Рианон

Глава 1

— Дерись, бесполезное животное!

Рианон зажмурилась, сжимая в ладонях воздух. Жгло. Жгло от обиды и собственного бессилия, от колотой раны под ребром и огромной зияющей трещины в надломленной гордыне. Жгло от непередаваемого желания обречь сосредоточение всех своих тяжелых гирь на мучительную смерть одним лишь взмахом ножа. Жгло в душе горячо и нежно от крепкой фигуры мужчины, нерушимой стеной вставшей перед ней и исчезнувшей так же быстро, как и показавшейся из-под замутненных глаз. Удар под дых, окончательно выбивший весь воздух из легких, лишь узаконил и без того проигрышное положение Дщери Ночи, столь позорно валяющейся в ногах Матери. Во рту растекся непривычно знакомый привкус: хрупкий и солоноватый, но едва уловимый за горечью настигающего поражения.

Клинок дрогнул вместе с рукой наемницы, и Рианон потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить ритм дыхания и уверенность в чуть дерганых, сумбурных движениях. Она не собиралась сдаваться, не желала отступать — никогда! — и сейчас, когда затопивший с головой гнев охватил молодой рассудок, девушка не имела права на ошибку.

Шум дыхания и налитое кровью сердце, вот-вот обезумевшее от перенагрузки — их клинки скрестились в очередной раз, разогнав по телу пламенеющий азарт и чувство нескончаемой жажды. Удвоенный перевод и уклонение — каждое новое движение Рианон возвращало былую легкость и гибкость, резкость. От кровоточащей раны осталось одно лишь напоминание на чужом клинке, в пируэтном танце промелькнувшем перед самым лицом.

— Я дала тебе кров и оружие, кормила со своего стола и обучала. Заменила тебе, жалкому подкидышу, семью, — злая ухмылка тронула женские губы, и Матерь перекинула клинок в другую руку, с кошачьей грацией маневрируя по мрачной зале. — И чем же ты отплатила мне? Предательством? Безнадежная паршивка, забывшая свое место.

Рианон тихо хмыкнула, сплюнув кровь себе под сапоги. Да, Матерь выходила ее как собственное дитя. Ее, одичавшую от одиночества и изоляции, найденную в глубине леса с куском сырого мяса в руках. Ее, выгнанную собственной семьей как лишний рот и бесполезную пару рук в виду слишком юного возраста. Ее, найденную с такой же сворой босоногих детей в холодной и частично заваленной шахте. Жалкую и бесполезную Рианон, посмевшую пойти вопреки воли Матери Дщерей Ночи, устраняющих непокоренных Праведному Огню. Священному Пламени, способному очистить человеческий мир от чародейской скверны и колдовской черни. В конечном итоге, Дщери Ночи — всего лишь наемные убийцы, не разбирающие правых и виноватых. Душегубы, гордо несущие навязанную им веру под грифом: «Покорись или умри». Тирания и тоталитаризм сотворили из некогда процветающего королевства кровожадного монстра, оперирующего руками безымянных ночных бестий.

— Приютила, — тихо прошипела Рианон, нападая на Матерь с целью опередить начатую ей атаку с выпадом вперед. — И убила единственного человека, которому я верила. Ты убила его!

Она не нашла в себе сил сдержаться. Сошла на крик, напоенный отчаянием и скорбью, болью невозвратимой и глупой утраты. Сердце ее остановилось вместе с сердцем Торияна, испустившем последний дух прямиком на руках Рианон. Оно окаменело, сделалось холодным и злым, не чувствующим ни радости, ни жалости, ни желания биться дальше. Словно его и не было никогда.

— Глупое дитя. Тебе было известно, что Дщери не имеют права заводить отношения. Ты нарушила священный статут и понесла за это наказание, — равнодушно процедила женщина, парируя ожидаемый выпад. — Тогда я сжалилась над тобой, простила столь вопиющую ошибку, но больше такого не повторится.

Молчание повисло в гнетущей тишине. Верно. Единственное, что Рианон могла разглядеть в глазах визави — ни больше ни меньше, как одну сплошную пустопорожность. Бессмысленное метание взглядов, искусно отыгранных и, увы, искусственно воссозданных. Матерь брала правдой: беспощадной и безапелляционной. Ловко играла информацией на кончике языка, нагоняя мутную дымку смятения на своенравную ученицу. Перейти Рубикон оказалось не так просто, как представляла то Рианон, потому и думать приходилось на два шага вперед.

