Повесть о Бонарте

Ветер Эббинга.

Лео Бонарт верил в чистоту. Не в чистоту души, что воспевают в соборах и на проповеди — эту сладкую ложь он оставил бродячим монахам и плачущим вдовам. Он верил в чистоту стали, не замутненной ржавчиной и кровью, в чистоту сделки, не обремененной долгом, и в чистоту смерти, без лишних мук. Ветер Эббинга впивался в щёки стальными иглами, вымораживая слёзы, что тут же кристаллизовались в уголках глаз. Слюна на губах леденела коркой. Неважно, царила ли в долине бесплодная зима или душное лето, — этот ветер норовил пробраться под кожу, до самых костей, и оставить там ледяной отпечаток. Бонарт стоял на смотровой башне, и обледеневшие перила под рукой напоминали замёрзшие кости дезертиров, найденные в горах расщелинах — чистые, ясные, понятные. Лео, тогда ещё не догадывался, этот ветер и есть его будущая душа — холодный, пронизывающий и стерильно-бесчувственный.

Внизу, за частоколом из заострённых брёвен, крыши деревень угадывались в сером мареве, словно струпья на замёрзшем теле земли. Ещё дальше сливаясь с низким небом темнел лес, древний, равнодушный и безмолвный как вселенная до творения. Смена тянулась вечность, а мысли стекали медленно, как смола из соснового надреза. Стоя на посту в этот безвременный час, странно было думать, что ему всего двадцать лет. Война стала единственной колыбелью. Лео не знал иной жизни, кроме солдатской. Дисциплина, долг, верность присяге — эти понятия высечены в его сознании глубже любых заповедей на храмовых скрижалях.

— Эй, Лео! Сменишь, когда солнце сядет? Или опять будешь стоять, как соломенное пугало, пока нос не отмёрзнет? Слышишь, кастрированный мерин?

Лео обернулся. Шпичичек, этот прыщавый отпрыск городских трущоб, ухмылялся, выставляя напоказ редкий частокол кривых жёлтых зубов. Его пальцы, похожие на бледных беспокойных червей, теребили пряжку на поясе. От него несло потом, прокисшим пивом и подвальной сыростью — запахом всего того низменного мира, что ютился в тени крепостных стен. Лео сгрёб снег с перил, слепил ком и раздавил в онемевшей ладони. Лёд впился в кожу, тысячами крошечных игл, но Лео лишь слегка стиснул челюсть. Он представил, как с той же лёгкостью может раздавить гортань Шпичичека. Хруст хрящей. Неожиданная теплота крови.

— Твоя задница будет в тепле, пока я мёрзну, — голос Лео звучал ровно, хотя в горле стоял едкий ком ярости, словно проглотил горячую золу. Хотелось плюнуть Шпичичеку в ухмыляющуюся рожу. На языке выступил привкус железа — тот, что бывает перед дракой.

Шпичичек расплылся в ещё более грязной ухмылке. — Ах, Лео, Лео… Тебе бы поучиться у меня жизни. Пока ты тут леденеешь, я знаю, где подзаработать, не горбатясь на нашего достопочтенного капитана. Но ты слишком правильный для такого дела. — Он подмигнул. — Вот, к примеру, одна девчонка из Нижней Вельды платит за защиту. И не только звонкой монетой. Он сделал непристойный жест, и Лео представил, как эти червеобразные пальцы тычутся в чью-то бледную кожу. К горлу подкатила тошнота, кислая и знакомая.

Лео лишь хмыкнул в ответ. Он знал, о чём толковал Шпичичек: мелкие кражи, контрабанда гнилого табака, вымогательство у селян. Всё это было частью серых будней гарнизона, но Лео держался в стороне. Не из моральных принципов — из врождённого, инстинктивного чувства порядка. Солдат должен быть солдатом, а не деревенским вором.

Внезапно ветер принёс иной запах — едкий, сладковатый, как гниющее мясо, смешанное с дымом сырых дров. Лео узнал его мгновенно: капитан Мартек Воглер, прозванный «Могильщиком». Тот возник из скрипящего сумрака, его плащ волочился по снегу, словно крыло исполинской летучей мыши. Он был воплощением прагматизма, до предела, очищенного от каких-либо моральных примесей. Его прозвище не было преувеличением или солдатской шуткой. Операции под началом Воглера часто заканчивались анонимными захоронениями, и не всегда в ямах покоились лишь враги. «Мертвый враг — хороший враг. Мертвый союзник — не проблема», — эта фраза кислотой въелась Лео в подкорку. Воглер был груб, жесток, но в его словах сквозила извращённая логика, холодная и ясная как лезвие.

Однажды, в первые месяцы службы Лео, Воглер отправил его отряд на зачистку логова дезертиров в Чёрном ущелье. Тех оказалось втрое больше, и вооружены они были не дубинами, а добрыми армейскими клинками. Выжил один Лео чудом выбравшись из каменного мешка. Вернувшись израненный, он ждал суда, или наказания за провал. Но Воглер лишь уставился на него тяжёлым непроницаемым взглядом, в котором не было ни гнева, ни сочувствия.

— Выжил, значит? Что усвоил, солдат?

Лео, едва стоя на ногах, выдохнул первое, что пришло в голову:

— Что нужно быть хитрее, капитан, и не полагаться на командиров.

Воглер улыбнулся, и эта улыбка была страшнее крика. Это было клеймо и знак принятия в орден.

— Верно. Не бойся убивать. Бойся делать это бесплатно. И помни главное. Ты усвоил, что все их правила — ложь. Он сделал шаг вперёд, и тень накрыла Лео. — Ты думаешь, беспредел — это убийство? Глупость мальчик. Беспредел — это когда ты должен был убить одного, а зарезал пятерых. Когда ты превысил данные тебе полномочия. А убивать врага — это не беспредел. Это работа. Они тебе будут про «честь» рассказывать, про «справедливость». Это словесная шелуха, чтобы оправдать свою слабость. У них правило одно — убить и ограбить. Всё остальное — позолота на дерьме, попытка выглядеть лучше, чтобы не получить ответку.

Лео молчал, впитывая. — Прав не тот, кто прав, — Воглер прищурился и глаза стали похожи на две чёрные щели. — А тот, у кого больше прав. А права даёт сила. И знание, где эту силу приложить. Запомни навсегда: твои слова и поступки имеют цену. Рано или поздно за них придётся платить. Или тебе. Или тому, кто стоял на пути. Я за бесплатно не работаю. И ты не работай. Он развернулся, чтобы уйти, но бросил через плечо, точно вбил последний гвоздь в гроб его прежних иллюзий: — Знаешь, в чём их главная слабость? Они не знают, кто они. А ты теперь знаешь. Ты — орудие. А орудие не должно стыдиться того, что оно режет.

Слова стали для Лео кредо, хотя он не ведал, насколько глубоко как ядовитые корни они укоренятся в душе. Именно Воглер, циничный «Могильщик», приоткрыл ему дверь в иной мир. Предложив «частную работу» наёмника, что куда прибыльнее скудного солдатского жалования.

Мартек Воглер остановился у ворот сторожевой башни.

— Бонарт, — голос капитана походил на скрежет камня по камню. Глаза, крошечные и чёрные, как у паука, уставились на Лео, игнорируя Шпичичека, тот съёжился и попятился в тень будто желая провалиться сквозь деревянные доски. — Рука зажила?

Лео инстинктивно сжал кулак. Шрам на костяшках, оставленный зубами дезертира из Чёрного ущелья, ноющей болью отозвался на холоде.

— Зажила, капитан.

— Хорошо. Помнишь, что сказал тебе? Мне нужны хитрые. Мёртвые не платят и не служат.

Спускайся вниз, а этот дохляк, он даже не взглянул Шпичичека, — пусть смотрит в оба. А не трындит о бабах.

Шпичичек, бледный как полотно, прошипел вслед удалявшемуся Лео: — Чёрт... Я думал, он меня не приметил...

Лео поправил стёганный гамбезон, подтянул ремешки, осмотрел короткую потёртую кольчугу. Взял из кованого держателя, пропитанный смолой факел. Пламя шипело, отбрасывая на стены пляшущие, неровные тени. Света хватало, чтобы увидеть первые три ступени вниз и не сломать шею. Лестница скрипела, старые доски продавливалась под сапогами. Прижимаясь к холодной стене Лео спустился в нижнюю караульную. Запах гари, пота и сырости ударил в нос. Справа стояла стойка с разнообразным оружием. Тут были секиры и алебарды и мечи всех мастей. На каменном полу громоздились дубовые сундуки, где хранились луки, тетивы, стрелы с железными наконечниками. Лео отпёр тяжелую окованную железом дверь, и капитан Воглер шагнул внутрь. На нём была крупнопластинчатая бригантина, покрытая потёртым красным сукном — доспех практичный и мрачный, как его владелец.

— Сегодня я буду точить тебя, солдат, — рявкнул капитан, и его голос гулко отозвался под низкими сводами. Лео кивнул. — Вынимай меч.

Лео ещё раз кивнул и обнажил клинок. — Выбери другой! — с внезапной яростью проскрежетал капитан.

— Выбирай, баран!

Чтобы рукоять ложилась в руку как родная. Бери средний. Короткий меч для работы в клинче, когда дышишь друг другу в лицо. Длинный бери, если удобно биться на дистанции. Но помни чем длиннее клинок, тем он своевольнее — центр тяжести далеко от рукояти. Но и удар ближе к острию, мощнее. Когда центр ближе к рукояти, удар послушнее и точнее. Поторопись! — Крик Воглера резанул по барабанным перепонкам. Лео сжал кулаки.

Бонарт поспешно бросил меч и повернулся к стойке.

— Пробить добрый доспех проще двуручником, но ты пока слишком слаб для такого, — бросил Воглер, наблюдая.

Лео взял в руки один меч, повертел, взвесил на ладони второй и в конце выбрал обоюдоострый, метровый клинок с простой крестовиной. Рукоятка обмотанная кожей удобно и плотно легла в ладонь. — Неплохой выбор, Бонарт. Взмахни им, сдружись с весом.

— Да капитан.

— Бей так, чтобы противник начал ошибаться! Не бей в голову, если на ней железный шлем, потратишь силу впустую. Средним мечом бей быстро, компенсируй слабость удара частотой. Ищи болезненные точки! Ищи их без устали!

Новый меч и вправду оказался удобнее. Клинок словно продолжение руки. Лео легко, почти изящно сделал несколько пробных замахов. — Хватит жонглировать. Попробуй меня убить, Лео. Бей справа, диагональный удар в плечо. — Готов, капитан.

Лео занял стойку, коротко без замаха, одним резким движением рубанул.

Но капитан лишь чуть отклонил корпус, в воздухе что-то блеснуло молниеносно и тускло, и левое бедро обожгло жгучей болью. Штанина тут же набухла тёмной быстро расплывающейся кровью. Лео инстинктивно скосил глаза на рану — и в тот же миг холодная сталь меча Мартека Воглера коснулся его горла. — Будешь отвлекаться на каждую царапину — потеряешь жизнь, Бонарт. Ты рубишь будто дровосек топором. Где скорость? Где остриё? Смотри сюда!

Капитан ударил плашмя по клинку Лео, и тот задрожал издав долгий недовольный звон. — Видишь? Есть на клинке часть, которая не вибрирует, — указал Воглер на участок выше середины. — Этой частью лезвия удар будет максимально жёстким и точным. Встань в стойку. Вдохни, собери кисть, правая вверху левая поддерживает снизу и нанеси удар, как я сказал.

Лео превозмогая боль в бедре занял стойку. — Выше руки, Бонарт! Чтобы удар шёл сверху вниз! Довольно рубить, сбоку, ты не крестьянин на покосе. Ты забываешь, что остриё — твой лучший друг. Твой последний аргумент. Покажи мне «Цидларский шип».

Лео был залит холодным потом и кровью. Он собрал волю в кулак. Цидларский шип? Название он слышал лишь вскользь, в казарменных пересудах — продвинутая, почти запретная техника, описанная в манускрипте мастера Арнульфа из Цидариса...

— Я… не изучал его, капитан.

— Вот сейчас и изучишь. Покажи намерение! Яростный, мощный удар сверху, в голову! Сделай это! — проревел Воглер и его голос грохнул, как пушечный выстрел в замкнутом пространстве. На этот раз Лео, поддавшись животному порыву, отскочил назад. Меч Воглера мелькнул мимо, описал петлю, но капитан был уже рядом. Он сделал один точный, стремительный шаг вперёд, и длинный меч, словно жало змеи, вонзился Лео в ключицу, неглубоко, но с ужасающей точностью. У Бонарта потемнело в глазах, мир поплыл.

— Отступая, ты отдаёшь инициативу, Бонарт! Ты не контролируешь пространство, даёшь врагу возможность снова ударить! Ты должен был не отскакивать, а заблокировать мой меч, приковать его к своему!

Лео, стиснув зубы, до скрежета занёс меч нового отчаянного рубящего удара. Его плечи, спина, всё тело напряглись как тетива.

— А теперь — ломай намерение! — капитан сделал короткий, резкий выдох похожий на шипение.

— Шаг правой ногой внутрь, под мою защиту! И коли! Не руби, чёрт тебя дери! Коли из-за своей же головы!

Лео повинуясь не разуму, а какому-то глубинному проснувшемуся инстинкту рванулся вперёд, под призрачный клинок Воглера. Вместо того чтобы опустить меч по инерции, он резко с неестественным усилием согнул кисть, направил остриё вниз, почти от своего затылка, и коротко, безжалостно ткнул вперёд. Удар был странным, противоестественным, будто запретным — он шел по скрытой, кривой траектории, снизу-вверх, целясь под забрало шлема или в незащищённое горло.

И в этот раз Воглер не парировал. Он лишь отклонил голову, и клинок Лео просвистел в сантиметре от его шеи.

— Лучше, — в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

— «Цидларский шип». Запомни это обманное движение. Ярость — в замахе. Смерть — в укрощённом, внезапном острие. Все их латы, их щиты — бесполезны, если твой клинок приходит оттуда, откуда его не ждут. Считай, что сегодня ты спас себе жизнь. Один раз.

Лео потерял счёт времени. Восходящее солнце пробиваясь сквозь узкую щель в стене, медленно смещалось отмечая час за часом его мучительное, кровавое обучение. Каждый удар Воглера был суровым уроком, каждая рана наказание за невнимательность, за глупость, за остатки прежней, слабой логики. Кровь пропитала стёганый гамбезон, доставшийся от отца, превратив в окровавленные лохмотья, а короткая кольчуга не спасала от длинного, безжалостного меча Могильщика.

