства и соревнуются, кто лучше их выполнит.

— И вы хотите, чтобы мы соревновались с орками?

— А почему нет? — вмешался Торин, который подошёл поближе и теперь с интересом изучал стенгазету. — Я, например, хочу ящик шнапса. И готов заключить пари.

— Пари? — переспросил Грызло.

— Пари. Я, гном Торин Дуботолк, ставлю дополнительный ящик шнапса с моей стороны, если вы, орки, выроете новую линию окопов быстрее, чем я пройду десять метров своей шахты.

Грызло прищурился. В его жёлтых глазах зажёгся азарт.

— А что мы будем рыть?

— Траншею полного профиля. С дренажём. С ходами сообщения. С блиндажом.

— Срок?

— Три дня.

Грызло переглянулся с Углуком. Углук переглянулся с остальными. Орки зашептались, и шёпот этот напоминал шум небольшого камнепада.

— Два дня, — сказал наконец Углук.

— Что «два дня»? — не понял Торин.

— Мы выроем за два дня. Траншею. Полного профиля. С дренажём. С блиндажом. И ещё с сортиром. Потому что без сортира — не траншея, а бескультурье.

Торин поперхнулся дымом.

— Два дня? На траншею полного профиля? Вы? Орки?

— Мы не просто орки, — с достоинством ответил Углук. — Мы — орки, прошедшие ликбез. У нас теперь сознательность. И мы знаем, что такое соцсоревнование. И мы победим. Потому что на нашей стороне материализм, диалектика и каша. А на вашей — только шнапс.

Торин уставился на него. Потом на свою трубку. Потом на эльфов. Потом снова на орка. И вдруг расхохотался так, что эхо пошло по всему лесу.

— Принято! — проревел он. — Два дня! Если выиграете — ящик шнапса ваш! Если проиграете — копаете мне шахту до конца войны!

— По рукам! — гаркнули орки хором.

И ударили по рукам. Точнее, Торин ударил своей ладонью по ладони Углука, и звук от этого удара был такой, словно столкнулись два кузнечных молота.

— Я буду судьёй, — сказал Кравцов. — И чтобы без жульничества. Орки, шнапс пока не пить. Торин, уголь не воровать. Всё по-честному.

— А мы что? — спросил Элрондир.

— А вы можете присоединиться. Или просто смотреть. Смотреть тоже полезно. Расширяет кругозор.

Элрондир переглянулся с сестрой. Арвенэль смотрела на стенгазету. Точнее, на одну конкретную заметку. Заметку Углука. Про перловку.

— Я хочу это прочитать ещё раз, — сказала она тихо. — «Как я перестал есть человечину». Это... это самое невероятное, что я видела за две тысячи лет.

— А мне нравится про пауков, — сказал подошедший старшина Сидорчук. — Я б такое на немецкие позиции сбрасывал. Вместо бомб. Чтобы они знали, что их фюрер — паук в банке.

— Идея хорошая, — оживился Грызло. — Мы можем нарисовать ещё! Мы теперь быстрые! У нас метод бригадного подряда!

— Какой метод? — спросил Кравцов.

— Бригадный подряд! — гордо ответил Грызло. — Это когда мы все вместе делаем одно дело, но каждый отвечает за свой участок. Я рисую пауков. Углук пишет заметки. Хряк — тот, что с гармошкой, — он у нас по шрифтам. А остальные подносят уголь и разводят краску.

— Из чего краску разводите?

— Из сажи и свёклы. Свёклу нам тётя Глаша с кухни выдала. В обмен на то, что мы ей ящик для картошки сколотили.

Кравцов затянулся папиросой и задумался. В его голове, привыкшей к чётким схемам снабжения и тактики, происходила переоценка некоторых базовых понятий.

— Значит так, — сказал он наконец. — Объявляю орков ударной агитбригадой. С сегодняшнего дня. Будете рисовать стенгазеты для всего отряда. И не только для отряда — для соседних отрядов тоже. Пусть знают, что орки бывают разные. Бывают орки-враги. А бывают орки — ударники агитпропа.

Орки замерли. Потом Грызло медленно поднял руку.

— Товарищ майор, — сказал он дрожащим голосом, — а ударники агитпропа получают двойную порцию каши?

— Получают.

— Тогда, — Грызло всхлипнул, — это лучший день в моей жизни. Даже лучше, чем тот, когда мы дезертировали из Мордора.

— А можно я скажу? — вдруг выступил вперёд Хряк, тот самый тихий орк с губной гармошкой. Он вообще редко говорил, и все повернулись к нему с удивлением. — Я просто хочу сказать... Раньше я думал, что счастье — это когда кого-то убил и съел. А теперь я думаю, что счастье — это когда тебя хвалят за стенгазету. И дают кашу. И говорят «товарищ». Это... это другое. Это лучше.

На поляне стало тихо. Даже Торин перестал дымить трубкой. Даже Арвенэль перестала кривиться. Потому что в этих простых словах, произнесённых хриплым орочьим голосом, была правда — неудобная, ломающая все эльфийские представления о мире, но правда.

— Ладно, — сказал Кравцов, чтобы прервать затянувшуюся паузу, потому что он не любил сантиментов. — Всё, разошлись. Орки — рыть окопы. Торин — рыть шахту. Эльфы — осваиваться. Вечером построение и разбор стенгазеты. Грызло, Углук — зайти в штаб, получите бумагу для следующего номера. Всё, вперёд.

И отряд разошёлся, гомоня и пересмеиваясь. А стенгазета «Мордорская правда» осталась висеть на жердях, и косые лучи полуденного солнца освещали пауков в банке, трёх картофелеобразных орков, держащихся за руки, и слова: «Советую всем. Углук, сын Углука».

Вечером старшина Сидорчук, проходя мимо, заметил, что перед стенгазетой стоит Арвенэль. Совершенно одна. И читает.

В который раз.

Он не стал ей мешать. Только хмыкнул в усы и пошёл дальше, потому что война войной, а у старшины всегда есть дела.

Где-то в отдалении орки затянули «Смело, товарищи, в ногу», и на этот раз у них почти получалось.

Почти.

Но лиха беда начало.

Глава 4. Эльфийская серенада и радистка Зоя

Июль 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», вечер.

Если вы эльфийский принц, проживший две тысячи восемьсот лет и выучивший за это время семнадцать языков, включая язык драконов и язык цветов, — вы всё равно не сможете объяснить советской радистке, зачем вы поёте под луной. Потому что советская радистка, во-первых, не понимает эльфийского, во-вторых, не верит в луну как в поэтический образ (только как в спутник Земли), а в-третьих, у неё смена через двадцать минут, и ей некогда.

Но Элрондир всего этого ещё не знал. Он стоял у землянки радистов, прислонившись к сосне в позе, которую сам считал неотразимо-задумчивой, и тихо перебирал струны походной лютни. Лютня была с ним всегда — даже на войне. Потому что какой эльф без лютни? Просто эльф. А Элрондир был принц.

Зоя вышла из землянки, чтобы вылить из чайника остатки заварки. Это была девушка лет двадцати двух, крепкая, с руками, привыкшими к гаечному ключу и рации, с волосами, затянутыми в тугой узел, и с выражением лица, которое говорило: «Я доберусь ползком до Берлина, не смешите меня».

Элрондир запел.

Он пел на эльфийском — том самом высоком наречии, которым слагали баллады ещё в Первую Эпоху. Он пел о звёздах, о серебряных цветах, о глазах, подобных утренней росе, и о прочей эльфийской ботанике. Голос у него был прекрасный — чистый, как горный ручей, и печальный, как осенний закат. Любая эльфийская дева на этом месте уже лежала бы в обмороке.

Зоя поставила чайник на землю, упёрла руки в бока и прищурилась.

— Сидорчук! — крикнула она в сторону штабной землянки. — Тут диверсант на сосне! Или шпион! Он чего-то воет! Может, сигналы подаёт!

Элрондир сфальшивил. Впервые за две тысячи лет. Струна жалобно дзенькнула.

— Я не шпион, — сказал он на Всеобщем, спешно переходя на русский, который знал пока нетвёрдо. — Я пою. Это песня. Серенада.

— Чего? — Зоя подошла ближе. — А, это ты, длинный. Из эльфов которые. Слушай, ты зачем на дереве сидишь? Упасть хочешь?

— Я пою для вас, — терпеливо объяснил Элрондир. — Это традиция. У нас, когда воин желает выразить... симпатию... он поёт под луной.

Зоя подняла голову. На небе действительно висела луна — обычная, советская, не подозревающая о том, что она часть чьей-то традиции.

— Симпатию, — повторила она. — Мне?

— Вам.

— А без песни нельзя? У меня сеанс связи через двадцать минут. Если хочешь чего сказать — говори. Только быстро. И слезь с дерева, это сосна, она в смоле. Испачкаешься.

Элрондир слез. Это было не так изящно, как он планировал, — эльфийский плащ зацепился за сук, и принцу пришлось дёрнуть, отчего раздался треск. Зоя проводила глазами упавшую ветку и вздохнула.

— Ну? Говори.

— Я... — Элрондир собрал всю свою двухтысячелетнюю куртуазность. — Ваши глаза подобны...

— Мои глаза подобны двум оптическим приборам, которые сейчас видят, что ты мне голову морочишь. Давай ближе к делу.

Элрондир растерялся. Эльфийские девы так себя не вели. Эльфийские девы на этом месте уже начали бы сочинять ответную балладу, желательно с акростихом на его имя. А эта стояла, скрестив руки, и смотрела на него как на неисправный передатчик.

— Я хотел сказать, — начал он снова, — что вы... необыкновенная.

— Я радистка первого класса, — согласилась Зоя. — Дальше.

— И что я... восхищён.

— Чем? Моими позывными?

— Вашей... силой. Вашей прямотой. Вашим...

— Характером?

— Да!

— Характер у меня действительно хороший, — кивнула Зоя. — Командир говорит — железный. Только ты мне зубы не заговаривай. Если ты меня на свидание зовёшь — так и скажи. А если нет — иди песни пой кому другому. Мне через пятнадцать минут на связь.

Элрондир открыл рот. Закрыл. И сказал то, чего не говорил ни одной женщине за две тысячи восемьсот лет:

— Я зову вас на свидание.

— Вот так бы сразу. Куда?

Эльфийский принц, наследник Западного Лихолесья, владелец Звёздного Камня, лихорадочно придумывал вариант. Вариантов было немного: лагерь, лес, землянка, ещё одна землянка.

— Может быть... прогулка? При луне? Я мог бы спеть ещё...

— Не надо песен, — отрезала Зоя. — Надоело. Давай просто посидим где-нибудь. Где тихо. Где немцы не стреляют.

— Есть такое место?

— Есть. Сенной сарай у третьего поста. Там часовой не ходит, и мыши только. Приходи через час. Я как раз связь закончу.

И она ушла в землянку, оставив Элрондира стоять с открытым ртом и с лютней наперевес. Из землянки донёсся её голос: «Волга, Волга, я Днепр. Как слышно? Приём». И следом — сухой треск рации.

Элрондир медленно побрёл к своей землянке. На полпути ему встретился Торин, весь в угольной пыли, с киркой на плече и с выражением глубочайшего удовлетворения на лице.

— Ну что? — спросил гном. — Получилось?

— Она сказала, что её глаза — это два оптических прибора.

Торин хохотнул.

— Хорошая женщина. Практичная. Не то что ваши эльфийки, которые три дня комплимент сочиняют, а мужик в это время жениться передумывает. Ну, дальше что?

— Дальше... она пригласила меня в сенной сарай.

— Ого! — Торин уважительно приподнял бровь. — А ты говорил — песни. Сарай — это серьёзнее песен. В сарае, брат, решаются судьбы. Я в сарае, помню, в Эреборе...

— Не надо подробностей, — быстро сказал Элрондир.

— Ладно. Но совет дам. Ты там это... плащ не запачкай. Сено, оно знаешь, липнет. Особенно к эльфийскому.

И он ушёл, насвистывая что-то гномье.

---

Сенной сарай находился на краю лагеря. Это было покосившееся строение, которое каким-то чудом уцелело после немецкой бомбёжки и теперь хранило остатки прошлогоднего сена. Сено пахло летом, пылью и чем-то ещё — чем-то, что эльфийский нос Элрондира идентифицировал как «мышиный быт».

Зоя уже была там. Она сидела на вязанке сена, сняв пилотку и распустив волосы — каштановые, с рыжиной, совершенно не эльфийские и от этого ещё более неотразимые. В руках она держала кисет с махоркой.

— Будешь? — спросила она, протягивая самокрутку.

— Я не... это... — Элрондир замялся. — Эльфы не курят.

— А чего вы делаете?

— Мы... вдыхаем аромат цветов.

— Цветов, — Зоя хмыкнула. — У нас тут цветов мало. Только ромашки да васильки. Их курить — голова заболит. Ну, садись, раз пришёл.

Элрондир сел. Вернее, попытался сесть изящно, но сено под ним предательски просело, и он съехал вниз, едва не опрокинувшись на спину. Зоя засмеялась — коротко, беззлобно.

— Ловкости у вас, эльфов, — сказала она, — как у новобранца. А ещё говорили — древняя раса.

— Мы древняя раса воинов и поэтов, — обиделся Элрондир, вытаскивая из волос соломинку. — Просто мы не привыкли к... сараям.

— А к чему вы привыкли?

— К башням. К дворцам. К залам с колоннами.

— Ну, — Зоя затянулась махоркой и выпустила дым в низкий потолок, — у нас тут не дворец. Но зато тихо. И немцы далеко. И можно пять минут посидеть спокойно. Я тут уже неделю не сидела просто так. Всё связь, связь, сводки... — она помолчала. — А ты красивый. Только тощий очень. Вас что, не кормят?

— Кормят, — растерялся Элрондир. — Просто у нас... другая конституция.

— Понятно, — Зоя снова затянулась. — У вас там, в Лихолесье, наверное, всё по-другому. Девушки, наверное, худые и бледные.

— Стройные и светлоликие, — машинально поправил Элрондир и осёкся. — Но вы тоже... вы другая.

— Это плохо?

— Это... необычно.

Зоя повернулась к нему. В тусклом свете, падавшем сквозь щели сарая, её лицо казалось отлитым из меди — живое, тёплое, с мелкими капельками пота на висках.

— Слушай, длинный, — сказала она, — у меня через час смена. Если ты хочешь что-то сделать — делай. А если нет — давай просто так посидим. Мне, если честно, всё равно. Я устала.

Элрондир хотел сказать, что у эльфов принято ухаживать годами, что каждый жест должен быть исполнен смысла, что за две тысячи лет он не сделал ни одного необдуманного движения...

Вместо этого он наклонился и поцеловал её.

Это был странный поцелуй — эльфийский принц, пахнущий какими-то заморскими травами, и советская радистка, от которой пахло махоркой, потом и войной. Где-то на задворках сознания Элрондира мелькнула мысль, что этот запах — не женский, не куртуазный, не из баллад, — и именно поэтому он был самым настоящим.

Снаружи вдруг раздались шаги.

Зоя отпрянула мгновенно, как кошка. Прижала палец к губам.

— Патруль, — прошептала она. — Сидорчук с проверкой. Молчи.

Шаги приближались. Элрондир вжался в сено, чувствуя, как под ребро ему впивается какой-то сучок, и мечтая только о том, чтобы его, наследного принца, не обнаружили в сарае с радисткой, от которой пахнет махоркой.