— То, что ты все еще дышишь — само по себе ошибка.

Зала наполнилась надменным смехом. Послышался звук скользнувших друг о друга клинков.

1331 год, Академия.

Суровый голос ректора развеял звенящую тишину, прозвучав размашистым громом.

— Первое правило: затаи дыхание, сделайся бесшумным ветром, подступи к жертве незаметной тенью.

Удар. Стон. Снова удар.

«Мне не больно. Я не боюсь. Мне не больно. Я справлюсь».

Хлыст в застенной комнате рассек воздух, оставив на девичьей спине багровеющее тонкое клеймо, ставшее назиданием для остальных. Рианон поджала губы, не позволив жалости проступить наружу, и села на корточки, прижима клинок к груди. Глянула на визави, отзеркалившую ее движение, и глубоко вдохнула, концентрируясь на продолжении собственной руки — оружия — заполнившего все мысли, всю память, всю ее без остатка.

К испытанию на Достойную она готовилась всю свою рабскую жизнь, чтобы не позволить соседке по комнате выиграть этот бой. И подобный выбор ректора изумлением не стал.

«Отсеки привязанности. Никому не принадлежи. Не позволь кому-то принадлежать тебе».

Рианон приняла боевую стойку, вытянув перед собой руку с оружием. Согнула ноги в коленях и чуть подалась вперед, внимательно следя за движениями своего противника в эту ночь.

Комната для тренировок практически не освещалась. Редкие факелы, потрескивающие в углах, оказались бесполезны для боя в центре. Но привыкшее к сумраку зрение позволяло видеть ровно столько, сколько было необходимо для их заданий, а натренированный слух лишь катализировал слияние с окружением.

— Второе правило: не дай страху овладеть тобой, слейся с окружением, бей точным ударом в самые уязвимые места.

Клинок к клинку — каждое движение учениц ровное, механическое, отточенное годами. Безукоризненное, словно точная копия застывшего безучастия на лице. Каждое новое ухищрение ректора — словно блеснувший в ночи вражеский клинок, каждая новая прихоть — сверкнувшая улыбка в роковой час погибели. Выпад, пируэт, игра оружием — схема, выученная наизусть. Когда пальцы осторожно скользят по рукояти клинка, орудие, что крошит метал и очищает скверну, превращается в молчаливого и покорного слугу.

«Подчини себе оружие, сделай вас единым».

Парирование и блок с левой стороны — реакция не подвела: противница исчезла из виду, сливаясь с мраком, но оказалась умело контратакована Рианон на развороте в следующее мгновение. Она нагнулась, одним точным и резким движением метнув с пола песок прямиком в глаза оппонентки, и тотчас сорвалась с места, прячась среди пустых винных бочек. Затаила дыхание на несколько секунд, вслушиваясь в звуки ночи, и утерла со лба пот. Там, за стеной, под свист плетки и душераздирающие стоны, натаскивали будущих Дщерей. Многим из них не исполнилось и десяти лет. Рианон сочувствующе прикрыла глаза — оплакивать детские смерти и бесконечные стенания не осталось ни сил, ни живых мест на теле: за любое проявление эмоций карали безоговорочно и беспощадно, либо выхлестывая всю дурь двадцатью ударами, либо запирая в изоляторе на трое суток без воды и еды.

Рианон стиснула челюсть, вглядываясь в отражение недавно пролитого вина. Вот она, замученная и все еще хранящая в себе силу и непоколебимость, не сломившая стержня и осанки. Наемница, мученица, убийца и простая девочка, не знающая, каково это — жить обычной жизнью. Ее у Рианон украли, разрушили и растоптали вместе с детскими мечтами, взамен собачьему скитанию подарив возможность стать человеком.

— Третье правило, — холодно отчитала девочка, боковым скользящим движением сбивая противницу с ног при резком развороте и усаживаясь сверху, приставляя клинок к горлу. — Устрани противника до того, как он узнает о твоем существовании. Со спины не нападают даже последние ублюдки, следующие кодексу разбойников. Туше.