— Довольно на сегодня, — внезапно, как обвал заявил Воглер отступая на шаг. — Как залатаешь дыры в шкуре — продолжим.

И запомни раз и навсегда, Бонарт. Сила — в ногах. Самый смертоносный удар тот, который ты не получил, потому что смылся вовремя. Бегал. Это и спасло тебя в ущелье. Дезертиры не армия. Это стая голодных шакалов. Не воюй со стаей — выслеживай и загоняй поодиночке. Задача солдата не в том, чтобы умереть героем под дурацкими знамёнами. Задача в том, чтобы выполнить приказ и выжить. Для этого все средства хороши: кинжал в спину, яд в котел, ложь на устах. Чести нет. Есть результат. И цена. Эти последние слова, будто раскалённое клеймо, впеклось в сознание Лео Бонарта, превратившись в его единственное, незыблемое кредо.

Воглер, не спеша вытер клинок, о край своего плаща, прищурился на Лео: «Думаешь, я тебя муштрую из любви к высокому искусству фехтования? Глупость. Кую тебя, Бонарт. Как клинок в кузнице. Чтоб рубил без промаха и не тупился о дурость. Надеюсь со временем ты станешь дороже целого десятка этих тупых баранов. Я трачу время сейчас, чтобы завтра не тратить его, посылая десять негодяев на задание, которое можешь сделать ты один. Я выращиваю себе лезвие, Бонарт. Острое, послушное и понимающее свою цену. Твоя цена растет. Не дай ей упасть».

Капитан развернулся и ушёл, унеся с собой шлейф сладковато-трупного запаха, который ещё долго висел в сыром воздухе подвала.

Солнце уже клонилось к багровому закату, когда Лео, прижимая ладонь к сочащейся ране на ключице, побрёл к казарме. Каждый шаг отзывался огнём в измученном теле, но в голове яснее любой физической боли горели слова капитана: «Чести нет. Есть результат».

Едва Лео добравшись до своей походной койки Лео рухнул на неё и тут же провалился в тяжёлый беспросветный сон. На следующий день едва пробили отбой он принялся тщательно очищать снаряжение. Он чистил кинжал с той же методичностью и сосредоточенностью, с какой монах-переписчик выводит буквы на пергаменте священного манускрипта. Это был неброский, даже аскетичный клинок, с рукоятью из пожелтевшего рога лося, потертой до гладкости в месте хватки. Но сталь... Сталь была особой. Когда-то он снял его с убитого наемника с дальнего Севера. После того боя лезвие было залито кровью и вонючим жиром. Но на нём не оказалось ни единой зазубрины. Лео понял — это редкая Веленская сталь, ее узнаешь по мелкому, словно рябь на воде при лунном свете, волнообразному узору. С тех пор клинок его талисман. Не орудие убийства — инструмент устранения беспорядка, воплощение чистоты. На отполированном лезвии не оставалось теперь ни капли крови, лишь слабый запах масла и холодный безличный блеск стали. Зато под его ногтями, в трещинах и ссадинах на руках, въевшаяся, чёрная грязь казалась вечной.

В казарму пошатываясь и громко сопя ввалился Шпичичек. Мутным взглядом он окинул сослуживцев и заметив Лео спотыкаясь на нетвёрдых ногах направился в его сторону. — Эй, Бонарт! Славно, Могильщик тебе надрал зад? Что, показал, где раки зимуют? — Он ткнул пальцем в грудь Лео, не сильно, но оскорбительно, как суют палку в клетку со зверем, проверяя реакцию, желая спровоцировать.

Лео медленно, очень медленно поднял взгляд от своего кинжала. В глазах не было вспышки ярости.

Они были пусты и холодны, как два осколка речного льда, унесённого ветром Эббинга в тёмную воду.

— Руку убери, Шпичичек. — А если нет? — Шпичичек ухмыляется, оглядываясь на притихших, но с интересом наблюдающих сослуживцев. — Ты что сделаешь, чистюля?

Лео чувствовал, как спину сковало знакомым спазмом. Тот самый, что сводил в детстве, когда пьяный отец, стражник городского карцера требовал от него «показать характер». Тогда он подчинялся, копя в душе немую, беспомощную ненависть. Теперь всё было иначе. Он мысленно с холодной расчётливостью прикинул траекторию. Короткий, резкий удар основанием ладони в переносицу. Хрящ с хрустом уйдёт во внутрь. Шпичичек захлебнётся кровью. Но последует наряд вне очереди, а может, и публичная порка у позорного столба. Это того не стоило. Шпичичек был грязью. А грязь не побеждают в честном лобовом столкновении. Её стирают с сапога, не глядя, когда приходит время и подходящий повод.

— Я ничего не сделаю, — голос Лео ровен и тих как шелест песка в песочных часах. Он снова опустил взгляд и продолжил чистить оружие проводя тряпицей по лезвию. — Пока ничего.

Эта ледяная, абсолютная невозмутимость пугает больше любой крикливой угрозы. Шпичичек, не получив ожидаемой реакции, теряется. Его дешёвая, наглая ухмылка сползла с лица. Сменившись недоумением и досадой.

Капитан Воглер, зашёл в казарму позже Шпичичека и наблюдал эту сцену. Он жестом подозвал Лео: — Сдержанность, Бонарт. Интересная штука. Это шут ткнул тебя в грудь, а ты... возишься со своим железом. Почему? Боишься наряда? Или боишься, что если начнёшь, то не остановишься и прикончишь его? Большинство баранов на твоём месте рвутся в драку, чтобы доказать себе и другим, что они не бараны. Ты же... просто смотришь. Как будто взвесил его на невидимых весах и увидел цену. Говори, почему?

— Драка — это эмоции, капитан. А эмоции — это слабость. Моего отца, который был стражником в карцере, убили не в честном бою. Его зарезали в подворотне двое, как собаку. Те самые ублюдки, которых он на днях отхлестал плетью за дерзость у тюремных ворот. Он позволил себе гнев — показал им свою злость, своё превосходство. А они показали, что у них, злости, подлости и решимости больше. Отец заплатил за свои эмоции. Я усвоил урок. Сила — не в том, чтобы ударить первым. А в том, чтобы решить, стоит ли удар твоего времени. Не их ненависть сильна. Сильна наша глупость — показывать эмоции до времени.

— Шпичичек, — обернулся Воглер, — неделю драишь отхожие ямы и казарму. А явишься снова пьяный, позже отбоя, получишь двадцать плетей, не меньше. Капитан сплюнул под ноги словно очищая рот от скверны и удалился к себе в коморку.

Бонарт, не отрываясь от своего занятия, медленно провёл большим пальцем по острию кинжала, а затем поднял этот ледяной взгляд на Шпичичека. Тот понял. Пробурчал неразборчивое ругательство полное злобы и страха и уволился на кушетку.

Лео уже забыл про Шпичичека, его теперь занимала и жгла изнутри фраза капитана о цене. Он сжал кулак, чувствуя, как шрам на костяшках впивается в кожу. В мозгу, словно слепой червь в плоде, ползла идея: а что, если Воглер прав? Что, если вся эта сложная мучительная жизнь сводится к вопросу цены и оплаты.

И первый же патруль на дальних, обездоленных окраинах Эббинга дал им проверку. Трое дезертиров, оборванных и голодных, но с оружием в руках и с немой ненавистью в запавших глазах. Лео не стал вызывать подмогу. Это была его проверка. Не для капитана. Для себя, для новой веры.

Он не бросился в бой. Он растворился в предзакатных сумерках, стал тенью. Шелест кустов, отблеск металла вдалеке — он ждал. Пока один из них самый рослый и угрюмый отойдёт от других, следуя зову природы. Тот ветеран, был сильнее, быстрее, опытнее. Коренастый бородач с сетью старых шрамов на лице, первым нарушил напряженное молчание. Его глаза, мутные от усталости и голода, впился в Лео, оценивая и презирая.

— Мальчишка, — просипел он, и голос его был похож на скрип ржавых ворот. — Тебя прислал Могильщик? Или сам смерти ищешь от скуки? Коренастый дезертир шагнул ближе. В то время как его двое подельников улепётывали в чащу леса волоча тяжёлый ящик вероятно с награбленным добром.

— Слышал я про тебя щенок, — солдат сплюнул в снег оставив жёлтое пятно. Капитанский любимчик, очередное отродье, решившее уподобиться Воглеру. Думаешь будешь таскать ему награбленное и тебя не вздёрнут на той же виселице? Решил богатеть на наших шкурах?

— Я не собираюсь… у меня есть цель, — начал Лео.

— Цель значит? Сдохнуть молодым? — перебил дезертир и его лицо исказила гримаса. Я буду смотреть как ты пускаешь кровавые пузыри, задушу тебя твоими же кишками, — ухмыльнулся вояка, но в ухмылке было больше усталости чем злобы.

— И тут Лео вдруг догадался: дезертир тянет время. Он медленно двинулся по дуге, заставляя ветерана развернуться, встать между ним и лесом где скрылись двое подельников. Он бросил короткий, оценивающий взгляд в тёмную чащу — ни шороха, ни движения. Сбежали. Бросили своего. Эта мысль не вызвала в Лео ни удивления, ни злости. Лишь холодное подтверждение его правоты: предательство — их естественное состояние. Стрела с тупым свистом мелькнула у самой головы, и звонко с сухим стуком воткнулась в ствол сосны позади. Одновременно дезертир прыгнул, замахнувшись мечом.

Становление наёмником. Встреча с Вильгельфорцем.

Но Лео уже не было на месте. В этот раз помня уроки Воглера он не отступал. Лео не столь хорошо фехтовал. Парировал удары, заманивая солдата к заранее замеченному участку размокшей глины. Что раскисла под соснами, вобрав в себя талые воды. И когда сапог противника, с глухим чавкающим звуком, погрузился в эту трясину по щиколотку, Лео ринулся вперед. Сделал короткий рубящий замах в голову, и, когда солдат инстинктивно поднял клинок для парирования, резко сократил дистанцию и всадил остриё под кадык. Хлюпающий звук, короткий выдох, больше похожий на удивлённый вдох. Этого хватило. Дезертир, не успел даже крикнуть, судорожно прижал ладонь к ране, из которой утекала жизнь. Лео не стал рубить дальше, впадая в ярость. Сошёлся в плотную в клинч, лезвие меча скользнуло вниз, как бритвой прошлось по внутренней стороне бедра, где под кожей пульсировала крупная жила. И тяжёлое, внезапно обмякшее тело осело сначала на колени будто в последней молитве, а затем рухнуло плашмя в лесной дёрн. Окрасив в тёмно-бардовый почти чёрный цвет.

Лео добил противника, но в душе не вспыхнуло пламя триумфа, не взметнулось дикое веселье победителя. Он ощутил лишь холодное, ясное удовлетворение от работающего механизма. Его системы. В ней были лишь рычаги, точки приложения силы и неумолимая эффективность.

Лео наклонился над трупом. Метод Воглера работал. Не грубая сила одержала верх. Знание. Подготовка. Использование грязи под ногами. И главное — осознание цены каждого действия. Урок усвоен. Ничего не делать бесплатно.

Это жестокое сражение, вызвало из глубин памяти Лео призрак суровой юности. Ему тогда едва восемнадцать. На тёмной вонючей улице Эббинга, трое наёмников, отобрали у него дневную выручку за грязную работёнку. Лео не вступил с ними в честный бой — то было бы глупо и равно самоубийству. Он затаился в подворотне, и ждал, пока один из них оглушённый дешёвым вином отойдёт в сторону по нужде. Лео подкрался сзади и ткнул заточкой, сработанной из обломка косы, туда где под рёбрами прячется почка. Второй, оборачиваясь на хриплый стон, поскользнулся в луже и упал. Лео не стал добивать его ножом, просто наступил каблуком своего грубого сапога на горло и придавил. Третий уже бежал и Лео даже не думал преследовать. Собрал свои монеты прихватив их тощие кошельки и скрылся во тьме. Выживает не самый сильный, а самый терпеливый, самый хитрый, безжалостный к чужим слабостям и к своим иллюзиям.

Лео опустившись на корточки методично обшаривал карманы дезертира, когда из чащи, тяжело хрипя и спотыкаясь вывалился Шпичичек, ведя за собой двух коней.

— Эй, Бонарт! Брось это ржавое железо, идём пиво пить! — крикнул он с лесной тропы, и в голосе звучала та наглая, дешёвая фамильярность, что рождается от страха и желания его скрыть. Лео даже не обернулся. — Я за бесплатно не работаю, — тихо, но с ледяной отчетливостью бросил он в пространство. Фраза повисла в воздухе, новая, чужая, но осевшая в его сознание как влитая. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча, продолжали своё дело, отстёгивая пряжки, снимая сапоги с ещё теплых ног.

Вдруг рука Лео дёрнулась назад, будто обожглась о невидимое пламя. Из складки одежды одного из дезертиров, развороченной ударом меча, выползла толстая, мохнатая гусеница, покрытая щетинками чёрного и ядовито-жёлтого цвета. Она извивалась, цепляясь волосками за шершавую ткань.

Лео застыл. Лицо, обычно бледное и непроницаемое как маска исказилось судорогой, будто под кожей зашевелились черви. Он резко вскочил, с силой, граничащей с яростью вытирая перчатку о плащ, словно пытаясь стереть с неё не грязь, а сам факт прикосновения.

— Что, брезгуешь? — фыркнул Шпичичек, — и в тоне прозвучала глупая попытка насмешки.

— Трупов не боишься, а букашку...

Он не договорил. Лео повернулся, и в глазах — осколках льда Шпичичек увидел не привычную холодную ярость, а нечто иное — первобытное и куда более страшное — животный, неконтролируемый ужас, смешанный с глубочайшим омерзением. Таким же взглядом Лео смотрел однажды на ящерицу, выползшую погреться на камень у дороги. Тогда он с диким рёвом набросился на неё с мечом, изрубив на кусочки. Потом ещё долго тяжело дыша рубил кусты вокруг, словно выискивая других ползающих тварей. Шпичичек так и не понял, была ли то временная погибель рассудка или какая-то особая закравшаяся в душу ненависть ко всему, что шевелится, извивается и ползает.

Бонарт сгрёб в кучу два меча, кольчугу и дырявый щит.

— Забирай вещи и рот закрой, — прошипел Лео, и его голос сорвался на хрип. — Ненавижу эту... грязь ползучую.

Шпичичек, побледнев, поспешно принялся снимать с мёртвых всё что могло представлять хоть какую ни будь ценность, стараясь не смотреть на расплющенную сапогом Лео мохнатую гусеницу.