— Не дыши, длинноухий, — прошептала Зоя.

И Элрондир, который за две тысячи лет не получал приказов ни от кого, кроме отца и Верховного Короля, послушно задержал дыхание.

Шаги прошли мимо. Кто-то кашлянул — судя по звуку, действительно Сидорчук. Потом всё стихло.

— Ушёл, — выдохнула Зоя. — Пронесло.

Она повернулась к Элрондиру и вдруг улыбнулась — не как радистка, не как боец, а как женщина, которая только что пряталась в сарае от патруля.

— А ты ничего, — сказала она. — Когда молчишь.

И добавила, поднимаясь и отряхивая сено с гимнастёрки:

— Завтра приходи. В это же время. Только без песен. Песни — это для шпионов. А ты вроде не шпион.

— Я принц, — слабо возразил Элрондир.

— Принц, — повторила Зоя, уже в дверях. — У нас тут все принцы. Только кормимся сами.

И ушла.

Элрондир остался сидеть в сене. Из волос у него торчала солома. Из-под ребра саднило от сучка. От плаща невыносимо разило махоркой. Но на губах остался вкус, которого не знали эльфийские баллады.

И это, понял он, и есть та самая великая любовь, о которой поют менестрели. Просто здесь она пахнет хвоей и мазутом.

Из штабной землянки, мимо которой он пробирался обратно, доносился голос Кравцова:

— А я вам говорю, что орки за два дня вырыли траншею, которую мои сапёры месяц рыли бы. Углук, вот скажи честно: как?

— Так мы ж с энтузиазмом, товарищ майор, — отвечал голос Углука. — Мы ж теперь понимаем, для чего копаем. Не для Саурона. Для светлого будущего. А для светлого будущего — мы хоть до Берлина прокопаем.

— До Берлина не надо, — отвечал Кравцов. — До Берлина у нас пока война.

— Жалко. Мы б прорыли.

Элрондир прокрался мимо и нырнул в свою землянку. Там Торин, уже почти чёрный от угля, разбирал какую-то деталь, а Арвенэль сидела на нарах и читала. Увидев брата, она подняла бровь:

— От тебя пахнет дымом. И... чем-то ещё.

— Это махорка, — сказал Элрондир.

— Ты курил?

— Нет. Я... целовался.

Арвенэль уронила книгу. Торин перестал ковырять деталь. Тишина была такая, что слышно было, как в соседней землянке Грызло во сне бормочет: «Саурон — козёл...»

— Ты целовался, — медленно повторила Арвенэль. — Ты. Эльфийский принц. Целовался. С радисткой.

— Да.

— В сарае.

— Да.

— И от тебя пахнет махоркой.

— Да.

Арвенэль закрыла глаза и медленно выдохнула.

— Отец не переживёт, — сказала она. — Он седой уже. А теперь совсем поседеет.

— Зато, — вставил Торин, — я переживу. И даже порадуюсь. Потому что если эльфийский принц целуется с радисткой в сарае — значит, мир меняется к лучшему.

И он снова заржал — басовито, раскатисто, на весь лагерь.

А где-то в землянке радистов Зоя настраивала рацию и думала, что длинный этот, конечно, странный, но симпатичный. И что сарай завтра надо проветрить. А то сено сырое.

И что песни у него, если честно, красивые.

Но про это она ему не скажет. Хватит с него и сарая.

Глава 5. Углук открывает Гегеля

Великие открытия редко совершаются в тиши кабинетов. Архимед кричал «Эврика!» в ванной. Ньютону яблоко упало на голову в саду. А орк Углук, сын Углука, внук Углука, открыл диалектику в отхожем месте.

Буквально.

Он сидел в дощатой будочке, которую орки же и сколотили на прошлой неделе (с табличкой «Сортир. Соблюдайте чистоту. Она ваша же»), и от скуки шарил глазами по стенам. Стены, как водится в полевых уборных, были оклеены страницами каких-то книг — партизаны использовали для этого трофейную немецкую литературу и всё, что попадалось под руку. Углук уже прочитал обрывок руководства по эксплуатации пулемёта MG-34, половину любовного романа на немецком (ничего не понял, но осуждает) и чей-то приказ о наступлении.

И тут его взгляд упал на страницу, выдранную из книги в коричневом переплёте. Страница была мятая, с бурыми пятнами неизвестного происхождения, но текст сохранился:

«...противоречие есть корень всякого движения и жизненности; лишь поскольку нечто имеет в самом себе противоречие, оно движется, обладает импульсом и деятельностью...»

Углук замер. До него, конечно, доходили обрывки политграмоты — про классы, про эксплуатацию, про светлое будущее. Но здесь было что-то другое. Что-то, что объясняло всё сразу.

Он вчитался.

«...единство и борьба противоположностей...»

— Единство... — прошептал Углук. — И борьба...

«...отрицание отрицания...»

— Отрицание... отрицания...

Он вскочил, забыв, где находится. Доски под ним жалобно скрипнули.

— Эврика! — заорал Углук, хотя не знал этого слова. Вместо «эврика» он заорал другое слово, которое выучил на прошлой политинформации. — Диалектика!!!

Дверь сортира распахнулась, и Углук вылетел наружу с такой скоростью, словно за ним гнался Балрог. В одной руке он держал штаны, в другой — выдранную из стены страницу. Глаза его горели жёлтым огнём просветления.

— Диалектика!!! — орал он, пробегая мимо землянок. — Я познал диалектику!!!

Грызло, который в этот момент чистил лопату, выронил её из рук.

— Чего он познал?

— Диалектику, — сказал Хряк, не отрываясь от губной гармошки. — Это, кажется, заразно.

Углук тем временем ворвался в штабную землянку, где Кравцов и политрук Гриша обсуждали план следующей операции. Вид орка — полуодетого, с безумными глазами и с грязной страницей в кулаке — был таков, что Кравцов машинально потянулся к пистолету, а Гриша — к аптечке.

— Товарищ политрук!!! — возопил Углук. — Я познал!!!

— Кого?! — испуганно спросил Гриша.

— Диалектику! Смотрите! — он сунул страницу под нос политруку. — Вот! «Противоречие есть корень движения»! Это же про нас! Про орков! Мы — тезис! Эльфы — антитезис! А коммунизм — синтез!!!

Гриша открыл рот. Закрыл. Снял очки. Протёр. Снова надел.

— Где вы это взяли? — спросил он севшим голосом.

— В сортире! — гордо ответил Углук. — Там на стенах много умного написано! Я уже и про пулемёт читал, и про любовь, а теперь про это! Это самое умное! Это... это всё объясняет!

— Что всё? — спросил Кравцов.

— Всё! — Углук замахал руками. — Почему мы с эльфами воюем! Потому что мы — противоположности! Но мы не просто воюем, мы движемся! К единству! Через борьбу! А потом будет отрицание отрицания — и мы все станем товарищами! Это же наука! Это не магия! Это Гегель!!!

— Откуда вы знаете, что это Гегель? — тихо спросил Гриша.

— Тут внизу подписано, — Углук ткнул пальцем в край страницы. — «Гегель. Наука логики». Я не всё понял, но про противоречия — понял! Я всю жизнь чувствовал, что во мне противоречие! А теперь знаю — это диалектика!

В землянку начали заглядывать любопытные. Первым просунулся Торин, за ним — Элрондир и Арвенэль, привлечённые криками. Грызло и Хряк напирали сзади.

— Что тут? — спросил Торин. — Пожар?

— Углук познал Гегеля, — ответил Гриша таким тоном, каким сообщают о стихийном бедствии.

— Кого? — переспросил гном.

— Гегеля, — повторил Углук, поворачиваясь к вошедшим. — Это немец. Но он не фашист. Он учёный. Он объяснил, что всё движется через противоречия. Вот вы, эльфы, думаете, что вы — высшая раса. А мы, орки, думаем, что мы — высшая раса. Но на самом деле мы — тезис и антитезис! И нам надо не воевать, а синтезироваться!

— Во что? — спросила Арвенэль, чьё лицо выражало смесь брезгливости и невольного интереса.

— В коммунизм! — гаркнул Углук. — В светлое будущее! Где нет ни эльфов, ни орков, ни гномов — а есть товарищи!

— Позволь, — Элрондир выступил вперёд. — Ты хочешь сказать, что эльфы и орки должны... стать одним?

— Не одним! А единым в многообразии! Это диалектика! Мы разные, но мы вместе! Как... как суп! Вот смотрите: картошка — это одно, морковка — другое, мясо — третье. А вместе — суп! И всё вкусно!

— Мы — картошка? — уточнил Торин.

— Ты — мясо! — не растерялся Углук. — Потому что плотный. Эльфы — морковка, потому что стройные и оранжевые. Ну, не оранжевые, но стройные. А мы, орки, — картошка. Потому что нас много и мы зелёные. Но это неважно! Важно, что суп — это коммунизм!

В землянке повисла пауза. Такая пауза, во время которой слышно, как у политрука Гриши рушится марксистская педагогика, потому что орк только что объяснил диалектику через суп, и объяснил, честно говоря, не хуже, чем в учебнике.

— Товарищ политрук, — сказал Углук, падая на колени (Гриша шарахнулся), — разрешите мне провести политинформацию! Сегодня! Для всех! Я хочу рассказать! Про Гегеля! Про противоречия! Про суп!

— Про суп не надо, — быстро сказал Кравцов.

— Хорошо, без супа. Но про диалектику — надо! Потому что я понял! Я всё понял!

Гриша посмотрел на Кравцова. Кравцов посмотрел на Гришу.

— Разрешаю, — сказал Кравцов. — Но если он начнёт опять про человечину — прекращаем.

— Я про человечину больше не буду! — поклялся Углук. — Человечина — это старый Углук. А новый Углук — это диалектика!

---

Вечерняя политинформация вошла в историю отряда. Никогда ещё на поляне перед штабной землянкой не собиралось столько народу. Пришли все партизаны, свободные от дежурства. Пришли орки — все одиннадцать, с тетрадями. Пришёл Торин, который наотрез отказался пропустить зрелище. Пришла Зоя — она как раз сдала смену и теперь стояла, скрестив руки, с выражением здорового скептицизма. Пришла тётя Глаша, повариха, которая до этого ни разу не посещала политинформации, потому что «некогда, у меня котлы».

Даже Арвенэль пришла. Элрондир заметил, что она села чуть в стороне, с каменным лицом, но всё же села. И не ушла.

Углук стоял перед аудиторией. Он вымылся, причесался (насколько это возможно для орка), надел свежую гимнастёрку и держал в руках конспект — три страницы, исписанные крупным неровным почерком. Рядом, на случай провала, стоял Гриша с графином воды и валидолом в кармане.

— Товарищи! — начал Углук. — Сегодня я хочу рассказать вам про Саурона. Но не так, как раньше. Раньше я говорил: Саурон — козёл. Это правда. Но это не вся правда. Потому что теперь я знаю: Саурон — не просто козёл. Он — козёл диалектический!

По рядам пронёсся шёпот. Грызло записал в тетради: «козёл диолектический» — через «о».

— Что это значит? — продолжал Углук. — Это значит, что Саурон — не просто плохой. Он — необходимая противоположность! Без Тьмы нет Света! Без Саурона нет прогресса! Потому что, товарищи, — он поднял палец, — борьба противоположностей есть источник развития!

Гриша поперхнулся водой. Это начинало напоминать не политинформацию, а семинар по немецкой классической философии. Причём читал его орк. В гимнастёрке. С конспектом.

— Посмотрите на нас, — Углук обвёл рукой орков. — Мы были Тьмой. Мы были тезисом зла. Но мы вступили в борьбу с эльфами — это антитезис. И что получилось? Мы пришли сюда, к товарищам людям, и стали синтезом! Мы больше не Тьма! Мы — трудовой народ! Мы — диалектический результат!

— Это же гениально, — прошептал Торин. — Он переизобрёл марксизм. В сортире. За полдня.

— Я не переизобрёл! — обиделся Углук. — Я прочитал! У Гегеля! А товарищ Маркс — он Гегеля перевернул! С головы на ноги! И получился диалектический материализм! Где не идеи правят миром, а материя! И классовая борьба!

Он перевернул страницу конспекта.

— Теперь про Саурона как эксплуататорский класс. Смотрите. Саурон сидит в башне. У него — Кольцо. У него — власть. А кто копает? Мы копаем. Кто воюет? Мы воюем. Кто мёрзнет в болотах? Мы мёрзнем. Это, товарищи, классическое отчуждение труда. Мы копаем — а яму забирает Саурон. Мы воюем — а победу празднует Саурон. Мы умираем — а живёт Саурон. Это, — он ударил кулаком по импровизированной кафедре (ящику из-под снарядов), — неправильно! Потому что средства производства должны принадлежать тем, кто ими работает! И кольцо всевластья — это средство производства! И оно должно быть наше! Не Саурона! А трудящихся Мордора!

Тут раздались аплодисменты. Хлопали орки — все одиннадцать. Хлопал Грызло, утирая слёзы. Хлопал Хряк, выронив гармошку. Хлопал даже один партизан, который до этого момента не очень понимал, о чём речь, но про кольцо всевластья — понял.

— А теперь самое главное, — Углук вытер лоб. — Про светлое будущее. Я раньше думал: светлое будущее — это когда каша. Но это не совсем так. Светлое будущее — это когда нет противоречий. Когда нет классов. Когда нет Саурона, нет Гитлера, нет эксплуататоров. Когда каждый копает для всех, и все копают для каждого. И это, товарищи, не сказка. Это наука. Потому что диалектика учит: развитие идёт через борьбу. И наша борьба — она правильная. Она ведёт к синтезу. К коммунизму.

Он замолчал. Перевернул последнюю страницу конспекта. И закончил дрогнувшим голосом:

— И если кто-то скажет, что орки не способны к диалектическому мышлению — плюньте ему в глаз. Потому что я, Углук, сын Углука, внук Углука, бывший боец Третьего Мордорского штурмового, а ныне кандидат в члены ВКП(б) — я доказываю обратное. Спасибо за внимание. Вопросы?

Вопросов не было. Была тишина — та самая, которая бывает после хорошей грозы. А потом поднялся Кравцов и сказал:

— Товарищи. Я за три года войны слышал много политинформаций. Хорошие были. Плохие были. Были такие, что засыпал стоя. Но то, что я услышал сегодня... — он помолчал. — Углук, у меня к тебе один вопрос.

— Да, товарищ майор?

— Ты сам это всё понял? Из книги?

— Из страницы, — честно сказал Углук. — Там только одна страница была. Но я её три часа читал. И ещё Грызло помогал. Он мне словарь приносил.

— Какой словарь?

— Русско-орочий. Мы его сами составили. На прошлой неделе. В свободное от рытья окопов время.

Кравцов медленно сел. Потом снова встал.

— Объявляю благодарность, — сказал он. — Углуку — за овладение диалектикой. Грызло — за словарь. Всему орочьему отделению — за успехи в политграмоте. И ещё — приказ: с завтрашнего дня Углук назначается внештатным лектором. Будет читать лекции для соседних отрядов. Про эксплуатацию. Про классы. Про диалектику.

— А можно мне тоже лектором? — подскочил Грызло. — Я могу про суп! Углук меня научил! Про тезис, антитезис и суп!