В глазах Рианон застыло неподдельное сожаление. За грядущее наказание, выпавшее на долю противницы, за ее неминуемые раны, синяки и ссадины. Как бы ей хотелось попросить прощения, пав на колени и моля о снисхождении у ректора. Стать бурей, диким штормом, уносящим за собой таких же обездоленных детей. Однако все, что могла Рианон — молча взирать на растерянную девочку, покорившуюся своей судьбе. Академия Ночи не знала пощады, не умела прощать. Закалка вопреки стенаниям, созерцание вопреки разрушению, праведность вопреки всем законам морали — это место едва ли отличалось от комнаты пыток при дворе короля Антуриона, прозванного за свои нечеловеческие деяния Кровавым.

— Можешь быть свободна, дитя, — голос ректора опустился на дрожащие — от напряжения и страха — плечи девочек, освобождая Рианон от поучительно-назидательных плетей. — Твое следующее утро начнется вместе с Дщерями Ночи. Ступай.

Зал для тренировок Рианон покинула с тяжелым сердцем и желанием пролить несчисленное море слез. Но лицо ее, равнодушное и непроницательное, не выражало ничего. Душа горевала безмолвно и напрасно, неспособная заглушить чувство вины. Эта академия — ее персональный ад и дар свыше.

Удар. Стон. Снова удар.

***

— Ты никогда не умела следовать правилам, нарушая те с завидным успехом, — Матерь хмыкнула, но ни удовольствия, ни праздного ликования, ни огорчения в том жесте не было: только отголосок историй, давным-давно свершившихся. — Никогда не могла отречься от эмоциональной связи. Но, быть может, тебе всласть скорбеть по усопшим?

Сигир задумчиво приложилась острием клинка к собственным губам, зазмеившихся в омерзительной улыбке. Замолчала на короткое мгновение, усмиряя отчего-то вихрем поднявшиеся воспоминания, и вполоборота посмотрела на Рианон — ту, что истая Дщерь Ночи, и ту, что, верно, последняя ее живая наследница.

— В Ареторне знают все, — от нищего доходяги до уважаемого дворянина, — что у Дщерей нет имен. Они сжигаются вместе с воспоминаниями и чувствами, прошлым и желанным. Но я помню каждую девочку, взятую мной под опеку и убитую тобой в роковой час погибели, — Сигир чуждо осознание, что прежней власти она здесь не имеет, однако даже это не мешает величественной женщине сохранять гордость и самодовольство. — Скажешь, что ничего не чувствовала? Не сожалела? Не страда, зная, что ни одна из них не вымолит пощады, с принципиальной гордостью насаживаясь на лезвие клинка? Впрочем, тот алхимик был такой же. Издох как осел, упираясь в мертвую точку.

Рианон посмотрела на Матерь тем самым пустым взглядом истого человека, а не бездушной сестроубийцы. У нее в руках есть кинжал, есть заученные правила, которыми она не научилась пользоваться. У нее нет ровным счетом ничего, только дурные мысли. Будь она великим философом своего времени, в чей рот заглядывали тысячи и тысячи почитателей, планомерно записывающих каждое ее слово, то отнесла бы себя именно к таким людям, чей силуэт на фоне вечности искажался легендами и мерк быстрее тонущего в воске фитиля. И сказала бы, что создана наблюдателем, а все ее потуги наследить на полотне мироздания бессмысленны. Она мнила себя человеком, делающим по велению самопровозглашенных гениев мира сего много ради ничего. Отдача на пустой щелчок. Она — шестерка. Человек-секунда, человек действия, уборщик никчемного мусора, в который однажды запишут ее саму.

— Не смей вспоминать его всуе.

Выпад вперед и резкое, короткое движение запястья, запускающего три мелких клинка в Матерь — острая сталь больно впилась в тонкую кожу лица, рассекая его. Женщина изумленно приложилась ладонью к скуле, по наитию размазывая текущую кровь по щеке, и горько усмехнулась. Все это время Рианон изматывала ее, заставляя делать куда больше лишних движений, чем нужных. Пересиливала свои возможности, приумножая. Сигир вскинула бровь и отправила в сторону девушки преисполненный восхищением взор, но слишком короткий, чтобы та успела ощутить болезненный укол признания.