Последующие дни для Лео прошли в странной ясной пустоте. Если после первых убийств в нём что-то сжималось и болело, то теперь — ничего. И это «ничего» пугало сильнее любой паники. Раньше был страх, гнев, даже отвращение. Его душа, и без того небогатая, выплатила последний долг Воглеру. И замолчала навсегда. Лео не просто выполнял приказ — он сделал выбор. Эта пустота требовала действий. Солдатская жизнь в Эббинге для Лео Бонарта кончилась. Он собрал вещи, явился к Воглеру за последней выплатой и документом об увольнении, и ушёл с заставы, не оглядываясь.

««— Совесть — роскошь», — сказал Воглер, вручая долю. — Её могут позволить себе баре в замках или святые в храмах. У нас с тобой иная профессия. Наша совесть — это острота клинка и вес кошелька. Всё остальное — балласт, что тянет на дно. Сбрасывай без сожаления». С котомкой за плечами и парой мечей под плащом Лео пешком, а потом на попутном плоскодонном судне добрался до Оксенфурта. Город, где всё имеет цену и где не задают вопросов. В грязном портовом районе он нашёл лавку перекупщика.

Клинок дезертира был отполирован им до слепящего блеска.

— Рукоять... пахнет, — сморщился продавец, отодвигая оружие. — Могилой. — Эльфийским призраком, — поправил Лео, глядя на него пустыми всевидящими глазами. — С руин под Бругге. Проклятие снял лично. Клинок теперь ищет нового хозяина. Он не улыбался. Смотрел. И продавец, попавший под этот ледяной, неумолимый взор, поспешно отсчитал 25 крон вместо обычных десяти. Заплатив не за сталь, а за молчаливую угрозу в ней заключённую.

Лео вышел на шумную улицу. Сжал монеты в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Это было приятнее, чем запах жареного мяса, приятнее, чем пьяный угар. Это была первая формула его нового мира: кровь плюс ложь равно капитал.

Дела, основанные на этом принципе, пошли в гору. Лео постепенно отошёл от грубой окровавленной работы, но не от её железных незыблемых основ. Его контора в грязном портовом районе Оксенфурта пахла не чернилами и пергаментом, а потом и дешёвым табаком. Он нанял не «подставных лиц» в камзолах, а двух бывших каторжников, чьи языки были отучены болтать, и трёх солдат-инвалидов, отброшенных войной и не имеющих пристанища. Их верность держалась не на деньгах, а на тёмном, безоговорочном понимании: Бонарт может дать немного, но может и отнять всё, в том числе и жизнь.

Лео сидел за дубовым столом, слишком массивным и мрачным для этой убогой конуры в портовом районе и вбивал цифры в гроссбух с той же сосредоточенной силой, с какой прежде вбивал клинок в горло. Но если от стали оставалась ясная чистота исполненного долга, то от этих колонок чисел, от этих размножающихся, как тараканы, долговых расписок веяло липкой, опутывающей паутиной. Торговые маршруты на картах казались ему теперь не путями к богатству, а хитросплетениями этой паутины, в которой он сам рискует запутаться. Мир, некогда чёткий и ясный — сталь, цель, результат — теперь был засран бумажками. Но он терпел. Ибо видел в этом единственный путь к иной силе — силе, признаваемой теми, кто правит из замков.

Столбики цифр путались перед глазами, и каждый завиток чернил, каждая расплывшаяся клякса вызывали тихую ярость — ярость хищника, посаженного в клетку.

В дверь, не постучав, вошел Казмир, его бывший каторжник, с лицом, напоминающим старый потрёпанный сапог. — Опять эти крысы с Таможенной улицы за своё дерутся. Третий воз с пенькой задержали. Говорят, пошлина поднялась. Лео не поднял глаз от бумаг. — Разберешься? — Казмир поставил на стол кружку мутного пойла от которого тянуло кислятиной. — Нет. — Лео отодвинул кружку. — Заплатим. — Заплатим? — Казмир недовольно хмыкнул и в этом звучало презрение к слабости. — Слыхал, ты вчера Яевина за долг в три кроны с лестницы спустил. А этим платишь? Лео медленно поднял на него глаза. Прозрачные, пустые, как два заиндевевших оконца в заброшенный дом. — Яевина спустил за то, что решил обмануть. Солгал в смете. А эти… они делают свою работу. Грязную, как и наша. Просто их грязь — в чернилах и печатях. Наша была в крови. Сейчас наша — в звоне монет. Такова цена входа в их игру. Плати.

Дверь захлопнулась. Лео снова уткнулся в гроссбух. Испытывая от этой бумажной волокиты тошнотворное чувство человека, погрязшего в трясине обязательств. Вершиной этой паутины, этим золотым мостом в иной мир, должен стать караван. В тот вечер к нему явился человек в плаще с вышитым гербом барона Вейгарда. — Решение по вашему предложению, герр Бонарт, — гость брезгливо, не скрывая этого окинул взглядом убогую конторку. — Барон согласен быть вашим покровителем. Его доля — пятьдесят процентов. И он предоставляет охрану. Лео смотрел на него, сжимая кулаки под столом до боли. Пятьдесят процентов. Открытый, наглый грабёж. Но… — Охрана его людей — это гарантия? — спросил Лео невозмутимо, и голос был гладок, как поверхность пруда перед грозой. — Естественно, — ответил посланец, и в тоне прозвучала скрытая угроза. — Вы же не хотите повторения инцидента с… кхм… как с предыдущим вашим предприятием.

Угроза повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как запах трупного яда. Лео видел в этом взгляде то же самое, что когда-то видел в глазах Воглера, но приправленное аристократическим высокомерием: «Ты — инструмент. Полезный, но всего лишь инструмент. Не забывай своего места». — Я не хочу повторения, — тихо, почти шёпотом согласился Лео.

И когда последний росчерк пера, лёг на бумагу, а посланец барона удалился, Лео поднялся из-за стола вышел из своей конуры этой пародии на могущество и ступил на ночную набережную порта. Опёршись о трухлявые, податливые перила, кои были подобны ребрам издыхающего чудовища, он уставился на воду. Вода эта не была ни синей, ни зелёной; она была чёрной, маслянисто-чёрной, мертвенно-неподвижной, отражающей не звёзды, а лишь тусклые огни притонов. И от неё, от этой чёрной жижи, поднимался запах. Запах, в коем смешались воедино вонь тухлой рыбы, смрад нечистот и острый, металлический дух монет. Это был аромат власти в её самом нагом, отвратительном виде. Запах той самой силы, к которой Лео так жадно протягивал руки. И там, во тьме, за горизонтом, куда уходили эти чёрные воды, находился его караван. Лео не просто вложил в него деньги — эти золотые монеты, накопленные кровью и ложью. Нет, он вложил в него нечто неизмеримо более ценное: последние остатки гордыни, тупую и упрямую надежду изгоя, свою отчаянную попытку играть по их правилам. Ткани из Ковира, пряности с далёких южных островов — для мира это был груз. Для Лео Бонарта это был символ, тяжёлый и хрупкий, как яйцо дракона. Внутри него спала надежда на иную жизнь. Жизнь, в которой слово «Бонарт» будет значить не «клинок наёмника», а «подпись на договоре». Где сила будет заключаться не в мышцах, разящих мечом, а в буквах, отлитых в печати. Он стоял и ждал. Ждал, как ждут приговора, ждал, вглядываясь в вонючий мрак, где должна была родиться его новая судьба или же навеки кануть последняя иллюзия.

Всё рухнуло в один день. Не с грохотом битвы, не с криками нападения, а с тихим шёпотом, с отведёнными в сторону глазами гонца. Караван не доехал. Лео потерял не только все деньги — веру в систему. Это была ставка на другой путь: не рубить, а торговать. Охрана барона «не справилась» с внезапным нападением разбойников где-то в глухих ущельях. Бонарт стоял на том же месте у зловонной воды, когда принесли весть, Лео не ругался. Не кричал. Не ломал мебель. Он повернулся и пошёл прочь, шаг был твёрд, а лицо — каменной маской. Возле лавки торговца коврами он столкнулся с Казмиром. Тот был пьян в стельку, видимо, уже «отмечая» провал каравана по-своему. Лео, не говоря ни слова, двинулся навстречу и коротким, жёстким ударом в висок сбил с ног бывшего каторжника. И бил ногами, молча, методично, вымещая не на нём, а на всей вселенной ту холодную, бессильную ярость, что клокотала у него внутри. Потом, остыв, вытащил монету и бросил на окровавленное лицо: «На выпивку. Ты свободен».

Лео шёл по береговой улице, и взгляд, заточенный годами на убийство, теперь сплющивал мир до простейших геометрических фигур. Дома наклонялись, нависали над ним не фасадами, а системами углов, за которыми мог прятаться лучник. Запах жареного мяса из таверны растягивался в воздухе не аппетитным шлейфом, а липкой, жирной помехой, способной перебить иные, более важные запахи — запах стали, пота, страха. Голоса прохожих не доносились до него как речь, а падали в уши обломками, бессвязными фразами, будто кто-то ронял на пол осколки фарфора. Он видел взмах руки торговца за тридцать шагов, рассчитывая траекторию полёта стрелы, но не видел улыбки на его лице. Красота и уродство, радость и горе — всё это умерло, отпало, как шелуха. Осталась лишь эффективность и угроза. Мир стал гигантским полем боя, где каждый предмет был либо оружием, либо укрытием, а каждый человек — либо целью, либо помехой.

Неделю Бонарт провёл в ступоре, механически пересчитывая оставшиеся жалкие монеты. Доверие, эта эфемерная валюта сильных мира сего, оказалась дороже самой лучшей стали и столь же бесполезна в его руках. Впервые за долгое время он ощутил ту самую леденящую беспомощность, что знал в детстве, когда пьяный отец издевался над ним. И именно это чувство, это унизительное признание собственного поражения на их поле привело его в тупой, животной злобе в таверну «Пьяный тролль» в тот вечер.

Он сидел в углу, и сознание, отточенное как бритва, выхватывало из гула голосов лишь то, что могло быть полезно или опасно. За соседним столом, распивая белое Туссентское вино, два купца в дорогих, но безвкусных камзолах похвалялись доходами.

— ...и всё благодаря покровительству барона Вейгарда! — самодовольно бубнил один, и жирный подбородок его трясся. — Без связей, без имени в этом мире — ты ничто! Ничто! Их сытый, самодовольный, глупый смех резал слух Лео острее пилы.

И в этот миг его взгляд, блуждавший в поисках хоть какой-то точки опоры, упал на жёлтый, засаленный листок, прибитый к стойке гвоздём. Объявление. Контракт. Сто крон за голову. Барон Касадей из Гесо. Никаких условий, кроме факта смерти.

Лео медленно встал. Стул скрипнул под ним, как крик души. Он подошёл к столику купцов. Те умолкли, увидев его лицо — не злое, не пьяное, но пустое и страшное в этой пустоте. — Ваш барон Вейгард... — голос Бонарта прозвучал ровно, низко, как ложится отточенный клинок на бархатную подушку. — Он сейчас в своём замке? — А... а тебе зачем? — поперхнулся один из них, отодвигаясь. — Хочу сделать ему деловое предложение, — сказал Лео и повернулся и выйти, оставив их в немом, внезапно охваченном холодом недоумении.

Он шёл по ночной улице, и в голове складывалась новая, безупречная, гениальная в своей простоте формула. Больше никаких посредников. Никаких караванов, договоров, покровителей. Только он. Только его меч. И цена, назначенная за голову. Он наконец-то отыскал товар, который не гниёт на складах, не ломается в пути, не зависит от милости баронов и всегда, во все времена, в любой точке этого проклятого Континента будет в цене. Смерть. Его ремесло. Его искусство. Его единственная истинная религия.

Первый же контракт принёс обещанные сто крон. Второй, за двоих дезертиров-мародёров, — уже сто восемьдесят. Он не тратил эти деньги на вино, женщин или дорогую одежду. Он вкладывал их. И вот, тяжёлый, туго набитый кошель на поясе заставил вспомнить о давней, почти забытой мечте — мысли об оружии, достойном нового, чистого пути.

Мастерская Эстерхази походила не на кузницу, а на небольшой, хорошо укреплённый деревянный форт. Бонарта оценивали взглядами ещё на подходах — подмастерья с руками, изуродованными огнём и металлом, и наёмники со шрамами вместо лиц, чьи расслабленные, но готовые к мгновенной пружинистой атаке позы выдавали в них «испытателей качества продукции». Сам хозяин, сутулый, молчаливый механик с глазами-щелками, не спускал руки с костяной свистульки на шее — сигнала тревоги или вызова подмоги. — Меч, — сказал Лео, и в его интонации не было просьбы, лишь констатация факта. — Гномская сталь. Не для парадов. Для дела.

Эстерхази молча указал длинным, кривым пальцем на стойку с клинками. Лео провёл пальцем по лезвию одного из них. Под кожей он ощутил зловещую, совершенную прохладу идеального инструмента, лишённого истории, слабости, души. — Длинный и лёгкий, — удовлетворённо хмыкнул Лео. Он не торговался. Отсчитал сумму, от которой у даже у бесстрастного кузнеца дрогнула бровь. Звяканье монет, падающих на прилавок, было для него музыкой, слаще которой он не знал. Лео платил не за кусок закалённого металла. Он платил за продолжение себя, за своё физическое, идеальное, бездушное воплощение. За орудие, достойное собственной, выстраданной и взлелеянной пустоты. Когда Бонарт вышел из мастерской, держа в руке свой старый, изувеченный солдатский палаш, чтобы выбросить в первую же сточную канаву, он впервые за долгое время чувствовал не злобу, не холод, не тоску. Он чувствовал глубокое, почти мирное удовлетворение. Сделка была честной. Он отдал деньги и получил то, что по-настоящему стоило каждого золотого.

А потом случилось это. Произошло вскоре после того, как весеннее солнце 1238 года просушило дороги от зимней хляби и грязи.

Контракт поступил от человека в тёмном капюшоне, от которого тянуло запахом камфары и старых, пыльных книг. Задача была сформулирована просто, как удар ножом: проникнуть в башню мага Вильгельфорца из Роггевеена в его отсутствие и изъять резную шкатулку из чёрного дерева. Оплата — сумма, за которую Лео был готов продать душу, если бы хоть на миг допустил существование у себя таковой.

«Колдун, — усмехнулся Лео тогда, глядя на присланную гравюру с изображением башни, вонзившейся в хмурое небо как гнилой, почерневший зуб. — Ещё один чародей, прячущийся за стенами и дымом иллюзий. Его сила — не в заклинаниях, а в золоте, которое он платит за свою охрану и в страхе, который сеет».