— Про суп не надо, — сказал Кравцов во второй раз за день. — Суп оставьте тёте Глаше.

— Жалко, — сказал Грызло. — А я уже конспект написал. «Суп как диалектическое единство картошки, морковки и мяса». С эпиграфом из Гегеля.

— Из Гегеля?! — ахнул Гриша.

— Ну да. «Противоречие есть корень всякого движения». А в супе, товарищ политрук, всё движется! Когда кипит — особенно! Это же наглядная диалектика!

Гриша закрыл лицо руками. Торин ржал так, что с соседней ели посыпалась хвоя. Элрондир смотрел на Углука с выражением, в котором ужас мешался с уважением. Арвенэль...

Арвенэль не смеялась. Она смотрела на Углука — того самого орка, которого две недели назад она готова была убить одним ударом кинжала. Он стоял у ящика из-под снарядов, уставший, вспотевший, с конспектом в зелёной руке, и в его жёлтых глазах горел огонь — не огонь Мордора, не огонь Тьмы, а другой, новый, незнакомый.

Огонь мысли.

— Я этого не понимаю, — тихо сказала она брату. — Я прожила две тысячи лет. Я видела чудеса эльфийской магии. Я видела дворцы, высеченные в скалах, и корабли, плывущие по небу. Но я никогда не видела, чтобы орк читал лекцию по философии. Это... неправильно.

— Это не неправильно, — ответил Элрондир, глядя на Углука. — Это диалектика.

И впервые за две тысячи лет Арвенэль не нашлась, что возразить.

А вечером, когда лагерь затих, Углук сидел на пеньке и перечитывал свою драгоценную страницу. К нему подошёл Гриша.

— Углук, — сказал политрук, — я хочу спросить. Ты действительно всё это понял? Или просто выучил?

Углук поднял глаза.

— Товарищ политрук, — сказал он, — я не всё понял. У меня ещё много вопросов. Вот, например, — он ткнул в страницу, — тут написано: «Количество переходит в качество». Что это значит?

— Это значит, что накопление изменений приводит к новому качеству. Например, вода нагревается — и закипает.

Углук задумался.

— Значит, — медленно произнёс он, — если орки накопят достаточно знаний... мы перейдём в новое качество?

— Теоретически — да.

— И мы перестанем быть орками? В смысле, перестанем быть теми, кем были?

— В каком-то смысле.

Углук долго молчал, глядя на звёзды — газовые шары, не являющиеся ни Оком Саурона, ни чьим-либо ещё глазом. Потом сказал:

— Я хочу перейти в новое качество. Я хочу, чтобы количество моих знаний перешло в качество. Чтобы я стал... товарищем. Не по бумагам. А по-настоящему.

— Ты уже стал, — сказал Гриша и сам удивился тому, что сказал.

Углук посмотрел на него — долгим, странным взглядом. Потом шмыгнул носом и уткнулся в страницу.

Гриша тихо ушёл. Завтра ему предстояло объяснять оркам, что такое «отрицание отрицания», и он понятия не имел, как это сделать. Но после сегодняшнего вечера он подозревал, что орки объяснят ему это сами.

И ещё он подозревал, что Гегель, узнав, что его философию преподают оркам в белорусских лесах, перевернулся бы в гробу. Причём диалектически: с головы на ноги.

Глава 6. Межвидовой интернационализм

Июль 1943 года, белорусские болота, район дислокации отряда «Красный мститель», день.

Если вы эльфийская принцесса, прожившая две тысячи лет и привыкшая к тому, что мужчины — это утончённые лорды с манерами, стихами и руками, никогда не державшими ничего тяжелее лютни, — вы совершенно не готовы к тому, что вас будет спасать орк. А если вы орк, прошедший ликбез и изучивший Гегеля, вы совершенно не готовы к тому, что эльфийская принцесса окажется не просто антитезисом, а чем-то более сложным.

Но всё по порядку.

Операция была рядовая: разведка боем в районе Чёрной топи. Кравцов отправил смешанную группу — трёх партизан, Элрондира, Арвенэль и, для хозяйственных нужд, Углука с Грызло. Задача: засечь передвижение немецких частей и, по возможности, без шума. Арвенэль, услышав, что с ней идут орки, скривилась, но приказ есть приказ.

Первые два часа всё шло хорошо. Группа прошла через ельник, миновала сожжённую деревню, перебралась через ручей. Грызло нёс на спине рацию (Зоя научила его азам — «нажимай сюда, не роняй, не кантуй»), Углук шагал в авангарде с сапёрной лопаткой на плече, как с боевым топором. Арвенэль замыкала строй и делала вид, что орков не существует.

Потом началось болото.

Это было классическое белорусское болото — топь, прикрытая обманчиво-зелёной ряской, с кочками, которые уходили из-под ног, и с запахом, который эльфийский нос Арвенэль классифицировал как «оскорбление обоняния». Партизаны шли первыми, прощупывая тропу шестами. За ними — Элрондир, ступавший с эльфийской лёгкостью. За ним — орки, которые, как ни странно, чувствовали себя в болоте как дома (Мордор, вспомнил Углук, тоже был частично заболочен, особенно после того, как Саурон затеял мелиорацию и всё испортил). Арвенэль шла последней.

И провалилась.

Кочка ушла из-под ноги с чавкающим звуком, и эльфийская принцесса, владелица Звёздного Камня, наследница династии, не прерывавшейся со времён Первой Эпохи, ухнула в трясину по пояс. Болото сомкнулось вокруг неё, как голодная пасть. Холодная жижа просочилась сквозь эльфийскую кольчугу. Арвенэль рванулась — и ушла глубже.

— Помогите! — крикнула она, и это был первый случай за две тысячи лет, когда она просила о помощи. Слово далось ей с трудом — почти физическим.

Элрондир обернулся. Партизаны обернулись. Но ближе всех оказался Углук.

Орк не раздумывал. Он бросил лопатку, прыгнул с кочки на кочку (с неожиданной для его комплекции ловкостью) и протянул руку. Арвенэль, уже ушедшая по грудь, вцепилась в неё. Ладонь орка была широкая, мозолистая, горячая — неожиданно горячая, как печка. Пальцы сомкнулись вокруг эльфийского запястья, и Арвенэль почувствовала, как её выдёргивают из трясины одним мощным рывком.

Ещё секунда — и она стояла на кочке, мокрая, грязная, дрожащая, прижатая к зелёной груди орка. От Углука пахло болотом, потом и — она не сразу поняла — хозяйственным мылом. Тем самым, которым орки мылись каждую субботу после бани. И никакой вони. Никакой гнили. Только мыло, пот и что-то ещё — что-то мускусное, звериное, но не отталкивающее.

— Вы целы, товарищ принцесса? — спросил Углук, не разжимая рук.

— Я... — Арвенэль хотела сказать «отпусти меня, орк», но сказала другое: — Цела.

— Хорошо. А то тут глубоко. Я в прошлый раз чуть не утонул. Хорошо, Грызло вытащил.

— Ты... тонул?

— Было дело. До ликбеза. Тогда меня ещё не учили, что болото — это диалектическое единство воды, земли и ряски. Я думал, это просто яма.

Арвенэль молчала. Она всё ещё стояла вплотную к орку, и его рука всё ещё лежала на её спине, придерживая. Ей следовало отстраниться. Она не отстранялась.

— Вы дрожите, — заметил Углук. — Это непорядок. Надо двигаться. Движение согревает. Это мы на политзанятии проходили.

— Ты и это проходил?

— Всё проходил. Товарищ политрук говорит: знание — сила. Я теперь всё время учусь. Даже когда болото.

Подошли остальные. Элрондир бросил на сестру быстрый взгляд — всё ли в порядке? Арвенэль кивнула, отстранилась наконец от орка (позже, чем следовало) и пошла дальше, стараясь не смотреть на Углука.

Но запах хозяйственного мыла запомнила.

---

Ночь того же дня, партизанский лагерь.

Землянка была переполнена. После налёта немецкой авиации одну из жилых ячеек разворотило, и бойцы уплотнились. Орки, эльфы, люди — все спали вповалку, укутавшись в шинели, плащи и всё, что попало под руку. Торин храпел в углу, обняв кирку, как плюшевую игрушку. Элрондир и Зоя устроились у дальней стены, и если между ними что-то и происходило, то в темноте этого было не разглядеть. Грызло спал, свернувшись калачиком и бормоча во сне: «Саурон... не шар...»

Арвенэль лежала на нарах, закутавшись в плащ. Её всё ещё знобило после болота — не столько от холода, сколько от воспоминания. Она гнала его, но оно возвращалось: горячая ладонь на спине, запах мыла, голос: «Вы целы, товарищ принцесса?»

Рядом кто-то пошевелился. Арвенэль повернула голову. Углук. Он лежал на соседних нарах — вернее, не помещался на них, и его ноги свешивались наружу. Он не спал. Смотрел в потолок.

— Не спится? — шёпотом спросила Арвенэль, сама не зная, зачем.

— Думаю, — так же шёпотом ответил Углук.

— О чём?

— О диалектике.

Арвенэль чуть не фыркнула. Но не фыркнула.

— И что же диалектика говорит про сегодняшний день?

— Что противоположности притягиваются, — сказал Углук, не поворачивая головы. — Это не Гегель. Это я сам заметил.

В землянке стало тихо. Так тихо, что слышно было, как Торин во сне скрипит зубами.

— Ты... — начала Арвенэль и осеклась.

— Я знаю, что вы меня презираете, — продолжал Углук всё так же тихо. — Это нормально. Вы — эльфийская принцесса. Я — орк. Мы две тысячи лет убивали друг друга. Это, как говорит товарищ политрук, исторический антагонизм. Но я тут подумал: исторический антагонизм — это одно. А жизнь — другое. И в жизни, товарищ Арвенэль...

— Не называй меня «товарищ», — перебила она, но без злости. Скорее по инерции.

— Хорошо. Арвенэль. Я просто хочу сказать: я уважаю ваше личное пространство. Я понимаю, что вы ко мне... ну, сложно относитесь. Но если вдруг — вдруг — вам понадобится помощь, или просто поговорить, или... я не знаю... — он замялся, и в темноте Арвенэль услышала, как орк, который на прошлой неделе читал лекцию по Гегелю, беспомощно вздыхает. — Короче, я рядом. И я не кусаюсь. Уже нет.

Арвенэль молчала. Потом, медленно, словно пробуя воду, сказала:

— Ты странный орк.

— Я знаю. Мне Грызло то же самое говорит. Говорит: «Углук, ты странный». А я ему: «Это ты странный, ты до сих пор путаешь материализм с шаманизмом». А он мне: «Зато ты путаешь эльфийскую принцессу с объектом для разговора». А я ему...

— Грызло так сказал?

— Сказал. Он вообще умный. Только мелкий.

Арвенэль вдруг поймала себя на том, что улыбается. В темноте. Рядом с орком. От мысли, что два орка обсуждают её как объект для разговора.

— Знаешь что, Углук, — сказала она, и голос её прозвучал мягче, чем она хотела, — если ты ещё раз спасёшь меня из болота, я, может быть, перестану называть тебя орком.

— А как будете называть?

— Ещё не придумала.

— Хорошо, — сказал Углук, и в его голосе послышалось что-то похожее на улыбку. — Я согласен. А пока — спокойной ночи... Арвенэль.

— Спокойной ночи, Углук.

Она повернулась на бок и закрыла глаза. И впервые за две тысячи лет ей приснилось не Западное Лихолесье, не звёзды Элберет, не серебряные чертоги её предков. Ей приснилось болото. И горячая рука, выдёргивающая её из трясины.

---

Утром, когда отряд строился на развод, Грызло подошёл к Углуку и шёпотом спросил:

— Ты ночью с эльфийкой разговаривал?

— Разговаривал.

— О чём?

— О диалектике, — сказал Углук. — И о личном пространстве.

— И как?

— Нормально. Она сказала, что я странный.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю, — Углук задумался. — Но она улыбнулась. Я слышал.

Грызло вытаращил глаза:

— Эльфийская принцесса улыбнулась орку? В темноте? В землянке? Это... это...

— Что?

— Это, — Грызло напрягся, подбирая слово из лексикона политзанятий, — непредусмотренный уставом межвидовой интернационализм!

— Сам ты непредусмотренный, — сказал Углук и пошёл на построение.

Но спина его — широкая, зелёная, обтянутая гимнастёркой — выражала такое достоинство, какого Грызло не видел даже у командира Кравцова. И Грызло, мелкий орк-отличник, записал в своей тетради новую заметку для будущей стенгазеты: «Углук и принцесса: диалектика чувства. Продолжение следует».

А вечером Арвенэль, проходя мимо орков, которые чистили оружие после дневного марша, остановилась. Углук поднял голову. Она посмотрела на него — долгим, непонятным ей самой взглядом — и сказала:

— Углук. Твоя лопатка затупилась. Зайди ко мне после ужина, я покажу, как точить.

И ушла.

Орки замерли. Одиннадцать челюстей медленно отвисли. Грызло выронил точильный брусок.

— Она... она тебя... точить? — выдавил он.

— Лопатку, — сказал Углук. — Не меня. Лопатку.

— Ага, — сказал Хряк. — Лопатку. Конечно.

И орки заржали — тихо, сдавленно, потому что громко ржать над командиром отделения было не по уставу. Но ржали.

А в штабной землянке политрук Гриша, услышав доклад о происшествии, открыл новую страницу в своём дневнике и записал: «Вопрос: является ли романтическая связь между орком и эльфийкой формой классовой солидарности? Ответ жду от Углука. Он в этом разбирается лучше меня».

Глава 7. Партсобрание в Орочьем Ущелье

Июль 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», вечер.

Партсобрание — это святое. Партсобрание — это место, где решаются судьбы. Партсобрание — это процедура, отточенная десятилетиями партийного строительства. Но ни один устав, ни одна инструкция, ни один самый смелый фантазёр из Центрального штаба партизанского движения не предусматривал партсобрания, на котором одиннадцать орков подают заявление о создании первичной ячейки ВКП(б).

А оно начиналось.

Поляну перед штабной землянкой преобразили. Грызло лично развесил на жердях кумачовый транспарант, на котором белой краской было выведено: «УЧРЕДИТЕЛЬНОЕ СОБРАНИЕ ЯЧЕЙКИ „КРАСНЫЙ МОРДОР“». Краску достали невероятным путём — смешали толчёный мел, трофейную известку и какую-то дрянь, которую Торин назвал «горный пигмент». Дрянь пахла серой, но держалась крепко. Под транспарантом стоял стол, накрытый парашютным шёлком, и три табурета. На столе — графин с морсом и колокольчик. Колокольчик Кравцов реквизировал у тёти Глаши, которая использовала его для созыва на обед.

— Товарищи! — Гриша постучал карандашом по графину, потому что колокольчик от волнения забыл. — Объявляю первое организационное собрание первичной партийной ячейки бывшего Третьего Мордорского штурмового батальона открытым. Повестка дня...

Он заглянул в бумажку, написанную от руки, и осёкся.

— Что там? — спросил Кравцов.

— Повестка дня, — Гриша протёр очки. — Пункт первый: принятие Углука, сына Углука, кандидатом в члены ВКП(б). Пункт второй: осуждение оппортуниста Горбака. Пункт третий: разное.

— А кто такой Горбак? — тихо спросил Элрондир, сидевший в заднем ряду вместе с Зоей и Торином.

