Три пули

Глава 1

Кровь пахла медью. Старый трюк — укусить щёку, пустить красную слюну на снег, и пусть думают, что тебе хана. Я так выжил в прошлом году, когда Мордвиновы пришли за отцом, так выжил весной, когда ломали дверь в горницу, и сейчас тоже сработает, если не расслабляться.

— Вставай, мразь.

Сапог ударил в бок. Кожаный, с железным носком, прошитым грубой нитью, который они берегут для таких случаев, потому что руки у них — для мечей, для денег, для благословенных знаков, а я — для сапогов и грязи.

Я встал медленно, как учил дед, не дёргаясь и не давая им удовольствия видеть мою боль, снег хрустнул под ладонью, грязный, с копытным навозом, потому что эти сволочи подковали коней прямо у крыльца, чего никогда бы не позволили себе у порога чужого дома, если бы уважали хозяина. Мать бы вышла с метлой, если бы могла встать, но она лежала внутри под двумя одеялами и кашляла, и этот кашель был влажный, тяжёлый, будто она выплёвывала куски лёгких на простыню.

— Ли Хуэй, — сказал старший, у него была борода, ухоженная, в масле, не то что у наших мужиков, которые ходят с обледенелыми бородами и соплями, а у него — будто расчёсанная кошка, жирная и довольная. — Ты знаешь, зачем мы пришли.

Знал, конечно, знал, ещё вчера продал последнее — медный кулон матери, не за деньги, а за билет в Нижний Город, куда стекается вся грязь с Белых Холмов, и там, говорят, можно купить всё, даже то, чего нет, даже жизнь обратно, если найдёшь нужного человека и заплатишь нужную цену.

— У тебя долг, — сказал бородач, не крича, потому что они никогда не кричат, когда уверены в своей правоте и в своей силе. — Три ляна серебром. Твой отец…

— Мой отец мёртв, — сказал я, и голос сорвался не от страха, а от холода и от того, что я не ел с утра, только глотал снег по дороге. — А мёртвые не платят.

Смешок. Второй, помоложе, с шрамом через бровь, толкнул первого в плечо:

— Слышишь, Чжоу? Он говорит, что мёртвые не платят. А мы-то думали…

— Мы думали, — перебил Чжоу, и шрамистый замолчал, как резаный, потому что старший не любил, когда его перебивают, даже если это был его же подчинённый, — что ты умнее. Долг переходит по крови. Ты — последний из рода Ли. Значит, ты платишь. Или мы забираем дом.

Дом. Он стоял за моей спиной, скрипя ветхими суставами, полторы комнаты, печка с трещиной, которую я затыкал глиной каждую неделю, потому что не было денег на мастера, и эта печка дымила, и от этого у матери был кашель, или может быть не от этого, но я затыкал её и всё равно кашель не проходил.

— Дайте мне три дня, — сказал я, глядя на сапоги, на железные носки, которые уже дважды били меня в этом месяце. — Я достану серебро.

— Три дня? — Чжоу присел на корточки, заглядывая мне в лицо, и от него пахло дорогим табаком и перцем, которым они приправляют мясо, а мы — только солью, если повезёт. — Ты уже говорил это в прошлом месяце. И в позапрошлом. Мы не благотворительное общество, Ли Хуэй. Мы — Дом Трёх Рек. Мы торгуем жизнями. И твоя жизнь…

Он щёлкнул пальцами, и шрамистый бросил мешочек, тяжёлый, звякнувший о землю у моих ног, и он упал в снег, и снег вокруг него сразу потемнел, расплавился, будто там была не соль, а что-то горячее, что-то, что пахло так же, как кровь во рту.

— …уже куплена.

Я не поднял мешочек, стоял и смотрел, как тёмная лужица разрастается, и думал, что если это кровь, то чья она, и почему она не замерзает на морозе.

— Что это? — спросил я.

— Твой новый хозяин, — улыбнулся Чжоу, и в этой улыбке было что-то от отвращения, как будто ему самому не нравилось то, что он делал. — Открой.

Мешочек был из чёрной кожи, с вышитой серебряной рыбой, и я видел такие у торговцев в Верхнем Городе, они носят в них травы или драгоценности, но этот был тяжелее, чем должны быть травы, и легче, чем должно быть серебро. Я развязал шнурок дрожащими пальцами.

Внутри лежали три пули.

Не камни, не ядра для пращи — именно пули, цилиндрические, с плоским дном, тяжёлые, как грех, как сознание того, что ты сделал что-то неправильное и не можешь вернуть назад. Одна — медная, покрытая зелёной патиной, будто её долго носили в кармане у мокрой ткани. Вторая — свинцовая, с царапиной по боку, как будто её грызли зубами или резали ножом. Третья — из кости, человеческой кости, если судить по микропорам, по тому, как она впитывала свет вместо того, чтобы отражать его.

— Что за хрень? — спросил я, и тут же понял, что сказал вслух, потому что Чжоу рассмеялся, коротко, как лают собаки на цепи.

— Хрень? Это «Три Грязных Свинца», дурак. Древность. Оружие, которое не промахивается, потому что оно само знает, куда лететь. Но у него есть особенности. Оно требует платы. Не серебра — жизни. Каждая пуля убивает, но забирает что-то у стрелка. Первая — память. Вторая — год жизни. Третья…

Он замолчал, и в этом молчании было что-то такое, от чего у меня по спине побежали мурашки, не холодные, а горячие, как будто кто-то полил меня кипятком.

— Третья забирает любовь, — закончил Чжоу, глядя мне в глаза, и я увидел, что он сам боится этой пули, боится так, что у него дрогнул голос. — Навсегда. Ты забудешь, как любил. Забудешь, что такое любовь вообще. Станешь пустым, как эта пуля.

Я смотрел на костяную пулю, она лежала на ладони, тёплая, будто живая, и я вдруг подумал не о матери, не о долге, а о том, что эта штука похожа на зуб, моляр, с корнями, которые кто-то обрезал ножом, неаккуратно, рвано.

— Зачем вы это мне даёте? — спросил я. — Если это такая ценность…

— Потому что ты уже мёртв, Ли Хуэй. Ты просто ещё не лёг. А мы инвестируем в мёртвых. Ты пойдёшь в Нижний Город, найдёшь человека по имени Старый Ван. Он даст тебе задание. Выполнишь — долг прощён. Не выполнишь…

Чжоу поднялся, отряхивая штаны, и снег с его сапог упал мне на ботинки, тёплый, потому что они стояли у огня, пока я тут мёрз, прижимаясь к стене дома.

— Не выполнишь — мы заберём твою мать. Она ещё молода. В Доме Трёх Рек найдётся работа для такой кашляющей.