Лео подготовился с присущей ему методичностью, превратившейся в одержимость. Он подкупил слугу, изучил расписание смен стражи, раздобыл через цепь посредников пожелтевшие чертежи нижних ярусов. Его пояс тяжелел не от украшений, а от инструментов: вороненые отмычки тончайшей работы, флакончики с едкой кислотой, способной растворить засов, компактный арбалет с отравленными болтами. Он не взял с собой ни одного амулета, ни одной защитной руны. Магия была для него дымовой завесой, фокусом, которым жулики и шарлатаны пускают пыль в глаза простакам. Мир Бонарта был миром стали, хитрости и неоспоримой цены. В этом мире не было места призракам.

Дорога вилась и петляла, взбираясь всё выше, в самое поднебесье, где воздуха становится всё меньше. Она впивалась в склон, как раскалённая проволока в сырую глину, и с каждым новым витком выжимала из груди Лео Бонарта последние остатки привычного, равнинного дыхания. Сердце, как неутомимый молот в груди, колотилось теперь не в такт шагам, а в такт нарастающему безумию всего предприятия, отдаваясь в висках глухими ударами, будто предостерегая: «Ступай назад, пока не поздно; здесь кончается царство людей». Но Лео шёл вперёд, ибо назад для него уже не существовало.

И когда, наконец, мускулы ног, онемевшие от бесконечного подъёма, отказались сделать ещё один шаг без того, чтобы глаза не увидели цель этого титанического усилия, Лео поднял голову. Взгляду открылась, картина от которой перехватило дыхание.

Гигантские, богомерзкие зубцы стен и остроконечные шпили башен, вросшие в самую плоть скалы, точно ржавые гвозди, вбитые в ребра титана. Это была крепость, расположенная на северо-западе провинции Эббинга. Замок Стигга — чудовищный нарост на теле мира, холодный, сырой, дышащий немой угрозой, и неприступный. Казалось, сама гора, уставшая от векового бремени, раскололась однажды чудовищной пастью, чтобы изрыгнуть эту каменную скорлупу, а затем, в раскаянии или отвращении, вновь сомкнула каменные челюсти, навеки заточив своё порождение в теснине ущелья. Теперь на дне этого окаменевшего горла, среди валунов, похожих на выбитые зубы исполина, лежал замок. Его верхние ярусы, готические и острые, впивались в низкое, свинцовое брюхо неба, словно жаждали проткнуть его, вырваться из каменного узилища в иные, ещё более мрачные сферы. Нижние же этажи, слившись со скалой в один сплошной костяной нарост, будто врастали обратно в утробу матери-горы, отказываясь от своего происхождения и в то же время черпая из него леденящую, первобытную силу.

Всё в этом виде — и немое величие скал, и яростное устремление башен к небу, и мрачное слияние творения рук человеческих с творением хаотических сил земли — дышало одним-единственным посылом: «Здесь обитает Нечто, для чего понятия человеческой морали, страха и даже здравого смысла суть лишь шелест крыльев моли у подножия трона». Лео Бонарт, человек, продавший душу за право быть орудием, впервые узрел не просто укреплённое жилище мага. Он узрел монумент — монумент той силе, что стоит по ту сторону всех его расчётов, всех его контрактов и всей его выстраданной, ледяной философии.

Лео добрался до подножия скалы, залитой бледным, молочным светом луны. Вы знаете, каким бывает воздух, когда в нём висит туман? Он влажный, прохладный, и каждый вдох отдавал запахом мокрого камня, как в глубоком, заброшенном погребе. Запахом остывшего пепла и сухих, горьких трав — полыни, может быть, или чего-то ещё, чему Лео не мог найти названия, но что щекотало ноздри древним, забытым ужасом. Информация от подкупленного слуги оказалась верной: не дверь, не потайной проход, а едва заметная трещина в скале, искусно скрытая свисающими корнями мёртвого, иссохшего можжевельника.

Он полез, не думая, отключив разум и доверившись телу. Пальцы в грубых кожаных перчатках находили выступы и щели сами, будто незримый проводник водил ими по стене. Тело помнило каждое движение, каждое напряжение мышц — старый, доведённый до автоматизма солдатский навык выживания. Он не смотрел вниз, в чёрную бездну ущелья. Он не смотрел наверх, на устрашающую громаду замка. Существовала только шершавая, холодная поверхность камня под пальцами и ледяной ожог, просачивающийся сквозь кожу перчаток.

И вот Лео внутри. Узкая, едва пропускающая тело расщелина, ведущая в абсолютную темноту. Он протиснулся внутрь, и новый, незнакомый запах ударил в ноздри — пыль, смешанная с запахом озона, как после близкого удара молнии, и чем-то сладковато-кислым, гнилостным, напоминающим перезрелые, тронутые порчей яблоки. Воздух здесь был на несколько градусов холоднее, чем снаружи, и совершенно неподвижным, застоявшимся, мёртвым. Он не колыхался, не циркулировал. Он висел, тяжёлый и влажный, как саван.

Лео замер, давая глазам привыкнуть к мраку. Тусклый свет лунного камня в руке выхватывал из черноты сырые, неровные стены естественного грота. Это был не рукотворный тоннель, а некий чудовищный пищевод, ведущий в нутро горы. Камень под ногами был неестественно гладким, отполированным не веками стекающей воды, а тысячами, миллионами невидимых, отталкивающих прикосновений.

Он пошёл вперёд, и шаги не отдавались эхом. Звук поглощался, давящей тишиной, всасывался стенами, как влага губкой. Он почувствовал, как кожа на спине и затылке покрылась мурашками — не от страха, страх Бонарт давно отринул как ненужную слабость, а от инстинктивного, животного отвращения к этому месту. Разум, вышколенный Воглером до кристальной ясности, бил тревогу: здесь что-то не так. Не с ловушками, не с механической охраной. Законы, которые он знал, здесь истончились, как дым.

Пространство перед ним сузилось до низкого, зловещего лаза. Лео присел на корточки, и плечо коснулось стены. Камень был не просто холодным — он был ледяным. Тепло утекало из тела в камень, точно в бездонный колодец, выдолбленный в вечной мерзлоте. Он высасывал из Лео жизненную силу не как воронка, втягивающая воду, но как живой паразит, прильнувший к источнику тепла. Он ощутил лёгкий, коварный вихрь в самой сердцевине черепа, будто незримая длань взялась медленно вращать его сознание, выпихивая Лео из пещеры. В ушах, этих верных стражах, предупреждающих о скрипе половицы или свисте стрелы, стоял звон и чей-то неумолимый шёпот возражающий против вторжения живого.

Впереди, в конце этого каменного лаза, затянутого седыми полотнищами паутины — странной, мертвой паутины, в которой не шевелился ни единый ткач, — слабо мерцал бледный прямоугольник. Не светильник, не факел — просто свет, холодный и безличный, как дыра в потолке темницы, ведущая неизвестно куда: в замковый двор, где гуляет ветер, или в другой, ещё более тесный коридор.

И Лео пополз, ибо пространство сжалось, пригнуло к земле, к его изначальному, пресмыкающемуся состоянию. Каждая клетка измождённого тела, каждая жилка, помнящая боль и страх, взывала к единственному инстинкту — отступить. Воздух, прежде просто холодный и спёртый, внезапно обрёл плотность. Сгустился, стал вязким и тягучим, как чёрная патока, и каждое движение в нём, каждый дюйм продвижения вперёд требовал нечеловеческого усилия, будто Лео продирался сквозь слабое, но постоянное течение реки. Это не физическое сопротивление, — пронеслось в сознании, чистой и ясной мыслью, отсекая панику. Это место не хочет, чтобы ты прошёл. Оно давит на волю, как камень на грудь утопленника.

Но Лео Бонарт не верил в волшебство. Его вера зиждилась на иных, более прочных столпах: на давлении и сопротивлении, на цели и цене. Чудо было для него синонимом мошенничества, а мистика — дымовой завесой для слабых умов. Стиснув челюсти до хруста, он впился пальцами в шершавый, ледяной камень пола и потащил себя вперёд, как слепой червь, через отвращение и незримую не осязаемую преграду.

Порог. Его ноги, вынесшие столько переходов и битв, дрогнули впервые — не от усталости, а от внезапного, мгновенного спазма, пронзившего мышцы. Был ли это последний выдох уставшей плоти? Или нечто иное, некое отравленное дыхание, что витало в этом проклятом, застоявшемся воздухе? Лео не стал гадать. Он переступил. И очутился внутри.

Бонарт вошёл в помещение напоминающую тюремную камеру и понял, что есть вещи пострашнее королевской виверны. Это тишина и угольно чёрные стены.

Его взгляд, отточенный годами на выискивании уязвимостей — расстёгнутого ремня, блеска зазубренного кинжала в тени, — принялся методично, с холодной яростью хищника, обшаривать помещение. И остановился.

На каменном столе у стены лежала молодая девушка. Живот аккуратно, с чудовищной хирургической точностью, вскрыт и стянут шёлковыми нитями, тонкими и прочными, как те, что вышивают на ризах священников. Это был не шов — это была отделка, убранство, будто её плоть превратили в дорогую, страшную одежду. Из пуповины, не перерезанной, а бережно сохранённой, расходились тончайшие серебряные трубки. Они струились и соединялись с хрустальной колбой стоящей рядом. Где в мутной, мерцающей слабым светом жидкости, плавало Нечто. Нечто, похожее на крошечное сердце. И оно пульсировало. Само по себе. Сжималось и разжималось в такт беззвучной мелодии, которой не было.

На полках, уходящих в темноту, стояли десятки, сотни таких же колб. В них плавали зародыши, но не только человеческие. Их формы были, гибридны: чешуйчатые хвосты рептилий, жабры рыб, изогнутые позвоночники тварей, не известных Богу или природе. Их глаза, большие и выпуклые, были закрыты веками, но пальцы — крошечные, с тонкими ноготками — шевелились, будто в немом, отчаянном танце. А по стенам, вместо гобеленов, были развешаны, как пергаменты в библиотеке учёного, высушенные органы. На их бледной поверхности чёрными чернилами из оксида металла выведены не буквы, а генеалогические древа, магические формулы, схемы скрещиваний — целые трактаты преступного знания, начертанные на самой плоти.

И тут Лео Бонарт, солдат, наёмник, понял. Вильгельфорц не просто убивал. Он собирал урожай. Он не истреблял — он отбирал, как коннозаводчик отбирает жеребят по кровям и кости, отбраковывая слабых. Он пытался вывести новый сорт магов с той же расчётливой холодностью, с какой мясник откармливает скот на убой. В комнате не было ненависти. Здесь царил лишь холодный, чистый, научный расчёт.

Солдатская выдержка, что не позволяла Лео дрогнуть перед лицом десятков клинков, не изменила Лео и теперь. Некоторые из этих существ в колбах, казалось, повернули к нему слепые лики и беззвучно плакали. Его желудок, закалённый видами распоротых брюшин и лужами запекшейся крови, свело судорогой. Но не от отвращения. От холодного, пронзительного восторга. Вот он — Принцип, который он искал! Магия — не дар, не милость богов, не тайное знание избранных. Это наука. Самая отвратительная из всех, ибо сырьём для неё служила живая плоть. А значит, её можно разобрать на части, изучить, взвесить, купить и продать. «Надо взять парочку экспонатов, — пронеслось в голове с кристальной ясностью. — Алхимик Людвиг в башне будет в восторге».

Выбравшись из камеры-морга в низкий давящий коридор, Лео через несколько шагов оказался перед новой дверью — массивной, окованной железом ведущей в сердце замка. Проникновение в лабораторию Вильгельфорца прошло бесшумно, как и всё, что делал Бонарт. Он вошёл в просторный зал, где потолки терялись в непроглядной вышине тьмы и что-то заставило кожу покрыться мурашками. Тяжесть того, что осталось от прежних обитателей, незримый осадок ужаса и боли, который нельзя увидеть, но можно было вдохнуть с каждым глотком воздуха, пахнущего теперь пылью, озоном и чем-то горьким, напоминающим сожжённые волосы. Помещение загромождено приборами, чье назначение Лео не понимал и презирал. Ибо всё, что нельзя свести к функции удара, блока или цены, было для него пустой мишурой. В центре, на алом бархатном пьедестале, лежала чёрная шкатулка из дерева, тёмного, как сама ночь, резная, молчаливая, обещающая.

Лео протянул руку. Пальцы в грубой, пропахшей потом и кровью перчатке уже почти коснулись прохладной, гладкой поверхности дерева, уже готовы сомкнуться вокруг добычи, вокруг оплаты за все пройденные испытания.

И мир взорвался безжалостным сиянием, выжигая все тени из комнаты. Из ничего возникла фигура — сияющий голем, сотканный из света. И от него, от этой ходячей вспышки, шёл низкий, не звучащий, но ощущаемый гул. Гул, что проходил не через уши, а через кости, через зубы, через самое нутро, вымораживая душу и возвещая одним своим существованием: Здесь твой путь кончается, смертный.

Цена урока

Лео не дрогнул. Рефлексы, выкованные в горниле Эббинга, сработали быстрее мысли. Арбалетный болт просвистел в воздухе и... прошел насквозь. Без звука. Без удара. Свет поглотил сталь, как вода поглощает камень, не оставив и ряби.

Ярость ударила в голову. Не горячая, слепая ярость труса, а холодная, сконцентрированная ярость мастера, чье единственное ремесло оказалось ничтожным. С коротким звериным рыком Бонарт рванулся вперёд, клинок описал в воздухе смертоносную дугу. Сталь рассекла сияние, не встретив не щита, не плоти ни малейшего сопротивления. Он рубил снова и снова, яростно, методично, отчаянно — и это было все равно, что пытаться рассечь мечом воду, пронзить копьем тень.

«Грязь! — прошипел Лео сквозь стиснутые зубы, и в этом слове был весь его мир, философия, сведенная к одному проклятию. — Иллюзия»!

Но иллюзия обрела волю и ответила. Пол под ногами, твердый и надежный камень, стал зыбким, как болотная трясина. Воздух, вдруг сгустился, обрел плотность и вязкость густой смолы. Каждое движение, каждый взмах руки, каждый поворот головы теперь требовал нечеловеческих усилий, будто Лео плыл против течения в ледяном, невидимом потоке. И тогда стеллажи, с фолиантами поползли, с глухим грохотом камня по камню, смыкаясь перед ним живой, преграждающей стеной.

В этот миг Лео Бонарт осознал себя с невыразимой ясностью. Он был мухой в паутине, сотканной из иных законов.