— Это который дохлую ворону ел, — шёпотом ответил Грызло. — Позавчера. Втайне. Мы его засекли.

— И что?

— А то, что это подрывает авторитет коллектива. Мы же постановили: никакой дохлятины. Только общий котёл. А он — ворону. Причём сырую.

— Может, он просто голодный был?

— Все голодные! — отрезал Грызло. — Но мы терпим. Потому что мы — сознательные. А он — оппортунист.

Тем временем Углук поднялся с места и вышел к столу. Вид у него был торжественный до дрожи в коленях. Гимнастёрку он нагладил (утюгом служил нагретый на костре плоский камень), пуговицы начистил зубным порошком (трофейным, немецким), а на груди, рядом с самодельной звёздочкой, приколол значок — бумажный кружок с надписью «Ударник».

— Товарищи, — начал он, и голос его сорвался на первой же фразе. — Я, Углук, сын Углука, внук Углука...

— Это мы уже слышали, — буркнул Грызло. — Давай ближе к делу.

— Не перебивай, — строго сказал Гриша. — Продолжайте, товарищ Углук.

— Я, Углук, бывший боец Третьего Мордорского штурмового батальона, а ныне ударник трудового фронта и слушатель ликбеза, прошу принять меня кандидатом в члены Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Потому что я осознал. Всё осознал. Что Саурон — эксплуататор, что Мордор — тюрьма народов, что наша цель — светлое будущее для всех рас, включая эльфов, гномов и даже хоббитов, хотя я их никогда не видел, но товарищ политрук говорит, что они тоже угнетённые...

— Ближе к делу! — крикнул Хряк.

— Я и так близко! — огрызнулся Углук. — Короче. Я хочу строить коммунизм. Не за страх, а за совесть. Потому что коммунизм — это когда все равны. Даже орки. Особенно орки. Потому что орков никто никогда не считал равными. А мы — равные. Мы доказали. Окопами. Стенгазетой. Диалектикой. Я лично доказал, что орк может понять Гегеля. А что не понял — доучу. Обещаю.

Он замолчал. По рядам пронёсся одобрительный гул. Грызло выкрикнул: «Правильно!» Хряк попытался сыграть туш на гармошке, но извлёк только сип.

— Вопросы к товарищу Углуку есть? — спросил Гриша.

Поднялся Кравцов.

— Углук, — сказал он, — ты Библию читал?

— Никак нет, товарищ майор. Я ж атеист.

— А что читал?

— Гегеля. Одну страницу. И «Манифест Коммунистической партии» в переводе для слабочитающих. И ещё брошюру «Откуда взялась эксплуатация». И стенгазету нашу. Всё.

— Достаточно, — кивнул Кравцов. — У меня вопросов нет.

— Тогда голосуем, — объявил Гриша. — Кто за то, чтобы принять Углука, сына Углука, кандидатом в члены ВКП(б)?

Лес рук. Все одиннадцать орков. Все партизаны. Торин. Зоя. Даже Элрондир, после секундной заминки, поднял руку. Арвенэль сидела неподвижно, но её рука дёрнулась — и опустилась. Впрочем, этого никто не заметил.

— Единогласно! — Гриша стукнул карандашом. — Поздравляю, товарищ Углук!

Углук стоял столбом. По зелёной щеке катилась слеза — медленная, крупная, совершенно не орочья. Он хотел что-то сказать, но не смог. Только кивнул и сел, едва не промахнувшись мимо скамейки.

— Пункт второй, — Гриша перевернул бумажку. — Осуждение оппортуниста Горбака.

Поднялся Грызло. В руках он держал конспект — как всегда, подробный.

— Товарищи! — начал он обличительным тоном. — Позавчера, в двадцать три ноль-ноль, боец нашего отделения Горбак был замечен за поеданием дохлой вороны. Ворона, согласно экспертизе товарища Сидорчука, была дохлой не менее трёх дней. Горбак ел её втайне, за сараем, причём сырой. Это факт первый.

Горбак, огромный орк с перебитым носом, втянул голову в плечи.

— Факт второй, — продолжал Грызло. — Горбак не поделился. Он съел ворону один. А мы — коллектив. Мы делимся всем. Даже кашей. Даже махоркой. Даже последним куском сахара. А он — не поделился.

— Так ворона ж маленькая! — взвыл Горбак. — Там на один клюв!

— Неважно! — отрезал Грызло. — Дело не в размере вороны, а в принципе. Ты поставил личный интерес выше коллективного. Это называется оппортунизм. Я читал.

— Где ты читал? — спросил Гриша, чувствуя, что ситуация уходит в какую-то новую, неизведанную область марксистской этики.

— В брошюре «Что такое оппортунизм и как с ним бороться», — гордо ответил Грызло. — Там написано: оппортунист — это тот, кто жертвует общим делом ради личной выгоды. Горбак пожертвовал нашим авторитетом ради личной вороны. Вывод: Горбак — оппортунист.

— Товарищи! — взмолился Горбак. — Я больше не буду! Я просто голодный был! Я ж не человек, я ж орк, у меня организм требует!

— У всех организм требует! — парировал Грызло. — Но мы терпим. Потому что дисциплина. Потому что сознательность. А ты что? Ты где сознательность?

Горбак опустил голову.

— Слово предоставляется обвиняемому, — сказал Гриша.

Горбак встал. Вид у него был подавленный.

— Товарищи... я виноват. Я не сдержался. Увидел ворону — и всё. Как затмение. Я ж раньше, в Мордоре, вообще всё подряд ел. И ворон, и мышей, и... ну, вы знаете. А тут — две недели на каше. Организм бунтует. Но я понимаю, что это не оправдание. Я обещаю исправиться. Я больше ни одной вороны. Даже если она сама в рот залетит. Даже если дважды залетит. Даже если...

— Хватит, — прервал его Грызло. — Мы поняли. У меня предложение: объявить Горбаку выговор. Без занесения. Но с предупреждением. Пусть отработает. Яму для нового сортира выроет. Вне очереди.

— Справедливо, — кивнул Кравцов.

— Голосуем, — Гриша поднял карандаш. — Кто за выговор?

Снова лес рук. Горбак облегчённо выдохнул. Яма для сортира — это не расстрел. Яму он мог вырыть за полдня, даже без перекура.

— Принято, — Гриша перечеркнул второй пункт. — Пункт третий: разное. Есть вопросы?

Поднялся Хряк. Тот самый молчаливый орк с губной гармошкой. Все удивились — Хряк никогда не выступал.

— Товарищи, — сказал он тихо. — У меня предложение. Давайте примем резолюцию.

— Какую?

— О том, что мы, орки бывшего Третьего Мордорского штурмового, обращаемся ко всем оркам, которые ещё воюют на стороне Саурона, с призывом: бросайте оружие, переходите на сторону Красной Армии, вступайте в ячейки. Потому что здесь — правда. Здесь — каша. Здесь — товарищи. А там — только Тьма.

Он замолчал. Потом добавил:

— Я сам бы перешёл. Если б не знал. Но теперь знаю. И хочу, чтобы другие тоже знали. Чтобы все знали.

В тишине, наступившей после этих слов, слышно было, как Торин тихо говорит Элрондиру: «Я же говорил. Через месяц — стихи. Через два — баллады. А через три — резолюции. Мы стали свидетелями исторического момента. Запомни».

— Хорошее предложение, — сказал Кравцов, поднимаясь. — Резолюцию напишем. Товарищ Гриша поможет сформулировать. А сейчас — последнее.

Он обвёл взглядом поляну. Орки, люди, гном, эльфы — все сидели вперемешку, и в этом смешении не было ничего неестественного.

— Товарищи, — сказал Кравцов. — Я сегодня отправляю рапорт в Центральный штаб. О том, что в моём отряде создана первичная партийная ячейка «Красный Мордор». И пусть они там в штабе решают, что с этим делать. Потому что я, честно говоря, не знаю, как оформлять орков в партию. Но знаю одно: если орк может понять Гегеля, вырыть траншею и осудить оппортуниста — он имеет право быть кандидатом. И точка.

Орки взревели. Это был не рёв атаки, не рёв голода, не рёв ярости. Это был рёв коллективного счастья. Одиннадцать зелёных глоток исторгли такой звук, что колокольчик на столе подпрыгнул сам собой и зазвенел.

— Заседание объявляю закрытым! — прокричал Гриша, перекрывая шум. — Всем разойтись! Кроме Углука — ему заполнять анкету!

— Анкету? — переспросил Углук, всё ещё утирая слёзы.

— Да. Там четыре страницы. Пункт «национальность» пока пропусти. Я уточню в штабе.

— А что писать?

— Пиши: «орк». А в скобках — «перевоспитанный».

Углук кивнул и сел заполнять. Это была самая сложная бумага в его жизни — сложнее Гегеля, сложнее «Манифеста», сложнее даже стенгазеты. Но он справился. Потому что он был Углук, сын Углука, внук Углука, а теперь ещё и кандидат в члены ВКП(б).

А наутро Кравцов отправил рапорт. И майор из Особого отдела, читая его, трижды перекрестился, хотя был атеистом. Потому что в графе «состав ячейки» значилось: «Одиннадцать орков, один гном (сочувствующий), один эльфийский принц (наблюдатель), одна эльфийская принцесса (пока против, но мы работаем)».

И майор долго сидел, глядя в потолок, и думал: не пора ли ему уволиться.

Но это уже совсем другая история.

Глава 8. Трудодни и подвиги

Июль 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», утро.

Если вы полагаете, что орк, вооружённый диалектикой, кашей и сапёрной лопаткой, — это просто орк, вы глубоко заблуждаетесь. Это ударная сила. Это стихия. Это, прости господи, трудовой энтузиазм в его самом первобытном, самом зелёном и самом неостановимом виде.

За три дня с момента учреждения ячейки «Красный Мордор» орки выдали на-гора такое количество трудовых подвигов, что Кравцов перестал удивляться и начал просто записывать. Потому что осмыслить это было невозможно, а задокументировать — необходимо для истории и для будущих учебников по партизанскому хозяйству.

День первый.

Орки получили задание: вырыть вторую линию окопов на восточном участке. Норма — двадцать метров полного профиля в день. Кравцов, наученный опытом, норму удвоил — сорок метров. «Всё равно раньше чем за три дня не управятся», — подумал он.

К вечеру орки вырыли сто двадцать метров. С дренажём. С брустверами. С ячейками для стрелков. С нишами для боеприпасов. И с табличкой «Окоп имени Второго Мордорского съезда трудящихся».

— Как? — спросил Кравцов, когда Углук доложил о выполнении.

— Мы применили метод бригадного подряда по-оркски, — отрапортовал Углук, сияя. — Разбили участок на четыре отрезка. Каждый орк отвечает за свой. Грызло — за дренаж. Хряк — за брустверы. Горбак — за ниши. Остальные — за основной профиль. И работаем посменно: одни роют, другие относят землю, третьи трамбуют. Как в муравейнике. Только лучше.

— Почему лучше?

— Потому что муравьи не поют «Интернационал». А мы поём. С песней, товарищ майор, норма перевыполняется на двести процентов. Мы проверяли.

Кравцов записал в блокноте: «Бригадный подряд по-оркски. Эффективность — 300%. Внедрить во всех подразделениях».

День второй.

Торин, который три дня бился над проходкой своей шахты и достиг глубины в четыре метра, вышел на поверхность и обнаружил, что орки, не прерывая основных работ, вырыли для него вентиляционный шурф. Просто так. Потому что Грызло заметил, что Торин кашляет, и сказал: «Товарищ гном, у вас там вентиляции нет. А без вентиляции — смерть. Мы выроем». И вырыли.

— Зачем? — спросил Торин, ошарашенный.

— Потому что вы — союзник, — ответил Грызло. — И потому что нам интересно, что там у вас с углём. Мы вообще до этого не видели, как гномы шахты роют. Очень познавательно. Углук говорит, это производственная практика.

Торин сел на землю и долго молчал. Потом сказал:

— Знаете что, зелёные? Я, Торин Дуботолк, потомственный шахтёр, гном Четвёртой Эпохи, скажу так: у вас талант. Вы копаете, как гномы. Нет, серьёзно. Если бы у вас были бороды — я бы принял вас в гильдию.

— А без бород нельзя? — огорчился Грызло.

— Без бород — почётные члены. С правом совещательного голоса.

— Согласны! — хором ответили орки.

И Торин, расчувствовавшись, тут же начал учить их взрывному делу.

День третий. Урок взрывного дела.

Торин разложил на пеньке образцы: бикфордов шнур, тротиловая шашка, граната-лимонка, самодельный запал.

— Значит так, зелёные, — начал он, раскуривая трубку. — Взрывное дело — это наука. И магия. Но магия тут не при чём, а наука — при чём. Главное правило: если что-то шипит — беги. Если не шипит, но дымится — тоже беги. Если вообще молчит — всё равно проверь, а потом беги. Поняли?

— Поняли! — гаркнули орки.

— Теперь смотрите. Берём шашку. Вставляем запал. Поджигаем шнур. И кидаем. Но не просто кидаем, а в нужное место. Потому что взрывчатка — она глупая. Она взрывается там, куда попала. А умный подрывник — он кидает туда, где враг.

— А враг — это кто? — уточнил Грызло.

— Сейчас — учебная цель. Вон тот валун.

Учебный валун лежал на краю поляны — огромный, замшелый, поросший лишайником. Торин поджёг шнур, размахнулся и метнул шашку точно под валун. Грохнуло. Валун разлетелся на куски.

— Вот так, — сказал Торин. — Теперь вы. Только по очереди. И без самодеятельности.

Первым кидал Грызло. Он так волновался, что чуть не подпалил себе ухо бикфордовым шнуром. Но шашку метнул точно в цель — во второй валун. Взрыв. Валун раскололся.

— Молодец, — одобрил Торин. — Следующий.

Углук кинул почти не целясь, и третий валун рассыпался в щебень.

— У тебя глазомер, — заметил Торин. — Охотник?

— Воин, — коротко ответил Углук.

— Понятно. Следующий.

Горбак, всё ещё переживавший позор с вороной, кинул шашку с таким усердием, что четвёртый валун не просто разлетелся — он испарился. Осталась только воронка, из которой торчали обломки.

— Хорош, — сказал Торин. — Из тебя бы вышел отличный шахтёр-проходчик. Если б не ворона.

— Я отработаю, — буркнул Горбак.

— Отработаешь. У тебя яма для сортира ещё не готова.

Горбак вздохнул и пошёл рыть яму. Остальные орки продолжали упражнения.

К вечеру третьего дня от учебных валунов не осталось ничего. Зато от поляны — тоже. Воронки, щебень, развороченная земля. А орки научились кидать шашки с точностью до полуметра. Торин, подводя итог, сказал:

— Экзамен сдали. Теперь вы — подрывники-стажёры. А стажёрам положено удостоверение.

— А бумага у нас есть? — спросил Грызло.

— Бумаги нет. Но есть береста. Пиши: «Удостоверение. Дано сие орку такому-то в том, что он прошёл курс взрывного дела и имеет право подрывать всё, что скажет командир». И подпись: «Торин Дуботолк, гном-инструктор».

Орки выписали себе удостоверения на бересте. Грызло, как всегда, расписался печатными буквами и добавил внизу: «Саурона тоже подорву. При первой возможности».

---

День четвёртый. Торф.