Они ушли, не оглянувшись, и я стоял, держа мешочек, и чувствовал, как пули греют ладонь, медная была горячей, как уголь из печки, свинцовая — ледяной, как зимний ветер с реки, а костяная пульсировала в такт моему сердцебиению, или я пульсировал в такт ей, уже не различая, где кончаюсь я и начинается она.

Я вернулся в дом, мать спала, или притворялась, она всегда притворялась, когда я приходил с синяками, делала вид, что дышит ровно, хотя я видел, как её грудь вздымается судорожно, как она прикусывает губу, чтобы не закашляться. На столе стояла миска с рисом, холодный, она оставила мне свою порцию, опять, хотя сама не ела с вечера, и я знал это, потому что видел, как она прячет хлеб в карман, когда думает, что я не смотрю.

Я сел на пол, прислонился к стене, высыпал пули на ладонь, и они лежали там, три штуки, три пути, три способа умереть, и я думал, что если бы отец был жив, он бы знал, что делать, он бы сказал что-нибудь мудрое, или просто взял бы лопату и пошёл разбираться с этими людьми, но отец был мёртв, и я не помнил его лица, только запах табака и пота, и что он носил меня на плечах, когда мне было семь, или восемь, или шесть, я не помнил точно.

Медная пуля шептала, не словами, а картинками, я видел вспышку — себя, маленького, сидящего на плечах отца, он смеялся, я тянул его за бороду, и это было давно, десять лет назад, или двенадцать, я не помнил, но сейчас, глядя на медную пулю, вспомнил, и понял, что если выстрелю ей, забуду это навсегда, забуду лицо отца, забуду, как он пах табаком и потом, забуду, что у меня вообще был отец, а не просто дыра в памяти, куда я сую все свои неудачи.

Свинцовая показывала другое — себя, старого, очень старого, сгорбленного, с руками, трясущимися от болезни, я видел, как считаю морщины на ладонях, их было много, слишком много, и если выстрелю свинцовой, потеряю год, но какой, этот, следующий, или последний, самый сладкий, когда я буду сидеть у окна с внуками, если у меня будут внуки, если я доживу до такого возраста, что они смогут меня ненавидеть за то, что я старый и глухой.

Костяная не показывала ничего, она просто лежала, и я понял, что боюсь её больше всего, потому что она ждала, терпела, знала, что рано или поздно я возьму её в руки, и тогда я перестану любить мать, не забуду её, а именно перестану любить, она станет чужой, тёплым предметом в комнате, я буду кормить её, потому что надо, буду платить лекарю, потому что правильно, но когда она умрёт, я не заплачу, не смогу, и это будет хуже, чем если бы я убил её сам.

Я сунул пули обратно в мешочек, руками трясущими от голода в этот холод, и они легли на дно тихо, как будто довольные, что я их не бросил, что я понял их цену и всё равно оставил при себе.

Нужно было идти. Нижний Город не ждёт, Старый Ван не ждёт, долг не ждёт, только мать ждёт, и то не меня, а смерти, которая придёт, если я не найду денег на лекаря.

Но перед уходом я подошёл к матери, она дышала тяжело, с хрипом, я положил руку ей на лоб, горячий, жар поднимался, нужен лекарь, нужно серебро, нужно что-то, что я не могу дать, не имея ничего, кроме этих трёх пуль, которые заберут у меня больше, чем я готов отдать.

— Прости, — сказал я, и она не услышала, или услышала, но не открыла глаза, и я был рад, что она не видит моего лица, потому что на нём было написано то, о чём я ещё не думал, но уже знал.

Я вышел в ночь, снег шёл густой, мокрый, прилипал к ресницам, я шёл по направлению к Нижнему Городу, к тому месту, где заканчивались фонари и начиналась тьма, где продавали всё, даже то, чего нет, даже надежду, даже прощение, даже любовь, которую можно было купить обратно, если заплатишь той же монетой, что и в первый раз.

Мешочек с пулями лежал в кармане, прижатый к бедру, он был тёплый, все три пули бились, как три сердца, моё было четвёртым, и оно билось быстрее, сильнее, потому что я знал, что уже решил, какую пулю использую первой, просто ещё не признался себе в этом, и не признаюсь, пока не будет поздно, пока не нажму на курок, или кто-то другой не нажмёт, потому что в Нижнем Городе всегда кто-то другой, всегда кто-то с более тяжёлыми пулями, с более лёгким сердцем, с более грязными руками.

Глава 2

Снег кончился, когда я спустился ниже уровня реки. Тут не было белых холмов и чистых дворов. Тут был туман — серый, как мыльная вода, и камни — черные, как зубы мертвеца. Нижний Город начинался не с ворот, а с запаха! Тухлая рыба, гниль, жженая кость и что-то сладкое. Как будто кто-то варил мед из трупов.

Я шел по узкой улице, прижимаясь к стене. Не потому что боялся. Потому что тут не ходили по середине. По середине ходили те, у кого были мечи, или те, кто был глуп. У меня не было меча. Я был голоден, и у меня в кармане лежали три пули, которые могли убить любого. Но я не знал, как их использовать! Чжоу не сказал. Он просто сказал — найди Старого Вана.

— Эй, мальчик!

Я обернулся. Женщина сидела в проеме между домами. Не старая, не молодая. Лицо — как маска из воска. Глаза белые, без зрачков. Она держала чашу с чем-то дымящимся.

— Погадаю! Дешево. У тебя тень тяжелая. Ты несешь смерть в кармане!

Я пошел дальше. Она рассмеялась — звонко, как битое стекло.

— Старый Ван в конце улицы! Где висит красный фонарь! Но он тебя съест, мальчик! Он ест таких, как ты!

Я не обернулся. Но рука сама легла на мешочек в кармане. Пули были теплые. Костяная пульсировала быстрее, чем мое сердце.

Улица сужалась. Дома давили сверху. Где-то капала вода. Где-то плакал ребенок или кошка. Я не разбирал. Тут все звуки были одинаковые. Все голодные.

Красный фонарь висел на крюке над дверью без ручки. Просто дыра в стене. Я остановился. Внутри было темно. Не темно, как ночью. Темно, как внутри чего-то живого!

— Входи!

Голос из темноты. Старый, не дряхлый. Скрипучий, как несмазанная дверь.

Я шагнул внутрь. Воздух был густой. Пах плесенью и старой кровью. Глаза привыкали. Я увидел стол. За столом сидел человек. Или то, что было человеком. Его лицо было покрыто шрамами — не от ножей. От когтей! От зубов! От чего-то, что не должно было касаться человеческой кожи.

— Ли Хуэй! Он кивнул. — Сын Ли Дана. Который продал душу за три ляна серебра и умер, не заплатив!

Я сглотнул. Горло пересохло.

— Ты знал моего отца?!