И в дверях, вернее, в воздухе перед дверью, где секунду назад была пустота, материализовалась фигура. Без звука, без вспышки, пространство согнулось, как страница, и он оказался здесь. Вильгефорц. Вернулся. Нельзя было сказать, что он вошел — он явился, как является на небе созвездие, когда ночь достигает предельной глубины.

Магу можно было дать тридцать пять лет, но это была вечность остановленная, отполированная и лишенная всякой примеси суетного времени. Он был высок, это была высота мраморной колонны в заброшенном храме — совершенная, холодная, неоспоримая. Сложен с той безупречностью, которую природа дарует раз в столетие, а искусство тщетно пытается повторить в статуях героев.

Но лицо — о, лицо было главным его творением и главным оружием. Благородные, правильные черты, казалось, высечены резцом скульптора. Высокий лоб мыслителя, прямой, горделивый нос, твердый подбородок. Глаза цвета зимнего неба перед метелью, ясные, проницательные и бесконечно далекие. В них не было ни гнева, ни презрения. Лишь бездонный, спокойный интерес, смешанный с легкой, почти отеческой печалью.

—Любопытно, — произнёс он голосом низким и бархатистым, полным неподдельного, искреннего уважения. Именно эта искренность, эта учтивость, звучащая в самой гуще кошмара, казалась ужаснее проклятий. Она обнажала пропасть между ними не как между врагами, а как между взрослым, снисходительно наблюдающим за дракой щенков, и самим щенком, воображающим себя грозным волком.

— Большинство воров, даже самых отчаянных, предпочитают проверять ловушки на слугах, на подсадных крысах. Вы же… вы пошли прямо к сердцу львиного логова. Амбициозно. Глупо, но амбициозно».

В интонации сквозила сила, которая даже не нуждалась в демонстрации, ибо сам факт ее существования делал ничтожным все, что окружало. Перед этим спокойным, прекрасным, ужасающим величием уловки Лео, его ярость и вся его выстраданная философия обратились в жалкий, детский лепет.

Лео, все еще борющийся с невидимыми путами, сжимавшими тело, выдохнул хрипло, выдавливая из себя не угрозу, а констатацию собственного намерения: «Я… я тебя убью»!

«Убьешь? — Вильгефорц мягко улыбнулся, и в этой улыбке не было ни насмешки, ни злобы — лишь легкая, печальная снисходительность. — Вы верите в силу, верно? В сталь, в скорость мускула, в остроту заточки. Вы ползаете в грязи вашего мира и воображаете, что постигли все его правила». Он сделал один, единственный, неспешный шаг вперед. «Я тоже когда-то был солдатом. Наемником. Я знаю этот путь до последней выбоины. Грязь под ногтями, медяки за смерть, предательство как валюта — это детские кубики, из которых вы пытаетесь сложить башню».

Маг поднял руку. Пальцы, длинные и изящные, сложились в небрежную, легкую щепотку, будто он брал щепотку соли. И швырнул в Лео… ничего. Ничего видимого.

Но невидимая, сокрушительная сила, словно удар гигантского незримого тарана, обрушилась Лео в грудь. Отбросила к стене с такой мощью, что камень, казалось, вздохнул и подался. Костяной, влажный хруст ребер прозвучал в наступившей тишине громче любого крика. Бонарт рухнул на пол, и леденящий, абсолютный паралич сковал тело. Лео не мог пошевелиться. Не мог поднять руки. Мог только дышать — коротко, прерывисто — и смотреть. Смотреть широко открытыми глазами, в которых горел не страх, а яростное, беспомощное неверие.

Шаги, мерные и спокойные, приблизились. Вильгефорц наклонился. Глаза, ясные и проницательные, как два куска полированного горного хрусталя, изучали Лео без тени ненависти или злорадства — лишь с холодным, бесконечно далеким научным интересом. Он разглядывал, как разглядывают редкого, неизвестного жука.

«Вы ошиблись лишь однажды, — произнес маг, и голос звучал почти что по-учительски, с оттенком сожаления, — решив, что наши миры равны. Что ваша правда стали и крови имеет какую-либо ценность в месте, где я могу переписать законы, по которым течёт реальность. Возвращайтесь в свою грязь. Продолжайте резать другую говорящую скотину. Это — единственное, на что вы годны, и единственное, что вы когда-либо поймете».

Он выпрямился, и безупречный плащ из тяжелой, неведомой ткани даже не измялся, не дрогнул складкой. «Я дам знать, если ваши примитивные таланты понадобятся для какой-нибудь… черновой работы. И пеняйте на себя, если откажетесь или провалите дело. А теперь, — он махнул рукой, словно отгоняя надоедливую муху, — не тратьте мое время. Вы здесь — ничто».

Маг развернулся и ушел, не оглядываясь. Сияющий часовой, страж из света, растворился в воздухе. Давление, сковывавшее Лео, исчезло, оставив ломоту в костях и ледяную пустоту в душе. Он лежал, беспомощный, и слышал, как вдали, за тяжёлыми дверьми, один за другим запираются засовы.

Слова мага жгли изнутри, всю тщательно выстроенную систему Лео. «Говорящая скотина». Это был не оскорбительный ярлык. Это диагноз. Он не хищник в этой игре. Он был скотом в стойле, которого использовали для грубой работы и могли выбросить, даже не утрудившись прикончить, ибо его смерть не имела ни малейшего значения.

Паралич медленно отступал, сменяясь жгучим, всепоглощающим унижением. Оно горело жарче сломанных ребер, острее любого клинка. Бонарт смог подняться лишь через два часа. Сначала пришло осознание что пальцы могут шевельнуться. Затем — мурашки и болезненный прилив крови к онемевшим конечностям, будто тысячи игл впивались в плоть. А потом, с опозданием, явилась боль. Рёбра на левой стороне груди, от третьего до седьмого, при попытке вдохнуть поглубже хрустели и скребли изнутри, словно осколок кости провел по шершавой внутренней поверхности. Межреберные мышцы, пытаясь стянуть поврежденный каркас, сводило мучительной судорогой, превращая каждый вдох в короткое, хриплое подрагивание. Лео встал на дрожащие ноги, опираясь на холодную стену, чувствуя, как каждое движение отзывается острой, рвущей болью.

И тогда он снова увидел Вильгефорца. Маг стоял в другом конце зала, у высокого окна, рассматривая развернутый свиток. Казалось, он уже полностью забыл о существовании непрошеного гостя, погруженный в свои мысли, в дела.

Ярость, горячая, слепая, животная, затопила Лео с новой силой. Магия — это обман, иллюзия, дым! Но сталь… сталь он понимал. Меч не лжет. Пот градом катился со лба от боли и сдерживаемого усилия, но Лео рискнул. Воспользовавшись полной поглощенностью мага, он, двигаясь как тень, чему его научили леса Эббинга, бесшумно обошел зал и с коротким, сокрушительным рывком атаковал сзади. Удар был рассчитан идеально — острие клинка целилось в почку, удар, не оставлявший шансов на выживание.

И промахнулся в пустоту. Вильгефорц отклонил корпус, едва заметным движением, даже не обернувшись, будто отмахнулся от комара. Лео не успел увидеть, как в руке мага материализовался простой, полированный шест. Скулы Вильгефорца на мгновение побелели, а пальцы так сжали древко, что костяшки стали цвета старой слоновой кости.

И промахнулся в пустоту. Вильгефорц просто отклонил корпус, едва заметным движением, даже не обернувшись, будто отмахнулся от комара. Лео не успел увидеть, как в руке мага материализовался простой, полированный шест. Скулы Вильгефорца на мгновение побелели, а пальцы так сжали древко, что костяшки стали цвета старой слоновой кости.

Первый удар пришелся по уже сломанным ребрам — тот самый, знакомый, внутренний хруст, что Лео так часто слышал от своих жертв. Второй, резкий и точный, обрушился на запястье, и меч с глухим лязгом полетел на каменный пол. Третий удар, в солнечное сплетение, выгнул его дугой, вырвав из легких весь воздух, и бросил на колени. Лео, давясь беззвучным кашлем, пытался подняться, но холодное острие шеста уже уперлось в яремную впадину, под челюсть.

«Упрямство, — голос Вильгефорца звучал теперь не учительски, а с легкой, почти физической усталостью. — Ведь говорил. Я тоже был наемником. Знаю наизусть все ваши грязные, мелкие приемчики. Вы думаете, удар в спину — это высшее искусство войны? Это — ребячьи шалости». Шест исчез так же внезапно, как и появился.

«Признать невежество и свою ничтожную слабость — это первый, великий шаг навстречу знанию. И силе, Лео. Запомни. Третья попытка закончится не болью, а тишиной. Думаешь, почему я до сих пор не убил тебя, Бонарт?»

Он помолчал, глядя куда-то поверх головы поверженного наемника. «В юности… да, я был похож на тебя. До боли похож. Из-за вечной, точащей душу нужды брался за любую работу. Проливал кровь за медяки, которые тут же пропивал. Предавал тех, кто по глупости доверял мне, и закапывал в безымянных ямах тех, кого накануне называл братьями. Я прошел всю твою дорогу, Бонарт. Каждый её мерзкий, окровавленный дюйм. И оставил на ней такие памятники, от одного воспоминания о которых у тебя волосы встали бы дыбом. Ты еще только учишься ненавидеть по-настоящему. Так что да, мы похожи. Просто я… прошел этот путь до самого конца. И понял его бессмысленность. А теперь, — он взглянул на Лео в последний раз, и в этом взгляде не было уже ничего — ни интереса, ни презрения, — ты принадлежишь мне. Пока это удобно».

Маг развернулся и ушел, не удостоив больше ни взглядом, ни словом. Лео остался сидеть на каменном полу, разбитый и униженный уже не просто силой, а самим осознанием того, что его величайшее падение было для другого лишь эпизодом в долгом, скучном дне.

Бонарт выбрался из башни Стигга, чувствуя себя не невидимкой-победителем, а крысой, бегущей на ватных, подкашивающихся ногах из сточной канавы. Ночной ветер, прежде союзник, теперь скрипел, будто кто-то невидимый точил нож о точильный камень, сделанный изо льда. Лужи на дороге отражали не звезды, а рваные, черные клочья пустоты. Лео шел, и казалось, что он не отбрасывает тень, а, наоборот, тени впитывают его в себя, делая частью гигантского, равнодушного механизма, шестеренкой в часах, отсчитывающих чужое время. От этого осознания тошнило пуще любой физической боли. Боль в ребрах была ничтожна по сравнению с язвой, разъедающей гордыню.

Когда раны, телесные, наконец затянулись, Лео сидел в самом темном, прокопченном углу таверны «Пьяный Тролль». За окном сгущалась ночь, натягивая на город чёрное покрывало. Воздух в зале был густ от табачного дыма, запаха пережаренного сала и кислого пива. Где-то у стойки звенела разбитая кружка, чей-то хриплый голос пытался затянуть песню и тут же срывался на кашель. Перед ним стоял пустой кувшин, а в ушах, словно набат, звенели слова мага. Бонарт сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.

И тут он услышал. За соседним столом, захлебываясь дешевым сидром, какой-то старый, поседевший в походах солдат бубнил пьяную, бессвязную сагу. О «желтоглазых дьяволах», что бродят по миру. О тех, кто охотится на упырей и стрыг, не боясь ни когтей, ни чар. О том, как их зелья дают им скорость и силу, немыслимые для простого человека, а их мечи могут парировать не только сталь, но и заклинания.

Сначала Лео хотел встать и заставить его замолчать, заткнуть эту дурную, пьяную байку. Но рука не поднялась. Он замер, слушая. И в сознании, выжженном дотла унижением Вильгефорца, тлеющая зола вдруг вспыхнула единственной, яркой искрой.

«…могут парировать заклинания…» «…скорость, немыслимая для человека…» «…созданы, чтобы убивать магических тварей…»

Он откинулся на спинку стула, сомкнув веки. А когда открыл вновь, в зрачках плавала уже знакомая, мёртвая тина — та самая, что видел в глазах Воглера, та самая, что выращивал в себе годами. Но теперь в ней отражался новый, четкий образ.

«Он назвал меня скотом, — пронеслось в голове с кристальной, неумолимой ясностью. — Скотом, который режет другой скот. Но есть те, кого создали. Не родили, не воспитали — создали, как куют меч. Создали, чтобы резать магических тварей, как скот. Ведьмаки».

Он медленно поднял руку, разглядывая ее в полумраке таверны — эту руку, что держала меч, что наносила удары, что брала плату. «Вильгефорц был солдатом. Стал магом. Я не могу стать магом… но я могу стать орудием против магов. Я изучу их слабости. Возьму их методы. Стану ответом. Я стану… хищником для хищников».

Лео Бонарт встал. Движение было медленным, уверенным, лишенным пьяной шаткости. Он бросил на залитый пивом стол монету. Она звякнула один-единственный раз, чистым, металлическим звуком, похожим на звук падающей гильотины. Путь определен. Охота — началась. Не на дезертиров и не на баронов. Охота на самую идею силы, что его отвергла.

Случилось же это в один из тех дней, когда Лео, выслеживая в глухой чащобе Махакама, среди рытвин, шайку дезертиров, превратившихся в обыкновенных разбойников, набрёл на поляну. И застыл, словно врос в землю, слившись с тенью вековых сосен, став не человеком, а частью пейзажа — немым, наблюдателем.

У потрескивающего костра, недвижный, как каменный идол, забытый древними богами, сидел Человек. На нём серый дублет, а за спиной — два меча. Один, длинный стальной, другой, что покороче, из серебра, отсвечивающего холодным, чужим светом. Приметы были знакомы до боли, хотя глаза Лео видели такое впервые во плоти. Ведьмак.

Он был невысок, но от него исходила приглушённая мощь, как у стальной пружины, сжатой до предела и готовой распрямиться со свистом. Или у горного орла, который, неподвижный на уступе, уже мысленно намечает путь падения на добычу. А вокруг, на поблёкшей, примятой траве, лежали те, кого искал Лео. Трое. Раны на телах не походили ни на след меча, ни на рубцы топора — это была работа дикого, яростного, но при этом чудовищно методичного зверя. Аккуратная, смертоносная бойня, каждый удар выверен, каждый разрез — целесообразен. Убийство исполненное с леденящей душу эффективностью.

Лео не шелохнулся, слившись с тенями, но ведьмак, словно почуяв его взгляд, поднял голову.