Кравцов собрал орков на утреннем построении и поставил новую задачу: добыть торф для партизанского госпиталя. Госпиталь был развёрнут в трёх километрах от лагеря, в заброшенном коровнике, и там катастрофически не хватало топлива. Раненые мёрзли. Торф был нужен позарез.

— Торф, товарищи орки, — объяснил Кравцов, — это такое топливо. Лежит под ногами. Его надо резать, сушить и доставлять. Работа грязная. Тяжёлая. Но нужная.

— Мы поняли, — кивнул Углук. — Сколько надо?

— Много.

— Будет.

И орки ушли на болото. Вернулись они через шесть часов, и вернулись не с пустыми руками. Они притащили с собой полтонны торфа. На носилках. На спинах. На импровизированной волокуше, которую сколотили из жердей и парашютных строп. Торф был аккуратно нарезан брикетами и уложен штабелями. От орков пахло болотом, потом и счастьем.

— Товарищ майор, — доложил Углук, — задание выполнено. Торф доставлен. Попутно осушили участок болота. Там теперь можно окопы рыть. На будущее.

— Вы... осушили болото?

— Ну да. Мы ж торф резали. Вода ушла. Получилась сухая низина. Отличное место для оборонительного рубежа. Мы уже колышками разметили.

Кравцов махнул рукой. Спорить было бессмысленно.

К вечеру четвёртого дня Торин, проходя мимо орков, заметил, что они чем-то заняты. Подошёл ближе. Оказалось — переделывают боевые топоры в шахтёрские кирки. Серьёзно. С помощью точильного камня, напильника и какой-то невероятной орочьей силы они перековывали своё оружие в инструмент.

— А воевать чем будете? — спросил Торин.

— У нас лопатки есть, — ответил Углук. — Лопаткой тоже можно воевать. Товарищ Сидорчук показывал — рукопашный бой сапёрной лопаткой. Очень эффективно. А топоры — это пережиток. Ими хорошо дрова рубить. Или уголь. Или вот, кирки делать. Мы теперь не воины Тьмы. Мы — трудовой элемент. А трудовому элементу нужно орудие труда, а не оружие.

— Это кто сказал?

— Я сказал, — Углук выпрямился. — Позавчера. На политзанятии. Товарищ Гриша записал и сказал, что это тянет на цитату для стенгазеты.

Торин покачал головой.

— Знаешь, Углук, — сказал он, — если бы мне год назад сказали, что я буду стоять в белорусском лесу и смотреть, как орки перековывают топоры на кирки, я бы плюнул в лицо тому, кто это сказал. А теперь... теперь я хочу вас всех взять на работу. После войны. В Эребор. У нас там шахты, знаешь ли.

— А каша у вас есть? — деловито спросил Грызло.

— Найдём.

— Тогда рассмотрим предложение.

---

Вечером Кравцов сидел в штабной землянке и писал отчёт. Отчёт был странный — даже по меркам 1943 года.

«За отчётный период силами орочьего отделения выполнены следующие работы:

1. Вырыто 120 метров траншей полного профиля (норма — 20, перевыполнение — 600%).

2. Оборудован вентиляционный шурф для гномьей шахты (внеплановая инициатива).

3. Проведён курс взрывного дела для 11 (одиннадцати) курсантов. Все сдали на «отлично».

4. Добыто и доставлено 500 кг торфа для госпиталя.

5. Осущено болото. Площадь осушения — примерно 0,3 га. Рекомендовано к использованию под оборонительный рубеж.

6. Перековано 5 (пять) боевых топоров в шахтёрские кирки. Остальные топоры — в очереди.

Вывод: прошу увеличить норму довольствия для орочьего отделения в связи с повышенным расходом калорий. Также прошу выслать брошюру «Основы шахтёрского дела» — имеющаяся литература не покрывает запросов личного состава».

Кравцов перечитал написанное и задумался. Потом приписал внизу:

«P.S. Орки просят радио. Говорят, хотят слушать сводки Совинформбюро и музыкальные передачи. Обещают не включать на полную громкость. Сомневаюсь, но прошу рассмотреть».

Он заклеил конверт и вышел из землянки. На поляне орки, только что закончившие перековку топоров, пели хором. Репертуар у них расширился: теперь они исполняли не только «Интернационал», но и «Катюшу», причём Грызло выводил верхний голос, а Горбак, искупавший вину ямой для сортира, гудел басом.

Расцветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой...

— Товарищ майор, — подошёл Гриша, — вы это слышите?

— Слышу.

— Они поют «Катюшу». На три голоса.

— Слышу, Гриша. И знаешь что?

— Что?

— Это лучшее, что я слышал за три года войны. Даже лучше сводок Совинформбюро. Потому что про нашу Катюшу поют все. А про то, что её поют орки, — никто. И в этом, Гриша, есть что-то... — он замялся. — Что-то правильное.

— Диалектическое? — подсказал Гриша.

— Не надо диалектического. Просто правильное.

Из землянки эльфов высунулась Арвенэль. Она слушала молча. Лицо её было сложным — как уравнение, которое она сама не могла решить. Элрондир стоял рядом и тоже слушал. Зоя, проходя мимо с рацией, остановилась и замерла. Торин сидел на пеньке и тихонько подстукивал трубкой в такт.

А орки пели. И это было похоже на чудо. Не на магическое чудо Мордора или Валинора. На другое. На то, которое люди делают своими руками. Кашей. Тетрадями. Трудоднями. И песней.

Когда «Катюша» кончилась, Углук поднял руку и сказал:

— Товарищи! У меня предложение. Давайте завтра выроем ещё одну траншею. Но не простую. А образцово-показательную. С клумбой.

— С чем? — переспросил Кравцов.

— С клумбой. Для цветов. Товарищ политрук говорил, что труд должен быть красивым. Вот мы и сделаем красиво. Траншею. С клумбой. И с табличкой: «Смерть немецким оккупантам, а цветы — жизни».

В тишине, наступившей после этих слов, Торин сказал:

— Я выделяю уголь на табличку. Бесплатно.

И никто не засмеялся. Потому что это было серьёзно. Как всё, что делали орки.

Глава 9. Баня как метод перевоспитания

Июль 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», суббота, ближе к вечеру.

Суббота в партизанском отряде — банный день. Это закон. Это традиция. Это то, что отличает цивилизованного бойца от дикого зверя, а советского партизана — от фашистского оккупанта, который, как известно, моется редко и неохотно. Но суббота, в которую в баню впервые в жизни отправились одиннадцать орков, — это не просто традиция. Это историческое событие. Это антропологический перелом. Это, как позже запишет в своём дневнике политрук Гриша, «переход количества грязи в качество чистоты».

Баня у партизан была капитальная. Не землянка, не времянка, а настоящий сруб, который сложили ещё в сорок первом из разобранного деревенского сарая. Внутри — каменка, предбанник с лавками, берёзовые веники, развешанные по стенам, и запах, который партизаны называли «родным», а эльфы — «терпимым». Топили баню по очереди, но в этот субботний вечер очередь была орочья. Первая в истории.

— Значит так, — сказал Кравцов, построив орков перед баней. — Сейчас вы пойдёте и помоетесь. Все. Без исключений. Мыло — вот. Мочалки — вот. Веники — вот. Вода горячая — в котле. Холодная — в бочке. Смешивать в шайках. Мыться до скрипа. Кто не отмоется — пойдёт перемываться. Вопросы?

Орки смотрели на баню с таким выражением, с каким, вероятно, их предки смотрели на стены Гондолина: смесь ужаса, недоверия и мрачного любопытства.

— Товарищ майор, — поднял руку Грызло, — а это обязательно?

— Обязательно.

— А зачем? Мы ж и так... ну... нормальные.

— Вы, товарищ Грызло, пахнете так, что лошади шарахаются. И это не комплимент. В баню. Живо.

Орки переглянулись и гуськом, с обречённостью приговорённых, двинулись к двери. Последним шёл Углук, который задержался и тихо спросил у Кравцова:

— Товарищ майор, а правда, что в бане люди варятся?

— Кто вам такое сказал?

— Грызло. Он слышал, как Сидорчук говорил: «Сейчас в баньку схожу, проварюсь как следует». Грызло и подумал...

— Не варятся, — Кравцов с трудом сдержал улыбку. — Это фигура речи. Идите. И Грызло успокойте.

Углук кивнул и скрылся за дверью.

То, что произошло дальше, Кравцов не видел, но слышал весь лагерь.

---

Сначала была тишина. Потом — плеск воды. Потом — крик. Это Грызло обнаружил, что вода бывает горячей. Не тёплой, не чуть тёплой, а по-настоящему горячей — такой, какая в Мордоре бывает только в жерле вулкана, и то не всегда.

— Она кипит!!! — заорал Грызло, и в бане что-то грохнуло. — Товарищи! Вода кипит! Нас варят!

— Не кипит, — раздался спокойный голос Углука. — Это пар. От каменки. Я читал. В брошюре «Гигиена бойца».

— В какой брошюре?!

— Нам товарищ Гриша выдал. Там написано: «Парная баня способствует очищению кожи и укреплению здоровья». Так что не дёргайся. Парься.

— Я не хочу укрепляться! Я хочу обратно! В окоп! Там безопасно!

— Сидеть, — приказал Углук. — Ты позоришь отделение. Горбак, держи его.

Дальше были звуки борьбы, плеск, снова крик — на этот раз Горбака, который случайно опрокинул на себя шайку с кипятком и взвыл так, что в соседнем лесу отозвалось эхо. Потом — ржание Хряка, который, как выяснилось, боялся не горячей воды, а мыла.

— Оно скользкое!!! — орал Хряк. — Оно выскальзывает! Я его ловлю, а оно — р-раз, и нету! Это магия!

— Не магия, — терпеливо объяснял Углук. — Это химическая реакция. Мыло соединяется с грязью и образует эмульсию. Я читал.

— Где ты это читал?!

— В брошюре.

— Да что ж ты всё читаешь-то?! — взвыл Хряк. — Ты орк или библиотекарь?!

— Я орк-кандидат, — с достоинством ответил Углук. — И ты сейчас будешь мыться. Давай мочалку.

Через десять минут крики стихли. Ещё через пять — из трубы повалил пар такой густоты, что Торин, проходивший мимо, заметил: «Ого, они там уголь жгут, что ли?» Ещё через десять минут дверь бани распахнулась, и на пороге возник Углук.

Он был... другой. Не просто чистый. Другой.

Зелень его кожи приобрела изумрудный оттенок, какого орки не имели никогда — даже до Мордора, даже до того, как Тьма въелась в их поры. Клыки, отмытые от векового налёта, блестели. Глаза сияли. На плечах, обёрнутых казённой простынёй, блестели капли воды. Он сделал шаг вперёд, вдохнул вечерний воздух и произнёс фразу, которую потом цитировали в стенгазете:

— Чистота тела — залог чистоты сознания.

За его спиной, один за другим, выходили остальные орки. Грызло, распаренный до состояния варёного рака, но счастливый. Горбак, чья перебитая переносица теперь была видна во всех деталях. Хряк, который держал в руках обмылок с таким благоговением, словно это был Звёздный Камень. И остальные — чистые, смущённые, не узнающие сами себя.

— Вот, — сказал Углук, обращаясь к собравшимся зевакам (а собрались уже почти все: Кравцов, Гриша, Сидорчук, Торин и даже тётя Глаша, которая пришла посмотреть, не смыло ли орков в канализацию). — Мы помылись.

— Я вижу, — сказал Кравцов. — Молодцы.

— А теперь, — Углук перевёл дух, — нам сказали, что положено чистое бельё. Портянки то есть.

— Положено, — кивнул Кравцов. — Сидорчук, выдай.

Старшина Сидорчук, который за свою службу выдал тысячи портянок, никогда не видел, чтобы портянки принимали с таким выражением лица. Орки брали серые квадраты ткани так, словно это были шёлковые мантии. Грызло поднёс портянку к лицу, вдохнул запах сурового полотна и заплакал.

— Товарищи... — всхлипнул он, — она чистая... она настоящая... она наша...

— Отставить слёзы, — приказал Углук, хотя сам шмыгал носом. — Мы теперь чистые. Мы теперь... как люди.

— Лучше, — буркнул Торин. — Некоторые люди до такого состояния не домываются. Я видал.

---

И вот тут произошло то, чего никто не ожидал.

Арвенэль, которая всё это время стояла в стороне, сложив руки на груди и изображая полное равнодушие, вдруг посмотрела на Углука. По-настоящему посмотрела. Не как на орка. Не как на бывшего врага. Не как на объект перевоспитания. А как на...

Как на мужчину.

Углук стоял в лучах закатного солнца, завёрнутый в простыню, как в римскую тогу. Капли воды блестели на его плечах. Изумрудная кожа, лишённая вековой грязи, оказалась на удивление гладкой, почти благородной. Широкие плечи, мощная грудь, спокойное достоинство в осанке — всё это вдруг сложилось в картину, которую эльфийский мозг Арвенэль классифицировал совершенно непредусмотренным образом.

— Он похож... — прошептала она, и осёклась.

— На кого? — спросил Элрондир, стоявший рядом.

— Ни на кого. Забудь.

Но Элрондир не забыл. Он увидел, как сестра покраснела — впервые за две тысячи лет. Не от гнева. Не от возмущения. А от того самого, о чём эльфийские принцессы не говорят вслух.

— Арвенэль, — тихо сказал он, — ты...

— Я ничего! — отрезала она. — Я просто отметила, что он... чистый. Это гигиенический факт. Ничего более.

— Конечно, — кивнул Элрондир с таким выражением, с каким старшие братья кивают младшим сёстрам, когда тем «совсем никто не нравится».

А Углук тем временем, не подозревая о произведённом эффекте, повернулся к своим и сказал:

— Товарищи орки. У меня предложение. Мыться каждую субботу. В обязательном порядке. И не только мыться, но и стирать. Потому что чистый орк — это сознательный орк. А сознательный орк — это ударник. Кто за?

— Единогласно! — гаркнули орки, и Хряк попытался сыграть туш на губной гармошке, но гармошка была мокрая и издала только жалобный всхлип.

Вечером, когда лагерь затих, Арвенэль сидела на пеньке и смотрела на звёзды. Те самые звёзды, которые, согласно политзанятиям, были раскалёнными газовыми шарами. Она думала. Думала о том, что мир перевернулся. Что орки пишут сочинения. Что гномы роют шахты. Что её брат целуется с радисткой в сарае. И что орк, которого она две недели назад готова была убить, сегодня стоял в лучах заката, завёрнутый в простыню, и был похож на...

— На античного героя, — сказала она вслух, и сама испугалась этих слов. — Только зелёного.

— Что, простите? — раздался голос из темноты.

Это был Углук. Он проходил мимо с охапкой дров для каменки — баня остывала, и он взялся поддерживать огонь.

— Ничего, — быстро сказала Арвенэль. — Я просто... мыслила вслух.

— Это полезно, — кивнул Углук. — Товарищ Гриша говорит, что мышление вслух развивает диалектику. Я тоже иногда мыслю вслух. Особенно когда дрова рублю. Это помогает.

Он помолчал. Потом спросил:

— А вы... не замёрзли? После бани всегда прохладно.

— Я эльфийка. Мы не мёрзнем.

— Ясно. — Он переступил с ноги на ногу, и дрова в его руках чуть не посыпались. — Тогда я пойду. А то каменка остынет.