— Я знаю всех, кто должен! Он улыбнулся. Зубы были черные. — Садись!

Я сел на табурет. Он скрипнул подо мной. Старый Ван положил на стол руки. Пальцы были длинные, суставы — большие, как орехи. На ладони лежал нож. Не боевой. Скальпель. Для вскрытия.

— Чжоу дал тебе свинца. Где?!

Я молчал. Рука в кармане сжалась на мешочке. Медная пуля обожгла ладонь. Я вздрогнул.

— Покажи!

Я высыпал пули на стол. Они легли на грязную доску и закатились. Медная — к свинцовой. Костяная осталась одна. Она лежала неподвижно. Как мертвая.

Старый Ван не тронул их. Он смотрел. Долго. Потом поднял глаза.

— Ты знаешь, чем платишь?

— Да!

— Нет! Он покачал головой. — Ты думаешь, что знаешь. Но ты не знаешь главного! Эти пули не просто забирают. Они меняют! Память, которую заберет медная — она не исчезнет. Она перейдет к пуле! И когда-нибудь кто-то другой выстрелит этой пулей и получит твою память. Твой отца. Твой день рождения. Твой первый страх. Все станет чужим!

Я смотрел на медную пулю. Она казалась теперь еще грязнее. Еще зеленее.

— Зачем вы это мне дали?!

— Не я. Дом Трёх Рек! Они собирают коллекцию. Тридцать лет назад они нашли первого свинца. В руках мертвеца в Мертвых Землях. С тех пор ищут остальных. Теперь у них три. И у них есть ты. Который умеет их использовать!

Он встал. Подошел к шкафу. Вытащил сверток. Бросил на стол.

— Задание! Торговец по имени Ма Лин. Он продает некромантские талисманы в Верхнем Городе. Запрещено! Дом Трёх Рек теряет на этом деньги. Ты убьешь его до рассвета!

Я развернул сверток. Внутри был рисунок. Мужчина с круглым лицом и усами. И адрес. Улица Благородных Теней. Я знал это место. Там жили те, кто носил шелк и нюхал табак, который стоил больше, чем мой дом.

— Почему я?!

— Потому что ты никто! Старый Ван сел обратно. — У тебя нет имени в списках. Нет клана. Нет защиты. Если тебя поймают — ты просто нищий, который украл пули. Если убьют — ты просто труп. Ты расходник, Ли Хуэй!

Расходник. Слово ударило под ребра. Но я не показал вида. Я уже знал, что я расходник. Еще когда отец умер и оставил долг. Еще когда мать начала кашлять кровью.

— И что потом?!

— Потом?! Он пожал плечами. — Потом будет другое задание. И еще одно. Пока ты не умрешь. Или пока не найдешь способ выкупить долг. Но между нами… Он наклонился вперед. Глаза блеснули в темноте. — Выкупить долг нельзя. Никогда! Пока жив Дом Трёх Рек!

Я встал. Собрал пули обратно в мешочек. Костяная пуля была холодной теперь. Совсем холодной. Как будто знала, что я ее боюсь.

— Как использовать?!

Старый Ван рассмеялся. Звук был неприятный, как скрежет железа по камню.

— Просто брось! Или положи в ствол. Или просто держи в кулаке и подумай о цели. Они сами найдут путь. Они всегда находят!

Я повернулся к выходу. Остановился.

— Мой отец… Он пользовался ими?!

Тишина. Потом:

— Да. Он выстрелил дважды. Медной и свинцовой. Он забыл лицо твоей матери. И потерял семь лет. Потом он понял, что третья пуля заберет его способность любить ее. И он отказался. Он предпочел умереть от долга, чем стать пустым!

Я стоял спиной к нему. Руки тряслись.

— Он умер за вас…

— Он умер за нее! Старый Ван указал куда-то в сторону моего дома. — Это разные вещи!

Я вышел. Туман снаружи стал гуще. Улица опустела. Даже слепая гадалка исчезла. Только красный фонарь качался на ветру. Скрипел.

Я шел обратно. Не к Ма Лину. Домой. Мне нужно было увидеть мать! Нужно было запомнить ее лицо, пока я еще мог. Пока медная пуля не забрала это у меня.

Но когда я подошел к дому, я услышал voices. Не голоса. Voices. Чужие. Тяжелые.

Дверь была открыта. Снег внутри. И кровь на пороге. Черная на белом!

Я побежал. Не думая. Не помня о пулях. Просто бежал!

Внутри — двое. Не те, что приходили утром. Другие. Маски на лицах. Один держал мать за волосы. Второй рылся в сундуке.

— Оставьте ее!

Я кричал. Они обернулись. У одного был меч. У второго — нож. Они были профессионалы. Я видел это по стойке, по тому, как держали оружие. Они ждали меня.

— Ли Хуэй! Сказал тот, что держал мать. — Мы от Дома Белых Когтей. У нас предложение!

— Отпустите!

— Работай на нас! Убей Старого Вана. И мы прощаем долг твоей матери. Лечим ее. Даем дом в Верхнем Городе!

Мать смотрела на меня. Глаза широкие. Она не кричала. Она просто смотрела. И я видел в ее глазах то, чего боялся больше всего. Она знала, что я скажу «да». Она знала, что я продам себя. Как отец!

— У вас есть время подумать! Сказал мечник. — До рассвета. Потом…

Он не закончил. Потому что я достал пулю. Медную. Горячую. Обжигающую!

Я не думал. Я просто бросил ее. Как камень. Как ничто.

Пуля полетела. Не по прямой. Она изогнулась в воздухе. Обошла мать. Вошла в грудь мечника. Тихо. Как пальцем в мягкое.

Он замер. Посмотрел на меня. Потом упал.

Второй бросил мать. Схватился за нож. Но пуля уже вернулась. Она вылетела из спины мертвеца и вошла в глаз второго. Тихо. Беззвучно.

Тишина.

Я стоял. Руки пустые. В голове что-то щелкнуло. Как замок. Как дверь, которая закрывается навсегда.

Я пытался вспомнить лицо отца. Его бороду. Его смех. Как он носил меня на плечах.

Ничего!

Белая пустота. Гладкая, как снег.

Я упал на колени. Рядом с матерью. Она обняла меня. Я чувствовал ее руки. Ее тепло. Но я не мог вспомнить, зачем я здесь. Кто этот человек, который держит меня.

Потом я вспомнил. Это мать. Я знал это. Но знание было холодным. Как чужая история. Как книга, которую прочитал давно.

Я выстрелил. И забыл отца. Совсем. Даже то, что он был.

Мать плакала. Я смотрел на двух мертвецов на полу. На медную пулю, которая лежала между ними. Тусклую. Довольную.