Их глаза встретились через поляну. Жёлтые и змеиные, лишённые всего человеческого. Лишь холодная оценка, безразличная и точная. Лео почувствовал, как по спине пробежал инстинктивный холодок. Не страх. Никогда страх. Скорее, щемящее, инстинктивное признание. Признание иной породы, иного хищника, стоящего на вершине той же пищевой цепи.

Молчание охотников

Ведьмак медленно, лениво, кивнул в сторону трупов. Жест ни предложения, ни милости. Это констатация факта, столь же естественная и безличная, как то, что вода стекает вниз, а огонь жжёт. Бери, мол, добычу. Не проси, не благодари — забери и исчезни, как исчезает тень, когда солнце поднимается в зенит.

Лео кивнул в ответ. Кратко, по-солдатски, одним движением подбородка. Ни слова не было сказано. Ни звука. Но целая вселенная понимания была выстроена в этом молчании. Два охотника, два существа, чья жизнь отмерена ударами клинка и тишиной засады, узнали друг в друге родственную душу — или, точнее, родственное отсутствие души, заменённое чистой, холодной функцией. Лео отступил в чащу, растворившись так же бесшумно, как призрак растворяется в утреннем тумане. Слишком вбил ему в голову Вильгефорц, чувствуй силу и держи дистанцию. Здесь сила оказалась иного свойства — не магической, но столь же древней, отточенной и чуждой.

А в памяти, как заноза под ногтем, навсегда впилось это мгновение: жёлтые, вертикальные зрачки, горящие в отблесках костра, как два тлеющих угля. Абсолютная, леденящая душу экономия движений, безмолвный приказ, отданный не голосом, а самим фактом превосходства. Он столкнулся не просто с воином. А с иной породой, с существом, выкованным для одной-единственной цели, как меч выкован для убийства. И солдатская выучка Лео, наёмничьи уловки, внезапно показались детской забавой, жалкой попыткой играть во взрослую войну палкой вместо клинка.

И это щемило. Щемило досадой, горькой и едкой, и странным, непонятным уважением. Которое вызывают к тем, кто сильнее настолько, что даже твоя ненависть кажется суетной. Дорога назад в Оксенфурт показалась бесконечной — грязь под копытами, мокрые деревья у обочины, тяжёлые тучи — дышали одной и той же усталой, безнадёжной скукой. Лео ловил себя на том, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулак при каждом воспоминании о жёлтых глазах. Обычные контракты — взыскание долгов, усмирение бунтов, устранение неугодных баронов, вдруг казались мелкой, грязной вознёй после того безмолвного диалога с ведьмаком.

В Оксенфурте, Лео взялся выполнить контракт, на который не нашлось охотников. Заказ барона Вэйса из Марибора. Цель лежала за исполинскими, резными воротами Махакама — в сердце гномьего королевства, куда смертные допускались раз в двадцать пять лет, на Фестиваль эля. Задание казалось простым: найти гнома-цеховика, срывавшего поставки железа, и «убедить» его образумиться.

Лео Бонарт вошёл в подземное царство Махакама с первыми гостями, когда тяжёлые ворота Лэнгбриджа, упиравшиеся в скалы Амелл скрипя, пропустили толпу праздных зевак и отчаянных дельцов. Воздух в гигантской пивной, вырубленной в сердце горы, стоял густой и тёплый, как дыхание спящего великана. Пахло дрожжами и томлёным на углях солодом. Пах воск свечей, капавший с массивных канделябров. И сквозь это пробивался холодный, вечный дух сырого камня. Гул сотен голосов, грохот кружек о дубовые столешницы и глухой, звучный рокот гномьих песен стоял такой плотный, что слова терялись, не долетев до уха, превращаясь в чистую вибрацию, сотрясавшую грудь.

Цеховик, коренастый гном с хитрыми, блестящими глазами, восседал в углублении в скале, похожем на каменное логово. За спиной висели гобелены с гербами рода вышитые серебром, чуть в стороне, стоял страж. За плечом охранника на широком ремне, виднелась длинная, массивная рукоять боевого молота. Лео, чей глаз вышколен годами оценивать угрозу, на мгновение зацепился за оружие. Цельнокованное «древко», квадратное в сечении, было на две трети длины неестественно, с могучей силой скручено в тугую спираль — будто не металл гнули, а саму непокорную силу вывернули винтом и заставили застыть в вечном напряжении. На этом скрученном стержне, словно ядро на цепи, покоилась массивная, кубическая «голова» молота. На одном боку тупым, практичным зубом торчал приваренный крюк — деталь, говорящая, что это орудие не для парадов, а для будничной, тяжёлой работы: вешать, цеплять, рвать.

Рукоять, венчающая эту конструкцию, вырезана из красного дерева, обтянутого потёртой кожей, но и её гномий рассудок не оставил без расчёта. С одной стороны, рукоять ограничивал рифлёный стальной диск — щиток для руки. С другой — сферическое навершие, под которым угадывался острый хвостовик, намертво сплачивающий эту грозную механику.

Лео отметил с прохладным от предчувствия интересом: красивая работа. Без единого излишка. Каждый завиток спирали, каждый грамм веса служит одной цели — преобразовать замах в сокрушительное, необратимое движение. Смертоносный боевой молот в чистейшем виде. И, отведя взгляд, отправил этот образ в ту часть сознания, где хранился каталог не предметов, а угроз.

Должника звали Торгрим. Стол перед ним был весь уставлен кружками и цельными кувшинами ручной ковки — тёмными, массивными, как сами горы. Увидев Лео, он не перестал жевать копчёное ребро. За соседними столами, словно тени, толпилась охрана и родичи.

Лео, не говоря ни слова, положил на стол, липкий от пролитого эля, контракт с печатью барона Вэйса. Поверх пергамента, точно акт вандализма над святыней, положил боевой нож, перекрыв лезвием красный сургуч печати. Разговоры разом утихли.

— Знаю, зачем пришёл, человек, — прохрипел цеховик, не глядя на бумагу. От гнома несло угольной пылью, раскалённым металлом и потом — запахами подземного царства. — Барону Вэйсу передай: железных слитков не будет.

Но Лео не стал слушать. Шум таверны — гул голосов, хлопанье кружек, кисловатый дух прокисшего пива — отступил, сузившись до этого стола, до этого коренастого силуэта, освещённого дрожащим огнём сальной свечи. Бонарт взял кружку с тёмным, почти чёрным пивом — густым, пахнущим хмелем и жжёным солодом — и медленно, с демонстративной небрежностью, вылил содержимое на стол перед гномом. Тёмная жидкость, тягучая и маслянистая, с бурым пенистым краем, неспешно разлилась по дубу, смывая крошки и куски застывшего сала, образуя липкую, блестящую лужу, в которой отразилось перекошенное лицо цеховика. — Барону нужен металл, — сказал Лео, и негромкий голос прорезал гул зала, как ледоруб лёд. Он не повышал тона, но каждое слово падало с весом кузнечного молота. — Не к следующей луне. К завтрашнему утру.

Гном, посмотрел на жилистую, покрытую старыми шрамами руку Лео, неподвижно лежащую на рукояти меча, медленно поднял взгляд на Бонарта. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, встретились с белесыми, непроницаемыми зрачками наёмника. Во взгляде не было ни страха, ни злости — лишь холодная, тяжёлая, как свинец, оценка.

Запах пролитого пива ударил в ноздри терпким, густым дыханием гномьего варева. Бонарт уловил бархатистый аромат с нотами чёрного хлеба, чернослива и лёгкой дымной горчинкой, как от прожжённого дерева. Этот почти осязаемый дух смешался с запахом столетнего дуба столешницы. Лужа, вязкая и глянцевая, с радужной плёнкой по краям, медленно, с неотвратимостью судьбы, ползла к краю стола, капала на штаны из толстой, грубой кожи, Торгрима Среброжила, по прозвищу Громовая Наковальня. Пока гном — старейший мастер, чьи клинки висели на поясах трёх поколений маркграфов, чьи руки выковали больше железа, чем иная гора содержит, — прикидывал угрозу. Он взвешивал стоимость сопротивления, цену крови на полу славной пивной своего шурина в такой светлый праздник.

Гном сплюнул прямо в сияющую пивную лужу. Звук был коротким, мокрым и полным презрения. — Ладно, — пробормотал он, отводя глаза. — Будет тебе металл.

И в этот миг Лео почувствовал движение сзади, стремительное, мощное, и неумолимое, как обвал. Он рванулся к ножу, но тело ответило с мерзкой медлительностью. Мир сжался до блеснувшей дуги боевого молота с массивной, стальной «головой» на стальном стержне, искусственно скрученном в спираль, будто жила великана. Описав дугу в руках гномьего стража, молот угодил Лео в висок — но не сокрушил череп, а перешёл в скользящее, страшное касание. Чудовищная тяжесть лишь оцарапала кость, сорвалась и с нерастраченной силой врезалась, в плечо, с хрустом, заглушённым наступающей тьмой. Везение, — пронеслось где-то на краю гаснущего сознания, и отменная реакция... Прежде чем тьма накрыла с головой, в переносицу, врезался второй удар, кованным обухом. Вызвав беззвучный, стремительный сдвиг мира, и только потом — вспышку алой мглы за веками. Ещё несколько ударов, глухих и методичных, обрушились на спину и рёбра. Бонарта повалили на липкий от пива и грязи пол, и тяжёлые сапоги принялись методично вминать в камень. Последним, что он услышал перед тем, как сознание уплыло в тёмную воду, был хруст собственных костей и раскатистый, пьяный смех где-то очень далеко.

Очнулся Лео на мосту Лэнгбридж. Его вышвырнули, словно мешок с мусором. Бонарт поднялся, опираясь на резной, обледеневший парапет. Внизу, в чёрной бездне ущелья, с рёвом несла ледяные воды Истранкада — не река, а поток времени, смывающий трупы королей и надежды глупцов. Напротив, зияли исполинские, невозмутимые ворота Махакама. И за этими воротами, в тёплых, дымных лабиринтах гор, кипела жизнь, столь же чужая и непостижимая, как жизнь насекомых в гигантском муравейнике. Там, в царстве вечного камня и огня, жил подземный народец — приземистый, цепкий, сплочённый узами крови и металла, народ, для которого понятия чести, милосердия и даже простой человеческой жалости были столь же абсурдны, как солнечный свет для слепой пещерной рыбы. Они не сражались на полях — они копали. Они не строили замков к небу — они вгрызались в плоть планеты. Их сила была не в клинке, а в упрямом, коллективном несгибаемом "нет", которое они только что вбили ему в рёбра и в самое гордыню. Они презирали его не как врага, а как явление природы — шумное, временное, поверхностное. Их мир был миром веса, меры и вечности. Его мир — миром ветра, клинка и тлена. И в этом столкновении ветер оказался ничем.

А над всем этим нависали Амеллы — не горы, а окаменевшие боги, с холодным равнодушием взиравшие на то, как у подножия копошится, предаёт и бьёт друг друга в грязи жалкий род людской. Ветер, гулявший здесь на высоте, не освежал. Он выстужал душу до дрожи. Вымораживая из неё последние иллюзии о равенстве сил. Лео не видел красоты. Он видел иерархию. Древнюю, чужую, выстроенную не на договорах и деньгах, а на граните и пещерном упорстве. И в этой иерархии ему, Лео Бонарту, вершине пищевой цепи своего грязного мирка, только что указали истинное, вселенское место: не охотника, а грязи у врат; не хищника, а назойливого комара, которого отогнали от стола, не удостоив даже достойной смерти.

В ушах звенело, во рту стоял вкус крови.

Старший привратник, бородатый гном по имени Брондор, плюнул ему под ноги густой, коричневой слюной. — Праздник сегодня, — проворчал он, и в голосе звучало не столько злорадство, сколько глубокое, исконное презрение к длинноногому. — Потому и не прибили насмерть. Убирайся, пока цел.

Другой стражник, молодой, с насмешкой в маленьких, блестящих глазах, добавил, глядя на Лео, неуверенно стоящего на дрожащих ногах: — Помнишь, Брондор, месяц назад тут тот воин заходил? Настоящий. Семерых наших лучших борцов положил, а потом с тобой на спор эль пил — и выпил больше. А был-то ведьмак. Весемир, вроде. Старый волк. Вот у кого тебе поучиться бы, длинноногий, как договариваться, а не угрожать.

Слово «ведьмак» повисло в воздухе, холодное и чуждое. Лео представил его — не героя, не изгоя, а живой укор. Существо, созданное людьми для защиты от Хаоса, но само ставшее порождением куда более страшного хаоса — человеческого страха и высокомерия. И это существо знало, как разговаривать здесь, в этом подземном царстве, где Лео потерпел крах.

Старший привратник, Брондор, хмыкнул, но в его глазах, этих двух чёрных бусинах, мелькнуло что-то вроде холодного, неохотного уважения при воспоминании. — Весемир… Ага, — пробурчал он. — Не то что этот…

Лео не ответил. Он отряхивал с плаща пыль и грязь, чувствуя, как каждое движение отзывается в теле свежей, рвущей болью. Но боль эта была ничто по сравнению с другим чувством — жгучим, всепоглощающим унижением. Его, Лео Бонарта, вышвырнули как щенка. Человека, поднявшегося с самого низа, одного из лучших наёмников, отшвырнули обратно в грязь, показав потолок его мира — потолок, сделанный из иных законов, уважения и древних традиций. Но имя «Весемир» врезалось в память теперь как мера его провала.

Лео ехал обратно в Оксенфурт под мелким, назойливым дождём, превращавшим улицы в липкую, чавкающую кашу из грязи и конского навоза. Двигаясь по артериям одного из тех каменных ульев, что звались городами Севера, чьи вены-каналы несли в своих водах не только рыбу и баржи, но и трупы павших в бесконечных стычках и отражение вечно хмурого неба. Ему пришлось спешиться ещё на окраине — тело больше не слушалось, не могло удержаться в седле. Теперь Бонарт шёл, шатаясь, ведя лошадь в поводу, и каждый шаг отдавался в рёбрах глухой, унизительной болью. Он двигался вдоль заборов, словно тень, и редкие прохожие, встретив его взгляд, отскакивали с глухим криком. От него пахло не только потом и грязью — от него пахло страхом и смертью, и этот запах был сильнее любой вони с городской свалки. Лео закономерная часть этой низменной и яростной жизни, что кипела под облупившимися фасадами, где смрад кожевенных заводов смешивался с ароматом хлеба, а крики торговцев — со стонами из подвалов где пытали воров. Но сегодня он походил не на охотника, а на раненую тварь, возвращающейся в нору.