— Иди, — сказала Арвенэль. И добавила — сама не зная, зачем: — Углук.

— Да?

— Ты... хорошо выглядишь. После бани.

Углук замер. Потом медленно, очень медленно расплылся в улыбке, которая обнажила его клыки — чистые, блестящие, совершенно не страшные.

— Спасибо, — сказал он. — Мне это очень... это важно. Для меня.

И ушёл.

А Арвенэль осталась сидеть под звёздами, чувствуя, как внутри неё что-то трещит. Не ломается. Не рушится. А именно трещит — как скорлупа яйца, из которого собирается вылупиться нечто совершенно новое.

— Это пройдёт, — сказала она себе. — Это обязательно пройдёт.

Но не прошло.

---

На следующее утро Грызло, проходя мимо эльфийской землянки, заметил странное: на пороге лежал букетик полевых цветов. Ромашки. Васильки. Какая-то кашка. Сверху — записка печатными буквами: «Арвенэль от Углука. Бескорыстно. Без диалектики».

Грызло прочитал, хмыкнул и пошёл дальше. Но в своей тетради для стенгазеты он сделал новую заметку: «Углук и принцесса. Продолжение следует. Часть вторая. С цветами».

А вечером орки пели «Катюшу» — чистыми голосами, чистыми ртами, в чистых гимнастёрках. И впервые за всю историю Средиземья это звучало не как песня врагов, а как песня товарищей.

Глава 10. Эсэсовский оккультизм и ответный рационализм

Июль 1943 года, где-то западнее партизанского лагеря «Красный мститель», глубокая ночь.

Если вы думаете, что призывать Балрога — это эффектно, то вы никогда не присутствовали при этом в качестве ответственного исполнителя. Штандартенфюрер СС фон Кляйн, командир особого оккультного батальона «Копьё Вотана», знал это лучше кого бы то ни было. Призывать Балрога было не эффектно. Призывать Балрога было бюрократично.

— Шеф, — сказал его адъютант, оберштурмфюрер Шмидт, входя в блиндаж с кипой бумаг, — из Берлина прислали уточнения.

— Какие ещё уточнения?!

— По ритуалу. Требуют обоснование. Почему именно Балрог, а не, скажем, легион умертвий? Умертвия, пишут, экономичнее. И не требуют жертвоприношений высшей категории.

Фон Кляйн медленно выдохнул. Он был высок, худ, аристократичен и носил монокль, который в данный момент запотел от сдерживаемой ярости.

— Шмидт, — сказал он ледяным тоном, — передайте в Берлин, что легион умертвий не может быть применён в болотистой местности. Умертвия гниют. У них отваливаются конечности. Прошлый легион мы потеряли именно так — они просто утонули. Балрог не тонет.

— А он точно не тонет?

— Он состоит из пламени и тени! — рявкнул фон Кляйн. — Что там тонуть?!

— Я просто уточняю, — Шмидт сделал пометку в блокноте. — Ещё из Берлина спрашивают: у вас есть разрешение от расового управления СС на использование магических существ неарийского происхождения?

Фон Кляйн снял монокль. Протёр. Надел снова.

— Балрог, — сказал он раздельно, — не является существом в прямом смысле. Он — дух. Первозданная сила. Он не имеет национальности.

— Вот это и надо обосновать, — кивнул Шмидт. — В письменном виде. В трёх экземплярах. С приложением генеалогического древа, если есть.

— Какое генеалогическое древо у Балрога?! Он старше самого понятия «древо»!

— Тогда справку о древности. Заверенную. Желательно с печатью.

Фон Кляйн закрыл глаза и сосчитал до десяти. Он мечтал о временах, когда оккультисты СС могли просто призывать что угодно без согласования с Берлином. Но времена изменились. Рейхсфюрер Гиммлер, благослови его Локи, затеял реорганизацию, и теперь каждый ритуал требовал сметы, календарного плана и подписи трёх инстанций.

— Ладно, — сказал он. — Готовьте круг.

— А разрешение?

— Я сам напишу. От себя. Я здесь высшая инстанция.

— Формально, шеф, вы не высшая. Высшая — это...

— Шмидт!

— Готовлю круг.

---

Ритуальный круг разбили на поляне, в глубине леса. Это был не просто круг, а инженерное сооружение: концентрические линии, выложенные толчёным обсидианом, руны Старшего Футарка, начерченные кровью чёрного козла (козла пришлось выписывать из Баварии — местные козлы были недостаточно чёрными), и в центре — пентаграмма с заклинанием на древне-мордорском, которое фон Кляйн выучил по трофейным свиткам.

Вокруг круга стояли эсэсовцы в парадной чёрной форме. Их было двенадцать — по числу рун. Каждый держал факел. Факелы чадили, и от этого поляна напоминала не столько место магического ритуала, сколько сцену провинциального театра.

Фон Кляйн поднял руки. Длинные рукава его плаща взметнулись, как крылья нетопыря.

— О великий дух Первозданного Пламени! — воззвал он на смеси немецкого, латыни и мордорского. — Я, штандартенфюрер СС фон Кляйн, потомственный ариец в тридцать седьмом колене, призываю тебя! Явись! Восстань из Бездны! Подчинись моей воле, скреплённой печатью Аненербе и личной подписью рейхсфюрера!

Он взмахнул свитком с подписью. Подпись была настоящая — Гиммлер подписал, не глядя, потому что в тот день у него было тридцать два документа, и этот был самым коротким.

Ничего не произошло.

— Шеф, — шёпотом сказал Шмидт, — может, подпись неразборчивая?

— Подпись разборчивая!

— А может, Балрог не признаёт бюрократию?

— Балрог признаёт силу! У нас смета! У нас план! У нас разрешение! Всё по форме!

Он снова воздел руки и воззвал — на этот раз громче, яростнее. Где-то в глубине земли что-то загудело. Пламя факелов дрогнуло. Из центра пентаграммы начал подниматься дым — не чёрный, а какой-то неуверенный, сероватый, как из плохой печной трубы.

— Идёт! — прошептал фон Кляйн. — Идёт!

Дым сгустился. В нём обозначилась фигура — высокая, рогатая, с проблесками пламени в глазницах. Балрог. Но какой-то... не такой. Он был меньше, чем ожидалось. И выглядел так, словно его только что разбудили и он недоволен.

— Кто? — пророкотал он голосом, похожим на скрежет тектонических плит. — Кто посмел?

— Я! — гордо ответил фон Кляйн. — Штандартенфюрер СС фон Кляйн! Призываю тебя на службу Великому Рейху!

Балрог прищурил огненные глаза.

— Рейху? — переспросил он. — А это что?

— Третий Рейх! Тысячелетний Рейх! Наследник великих традиций!

— Не слышал, — прогудел Балрог. — Я спал. Тысячу лет спал. Меня разбудили. Зачем?

— Чтобы ты сражался! Против партизан! Против коммунистов! Против...

— Против кого? — Балрог наклонил рогатую голову. — Ты призываешь меня, Балрога Моргота, сражаться против каких-то... партизан?

— Это не просто партизаны! — возмутился фон Кляйн. — У них орки! Перевоспитанные орки! Они поют «Интернационал»!

Балрог моргнул.

— Орки поют «Интернационал»?

— Да!

— А я им зачем? Орки сами по себе неприятные. А поющие — тем более. Ты сам справляйся.

И Балрог начал втягиваться обратно в дым.

— Стоять! — заорал фон Кляйн. — У меня приказ! У меня смета! У меня разрешение от рейхсфюрера! Ты обязан подчиниться!

Балрог замер. Медленно, как пробуждающийся вулкан, повернулся обратно.

— Покажи разрешение.

Фон Кляйн потряс свитком. Балрог прищурился (пламя в его глазницах сузилось до щёлочек) и прочитал.

— Подпись неразборчивая, — сказал он.

— Это подпись рейхсфюрера СС!

— А печать?

— Вот печать!

— Печать кривая. Так не пойдёт.

— Что значит — не пойдёт?!

— У нас, в Бездне, свои порядки, — прогудел Балрог. — Хочешь призвать Балрога — оформляй заявку. По форме Б-17. В трёх экземплярах. С нотариально заверенной копией родословной. И с приложением образца почерка призывающего.

Фон Кляйн побагровел. Шмидт лихорадочно листал устав.

— Шеф, — прошептал он, — форма Б-17 отменена в прошлом году. Теперь форма Б-17-бис.

— Я Б-17-бис не признаю, — отрезал Балрог. — Я старая школа. Всё. Я ушёл.

— Куда?!

— Обратно. В Бездну. Там, между прочим, тоже война. С бюрократией. И я на нашей стороне.

Дым сгустился, вспыхнул — и Балрог исчез. Остался только запах серы, обгоревший круг и двенадцать эсэсовцев с факелами, которые старательно делали вид, что ничего не видели.

Фон Кляйн стоял неподвижно. Его монокль выпал и повис на шнурке.

— Шмидт, — сказал он деревянным голосом.

— Да, шеф.

— Завтра же пишем рапорт. О несоответствии магических сущностей заявленным характеристикам. И о саботаже со стороны Бездны.

— А партизаны?

— А что партизаны? У нас ещё есть орки... — он осёкся. — У нас были орки. До того, как они дезертировали и начали петь.

— Может, вызвать подкрепление? Обычное. Без магии.

— Вызывайте, — устало сказал фон Кляйн. — И принесите мне валерьянки. У меня мигрень.

---

Тем временем в партизанском лагере.

— Значит так, товарищи, — Кравцов разложил на столе карту, исчерканную пометками. — По данным разведки, у фрицев тут, — он ткнул пальцем в квадрат леса, — какой-то секретный объект. То ли склад, то ли штаб. Охрана усиленная. Какие предложения?

Орки, сидевшие на скамейках, загудели. Первым вскочил Грызло:

— Подорвать! У нас теперь допуск по взрывному делу! Мы можем!

— Погоди, — остановил его Кравцов. — Сначала надо понять, что там.

— А чего понимать? — прогудел Горбак, который после бани и отработки ямы для сортира снова был в фаворе. — Фрицы есть фрицы. Окружаем и уничтожаем.

— Не всё так просто, — вмешался Элрондир. — Я слышал, у них там оккультный батальон. Они пытаются призвать какую-то серьёзную тёмную силу. Балрога, если я правильно понимаю их терминологию.

— Балрога? — переспросил Углук и нахмурился. — Это который из Бездны? С бичом?

— Ты знаешь про Балрогов? — удивился Элрондир.

— А как же. В Мордоре про них легенды ходили. Что Балрог — это самое страшное. Его даже назгулы боялись. Говорят, один Балрог может целую армию положить. Но есть нюанс.

— Какой?

— Балрог — он тёмная сила. А тёмная сила, как учит товарищ политрук, — это пережиток. А против пережитков есть метод.

— Какой?

— Гранаты! — радостно гаркнул Грызло. — Мы ж подрывники теперь! У нас удостоверения!

— Погодите с гранатами, — поморщился Элрондир. — Балрога гранатой не возьмёшь. Это дух. Нужна контр-магия. Сложная. Я могу попробовать...

— Не надо магии, — вдруг сказал Углук и встал.

Все повернулись к нему.

— Товарищи, — начал он, и в голосе его прорезались те самые нотки, которые появлялись, когда он читал лекцию по диалектике. — Ихняя магия — это опиум для народа!

— Чего? — спросил Торин.

— Опиум. То есть обман. Товарищ политрук объяснял. Магия — это когда люди не понимают материальных причин и придумывают сверхъестественное. А мы понимаем. Мы теперь материалисты. И мы знаем: если враг вызывает Балрога — это не магия. Это спектакль. Чтобы нас запугать.

— Но Балрог реален, — возразил Элрондир. — Я видел одного. В Первую Эпоху. Он был... убедителен.

— А вы пробовали в него гранату кинуть? — спросил Углук.

— Нет. Честно говоря, не пробовал.

— Вот! — Углук торжествующе поднял палец. — Никто не пробовал! Все боялись! А мы попробуем. Потому что у нас есть материализм, диалектика и тротил. А против такого сочетания никакой Балрог не устоит.

— Я выделю взрывчатку, — сказал Торин. — У меня шахта — там навалом.

— И я дам пару лимонок, — добавил Сидорчук. — От сердца оторву.

— И ещё, — Углук понизил голос, — у меня есть идея. Мы не просто так гранаты кинем. Мы проведём разъяснительную работу.

— С кем? — спросил Гриша.

— С Балрогом. Если он материализуется — мы ему объясним. Про эксплуатацию. Про классы. Про то, что служить фашистам — это неправильно. А если не поймёт — тогда гранаты. Но сначала — разъяснительная.

В землянке стало тихо. Гриша открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Углук, — сказал он. — Ты предлагаешь провести политинформацию с Балрогом?

— А что? Он же разумный. Вон, товарищ Элрондир говорит — в Первую Эпоху его видели. Значит, у него есть сознание. А раз есть сознание — его можно перевоспитать.

— Это Балрог.

— Мы тоже были орками. И ничего. Перевоспитались же.

Элрондир посмотрел на Кравцова. Кравцов посмотрел на Гришу. Гриша посмотрел в потолок, словно искал там ответ.

— План такой, — сказал наконец Кравцов. — Сначала разведка. Потом — по обстановке. Если Балрог — опиум, то идём в наступление. Если реален — тоже идём. Потому что у нас приказ. И потому что... — он замялся. — Потому что если орки верят, что Балрога можно перевоспитать, я не хочу им мешать.

— Спасибо, товарищ майор! — просиял Углук. — Мы не подведём. Мы подготовим конспект. Для разъяснительной. С цитатами. Из Гегеля и из «Манифеста». Балрог — он же из Бездны. Он там, наверное, совсем отсталый. Ему просвещение нужно.

— Безнадёжен, — прошептал Элрондир, но никто его не услышал.

А на следующее утро орки уже сидели над конспектом. Грызло писал заголовок: «Балрог. Кто он? Откуда? И почему ему надо переходить на сторону трудящихся». Хряк подбирал музыкальное сопровождение — «чтобы разрядить обстановку, если Балрог будет нервничать». Горбак проверял гранаты.

И где-то на западе, в эсэсовском блиндаже, фон Кляйн, не зная всего этого, пил валерьянку и писал рапорт о саботаже в Бездне. Его монокль по-прежнему висел на шнурке. Его Балрог по-прежнему не являлся. А его будущее, о котором он пока не догадывался, имело зелёный цвет, держало в руках тротил и диалектику.

Глава 11. Балрог против трудового коллектива

Июль 1943 года, секретный объект батальона «Копьё Вотана», глубокая ночь.

Если вы полагаете, что видели всё, — вы не видели, как одиннадцать орков, гном и эльфийский принц идут в атаку на Балрога с пением «Интернационала». Это зрелище, которое не укладывается ни в какие эстетические категории — ни в возвышенные, ни в комические. Это зрелище, которое требует новой категории. Назовём её «диалектический абсурд».

Но начнём по порядку.

Разведка подтвердила: фон Кляйн готовит повторный призыв. На этот раз — с усиленной сметой, с дополнительными козлами (целых три, все из Баварии, все идеально чёрные) и с личной клятвой на крови, которую штандартенфюрер написал от руки, заверил у нотариуса и отправил в Берлин с курьером. Берлин, уставший от жалоб, прислал короткую телеграмму: «Действуйте. Рейхсфюрер СС». Без печати, но с подписью.