Она забрала моего отца. Окончательно. Теперь у меня не было никого. Только долг. Только две пули, оставшиеся в мешочке. И утро, которое придет слишком быстро.

Глава 3

Утро пришло серое и грязное. Я сидел на полу между двумя трупами и смотрел на свои руки. Они были чистые. Ни крови, ни пороха. Только красные пятна от жжения — медная пуля оставила на ладони ожог в форме круга.

Мать молчала. Она сидела на кровати, закутанная в одеяло, и смотрела на мертвецов. Потом посмотрела на меня. В ее глазах не было страха. Было что-то хуже — понимание.

— Ты взял их, — сказала она. Не спросила. Утвердила.

— Да.

— Твой отец…

— Я не помню его, — перебил я. Голос был чужой. Ровный. — Я не помню его лица. Не помню голоса. Не помню ничего.

Мать закрыла глаза. Слеза скатилась по щеке, оставила мокрый след на серой коже.

— Значит, первая уже выпущена.

Я кивнул. Подошел к трупам. Медная пуля лежала между ними на половицах. Тусклая. Остывшая. Я поднял ее двумя пальцами. Она была легкой. Пустой. Как скорлупа.

— Мне нужно уйти, — сказал я. — До рассвета я должен убить Ма Лина. Или они придут за тобой снова.

— Кто?

— Все. Дом Трёх Рек. Дом Белых Когтей. Все, кому я нужен мертвым.

Мать встала. Медленно, держась за стену. Подошла ко мне. Положила руку на мою щеку. Ее ладонь была горячей от жара.

— Ты уже мертв, — сказала она тихо. — Я вижу это в твоих глазах. Ты умер вчера, когда родился заново.

Я не ответил. Сунул медную пулю в карман. Взял свинцовую и костяную. Свинцовая была тяжелой. Холодной. Костяная пульсировала. Ждала своего часа.

— Я вернусь, — сказал я.

— Не возвращайся, — ответила мать. — Если вернешься — значит, проиграл.

Я вышел в серое утро. Снег превратился в слякоть. Грязная вода стекала по улице, смешиваясь с кровью у порога. Я не стал её убирать. Пусть видят. Пусть знают, что здесь убивали.

Улица Благородных Теней находилась на другом конце города. Я шел быстро, не оглядываясь. Люди расступались. Может быть, почувствовали что-то. Может быть, увидели мои глаза. Я сам не знал, какие они теперь.

Улица Благородных Теней была другим миром. Дома из красного камня. Крыши с черепицей. Фонари ещё горели, хотя рассвет давно наступил. И запах — благовония, дорогой табак, женские духи. Здесь не пахло гнилью. Здесь пахло деньгами.

Я нашел дом по рисунку. Три этажа. Ворота с железными шпилями. Два стражника у входа — с алебардами, в лакированных доспехах. Не наемники. Профессионалы. Слуги Дома Торговцев.

Мне нужно было войти. Не через ворота. Я обошел дом. Слева — узкий проход между стенами. Пахло мусором и кошачьей мочой. Я протиснулся. Вышел во внутренний двор.

Тихо. Слишком тихо для такого дома. Ни слуг, ни стражи. Только фонтан в центре — черный камень, вода застыла льдом. И следы. Много следов. Свежие. Кто-то пробежал здесь недавно. Босиком. И кровь. Капли на снегу. Черные, не красные. Некромантская кровь.

Я достал свинцовую пулю. Держал в кулаке. Она была ледяной. Готова.

Дверь в дом была приоткрыта. Я вошел. Темнота. Пахло травами и чем-то ещё — сладким, тухлым. Трупы. Я нащупал стену, пошел вдоль неё. Пальцы наткнулись на дверной проем.

Свет. Свечи. Комната большая, круглая. Пол выложен черным камнем с выгравированными знаками. Некромантские круги. В центре стоял человек — круглое лицо, усы. Ма Лин. Он был жив. Но не один.

Вокруг него стояли трое. В серых плащах. С кинжалами. Не стражники. Убийцы. Дом Белых Когтей.

— Ли Хуэй, — сказал Ма Лин. Он не удивился. — Я ждал тебя. Они тоже.

Один из серых шагнул вперед. Снял капюшон. Шрам через бровь. Тот самый. Чжоу.

— Ты сделал глупость, мальчик. Убил двух наших. Теперь ты должен нам больше.

— Я должен только моей матери, — сказал я.

— Нет. Ты должен нам. Твой долг вырос. Теперь это пять лян серебра. Или ты убиваешь Ма Лина прямо сейчас. Или мы убиваем тебя. И потом твою мать.

Ма Лин рассмеялся. Звук был неприятный, как скрежет металла.

— Вы думаете, он сможет? С этими пулями? Он даже не знает, как они работают!

Я сжал свинцовую пулю. Она зашипела в кулаке. Обожгла ладонь.

— Знаю, — сказал я. — Бросаешь. Думаешь о цели. Они сами находят путь.

— Не совсем, — Ма Лин улыбнулся. Он поднял руку. В ней был талисман — кость, связанная красной нитью. — Они находят путь к ближайшей жизни. К самой горячей. К самой дорогой. Но что, если рядом есть жизнь дороже твоей цели?

Он щелкнул пальцами. Дверь за мной захлопнулась. И я услышал крик. Женский крик. Из-за стены.

— Твоя мать, — сказал Ма Лин. — Мы забрали её час назад. Пока ты шел сюда. Она здесь. За этой стеной. Живая. Пока что.

Я замер. Свинцовая пуля горела в кулаке. Горячо. Очень горячо.

— Брось пулю, — сказал Чжоу. — И она умрет быстро. Не бросишь — она умрет медленно. А потом умрешь ты.

Я смотрел на них. Трое в сером. Ма Лин с талисманом. И стена, за которой плакала мать.

Свинцовая пуля вибрировала. Она хотела лететь. Она хотела убивать. Я чувствовал это. Она тянулась к самой горячей жизни в комнате. К Ма Лину. Или к Чжоу. Или ко мне.

Я поднял руку.

И бросил.

Пуля полетела. Не к Чжоу. Не к Ма Лину. Она изогнулась в воздухе. Прошла сквозь стену. Туда, где плакала мать.

Тишина.

Потом крик. Не женский. Мужской. Крик боли. И запах. Запах горелой плоти.

Стена треснула. Обвалилась. За ней была другая комната. Моя мать стояла в углу, прижимая к груди нож. Перед ней на полу лежал мужчина в сером. Свинцовая пуля торчала у него между глаз. Дымился.

— Ты выбрал её, — сказал Ма Лин. Его голос дрожал. — Ты потратил пулю на спасение, а не на убийство. Ты потерял год жизни. Зря.