В эту часть города Бонарта привёл старый контракт. Нанимателем выступал один из нильфгаардских командиров, некто Лон. Подобно грозовому фронту, надвигалась с юга Империя Нильфгаард, и её чёрные латы уже отбрасывали тень на дела вроде этого. Их сила была не в хаотичной ярости, а в холодной, геометрической логике завоевания. Лео был всего лишь мелким, но полезным винтиком в этой машине, созданной для поглощения. Задача: найти и «утихомирить» дезертира, утащившего секретные карты. Цель скрывалась в трущобах, и первым делом нужно было найти того, кто его видел. Ему указали на старую лачугу на отшибе, где жила знахарка. Говорили, она ни от кого не отворачивается. Сроки договора с Лоном стремительно истекали, а неудача в Махакаме, чуть не поставила крест не только на карьере наемника, но и жизни.

Лео толкнул дверь плечом. Она со скрипом поддалась, впустив в царство запахов — сушёных трав, мёда, воска и чего-то горьковатого, лекарственного. В центре единственной комнаты, у камелька, сидела женщина. Не старая, как ожидалось, а лет сорока, с лицом, исчерченным не морщинами, а следами молчаливой, повседневной усталости.

Она подняла на вошедшего глаза — спокойные, серые, как речная галька, отполированная веками течения. — Я вас не ждала, — голос у неё был низким и грудным, без тени тревоги. — Но раз пришли, закрывайте дверь. Тепло уходит.

Лео привычно встал у косяка, рука легла на рукоять ножа. Он сделал шаг вперёд, споткнулся о порог и чуть не рухнул, плащ брызнул каплями грязи на чистый, выскобленный половик. — Здесь прячется дезертир. Нильфгаардский. Ты его видела. — Фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор, вынесенный заранее.

Женщина, не отводя взгляда, медленно помешала варево в котле над огнём. Движение её руки было размеренным, почти ритуальным. — Видела многих. Кого-то лечила. Кого-то хоронила. Ваш дезертир, наверное, был среди них. Как и вы когда-нибудь будете.

Лео усмехнулся и поморщился. Коротко, беззвучно, лишь уголок рта дёрнулся вверх. Он привык, что перед ним заикаются, дрожат, падают на колени. Эта тишина, это спокойствие были вызовом, более дерзким, чем любое оскорбление. — Не умничай, девка. Говори, где он, или превращу эту конуру в склеп. Для тебя. Постарайся обдумать это, прежде чем открыть рот!

Знахарка наконец оторвала взгляд от котла и снова посмотрела на Бонарта. Но смотрела не в глаза — взгляд, точный и оценивающий, скользнул по плечу, где ткань плаща казалась темнее и медленно пропитывалась влагой, смешивая дождевую воду с кровью. Свежая рана, полученная в стычке в Махакаме, давала о себе знать. — Вы истечёте кровью раньше, чем успеете это сделать, — констатировала она просто, как констатируют факт смены погоды. — Садитесь. Снимите плащ.

Лео замер. В глазах, обычно пустых, как две замёрзших проруби, мелькнуло неподдельное, почти детское изумление. Это было настолько абсурдно, что даже ярость, всегда готовая вспыхнуть, на мгновение отступила, уступив место чистому недоумению. — Ты что, совсем охренела? — вырвалось у него, но даже в собственном голосе прозвучала слабая, неуверенная нота.

Он чувствовал, как леденеет ладонь, как правая рука становится тяжелее, а раненое плечо куда пришёлся удар молота горело, словно к нему приложили раскалённое железо. — Нет, — ответила женщина с той же невозмутимостью. — Но вы идёте и капаете на мой пол. А я этот пол мою. Садитесь. — Она указала на берёзовый пень у очага. — Эй, сначала подайте ту коробку с иглами.

Лео, ошеломлённый, машинально выполнил просьбу. Он стоял, как вкопанный, чувствуя, как привычная реальность, состоящая из угроз, силы и расчёта, даёт трещину и разваливается на куски. Он мог убить её. Один взмах. Но это было бы… бессмысленно. Как рубить дерево, которое не кричит от боли и не просит пощады. Да и, честно признавшись самому себе, он мог потерять сознание от единственного взмаха рукой. Кровь слишком долго сочилась, пока ехал сюда.

Сжав челюсти так, что желваки на скулах выступили белыми буграми, Лео сбросил плащ и грузно уселся на пень. Делал это не из согласия, а из холодного, аналитического любопытства — чтобы посмотреть, как она будет лечить тяжёлые раны, чтобы увидеть, где таится слабость в этой невозмутимости.

Женщина подошла. Пальцы, твёрдые и уверенные, но не грубые, раздвинули разрез на дублете. Она промыла рану какой-то жгучей, пахнущей полынью и спиртом настойкой. Лео не дрогнул, не издал ни звука. Лишь веки его чуть сузились. — Глубоко, — констатировала знахарка, как мастер, оценивающий повреждение инструмента. — Повезло, что не раздроблена кость. Дней десять не дёргай. — Ты знаешь, кто я? — прошипел он, глядя поверх её головы в закопчённую стену, в тень, прыгающую от огня. — Знаю, — она протянула руку к игле, длинной, тонкой, сверкающей в огне. — Тот, кто приносит смерть. Но сегодня принёс только грязь и свою кровь. Терпи.

Игла впивалась в плоть, вытягивая за собой нить. Лео сидел не двигаясь, глядя в одну точку, чувствуя, как его ярость, его холодная мощь, вся его выстроенная система ценностей разбивается о простое, будничное, неотразимое сострадание. Она не видела в нём монстра. Она не видела в нём охотника, наёмника, орудие. Она видела рану, которую нужно зашить. Проблему, которую нужно решить. Это было унизительнее любого поражения в бою, ибо поражение признаёт тебя врагом, достойным усилий. А здесь его… не заметили. Свели к функции организма, нуждающегося в починке. Его философия абсолютного дна, где единственная валюта — результат, а единственный грех — работать бесплатно, оказалась бессильной перед этим актом человечности.

Когда она завязала последний узел и отрезала нить, он качнулся назад от накатившего головокружения, но встал, опираясь рукой о стену. — Дезертир. Где он? — хрипло повторил Бонарт, и в его голосе уже не было прежней железной уверенности. — Ушёл. Три дня назад. На север. Больше я ничего не знаю.

Он знал, что знахарка лжёт. Чувствовал это кожей, вышколенной годами вынюхивать ложь. Но убить её сейчас значило признать, что её спокойствие, её чистота, это тихое, будничное милосердие достали его до самого нутра, вскрыли какую-то древнюю, запломбированную рану. Она была хуже чудовища. Чудовище, будь то стрыга или утопец, было хотя бы материализованным грехом, с которым можно было сразиться. Её же чистота была необъяснимой аномалией в этом мире, построенном на костях.

Он швырнул на стол монету. Она звякнула один раз, чистым, звонким звуком, и покатилась по неровной доске. — За работу. — Я не за это беру плату, — знахарка даже не взглянула на серебро. Она уже повернулась к своему котлу, как будто только что не держала в своих руках жизнь одного из самых опасных людей в городе.

Лео развернулся и медленно вышел, хлопнув дверью. Дождь не утихал, лишь стал ещё яростнее, словно небо пыталось смыть с него прилипшую к коже странную, липкую, незнакомую униженность. Сжимая кулаки, он чувствовал, как под свежей повязкой ноет шов. Он был цел. Он был жив. Но впервые за много лет, с тех самых пор, как маленьким мальчиком наблюдал, как умирает его собака, Лео Бонарт почувствовал себя по-настоящему, глубоко и неприлично раненым.

Превозмогая накатывающую слабость, кое-как влез в седло. Мир вокруг поплыл, задрожал, как отражение в грязной воде. Вороная кобыла, почуяв неладное, беспокойно заступила на месте, но тут же замерла, подчиняясь воле всадника.

Лео съёживался от каждой кочки под копытом, пока лошадь медленно везла по грязной, забитой людьми улице, мимо мастерских, магазинов и лавок. Все города Севера вроде Вызимы или Оксенфурта были похоже. Под красивыми, но облупившимися фасадами с фресками забытых богов, кипела жизнь: сквозь звон в ушах он улавливал, как крики уличных торговцев перекрывались звоном монет в тавернах. Он был продуктом этого ада — не крестьянином, связанным с землёй, солдатом, наёмником. Благодаря Академии в Оксенфурте изготовляли и продавали тысячи изделий, недоступных и неизвестных в других уголках мира. Но всё это — хитроумные астролябии, склянки с эликсирами, книги в кожаном переплёте — было для него сейчас лишь мишурным фоном. Шов пылал на плече.

Стиснув зубы, Бонарт слез, оперся о теплый лошадиный бок и провёл рукой по мокрой шее — короткое, неосознанное движение, в котором не было благодарности, а констатация факта: добрался. Его крепость, его нора ждала. Лео занёс вещмешок в каморку, вернулся, отстегнул торбу с овсом и высыпал двойную порцию в ясли. Благодарность за службу. В его мире всё было сделкой. Даже с лошадью.

На улице пахло рыбой, вернее тухлой рыбой, Бонарт жил в квартирке возле каналов где стояли лоточники и рыбные магазинчики. Запах казалось въелся даже в каменные стены домов. Комната была крошечной, свет пробивавшийся сквозь пыльное окно выхватывал из полумрака облупившиеся позолоты рам и бархат, протертый до дыр. Но она была его. Ни вшей, ни вони спящих вповалку солдат, ни пьяного рёва. Тишина. Он повесил на гвоздь трофейный плащ, снятый с убитого дезертира. Первый предмет в коллекции. Первый шаг из грязи — к власти.

Комната была его крепостью. Всё имело своё место: заточка под подушкой с рукоятью, обмотанной промасленной кожей; кинжал в ногах кровати; на грубо сколоченном столе — тощий вещмешок из толстой свиной кожи, протертый по углам до белизны. В нем лежало лишь необходимое: кремень, обрывок трута, моток бечевки, маленький горшочек с ворванью да зашитый в тряпицу талисман — первый серебряный шиллинг, заработанный не за убийство, а за поимку вора. Он давно забыл, зачем хранит его. Привычка.

Даже во сне часть сознания Лео бодрствовала, как заставляли на тренировках — тревожный, прерывистый сон солдата, готового вскоить по первому щелчку. Капитан Воглер выжег из него способность расслабляться. И теперь Лео понимал — это был главный подарок, дороже любого меча. Но никакой дар не спасал от плоти. Это доказал озноб, который выкручивал его суставы вчера вечером. Это подтвердил пот, холодный и липкий, что за ночь пропитал солому матраса так, что теперь от неё пахло хлевом. Доказала рана на плече: два дня назад — лишь стянутая шнуром красная черта, сегодня — горячая, плотная, с жёлтым краем, из которого сочилось нечто гуще крови. Лео, десятилетиями учившийся читать язык ран, не мог не прочесть и этого слова. Оно звучало как: гниение. Он лежал, уставившись в потолок, и слушал, как его собственное тело, это вышколенное, послушное орудие, ведёт против него тихую, подлую войну. Капитан Воглер не учил этой тактике. Против этого не было приёма. Его величайший враг оказался не с мечом у ворот, а здесь, внутри, в тепле в его крови.

Начало коллекции. Найм Элиоса.

Лео, уснул тревожным, прерывистым сном солдата, готового вскочить по первому щелчку. «Солдат спит ухом к земле» — вдалбливал капитан Воглер на тренировках. Теперь Лео понимал — это главный подарок старого капитана, дороже меча. Единственной нитью, державшей его над чёрной ямой беспамятства, была эта выдрессированная до автоматизма чуткость. Пока рана под грязными тряпками не начала вонять. Она гноилась два дня, сладковато-кислым тошнотворным запахом. Запах гниения, который Лео чуял даже сквозь бред. А боль не залить ни дешёвым вином не фисштехом. В постоянном бреду и с температурой, когда стены поплыли, Лео послал мальчишку-посыльного за знахаркой. Та явилась нехотя, пальцы, жёсткие и холодные, разворошили рану. Боль была яркой, но почти облегчением после томительной пульсации. Она промыла рану едким раствором и оставила трав на заварку. Следующую неделю Лео провёл в лихорадочных кошмарах, и забытье в которых лицо знахарки смешивалось с мордами червей, копошащихся в конском навозе. Её спокойствие, принесённое в берлогу Бонарта вместе с лекарствами, разъедало изнутри, как ржавчина. Когда пот остыл, и тело стало своим, он вырвался на свободу с яростью зверя, сорвавшегося с цепи. И бросился по следу дезертира.

Дождь начавшийся ещё утром, стал сильнее. Словно небо пыталось смыть с Лео прилипшую к коже странную, липкую униженность прикосновений знахарки. Грязь на улицах Оксенфурта, смесь отбросов, навоза и пыли, чавкала под сапогами, облепляя голенища.

— На север, — проскрежетал Бонарт, дёргая за поводья. Голос прозвучал как звук точильного камня, возвращающего остроту клинку. Всё внутри рвалось выместить на ком-то это новое, незнакомое чувство — будто изнанку, ту, что годами прижигал калёным железом, тронули голыми пальцами.

Погоня стала очищением. Лео шёл по следам дезертира не как охотник за головами, а как хищник, загоняющий добычу.

Каждый найденный след — клочок одежды в кустах, потёртая кора на дереве, показания перепуганного трактирщика — шаг к восстановлению права быть вершителем судеб. Его порядка. После унижения у знахарки это было лекарством почище лечебных трав.

Лео настиг беглеца на третий день, на опушке леса, в паре миль от предполагаемой границы с Темерией. Бонарт увидел сломанную ветку. Так делает только человек, которого гонит страх, животное раздвинет куст и пройдёт дальше. Лео присел, вовремя. Кинжал вошёл в дерево над головой с глухим вжжух, оставив рукоять дрожащей.

— Так-так! — холодно и отчётливо сказал Лео, глядя на кусты, откуда прилетел кинжал. — Единственный шанс. Ты потратил. Теперь я.

Бонарт встал, прищурил белёсые глаза, сделал шаг, вращая меч. Дезертир выскочил из-за кустов как призрак, тень с горящими глазами, сверкнула сталь клинка. Лео рефлекторно парировал удар и по руке пошла знакомая вибрация. Звон стали. Музыка его ремесла.

— Недурно, — прохрипел Бонарт, чувствуя на языке тот самый вкус — ненависти, что остался с детства. Он не долго фехтовал. — Запомни эти секунды. Последние. Лео пошёл вперёд, наступал. Дезертир, истощённый, обезумев от страха, замахнулся, ударил. Лео поймал запястье, провернул — кость щёлкнула, не громко, как ломается сухая ветка. Меч упал на землю.