Фон Кляйн был счастлив. Впервые за две недели. Он стоял у нового круга — расширенного, углублённого, с двойным контуром из толчёного обсидиана — и готовился произнести Главное Заклинание. Вокруг него, как и прежде, стояли двенадцать эсэсовцев с факелами. Но теперь к ним добавились пулемётное прикрытие, два бронетранспортёра и взвод автоматчиков — на случай, если партизаны попытаются сорвать ритуал.

— Шеф, — шёпотом спросил Шмидт, — а если Балрог опять не явится?

— Явится, — сквозь зубы ответил фон Кляйн. — На этот раз я добавил в заклинание пункт о неустойке. За каждый час опоздания — минус одна душа из обещанных. Я где-то читал, что Балроги это не любят.

— Где читали?

— В брошюре «Договорное право Тьмы». Трофейной. Из Мордора.

Шмидт хотел спросить, насколько правомочна трофейная брошюра в условиях Третьего Рейха, но промолчал. Потому что фон Кляйн уже воздел руки.

— О великий дух Первозданного Пламени! — начал он. — Я, штандартенфюрер СС фон Кляйн, потомственный ариец в тридцать седьмом колене, призываю тебя во второй раз! С усиленной сметой! С тройным козлом! Явись! Восстань! И не говори, что подпись неразборчивая — я лично переписал!

Земля дрогнула. На этот раз — по-настоящему. Из центра круга ударил столб пламени — не серого, не неуверенного, а настоящего, черно-багрового, с проблесками адского огня. Дым сгустился в фигуру. Фигура выросла до трёх метров. Рога упёрлись в небо. Глаза загорелись, как два угольных бассейна. Бич из пламени щёлкнул в воздухе.

Балрог явился.

— КТО? — пророкотал он голосом, от которого у эсэсовцев заложило уши. — КТО ПОСМЕЛ ВТОРИЧНО?

— Это я! — радостно заорал фон Кляйн. — Я же! Штандартенфюрер! Фон Кляйн! Я прислал вам смету! И козлов!

Балрог наклонил голову, разглядывая козлов. Козлы, привязанные к колышкам, жалобно заблеяли.

— Козлы тощие, — констатировал Балрог. — Но три. Ладно. Считай, убедил. Где враг?

— Вон там! — фон Кляйн указал в темноту. — Партизаны! В лесу! У них...

Договорить он не успел. Потому что из темноты, перекрывая треск пламени и блеяние козлов, донеслось пение.

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Пели орки. Одиннадцать глоток. На три голоса. Причём на этот раз — почти без фальши.

На поляну, освещённую пламенем Балрога, вышли странные фигуры. Впереди шагал Углук с сапёрной лопаткой на плече. За ним — Грызло, который держал в руках нечто, завёрнутое в парашютный шёлк. За Грызло — Хряк с губной гармошкой. Остальные орки несли кто лопату, кто кирку, кто тротиловую шашку. Замыкали строй Торин с киркой, Элрондир с луком и Арвенэль с кинжалом. Последней шла Зоя с рацией — она настояла, чтобы её взяли, «потому что это будет историческая связь».

— Это они! — взвизгнул фон Кляйн. — Вот они! Балрог! Уничтожь их!

Балрог повернулся к наступающим. Пламя вокруг него взметнулось выше. Бич щёлкнул, оставляя в воздухе дымный след.

— СМЕРТНЫЕ, — пророкотал он. — ВЫ ДЕРЗНУЛИ?

— Стоять! — скомандовал Углук.

Орки остановились. Грызло развернул свёрток. Это оказался плакат. На плакате, старательно выведенные красной краской (свёкла пополам с угольным пигментом Торина), горели слова:

«НАША ЦЕЛЬ — КОММУНИЗМ, ВАША — ПЕРЕЖИТОК ФЕОДАЛИЗМА! БАЛРОГ, ОДУМАЙСЯ!»

Балрог моргнул. Впервые за пять тысяч лет существования он моргнул.

— ЧТО ЭТО? — спросил он, и в его голосе прорезалась нотка неуверенности.

— Это наглядная агитация! — крикнул Грызло. — Читай! Там всё написано!

— Я НЕ ЧИТАЮ НА... НА ЭТОМ ЯЗЫКЕ.

— Тогда слушай! — Углук выступил вперёд. — Товарищ Балрог! Ты — древняя сила. Ты — дух Первозданного Пламени. Ты могуч. Но ты служишь не тем! Фашисты — это эксплуататоры. Они тебя используют. Они тебе козлов дают, а ты им — бичом машешь. Это неравноценный обмен!

— Козлы тощие, — добавил Грызло. — Мы видели. Они даже на суп не годятся.

— А у нас, — продолжал Углук, — общий котёл. И равенство. И светлое будущее. Переходи на нашу сторону. У нас есть уголь. У нас есть каша. У нас есть баня по субботам. Ты будешь не бичом махать, а пользу приносить. Например, плавить сталь. Или греть паровозы. С твоей-то температурой!

Балрог молчал. Огонь в его глазницах мерцал, как лампочка при перепадах напряжения. Эсэсовцы, забыв о факелах, смотрели на происходящее с выражением людей, которые пришли на светский раут, а попали в цирк.

— ВЫ... — начал Балрог, — ВЫ ПРЕДЛАГАЕТЕ МНЕ... РАБОТУ?

— Не работу — труд! — поправил Углук. — Труд, товарищ Балрог, — это дело чести, доблести и геройства. Вы будете ударником. У нас есть стенгазета. Мы вас нарисуем. В хорошем смысле.

— В ГАЗЕТЕ? МЕНЯ?

— Ага! — Грызло аж подпрыгнул. — Я лично нарисую! С бичом! Бич, правда, придётся сдать в металлолом, но это мелочи!

Балрог задумался. Это было видно. Пламя его чуть побледнело, потом снова вспыхнуло. Фон Кляйн, наблюдавший эту сцену с открытым ртом, наконец обрёл дар речи.

— Что вы стоите?! — заорал он. — Огонь! Пулемёты! Уничтожить их!

Эсэсовцы вскинули автоматы. Но тут вступил хор.

Никто не даст нам избавленья —

Ни бог, ни царь и ни герой!

Орки пели, и это был не просто хор. Это был коллектив. Трудовой коллектив. Спаянный окопами, стенгазетой и баней. И от этого пения, от этой коллективной веры в светлое будущее, от этого плаката, развёрнутого Грызло, — Балрог начал дымиться.

Нет, не так. Балрог начал сбоить.

— ЧТО... ЧТО ПРОИСХОДИТ? — пророкотал он, и голос его дал трещину. — МНЕ... МНЕ НЕХОРОШО...

— Это материализм! — радостно заорал Грызло. — Он действует! Товарищи, ещё громче!

Мы наш, мы новый мир построим!

Балрог качнулся. Его бич упал на землю и погас. Пламя вокруг него уменьшилось вдвое.

— НЕТ! — завопил фон Кляйн. — Это невозможно! Балрог не может поддаваться пению!

— Это не просто пение, — спокойно ответил Углук. — Это идеология. А идеология, товарищ штандартенфюрер, — это материальная сила. Как только массы овладевают ею — она становится оружием. Маркс. «К критике гегелевской философии права». Введение. Я читал.

— ТЫ ЧИТАЛ МАРКСА?! — взвыл фон Кляйн.

— А как же. В оригинале пока не осилил, но товарищ Гриша пересказал.

Балрог тем временем опустился на одно колено. От него валил дым, но не чёрный и не багровый, а какой-то растерянный, сизый, как от непотушенного торфяника.

— Я... Я НЕ ПОНИМАЮ... — прогудел он. — ПЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ... Я НАВОДИЛ УЖАС... А ТЕПЕРЬ... КАША? БАНЯ?

— И стенгазета, — добавил Грызло. — Про вас напишем. «Как Балрог перестал быть пережитком и стал ударником». С картинкой.

И тогда Балрог заплакал. Это были не слёзы в обычном смысле — из его глазниц потекли струйки магмы, шипя, падали на землю и прожигали в ней дыры. Но это были слёзы.

— МЕНЯ... НИКТО... НИКОГДА... — пророкотал он сквозь магму, — НЕ НАЗЫВАЛ ТОВАРИЩЕМ...

— Так мы называем, — просто сказал Углук. — Мы всех называем. Даже эльфов. Даже гномов. Даже оппортунистов. Правда, оппортунистов — с оговоркой. Но вы не оппортунист. Вы просто запутавшийся дух.

Фон Кляйн понял, что ритуал уходит из-под контроля. В отчаянии он выхватил из планшета какую-то бумагу — последний козырь, последнюю надежду — и заорал:

— Балрог! У меня приказ! О депортации! За несоответствие арийским стандартам! Ты слышишь?! Ты депортирован! Обратно в Бездну! За саботаж!

Балрог повернул к нему голову. Медленно, как вулкан, пробуждающийся ото сна.

— ДЕПОРТАЦИЯ? — переспросил он. — МНЕ?

— Да! За несоответствие! У тебя нет родословной! Ты не ариец! Ты... ты даже не европеец!

Балрог встал. Пламя вокруг него вспыхнуло с новой силой — но на этот раз оно было направлено не на партизан. Оно было направлено на эсэсовцев.

— Я, — пророкотал он, — БАЛРОГ МОРГОТА. Я СТАРШЕ ТВОЕГО РЕЙХА НА ПЯТЬ ТЫСЯЧ ЛЕТ. Я ВИДЕЛ ПАДЕНИЕ ГОНДОЛИНА И ГИБЕЛЬ БЕЛЕРИАНДА. А ТЫ... ТЫ, БУКАШКА С МОНОКЛЕМ, ГОВОРИШЬ МНЕ О ДЕПОРТАЦИИ?!

Фон Кляйн попятился.

— Это... это не я... это Берлин...

— Я ИДУ В БЕРЛИН! — рявкнул Балрог и сделал шаг в сторону эсэсовского строя.

Эсэсовцы, которые до этого стояли как вкопанные, вдруг осознали, что трёхметровый дух огня больше не на их стороне. Строй дрогнул. Кто-то бросил факел. Кто-то побежал. Пулемётное прикрытие, так и не открывшее огня (потому что пулемётчики засмотрелись на происходящее), спешно разворачивало стволы, но было поздно.

И вот тут вступил Углук.

Он подошёл к Балрогу — спокойно, как подходят к расстроенному товарищу. В руках он держал кузнечный молот, который ему одолжил Торин («на случай, если слова не подействуют»). Молот был тяжёлый, с рукоятью, обмотанной сыромятной кожей, и с бойком, расплющенным от тысяч ударов по наковальне.

— Товарищ Балрог, — сказал Углук. — Я понимаю. Вам обидно. Вас использовали. Вас хотели депортировать. Но идти в Берлин — это не выход. Берлин — это их логово. Там Гитлер. Там Гиммлер. Там бюрократия. Вы там запутаетесь. Оставайтесь с нами. У нас всё по-простому.

— ОСТАВЬ МЕНЯ, СМЕРТНЫЙ, — прогудел Балрог, но в его голосе уже не было прежней ярости. — Я ДОЛЖЕН ОТОМСТИТЬ.

— Месть — это пережиток, — мягко сказал Углук. — Мы это проходили. На политинформации. Месть не решает противоречий. Она их усугубляет. А вы хотите решить?

— Я... ХОЧУ...

— Тогда слушайте. Есть другой путь. Диалектический. Вы — тезис. Тьма. Фашисты — антитезис. Они вас использовали. А синтез — это мы. Трудовой коллектив. Где вы не оружие. Где вы — товарищ.

— ТОВАРИЩ... — повторил Балрог, и магма из его глазниц потекла сильнее.

— Да, — Углук кивнул. — Вы будете греть домны. Или плавить лёд на зимних переправах. Или сушить торф. У нас много работы. Работы, а не войны. Вы устанете, но это будет хорошая усталость. Трудовая.

Балрог молчал. Потом он сделал то, чего никто не ожидал. Он наклонил свою рогатую голову — склонил перед Углуком, орком, бывшим бойцом Третьего Мордорского штурмового, а ныне кандидатом в члены ВКП(б).

— Я... СОГЛАСЕН, — пророкотал он.

— Вот и хорошо, — сказал Углук. — А теперь извините. Есть ещё одно дело.

И он размахнулся кузнечным молотом.

Удар пришёлся Балрогу точно в лоб — туда, где сходятся рога. Это был не боевой удар. Это был удар воспитательный. Такой, каким кузнец поправляет неподатливую заготовку. Балрог крякнул, покачнулся — и рухнул на спину, подняв тучу искр и пепла.

На поляне стало тихо. Так тихо, что слышно было, как фон Кляйн роняет монокль.

— Это тебе за эксплуатацию! — сказал Углук, опуская молот. — И за то, что козлов мучил. Козлы — они тоже трудящиеся. В каком-то смысле.

Эсэсовцы побежали. Фон Кляйн, оставшись в одиночестве у погасшего круга, стоял и смотрел, как Балрог — его Балрог, его главный козырь, его последняя надежда на Железный крест — лежит на земле и тихо дымится.

— Товарищ майор, — раздался голос Грызло, — а что с этим делать? — он указал на Балрога.

Кравцов, который всё это время стоял за деревьями с резервной группой и курил одну папиросу за другой, вышел на поляну. Осмотрел поверженного духа. Осмотрел плакат. Осмотрел орков, которые уже разворачивали санитарный пакет — непонятно зачем, но с энтузиазмом.

— В лагерь, — сказал он. — Пленного — в лагерь. Там разберёмся.

— А как мы его понесём? — спросил Горбак. — Он большой. И горячий.

— Остынет — понесёте, — ответил Кравцов. — У вас, орков, опыт переноски торфа есть. Вот и здесь примените.

— Есть применить опыт! — гаркнул Горбак и побежал за носилками.

А рассвет уже занимался над лесом. И в этом рассвете эльфийский принц Элрондир стоял и думал о том, что он только что видел. Орк читал лекцию Балрогу. Балрог плакал магмой. Плакат «Наша цель — коммунизм» оказался эффективнее мечей. А кузнечный молот — эффективнее магии.

— Ты был прав, — сказала Арвенэль, подходя к нему. — Тогда, в первую неделю. Помнишь, ты сказал, что нам есть чему поучиться у этих людей?

— Помню.

— Так вот, — она посмотрела на Углука, который деловито сворачивал плакат в трубочку, — я, кажется, начала учиться.

— И какой урок?

— Урок первый, — сказала Арвенэль. — Если орк может обратить Балрога в трудовой элемент — значит, всё возможно. Вообще всё.

И она пошла помогать с носилками.

А в Берлине, в кабинете рейхсфюрера СС, через неделю легла на стол телеграмма: «Балрог дезертировал. Перешёл на сторону партизан. Требует профсоюз. Батальон „Копьё Вотана“ расформирован. Фон Кляйн в плену. Подробности письмом».

Гиммлер прочитал, отложил телеграмму и долго смотрел в окно. Потом вызвал адъютанта и сказал:

— Найдите мне специалиста по марксизму. Срочно. Кажется, мы что-то упустили.

Глава 12. Светлое будущее в отдельно взятом отряде

Август 1943 года, партизанский лагерь «Красный мститель», утро.