Я почувствовал холод. Где-то внутри. Как будто кто-то выключил свет в комнате, которую я никогда не видел. Год моей жизни ушел. Я не знал какой. Но я знал, что он не вернется.

Чжоу достал меч. Второй серый — кинжал. Они шли на меня. Медленно. Уверенно.

А я стоял с пустыми руками. Свинцовая пуля была далеко. Медная — пустая. Осталась только костяная.

Костяная пульсировала в кармане. Звала. Шептала.

Возьми меня. Я решу всё. Я убью их всех. Но ты забудешь, что такое любовь. Ты забудешь свою мать. Навсегда.

Чжоу поднял меч. Я видел отражение своего лица в клинке. Бледное. Чужое.

Я сунул руку в карман.

Глава 4

Я сунул руку в карман. Пальцы коснулись костяной пули. Она была теплой. Нет, горячей. Она ждала этого момента с того самого утра, когда я впервые взял её в руки.

Чжоу замахнулся. Меч сверкнул в свечном свете. Я видел каждую деталь — заточенный край, отражение моего лица в полированной стали, каплю пота на виске убийцы.

Возьми меня, шептала пуля. Или это были мои собственные мысли? Я уже не различал. Возьми меня и забудь. Забудь страх. Забудь боль. Забудь её лицо. Стань пустым. Пустота — это свобода.

Моя ладонь сжалась вокруг костяной пули. Я вытащил её из кармана. Поднял руку.

И остановился.

Мать смотрела на меня из-за разрушенной стены. Она не кричала «не делай этого». Она просто смотрела. И в её глазах я видел то, чего не ожидал. Не страх. Не мольба.

Понимание.

Она знала, что я могу это сделать. Знала, что я могу забыть её, чтобы спасти её. И она не осуждала меня за это. Она уже простила меня.

И именно это остановило меня.

Я бросил пулю. Но не вперёд. В сторону. В пол. В некромантский круг, выгравированный на чёрном камне.

Костяная пуля ударилась о камень и раскололась.

Треснувший звук был оглушительным. Как будто сломалась сама реальность. Круг вспыхнул белым светом. Знаки на поле задымились. Ма Лин закричал — не от боли, от ужаса.

— Идиот! Что ты сделал?!

Я не знал. Но костяная пуля знала. Осколки разлетелись во все стороны. Один вонзился в руку Чжоу. Другой — в грудь второго серого. Третий — в бедро Ма Лина.

Они замерли. Посмотрели на свои раны. Потом посмотрели на меня.

— Что… происходит? прохрипел Чжоу.

И тогда я увидел.

Осколки в их телах светились. Не ярко. Тускло. Как угли. Они не убивали. Они делали что-то другое.

Ма Лин первым понял. Его лицо исказилось гримасой чистого ужаса.

— Он сломал её! Он сломал пулю! Теперь она забирает не навсегда! Она забирает временно! И она забирает у всех, кого коснётся!

Чжоу схватился за рану. Его глаза расширились. Он посмотрел на меня. И в его взгляде я увидел то, чего не видел ни у одного убийцы Дома Трёх Рек.

Страх.

— Убейте его! крикнул Ма Лин. — Убейте его сейчас! Пока осколки не разошлись дальше!

Но они не двигались. Не могли. Осколки костяной пули держали их. Парализовали. Я чувствовал это — связь между мной и ними. Я мог читать их эмоции. И они могли читать мои.

Я чувствовал их страх. Их гнев. Их отчаяние.

И они чувствовали моё.

Я чувствовал… ничего. Пустоту там, где должна была быть любовь к матери. Пустоту там, где должна была быть ненависть к отцу. Пустоту там, где должна была быть жажда жизни.

Я сломал костяную пулю. И она сломала меня.

Но временно.

Ма Лин упал на колени. Его рука дрожала. Он тянулся к талисману, который выпал из его пальцев.

— Ты не понимаешь, что сделал, прошептал он. — Костяная пуля была ключом. Ключом ко всему. Ты разрушил замок. Теперь дверь открыта. И то, что за ней…

Он не договорил. За окном раздался звук. Громкий. Низкий. Как будто земля раскалывалась.

Я подошел к матери. Взял её за руку. Она была холодной. Но живая.

— Идем, сказал я.

Она кивнула. Мы вышли из комнаты. Прошли мимо парализованных убийц. Мимо Ма Лина, который бормотал что-то себе под нос, глядя в пол.

Выйдя на улицу, я увидел, что творится в небе.

Тучи. Черные. Вращающиеся вокруг чего-то невидимого. В центре — дыра. Не в тучах. В самом небе. В самой реальности.

И из этой дыры что-то сочилось. Тьма. Густая. Живая.

Люди на улице кричали. Бежали. Падали. Я видел, как тьма касалась одного из бегущих. Он замер. Посмотрел на свои руки. И начал смеяться. Смеяться так, что из глаз пошла кровь.

Мать сжала мою руку.

— Это началось, сказала она тихо. — То, что пуля должна была запечатать.

— Что?

— Ты думаешь, пули были оружием? Она покачала головой. — Они были замками. Тремя замками на одной двери. Твой отец знал это. Он носил их не для убийств. Он носил их, чтобы держать эту дверь закрытой.

Я посмотрел на свои руки. На ожог от медной пули. На след от свинцовой.

— Я выпустил то, что было заперто.

— Нет. Ты сломал один замок. Осталось два. Но теперь дверь приоткрыта. И то, что за ней, будет тянуться. Пока не вырвется полностью.

Из дыры в небе выпало что-то. Не метеорит. Не камень. Что-то другое. Оно упало на другом конце города. И там вспыхнул свет. Зелёный. Некромантский.

Ма Лин вышел следом за нами. Он опирался на стену. Его лицо было белым как мел.

— Вы не понимаете, повторил он. — Костяная пуля была не просто ключом. Она была сердцем. Сердцем того, кто ждёт за дверью. И теперь сердце разбито. Оно разбросано по миру. В каждом осколке — часть его силы. И каждый, кого коснулся осколок…

Он посмотрел на свою рану. На светящийся осколок, вонзившийся в его бедро.

— Каждый из нас теперь носит его сердце. И он будет искать. Собирать. Возвращать.

Чжоу вышел следом. Его рука светилась сквозь рану. Он смотрел на неё с отвращением и ужасом.

— Мы все мертвы, сказал он. — Просто ещё не знаем об этом.

Я посмотрел на мать. Потом на небо. На дыру, из которой сочилась тьма.

Я хотел сказать что-то утешительное. Что-то, что вселяло бы надежду. Но я не мог. Потому что костяная пуля сломала что-то во мне. Я не чувствовал надежды. Не чувствовал страха. Не чувствовал ничего.

Я был пустым.

И в этой пустоте я услышал голос. Не свой. Не матери. Не Ма Лина.