— Но он почил. Вот и все. Людьми со слабостями легко управлять, ибо слабости порождают страх, а страх ведет к уязвимости, — бесцветно проговорила Матерь, умудрившись связать в единую эмоцию тон своего голоса и горящий хищным интересом взгляд. — Страх лежит в основе всего: надежд и неудач, предательств и преступлений, поражений и обещаний. Если твой дух слаб — ты боишься всего. Ты априори потерпишь поражение.

— Нет, — хмыкнула Рианон, готовясь к заключительной фазе сражения. — Страх способен сделать нас сильнее.

— Тогда почему ты дрожишь?

В конечном итоге, именно страх за жизнь возлюбленного заставил понять Рианон, что такое ужас.

1341 год, границы Ареторна.

Время здесь не ощущается. Не чувствуется, не засекается. Безмолвный, беспечный шум прибоя и переливчатый звук самой жизни, наполненности, сияния бескрайней песчаной полосы у подножия холма. Крик чайки у самой неспокойной глади воды и всплеск оной от очередной выпрыгнувшей рыбешки ближе к солнцу и свету. Рианон глубоко вдохнула соленый воздух полной грудью, позволяя в одночасье всколыхнувшему рыжие пряди ветру продолжить свою незатейливую игру. Чуть вслушалась в музыку волн и ветра. А потом, сместив вектор внимания на Торияна, вдруг рассмеялась. По-глупому так, совсем как ребенок.

— Что? — в замешательстве поинтересовался алхимик, оторвавшись, наконец, от множества склянок с различными жидкостями.

— Нет, ничего, — свернув ребяческие мысли и обратив завсегда серьезный глас в нежное щебетание, Рианон плавно качнула головой и протянула молодому мужчине руку.

Мир глазами Торияна — другой мир. Это картинка из книги, красочная и красивая, в которой нет большего и меньшего зла, есть лишь азарт и жажда чего-то запретного, темного, ошеломительного. Такие люди вольны стирать границы дозволенного. Их манит и тянет к себе нечто большее, чем есть у них сейчас.

Для Рианон один день едва ли отличался от другого. Похожие, безобразно предсказуемые и в редких случаях — запоминающиеся навсегда. И конца им не будет, и края, покуда от самой девушки не останется ровным счетом ничего. Мир глазами Рианон — всего лишь петля. Почти что замыкающийся круг, Уроборос, не позволяющий сбежать или сдаться.

— Одиночество — не повод не думать о себе, — алхимик аккуратно перетянул раненую ладонь наемницы чистым лоскутом ткани, опустив осуждение и менторские нотации.

Это была простая химия, в которой реакция протекала нехотя, неравномерно, но необратимо, с переменным успехом. Рианон была замужем за работой — собственной ношей — но в муторной и опасной работе она совершенно забывала о том, кем была. Человеком. Сильным духом и телом, но, к сожалению, не бессмертным. Тем, кто нуждался в заботе столько же, сколько и любой ныне живущий в этой юдоли плача.

Ладони Торияна накрыли близкие — огрубевшие и мозолистые от частых драк и холодного оружия — в успокаивающем, нежном касании. Так, словно бы прося прощения от лица всего мира за то, что тот сотворил с Рианон за долгие годы кровопролития и борьбы.

— Тебе нельзя здесь находиться так долго, — на рваном выдохе осведомила девушка, вопреки всему отпрянув от алхимика. — Матерь прознает, что мы видимся. Она памятует все. Я не хочу стать свидетелем твоего усекновения.

— Сиречь остаться одной, — беззлобно усмехнувшись, мужчина окончательно откинулся на ствол дерева, прикрыв глаза. — Посидим еще немного. Хочу запомнить эти мгновения, запечатлеть как можно больше.

Рианон отвела взгляд нехотя, лениво, и все ее внимание охватили далекие пики замка, рассекающие небосвод. И подумалось ей: какая же это забава. Дороги сходятся, как спаиваются людские судьбы воедино. Они вьются, изгибаются, прокладываются через горы и пропасти, пещеры и реки. Когда-то и их пути сплелись в долгую, невероятно запутанную и тяжелую историю. Когда-то давно, когда не оставалось даже веры в себя. Усмешка — кривая и все же беззлобная — исказила девичье лицо неестественно, загадочно. Рядом с Торияном можно побыть собой, хотя бы на одно короткое мгновение позабыв о маскараде разлагающегося лицемерия. Можно хохотать, смеяться и даже покапризничать подобно придворной даме. Забыться, отдохнуть и красноречиво помолчать о многом. Ведь Ториян все понимал без слов.