Если вы полагаете, что видели всё, — вы не видели, как майор Кравцов заполняет наградные листы на орков. Это особый жанр военной бюрократии. Это танец пера между правдой и правдоподобием. Это, как позже выразится политрук Гриша, «диалектика документа».

Кравцов сидел в штабной землянке, обложившись бумагами. Перед ним лежали бланки с грифом «Наградной лист» и шариковая ручка, которая уже начала подтекать — то ли от жары, то ли от напряжения.

— Так, — бормотал он. — Углук, сын Углука. К ордену Красной Звезды. За что? За проявленный героизм при пленении и перевоспитании Балрога. Нет, «перевоспитание» вычеркнем. Напишем: «за проявленный героизм при обезвреживании особо опасного магического существа противника». Так лучше.

Он сделал пометку и перешёл к следующему бланку.

— Грызло. Медаль «За отвагу». За что? За наглядную агитацию, оказавшую деморализующее воздействие на живую силу врага и на неживую тоже. И за плакат. Плакат был хорош.

Следующий бланк.

— Горбак. Медаль «За боевые заслуги». За искупление оппортунизма путём рытья ямы для сортира и последующее героическое метание гранаты в пулемётное гнездо. В обратном порядке.

Следующий.

— Хряк. Медаль «За трудовую доблесть». За музыкальное сопровождение. И за гармошку. Гармошка, конечно, не строевая, но деморализует не хуже пулемёта.

Он перевёл дух, закурил и посмотрел на последний бланк — самый сложный.

— Балрог. Представление к званию «Почётный ударник трудового фронта». С занесением в стенгазету. Основание: добровольный переход на сторону советской власти и обещание греть домны после войны.

Он задумался, хмыкнул и приписал внизу: «Согласовано. Подлежит учёту как особо ценное трофейное имущество».

В землянку заглянул Гриша.

— Товарищ майор, там из Центрального штаба связной прибыл. Говорит, у него пакет с грифом «Срочно. Вручить лично».

— Пусть зайдёт.

Связной, молодой лейтенант с выцветшими на солнце бровями, вошёл и вытянулся по стойке смирно. Он явно не знал, куда деть глаза, потому что по дороге в штаб он миновал орков, которые чистили картошку, и эльфийку, которая точила кинжал, и гнома, который тащил из шахты ведро угля, и всё это вместе создавало картину, несколько выходящую за рамки обычного партизанского быта.

— Товарищ майор, — сказал он, — вам пакет из Центрального штаба. Просили передать: ждут разъяснений.

— Сейчас будут разъяснения, — Кравцов вскрыл пакет. Там лежала бумага с грифом «Утверждено» и короткой резолюцией: «Ячейку „Красный Мордор“ признать. Орков — в список личного состава. Особый отдел — уведомить. Приказ о награждении — прилагается».

Кравцов улыбнулся. Редкое зрелище. Лейтенант чуть не сел мимо табурета.

— Товарищ лейтенант, — сказал Кравцов, — вы можете остаться на построение. Сегодня у нас торжественный день.

— А что за день?

— День, когда справедливость восторжествовала. Даже для орков.

---

Построение объявили на полдень. На поляне выстроились все: партизаны, орки, гном, эльфы, радистка Зоя, тётя Глаша и даже Балрог, который сидел в сторонке, накрытый мокрым брезентом, и тихо дымился. Он всё ещё не до конца остыл, но уже проявлял признаки сознательности — утром помог вскипятить котёл для каши, просто посмотрев на него.

Кравцов вышел перед строем с папкой в руках. Рядом встали Гриша и Сидорчук. Чуть поодаль — Торин, Элрондир, Арвенэль. Зоя стояла с рацией за спиной, готовая, если надо, передать исторический сеанс связи.

— Товарищи! — начал Кравцов. — Сегодня у нас три события. Первое: Центральный штаб утвердил первичную партийную ячейку «Красный Мордор». Поздравляю.

Орки заревели. Грызло запрыгал на месте, едва не уронив плакат, который держал в руках (на плакате было написано: «СПАСИБО ПАРТИИ ЗА НАШЕ СЧАСТЛИВОЕ ПЕРЕВОСПИТАНИЕ»).

— Второе, — Кравцов дождался тишины, — наградные листы. Углук, сын Углука, — орден Красной Звезды. Грызло — медаль «За отвагу». Горбак — медаль «За боевые заслуги». Хряк — медаль «За трудовую доблесть». Остальным — благодарность с занесением в личное дело. Балрогу — звание «Почётный ударник». Выйти из строя!

Орки вышли. Углук шагал первым, и на его груди, рядом с самодельной звёздочкой, теперь красовался настоящий орден — эмаль, серебро, рубиновая звезда. Грызло сжимал медаль так, словно она могла улететь. Горбак, принимая награду, сказал: «Яму для сортира я уже вырыл. Могу ещё одну. Для штаба». Хряк молча приколол медаль и сыграл на гармошке туш — на этот раз почти без фальши.

— Третье, — Кравцов выдержал паузу, — утверждение ячейки «Красный Мордор» означает, что отныне вы — полноправные бойцы партизанского движения. Со всеми правами и обязанностями. Включая право жениться.

Строй замер. Орки переглянулись. Грызло выронил плакат.

— Товарищ майор, — осторожно спросил Углук, — а на ком?

— На ком хотите. В рамках устава. И при взаимном согласии.

Углук медленно повернулся к Арвенэль. Арвенэль медленно покраснела. Это было видно даже в тени деревьев.

— Я... — начал Углук.

— Молчи, — сказала Арвенэль. — Я сама.

И она вышла вперёд. На глазах у всего строя. На глазах у брата. На глазах у Торина, который тут же вытащил трубку, чтобы не пропустить ни секунды. На глазах у Балрога, который приподнял мокрый брезент, чтобы лучше видеть.

— Углук, — сказала Арвенэль, и голос её дрогнул только на первой секунде, — ты вытащил меня из болота. Ты мылся в бане. Ты читал Гегеля. Ты обратил Балрога. Если после всего этого я не скажу то, что должна сказать, — я буду не эльфийская принцесса, а дура.

— А что вы должны сказать? — спросил Углук, и в его голосе был искренний, почти детский интерес.

Арвенэль шагнула к нему, взяла за грудки гимнастёрки (гимнастёрка затрещала) и поцеловала. Прямо в губы. При всём честном народе.

Тишина стояла такая, что было слышно, как у Грызло открылся и закрылся рот.

— Это пролетарский поцелуй, — сказала Арвенэль, отстраняясь. — А не буржуазное обольщение. Запомни.

— Запомню, — выдохнул Углук.

И тут орки взревели. Это был не рёв счастья, не рёв победы — это был рёв коллективного одобрения. Одиннадцать глоток исторгли такой звук, что с соседней ели посыпались шишки, а Балрог от неожиданности выпустил клуб пара.

— А я что говорил? — Торин хлопнул себя по колену. — Я говорил: это исторический момент! Я зарисую! Где мой уголь?!

— Вот, — Зоя протянула ему уголёк. — Рисуй. Только быстро. У меня сеанс связи через десять минут.

— Успею!

Элрондир смотрел на сестру с выражением, в котором смешались гордость, ужас и облегчение. Потом он повернулся к Зое.

— Зоя, — сказал он, — я тоже хочу сказать.

— Валяй, — Зоя поправила пилотку.

Элрондир опустился на одно колено. Эльфийский принц. Наследник Западного Лихолесья. Владелец Звёздного Камня. Опустился на одно колено перед советской радисткой, от которой пахло махоркой и паяльником.

— Зоя, — сказал он, и голос его был серьёзен, как перед битвой, — я дарю тебе это кольцо. Оно из эльфийского мифрила. Ему три тысячи лет. Оно пережило падение Гондолина и Войну Кольца. Но оно никогда не встречало ту, которая...

— Короче, — перебила Зоя.

— Выходи за меня.

Зоя посмотрела на кольцо. Посмотрела на эльфа. Посмотрела на небо, словно спрашивая у звёзд — раскалённых газовых шаров, — как она дошла до жизни такой.

— Ладно, — сказала она. — Беру. Но сначала добудь два ведра торфа. У нас печка дымит.

— Будет! — Элрондир вскочил. — Будет торф! Будет всё!

И он побежал за вёдрами. Эльфийский принц. За торфом. Для печки.

— Это любовь, — сказал Торин, зарисовывая сцену углём. — Настоящая. Бытовая. Я такую уважаю.

Кравцов, глядя на всё это, снова закурил. У него кончались папиросы — третья пачка за день.

— Гриша, — сказал он тихо, — ты записываешь?

— Так точно, товарищ майор. Всё фиксирую. Для истории.

— Допиши тогда ещё одно.

— Какое?

— Приказ по отряду. Сегодня вечером — праздничный ужин. С трофейным шнапсом. И с песнями. Пусть люди... и нелюди... отдохнут.

---

Вечером поляна преобразилась. Тётя Глаша расстаралась: на столах (щиты, уложенные на козлы) дымились котлы с картошкой, кашей и даже с мясом — невероятный дефицит, который раздобыл Сидорчук в обмен на три немецких карабина и ящик лимонок. Трофейный шнапс разлили по кружкам. Торин притащил из шахты кусок антрацита и водрузил в центре стола — «для красоты и как символ трудовой победы».

Первыми танцевать вышли Грызло и Хряк. Хряк играл на гармошке «Барыню», Грызло отплясывал так, что земля дрожала. Потом к ним присоединился Горбак, искупивший вину настолько, что ему разрешили вести хоровод. Орки водили хоровод. Это было зрелище, которое следовало бы запечатлеть на киноплёнку и показывать в назидание потомкам.

Торин и тётя Глаша уединились у кладовки.

— Глафира, — сказал Торин, и голос его был непривычно мягок, — я гном. Я стар. У меня шахта. У меня трубка. У меня кирка. Но сердце у меня ещё крепкое. Как антрацит.

— Вижу, — усмехнулась тётя Глаша. — Чего хочешь-то?

— Тебя. В жёны. В Эребор. После войны.

Тётя Глаша, женщина в теле, способная одним половником уложить диверсанта, вдруг покраснела.

— А готовить ты мне будешь? — спросила она.

— Я буду добывать уголь. Ты — готовить. Дуэт.

— Свадьбу в кладовке играем, — решила тётя Глаша. — Чтоб без лишних глаз. И без орков. Они хорошие, но громкие.

— Договорились.

И они скрылись в кладовке, откуда вскоре донёсся грохот падающих консервных банок и грудной смех тёти Глаши.

Кравцов сидел на пеньке, смотрел на всё это и курил. К нему подошёл Элрондир — запыхавшийся, счастливый, с мозолями от вёдер.

— Товарищ майор, — сказал он, — я принёс торф. Два ведра. Зоя сказала — теперь можно жениться.

— Женись, — кивнул Кравцов. — Только учти: Зоя — радистка первого класса. Если обидишь — она тебя не кинжалом, она тебя ключом от рации так огреет, что все эльфийские песни разом забудешь.

— Я не забуду, — серьёзно ответил Элрондир. — Я теперь буду петь по-русски. Меня Грызло учит. Он говорит, у меня получается почти без акцента.

— Ну-ка, — оживился Кравцов.

Элрондир откашлялся и запел — неожиданно чистым, хотя и с лёгким эльфийским выговором, голосом:

Расцветали яблони и груши...

— Молодец, — сказал Кравцов. — Ещё пару уроков — и в хор возьмём.

---

А потом наступила та самая минута, ради которой, возможно, и писался весь этот дневник. Орки, эльфы, люди, гном и Балрог сидели у костра. Костер был большой, жаркий, и Балрог, сидевший чуть поодаль, тихо поддувал в него, чтобы не гас. Все пели «Катюшу». На четырёх языках. Орки — на русском. Элрондир — на русском с акцентом. Торин — на кхуздуле. Зоя — на чистом, как слеза, вологодском. Арвенэль не пела, но тихо покачивала головой в такт.

А когда «Катюша» кончилась, Углук встал.

— Товарищи, — сказал он, — у меня мечта.

— Какая? — спросил Грызло.

— После войны поедем в Мордор. Будем колхозы строить. Там земли много. Вулканы остынут — будет тепло. Будем сажать картошку. Разводить козлов. Но не для жертвоприношений. Для молока. И школу откроем. Для орков. Чтобы все научились читать Гегеля. И писать сочинения. И чтобы никто никогда больше не ел человечину. Потому что это невкусно и неправильно. И недиалектично.

— А Балрог? — спросил Хряк.

— А Балрог будет греть теплицы. С его температурой — три урожая в год.

Балрог кивнул. Он уже не пугал. Он был свой. Трудовой элемент. Почётный ударник.

— Хорошая мечта, — сказал Кравцов. — Правильная.

— А я, — вскочил Грызло, — я хочу стенгазету! Общесоюзную! «Мордорская правда» — печатный орган всех перевоспитанных орков Средиземья! С карикатурами! С заметками! С рубрикой «Как я перестал есть человечину» — от разных авторов!

— Будет тебе стенгазета, — усмехнулся Кравцов.

— А я, — тихо сказала Арвенэль, и все повернулись к ней, — я хочу дом. В Лихолесье. Но чтобы Углук там был. И чтобы баня. По субботам.

— Будет баня, — сказал Углук и взял её за руку. — Я лично срублю. Из мордорского дуба. Он не гниёт.

— Мордорского дуба не существует, — машинально поправил Элрондир.

— Значит, посадим.

И все засмеялись. Даже Балрог издал звук, похожий на смех, — глухой, подземный, но добродушный.

— Товарищ майор, — сказал вдруг Торин, выныривая из темноты (он только что вернулся из кладовки, поправляя бороду), — у меня предложение. Давайте споём. Общую песню. Нашу.

— Какую?

— «Интернационал».

— Так вы же его не знаете до конца, — сказал Гриша. — Вы только первый куплет выучили.

— Ничего, — ответил Углук. — Мы его до конца жизни будем учить. И споём. Обещаем.

Он встал. Рядом встали орки. Потом — партизаны. Потом — Элрондир и Зоя. Потом — Торин. Потом — тётя Глаша, которая как раз вышла из кладовки и, узнав, в чём дело, вытерла руки о фартук и тоже встала. Даже Балрог приподнялся на локте, и его пламя замерцало в такт.

И они запели.

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Пели нестройно. Пели с ошибками. Орки путали слова, Грызло фальшивил, Хряк пытался подыграть на гармошке, но сбивался. Но это было неважно.

Потому что впервые в истории Средиземья «Интернационал» пели все вместе: люди и орки, эльфы и гном, радистка и повариха, и даже дух Первозданного Пламени тихо гудел басом, создавая что-то вроде органного аккомпанемента.

А когда песня кончилась, над лесом взошло солнце — раскалённый газовый шар, не являющийся ни Оком Саурона, ни чьим-либо ещё глазом. Просто солнце. Обычное. Советское. Общее для всех.

— Ну, — сказал Кравцов, поднимаясь, — вот и всё.

— Нет, товарищ майор, — ответил Углук. — Это только начало.

И он был прав.

КОНЕЦ

P.S. Грызло всё-таки дописал сочинение «Почему Мордор — это тюрьма народов». Оно заняло четыре страницы и было напечатано в стенгазете «Мордорская правда» (выпуск №2, тираж — 1 экземпляр, расклеен на всех соснах лагеря). В конце стояла приписка: «Саурон — козёл. Это не ругательство. Это диагноз. Диалектический».