Голос из дыры в небе.

Тихий. Шепчущий. Зовущий.

*Возвращай мне моё сердце, Ли Хуэй. Или я заберу твоё.*

Глава 5

Голос не повторился. Он отозвался в моей пустоте и растворился. Но ощущение осталось — как чужой палец, воткнутый в мозг.

Чжоу стоял рядом, зажимая светящуюся рану. Его сопливый напарник лежал в обмороке у ворот. Ма Лин шептал молитвы, глядя вверх.

— Мы все носим осколки, — прошептал он. — Все, кого коснулась разбитая пуля. Сколько их вылетело? Пять? Шесть? Каждый осколок — часть Его сердца. Он найдёт нас. Одного за другим.

— Кто Он? — спросила мать. Её голос был ровным, но я видел, как дрожат её руки.

Ма Лин посмотрел на нас. И впервые за вечер я увидел в его глазах не жадность, не ужас, а что-то вроде вины.

— Мы не знаем его имени. Старики Дома Торговцев называли его Сердцем Мёртвого Города. Когда-то, много веков назад, это место было не городом, а могилой. Гигантской могилой. Его могилой. Люди построили дома на костях, торговали, женились, умирали. Забыли, на чём стоит. А триста лет назад нашли то, что хоронили. Три пули. Их выковали не для того, чтобы убивать. Их выковали, чтобы запирать.

— Кто выковал? — спросил я.

— Те, кто хоронил Его. Последние Хранители. — Ма Лин моргнул. — Но Хранители давно мертвы. Их наследие перешло из рук в руки. Из Дома в Дом. Всё менялось. Память стёрлась. Пули стали оружием. Оружием, которое берёт плату с самого стрелка — чтобы никто не смог воспользоваться ими слишком много. Плата была страховкой. Понимаете? Древний механизм! Страховка от глупцов, которые не знают, что держат в руках.

Я посмотрел на свои ладони. Ожог от медной. След от свинцовой. Я знал, что они значат. Это печати замков. Два из трёх. А третий…

— Ты сломал сердце, — повторил Ма Лин. — Теперь снаружи свободно кусок Его. И изнутри, в каждом из нас, кто носит осколок, кусок Его.

— А если вынуть осколок? — спросила мать.

Ма Лин расхохотался. Хрипло, без веселья.

— Вынуть? Леди, осколок — это Его сердце. Оно уже проросло в плоть. Вырежь его — он вырастет снова. Или не вырастет. И тогда останется дырка. Через которую Он потечёт как вода. У каждого осколка своё дно. Одни легче, одни тяжелее. Тот, что во мне… — Он сглотнул. — Я чувствую, как он слушает.

Чжоу внезапно рухнул на колени. Схватился за голову.

— Что с ним? — я шагнул к нему.

— Не подходи! — Чжоу отполз. Глаза у него были белые, закатанные. — Не… подходи… Он уже здесь. Он говорит. Он говорит со мной, а не с ним. Почему со мной? Почему я первый?!

Ма Лин побледнел ещё сильнее.

— Осколок в тебе ближе к крови. У тебя рана глубже. Он идёт по линии наименьшего сопротивления. Сначала самые слабые. Потом… — Он медленно повернулся ко мне. — Потом тебя. У тебя свинцовая и медная. Ты уже связан с системой. Как ключник. Ты сломал замок, значит ты можешь держать следующий. Или сломать.

— У меня пусто внутри, — сказал я. — Мне нечего ему брать.

— Это и есть самое опасное, — мать произнесла тихо. Я повернулся к ней. Она смотрела на меня с болью, которая не имела ничего общего с её болезнью. — Любовь — это не украшение, Ли Хуэй. Это стена. Пустому проще войти.

Тьма на том конце города сгустилась. Зелёный свет погас. И вместо него появилась тишина — такая полная, что я услышал собственное сердцебиение. Тук. Тук. Тук.

Потом по улице, из направления тьмы, побежали люди. Не убегали. Бежали к нам. Лиц у них я не видел — головы были опущены, шаги рваные, как у марионеток. Их было человек пятнадцать. Слуги, стражники, простые жители.

Ма Лин выругался и выхватил кинжал.

— Одержимые! Он уже дотянулся! Он сеет сердца по их телам!

Первый одержимый бросился на меня. Я уклонился, схватил его за руку и ударил головой в лицо. Хрустнуло что-то. Он не заметил. Рванулся снова. В его глазах не было зрачков. Только зелень.

Чжоу, всё ещё на коленях, вдруг вскинул руку. Осколок в его ладони вспыхнул. Одна из одержимых замерла. Повернулась. И пошла в другую сторону — обратно, в тьму.

— Он управляет ими через осколки во мне! — прохрипел Чжоу. — Я… могу вырывать их. Но каждый раз — это кусок моей… — Он скривился. — Быстрее уходите!

Мы бежали. Я тащил мать за руку. Ма Лин следом, прижимая кинжал. Чжоу остался стоять посреди улицы, раскинув руки, как жалкое дерево, а одержимые текли мимо него, спотыкаясь и оборачиваясь.

На перекрёстке из переулка выпрыгнула фигура и ударила меня плечом в грудь.

— ВНИЗ!

Я рухнул, мать — рядом. Через секунду там, где мы стояли, просвистело что-то черное — сухое, перепончатое, размером с волчью голову. Оно врезалось в стену. Стена зашипела и почернела.

Фигура оказалась девушкой лет семнадцати. Короткие волосы. Чёрная кожаная куртка поверх свитера — нищенский лоск. В руке — длинный нож с ржавым лезвием и ручкой, обмотанной тряпкой.

— Вы из тех, кто носит осколки? — спросила она. Голос хриплый, будто она долго кричала. — Не врите. Я вижу свет.

— Кто ты? — спросил я.

— Тот, кто вас предупреждает. — Она смотрела через моё плечо на тьму. — Меня зовут Юнь. Я охочусь на то, что вылилось из дыры. Уже год, как первая трещина пошла. Вы думаете, сегодня всё началось? Сегодня оно только проснулось окончательно. А теперь отвечайте: сколько осколков разлетелось?

— Шесть, — сказал Ма Лин. — Возможно, семь.

— Шесть носителей, — повторила Юнь. Её глаза были чёрные и очень живые. — И он начнёт с самого слабого носителя, чтобы нарастить себе руки. — Она посмотрела на мать. — С самого слабого.

И тут я понял, на кого она смотрит.

Мать стояла, прижав руку к груди. Её лицо вспотело. Кашель — тот самый, мокрый, из дома — сотрясал её сильнее обычного.

— Ли Хуэй, — прошептала она и показала на воротник своего платья.

На шее, под ключицей, из кожи торчал кусочек белого.

Осколок.