— Однажды я покончу с этим, заберу тебя за моря и забуду все это как страшный сон.

Ториян смолчал, посматривая на чужое лицо из-под густых черных ресниц, и коснулся вьющихся сухих прядей, перебирая, сжимая, приласкивая. Если и было для его возлюбленной спасение — долгожданное, единственное, не позволяющее ей пасть в пучину собственного мрака и загнанности — то вряд ли оно находилось в руках Торияна. Простого алхимика, постигающего азы науки, столь далекого от религиозных заговоров и чародейской смуты. Столь далекого от жизни самой Рианон, но всем сердцем желающего ей помочь. Один только Всебог ведал, сколько пролитых в сосуд ночей он провел над исследованиями, снимающими печать Матери. Клеймо у самого уха, напоминающее, кому принадлежит женщина и ради чего служит Огню. Алхимик знал и то, что бывает с ослушавшимися выпускницами — слишком часто видел безымянные могилы в лесу, историю которых однажды поведала Рианон.

— Значит, встретимся здесь ровно через восемь лун?

Восемь лун и восемь имен. Восемь смертников, надломивших ей жизнь.

— Я буду ждать тебя под этим дубом. Ровно через восемь лун, — с улыбкой отозвалась Рианон, самозабвенно падая на грудь Торияна и не слыша более ни криков чаек, ни шума морской волны. — Восемь лун, душа моя...

***

Сигир хрипло выдохнула, издав неприятный булькающий звук, и с триумфальной улыбкой сомкнула веки, накрывая окровавленной рукой пробитое легкое. Подобный исход всегда был вопросом времени, места и продолжительности.

— Восемь лун прошло с момента убийства Первой, — голос ее угасал так же быстро, как замедлялось дыхание, и Рианон пришлось присесть на корточки, чтобы услышать все. — Восемь лет твоей службы и восемь жертв. Я знаю, кто ты...

— Мое имя Рианон Цитарок. И я стану давно позабытым кошмаром, пожираемой душу местью, последней погребальной молитвой для каждого, кто перейдет мне дорогу. Такой меня выдрессировали.

— Такой ты стала сама, обрекши всех нас на смерть. Совет найдет тебя...

— Уже много лет идет война. Борьба тебя и меня. Моей правды и истины Огня. Борьба покорившихся и непокоренных. Но победа остается на ничьей. Ментальное правило равновесия, закон жизни — равноценно ничего мне и тебе. Падение Дщерей Ночи...

— ...приведет к неизбежному. И все же сражаться с тобой было честью для меня...Опаленная.

Длань женщины безвольно упала на каменный пол, омытый смешанной с грязью кровью, и едва слышимый выдох раздался в круглой зале, пропадая за мощными колоннами во тьме. Рианон не проронила ни единого слова, ни одной мысли, так и не осмыслив последних слов Матери. Клинок со свистом влетел в ножны и единственное, что оставила бывшая послушница после себя — гулкий звук каблуков, пропадающий в лабиринте таких родных и ненавистных ей коридоров.

***

— Когда-то ты сказал, что куда бы я ни бежала, все равно не смогу спрятаться от себя. Говорил, что даже через сотни тысяч лет найдешь меня, чтобы вновь излечить мои раны. Говорил...

Рианон улыбнулась сквозь слезы. Слабо, тяжело, больно. Руки не слушались, даже говорить становилось тошно и неприятно. Горечь вспенилась и взбурлила над неприметной могилой у старого дуба, взволновав неспокойное море. Оно плескалось и изнывало, протестовало в немом крике и билось о пригорок, накрывая собой пустой берег. Птицы умолкли, стих ветер.

Рианон сжала оружие, отдав последнюю клятву Торияну.

Он грянет, этот бой. В самый солнечный и приветливый день — грянет.

И кровь омоет берега Ареторна. И обрушится на него огненный дождь.