— Когда он вонзился, я подумала — обломок стены, — сказала она. — Было больно. Потом прошло. — Она слабо улыбнулась. — Я не хотела тебя тревожить.

Мир качнулся. Я сделал шаг к ней.

Юнь перехватила меня за рукав.

— Убери руки, — сказал я.

— Если тронешь осколок, Он услышит тебя. Через неё. Прямо сейчас. — Юнь не отпускала. — Он идёт за ней, мальчик. Через полгорода уже идёт. И нам есть куда бежать, но не время объяснять.

— Куда?

Она указала ножом вниз. В сторону канавы, уходящей под город.

— Вниз. Туда, где построен этот город. На могилу. Там остались следы Хранителей. Там мы найдём способ вытащить осколок, не отдавая его Ему. Или хотя бы способ умереть, не становясь Его частью.

Ма Лин фыркнул:

— Подземелья — сказка для нищих. Я торговал некромантией двадцать лет. Я знаю, что там внизу. Гниющие камни и крыс.

— Ты торговал жалкими костями, — бросила Юнь, уже спрыгивая в канаву. — А там внизу лежит то, что жрало города до того, как их начали строить. Последний шанс, торговец. Бежим или остаёмся кормом.

Из глубины тьмы за нашими спинами раздался звук. Не крик. Не рёв. Что-то среднее. Будто тысяча голосов выдохнула одновременно.

Чжоу кричал где-то далеко. Или уже не кричал.

Я взял мать на руки. Она была лёгкая. Слишком лёгкая. Как стая птиц, собранная в человеческую форму.

Мы спустились в канаву. Вода по колено, ледяная. Юнь шла впереди, нож наготове. Ма Лин плёлся сзади, бормоча молитвы.

И вдруг мать сказала мне на ухо, очень тихо, чтобы слышал только я:

— Ли Хуэй. Если мы спустимся, а способа не окажется — пообещай мне кое-что.

— Что?

— Если придёт выбирать — отдай ему мой осколок, а не свои пули. — Она прижалась лбом к моему плечу. — Твои пули — последние замки. Пока они с тобой, дверь не откроется полностью. Это важнее меня. Твой отец… — Она помолчала. — Твой отец умер, чтобы эти замки остались закрытыми. Пусть это хоть что-то значит.

Я шёл по ледяной воде и не ответил.

Потому что внутри меня, в той самой пустоте, где костяная пуля оставила дыру, зазвучал голос снова. Тише на этот раз. Почти ласково.

*Она хочет умереть за замки, Ли Хуэй. А ты даже не помнишь, за что умирал твой отец. Не беспокойся. Скоро и это перестанет иметь значение.*

Впереди Юнь остановилась. Канава кончилась чёрным провалом, из которого тянуло холодом — не зимним. Другим. Древним.

— Добро пожаловать под город, — сказала она. — Отсюда дорога назад только одна.

— Какая? — спросил Ма Лин.

— Никакая, — ответила Юнь и шагнула во тьму.

Глава 6

Тьма проглотила нас целиком. Юнь шла впереди, и её нож — единственное, что светилось. Не от света. Лезвие просто было светлым, ржавое, отражающим что-то, чего я не видел.

Ступени. Сотни ступеней, вырубленных в камне. Шире сверху, уже внизу. Кто-то строил их для людей больших, чем мы.

— Хранители были выше нас, — сказала Юнь, будто прочитала мои мысли. — Или то, что носили Хранителями. В записях разное пишут.

— Какие записи? — спросил Ма Лин. Он тяжело дышал, прижимая рану на бедре. Осколок в нём тускло светился сквозь ткань. — Я двадцать лет торгую старыми костями. Я никогда не слышал о записях.

— Потому что ты торговал пальцами, а не историей. — Юнь не обернулась. — Записи хранят те, кто живёт под землёй. Те, кого вы называете нищими. Мы собирали обрывки триста лет. Кусок здесь, кусок там. Слухи, выцарапанные на стенах, песни, которые поют только пьяные старухи. А потом, год назад, наша старшая — Баба Соня — нашла дверь. Эту самую лестницу.

— Куда она ведёт? — спросил я. Мать в моих руках становилась всё тяжелее. Не тяжелее физически. Тяжелее — как будто с каждым шагом вниз она возвращала мне долг, который я перед ней не помнил.

— Вниз. Где лежит город, который был до этого города. И где лежит то, чем город был накрыт.

Ступени кончились. Мы стояли в зале, который не имел конца в обе стороны. Каменные колонны, толщиной с дом, уходили в темноту вверх. Пол был выложен плитами, и на каждой плите — знаки. Тысячи знаков, выложенных в ряды, как буквы на странице.

Ма Лин упал на колени. Его осколок вспыхнул ярче.

— Некромантские круги. Это… это не могила. Это ПЕЧАТЬ. Смотрите! — Он провёл пальцем над плитой, не касаясь. — Ряд за рядом. Это текст. Писание силой. Весь пол — одна надпись!

— Что написано? — спросила мать. Её голос был слабым, но в нём слышался интерес. Странный интерес для умирающей.

— Я… не знаю этих знаков всех. — Ма Лин повернулся к Юнь. — Кто читает?

Юнь подошла к ближайшей колонне. Отодвинула кусок отвалившейся кладки. За ним оказалась нишa, а в нише — череп. Не человеческий. Слишком длинный, слишком узкий, зубы — кривые иглы.

— Баба Соня читает. Она внизу, у Сердцевины. Идём.

Мы шли между колоннами. Знаки на полу мерцали под нашими шагами — не все, только те, куда попадала светящаяся кровь из ран Ма Лина. Он заметил это первым.

— Моя кровь… её читает. Печать реагирует на носителей осколков.

— Значит, она знает, что мы здесь, — сказал я.

— Она знала это триста лет назад, — бросила Юнь. — Печать не сторожит дверь от людей. Печать сторожит дверь от НЕГО. А мы — сбежавшие части печати. Мы для неё — дезертиры. Считайте, что мы на её стороне.

Потом она резко остановилась. Подняла руку.

— Тихо.

Из темноты впереди донёсся звук. Капанье. Ритмичное. Тук. Тук. Тук. Как сердцебиение.

— Ступайте сюда, дети мои.

Голос был старый, как камень. Из темноты показалась женщина — настоящая старуха, сгорбленная, с палкой. Её глаза не светились, не были белыми. Они были обычными, мутными. Но когда она смотрела на меня, я чувствовал себя разделённым на части, как рыба на прилавке.

— Ли Хуэй, — сказала она. — Сын того, кто отказался. Ты похож на него только лбом. Всё остальное — у матери. Иди сюда. Поставь её к огню.

Только тогда я увидел огонь. Жаровня посреди зала, небольшая, с синим пламенем. Ни дров, ни угля. Огонь горел сам по себе. Я опустил мать у жаровни. Цвет её лица чуть вернулся.

Баба Соня опустилась рядом с ней. Посмотрела на осколок в её шее. Потрогала его старым, влажным пальцем.

— Ещё свежий. Не пророс. Можно вынуть. — Она посмотрела на меня. — Но она не переживёт операцию такой, какая она есть. Болезнь её съела изнутри. Выну осколок — она умрёт в ту же ночь. Оставлю — Он заберёт её тело через него, и она не умрёт вообще. Что выбираешь?

— Есть третий вариант, — сказала Юнь тихо.

Старуха замолчала. Посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты рассказала ему?

— Не успела.

— Не расскажешь.

— Баба Соня! — Юнь шагнула вперёд. — Он сломал сердце! Дыра в небе! Одержимые гуляют по городу! Мы…

— ИМЕННО ПОЭТОМУ. — Голос старухи грохнул, как камень по камню. Потом она замолчала и заговорила снова, тихо. — Послушай меня, мальчик. Сейчас я скажу то, что скажу один раз. А ты решишь.

Она встала. Опёрлась на палку. И начала рассказывать.

— Триста лет назад город был закрыт. Печатью из плит, написью, и тремя сердцами. Не замками — сердцами. Каждый замок был вылит из сердца. Медное — из сердца Хранителя Ворот, который забыл своё имя, чтобы враг не смог его призвать. Свинцовое — из сердца Хранителя Времени, который отдал свои годы, чтобы печать длилась вечно. Костяное… костяное было из сердца того, кого хоронили.

Тишина. Даже Ма Лин не дышал.

— Они не запирали Его. Они разорвали Его на части и запечатали раздельно. Тело — под печатью. Память — в медном сердце. Силу — в свинцовом. А… чувство. Способность хотеть. Способность любить. Это они спрятали в Его собственном сердце, отлитом в кость. Потому что чудовище без желания — не чудовище. Это камень. Они сделали из Него камень и положили камень в могилу.

— Тогда почему… — начал я.

— Почему пуля забирала любовь у стрелка? — Баба Соня улыбнулась безрадостно. — Потому что сердце голодное, мальчик. Ты стреляешь из сердца — сердце кусает. Оно не может не кусать. Оно хотело любви обратно. Каждый выстрел — кормление.

Я посмотрел на мать. На осколок в её шее. Кусочек Его сердца, который хотел любви.

— И теперь сердце разбито, — сказала старуха. — Семь осколков. Семь носителей. Он будет собирать их, и каждый собранный осколок возвращает Ему способность хотеть. Хотеть — страшнее всего, мальчик. Чудовище, которое ничего не хочет, лежит смирно. А чудовище, которое хочет… — Она посмотрела вверх, в темноту, где где-то высоко над нами был город. — Чудовище, которое хочет, ИДЁТ.

— Третий вариант, — сказал я. — Что предложила Юнь.

Старуха долго молчала. Потом:

— Замки можно перелить. Сердце разбито — значит, можно отлить его заново. Найти всех носителей, забрать осколки, переплавить костяное сердце из семи кусков в один. И запечатать обратно. Тогда и мать твоя будет жива, и дыра затянет.

— Звучит как план, — сказал Ма Лин.

— Звучит как приговор. Баба Соня посмотрела на меня в упор. — Переливка требует трёх сердец на одном месте. Твоих. Медного, свинцового и костяного. И пока переплавляют сердце Его — кто-то должен держать дверь. Руками. Печатью читается: „Ключник должен встать в середину и стоять, пока не кончится плавка". А плавка, мальчик… плавка длится столько, сколько живёт плавильщик. Понимаешь, что я говорю? Кто-то становится дверью. Навсегда. Отец твой это знал. Поэтому и отказался стрелять третьей. Он выбирал: или он становится дверью, или жена его становится. Он не выбрал никого. И умер.

Я стоял и чувствовал, как слова проваливаются в пустоту внутри меня. В ту самую, где раньше была любовь.

Пустота не болела. В этом и была проблема. Если бы болело — я бы знал, что выбрать. А так… а так я мог выбрать что угодно.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

— До рассвета он соберёт всех одержимых, — сказала Юнь. — Он уже силён. Через день — через два он доберётся до самого слабого носителя. Твоей матери. Через твою мать он потянется к тебе. Ключник — это он и хочет. Сердце само по себе ему ничего не даст. А ключник с двумя замками — даст всё.

Мать вдруг заговорила. Тихо, почти беззвучно, но я наклонился и услышал.

— Ли Хуэй. Я всю жизнь была грузом. Сначала для отца твоего — он умирал из-за долга за мою болезнь. Теперь для тебя. — Она подняла руку и коснулась моей щеки. Холодная рука. — Дай мне хоть раз быть не грузом. Используй меня. Через осколок во мне ты найдёшь остальных носителей быстрее, чем он. Он идёт по ним по очереди. А мы можем бежать по той же дороге вперёд него.

— Это безумие, — сказал я.

— Это единственное, что я могу. — Она улыбнулась, и эта улыбка мне что-то напомнила. Мутно. Сквозь стену. Я не помнил отца, но помнил, что улыбка такая бывает у него. Или у неё. Уже не разберёшь.

Баба Соня стукнула палкой по плите.

— Решай, ключник. Стоять здесь и прятаться, пока он собирает сердце кусками и приходит за тобой в полную силу. Или бежать по носителям раньше него, собирать осколки и переплавлять — с ценой, которую ты ещё не знаешь. Третьего нет. Третий путь — сдать замки. Сдать обе пули. Тогда он откроется полностью. Но, говорят… — она помолчала, — говорят, полностью открытый он сделает с миром что-то быстрое. Одно движение. И всё. Для большинства — может, и милосердие.

— Для большинства?! — рявкнул Ма Лин. — А для остальных?!

— А остальных не бывает, — ответила старуха. — Так устроена полная победа. Победителям не нужны свидетели.

Я посмотрел на жаровню. Синий огонь без дров.

Потом на мать. На Юнь, которая сжимала нож и смотрела на меня в упор — чёрные живые глаза.

Потом достал из кармана две пули.

Медная. Пустая, тусклая. Свинцовая. Тяжёлая, холодная.

Они лежали на моей ладони, как два маленьких приговора.

— Бежим, — сказал я. — Собираем осколки. Переплавляем.

Юнь выдохнула. Ма Лин облегчённо перекрестился. Баба Соня ничего не сказала — только кивнула.

А мать закрыла глаза и прошептала что-то, чего я не расслышал.

Только потом, когда мы уже поднимались обратно по ступеням, я понял, что она сказала. Прочитал по губам, вспоминая.

"Прости, что выбрала тебя ключом"