— Пожалуйста...дети — просипел дезертир. — У моего отца тоже был сын, — голос Лео мрачный, как взгляд. — Это не спасло.

Он не стал убивать сразу. Оглушил, точным ударом рукояти кинжала. Солдат рухнул, из раны в виске брызнула тонкая, алая нить на жёлтый мох.

Лео наблюдал с выхолощенным безразличием. Не месть, не ярость — ничего. Лишь чёткое, выверенное движение к цели, как учил Воглер. Кровь оплачивается серебром или золотом. Иначе это не бизнес, а бойня. Этот дезертир уже заплатил — своей жизнью, своей слабостью, тем, что позволил себя найти. Теперь он отрабатывал свою цену, давая Лео главное — подтверждение. Подтверждение того, что система работает. Что их мольбы, слёзы, их «дети» — дымовая завеса. За которой прячется та же гниль, что и в тех двоих, что зарезали отца в подворотне. Та же грязь.

—Сын болен! — хрипел дезертир. Всё ради него. Забери карты дай уйти.

В сознании Лео всплыл образ. Не чёткий, а как пятно на стене. Он, маленький, прячется под кроватью. Громкие голоса. Пахнет вином и чем-то сладким.… лавандой? Или это ему потом почудилось? Память — предатель. Она подсовывает то, чего не было. Но суть верна: слабые плачут. Сильные — действуют. Вот он уже девятилетний, прижимается к грубой юбке матери. Запах пота и щёлока. Лицо матери, обычно усталое, искажено чем-то страшным — горем и холодной яростью. «Запомни, Лео, мой мальчик — запомни, кто лишил жизни отца. Дезертиры. Подлые беглые крысы. Ты должен ненавидеть их. Всех! Всегда!» Он, кивал, не из мести. Испуганный её искажённым лицом. Он поклялся. Чтобы это лицо снова стало просто усталым.

Солдат пытался отползти. Его окровавленная рука угодила в кучу навоза. Рыжая жижа облепила кожу. Из неё, извиваясь, выползло несколько толстых, бледных червей.

Лицо, Лео стало землистым. Он резко отвернулся, и из горла вырвался сдавленный, клокочущий звук, похожий на рвотный позыв. Белесые, почти прозрачные, словно лишенные пигмента глаза сузились. В них вспыхнуло нечто, что было в ту ночь, когда по приказу барона Ховенгеля он избавился от «проблемного» торговца. И тот, умирая, обагрил его одежды не кровью, а содержимым желудка.

— Лео резко ударил мечом, почти не целясь. Клинок вошёл в грудь с глухим, пфух. Лео вырвал кожаную сумку из рук и отошёл, глядя в сторону леса. — Быстро.

Вытирая клинок, он стоял к трупу спиной, плечи неестественно напряжены.

— Грязный, — вдруг сказал Лео в пространство, не оборачиваясь, словно оправдываясь перед кем-то невидимым. — Воровал. Предавал. Всё это — скверна. У меня с ней счёты.

Он повернулся. На лице снова привычная маска. Но под ней скрывалось не просто каменное сердце. А сложная, извращённая система шлюзов и плотин, которая не позволяла смешиваться «принципам» с «работой». Он мог уродовать трупы, отправляя послание миру, но навоз и черви — вызывали спазм желудка. Бонарт презирал «предпринимательство» Ховенгеля как воровство, но без зазрения совести брал долю, потому что это плата за услугу, пусть и грязная. Чёткая, деловая сделка.

Возвращаясь в Оксенфурт для отчёта нильфгаардцу Лону, он прошёл мимо лачуги знахарки. Не повернул головы. Но пальцы непроизвольно сжались, будто ощущая призрачную боль затянувшихся швов. Эта женщина хуже червей в навозе. Она чистая. А её чистота, её простое сострадание были самой разъедающей грязью, какую он когда-либо встречал. Она напоминала о вещах, которые Лео давно похоронил, — и в этом была её главная, непростительная провинность.

Лео стряхнул прах болотной твари с сапог о порог таверны «Пьяный Тролль» и вдохнул знакомую смесь перегара, пива и пота. Ничего не менялось. Трактирщик Киряк, низенький лысый мужичок, уже заёрзал за стойкой, лицо стало землистым. Он боялся Лео до дрожи в коленках и старался обслужить быстрее, не задавая вопросов. Лео привычным движением сгрёб со стола чужой недопитый кувшин. Взгляд, выхвативший из полумрака знакомые очертания, выбрал место: глухой угол, образованный несущей стеной и огромным закопчённым камином. Место, проверенное годами. Спина прикрыта, обзор полный, один узкий подход. Он направился туда, не глядя по сторонам. Сел и небрежным жестом прислонил к неотёсанным камням меч, но так, что рукоять осталась на виду. Не для красоты, чтобы выхватить одним движением. Бонарт ждал информатора, а сам оценивал зал. Из общего гула таверны вырывались отдельные, рваные звуки: внезапный грохот падающей скамьи, пьяный вопль, тут же тонувший в общем хоре, и тоскливое шипение — на кухне плевался жир на раскалённую плиту. Белёсые глаза Бонарта, холодные и методичные, как нож мясника, нашли силуэт. В другом углу за столом сидел крупный мужчина с медальоном волка на шее. Молодой, но рожа в шрамах, а взгляд жёсткий. Ведьмак. Лео не изменился в лице, но сразу узнал эту породу. Он ещё не ведал, что это Маршальк Вольтер, недоучившийся ученик Школы Волка.

Их глаза встретились. Взгляд ведьмака, жёлтый и нечеловечески острый на миг скользнул по мечу Бонарта. «Гномья работа, надёжность и качество — мелькнуло у него в голове. Видно по скобе на гарде и по узкой пяте рукояти — под одну руку, специализация для тычков и уколов, боя в узких пространствах. Ножны потёрты ровно в одном месте — там, где большой палец отстёгивает скобу. Привычное, отработанное движение. А самое главное — на эфесе нет ни царапины. Ни единой зазубрины на перекрестье. Меч либо нов, либо хозяин убивает так, что клинок не встречает доспеха. Или умеет парировать так, что удар принимает только самая прочная часть у гарды». Это говорит о владельце больше, чем лицо. Вольтер понял: перед ним не бандит с дешёвой секирой, а методичный профессионал, инвестирующий в инструмент убийства.

Лео ответил тем же — профессиональной оценкой. Он чувствовал лёгкое, холодное раздражение — будто его раздели до кожи. Они не проронили ни слова, но между ними повисло невысказанное понимание. Два хищника уловившие запах крови друг на друге.

Вскоре в таверну вошёл информатор, толстый, потный торговец, всегда знающий, где найти грязную работу. Он кивнул Лео и сел за его стол. Киряк поставил лучшее вино в заведении, даже не дожидаясь заказа. Несколько лет назад он приносил Лео самое дешёвое пойло. Цена имени Бонарта росла, а список тех, кто мог себе позволить с ним говорить — стремительно сокращался.

— Есть работёнка, Бонарт. Банда дезертиров орудует на юге. Главарь, с мозгами, но самоуверен. Король платит за их головы.

«Лео слушал, не отрывая взгляда от ведьмака. В углу. Сидел пил. Казалось не замечал его. Лео знал – замечал.

Король. Он слышал о них. Дерзкая банда, набиравшая силу. Лео представил, как эти дезертиры корчатся в агонии, и на губах проступила лёгкая, едва заметная улыбка».

Информатор, заметив взгляд Бонарта, проследил его до ведьмака. — А этот... тоже ищет приключений. Говорят, охотится на монстров в пещерах у озера, к северу от Каэр Морхена. Мир тесен.

Лео лишь пожал плечами. Ведьмаки были часть этого мира, как чудовища, на которых они охотились. Пока они не мешали его работе, он не мешал им. Пока.

Перелом наступил позже, когда Лео был на пике наёмнической карьеры. Он возглавлял небольшой отряд, к которому примкнул молодой парень по имени Элиас. Тот был сыном фермера, вся семья которого полегла в стычке между баронами. Лео нашёл его единственным выжившим, сидящим в оцепенении на пепелище. Взял парня не из жалости — увидел в шоковом безразличии мальчика потенциал. Пустой сосуд, что можно наполнить нужным содержимым.

В ту первую ночь в дороге, пока Лео спал убийственным сном солдата, Элиас вытащил из-за пазухи деревянную птичку. Грубо вырезанную, с одним крылом, обломанным ещё в день резни. Он не плакал. Просто сжимал её в кулаке, чувствуя, как шероховатое дерево впивается в кожу — единственное твёрдое и настоящее в мире, что рухнул. Потом так же молча спрятал обратно, под дублет, к сердцу. Бессердечие удобнее боли.

Элиас был ходячей внутренней борьбой. В отличие от Лео, он помнил доброту и свет. Тайком хранил безделушку, напоминавшую о семье, — вырезанную из дерева птичку. Его кошмары, попытки сохранить остатки человечности, раздражали Лео.

«Наставник, зачем мы это делаем? Я видел, как та девочка плакала... Она была как моя сестра...», — спросил Элиас однажды, когда они возвращались после «контракта», оставив за собой трупы и дымящиеся развалины. Им было велено уничтожить деревню, укрывавшую повстанцев.

Лео остановился, два бельма уставились на Элиаса. — Зачем? Нам платят. Они были слабы. Так устроен мир.

— Но... там же не все повстанцы и дезертиры были. Женщины, дети... — голос Элиаса дрогнул.

Лео схватил Элиоса за подбородок, заставив смотреть в глаза. — Слабость, Элиас. Чувства — слабость. Они не спасут. Сделают жертвой. Хочешь быть жертвой?

Элиас молчал, во взгляде читался ужас и отвращение. Но также — восхищение силой Лео, его безжалостной эффективностью.

— Запомни, — продолжил Лео, отпуская его, — в этом мире нет справедливости. Есть только сила. Плата оправдывает клинок. Бесплатное убийство — позор.

Позже, у потухающего костра, Элиос снова достал птичку. В темноте он не видел её, лишь ощущал знакомую форму в ладони. «Они были слабы», — эхом звучали слова наставника. Он сжал фигурку так, что щепки вонзились в пальцы. Кровь смешалась с запахом дерева. Слабость. Вот что это. Его семья была слаба. Эта деревня была слаба. И он сам... Он судорожно спрятал птичку, словно совершив преступление. Лучше быть живым палачом, чем мёртвой жертвой. Впервые эта мысль не принесла утешения, а обожгла изнутри.

Они укрылись в рощице у дороги, в деревню, когда Лео услышал стон. Один из дезертиров остался жив и еле брёл по тропе.

—И куда намылился, Бонарт сбил с ног раненого и пинками скатил в овраг. — Наверное, вспомнил где прячутся остальные дружки?

«Клянусь я не знаю, мы здесь уже два месяца скрываемся. — Пленный рыдал, уткнувшись лицом в землю. У меня дети... Дочка...» Лео смотрел на него, не шевелясь. В горле встал знакомый ком — не жалости, а памяти.

«Он, семилетний, прижимается к стене в углу каморки. За дверью — пьяный рёв отца и глухие удары по чему-то мягкому. Запах дешёвого вина и крови смешивается с запахом мыла, которым мать до ночи стирала солдатские портки в корыте. Её спина была вечно согнута, а руки красные. Потом дверь распахнулась, и отец, тяжело дыша, бросил на пол окровавленный комок шерсти. Это была Шаста, его дворняга. Она только жалобно скулила. «На, — прохрипел отец, суя Лео в руки нож.

— Прикончи. Научись быть мужчиной, тряпка». Лео не смог. Он просто смотрел, как свет в её глазах — тот самый, что встречал его у порога виляющим хвостом, — медленно угасает, оставляя после себя холодное стекло. Отец с проклятием выхватил нож и сделал это сам. «Жалость — для слабаков. Запомни». Лео запомнил. Он сжимал кулачки и клялся, что однажды...».

Лео медленно подошёл к пленному. — Встань, — голос был тихим, как шуршание крысы в подполе. Дезертир, всхлипывая, поднялся. — Твоя дочь... — Лео впился взглядом в его лицо. — Вырастет. И будет стирать окровавленную одежду таких, как ты. Или таких, как я. Он повернулся и ушёл, оставив солдата в оцепенении.

Щелчок арбалета Элиаса прозвучал в спину, когда он уже отходил. Лео не обернулся. Уже забыл о нём. Урок был усвоен ещё в детстве: слабые плачут. Сильные — действуют.

Элиас стоял, не в силах пошевелиться. Пахнущий маслом и холодным металлом арбалет вдруг показался куском льда, вмёрзшим в ладонь. Он смотрел на спину уходящего наставника, и впервые восхищение смешалось с чем-то острым и холодным, застрявшим под рёбрами. Это не страх за себя. Это был страх от него. От этой абсолютной, беззвучной пустоты, в которую уходил Лео. Он был не человеком, а дверью в промёрзшее подземелье, и Элиас только, что переступил её порог.

Несколько дней отдыха — и снова в дорогу. Информатор указал на заброшенный хутор у Чёрных болот. Там, по слухам, завелось нечто.

Местные крестьяне, трясясь от страха, указали на Каспара — того, кто видел «нечто ужасное».

Каспар, бледный и трясущийся, рассказал о существе, что нападало по ночам, оставляя изуродованные тела. Говорил о «свете в глазах» и «запахе серы». Лео выслушал и тихо спросил:

— Уверен, что это был монстр?

Каспар закивал, безумно озираясь. — Да, милсдарь! Нечто нечеловеческое!

Лео хмыкнул. Он чуял неладное. Настоящий монстр не оставил бы свидетелей. И не пах бы серой.

Но контракт он взял. Всегда брал если платили серебром или золотом.

Лео выследил «монстра» до полуразрушенной башни. Внутри, среди зловонных колб и исковерканных тел, бесновался Людвиг — алхимик, у которого Лео брал яды. Его последнее творение, труп дезертира, оживлённый элексиром на основе экстракта гравейра. Получилась не нежить, а просто очень злая, разлагающаяся туша. Лео, задержав дыхание от вони, оглушил её ударом дубины по колену, единственному твёрдому месту, а затем пригвоздил к полу алхимика Людвига, трясущегося от страха. — Ну что, гений? Собрал урожай? — Пощади! Я всё верну! Деньги... яды... что угодно! Лео задумчиво посмотрел на бутыль с мутным элексиром. — Вот что. Ты приготовишь мне три флакона нейротоксина. Такого, чтобы без вкуса, без запаха, действовал через кожу. А я не рассказываю гильдии алхимиков, чьи именно эксперименты сбежали и режут людей. За будущие зелья я плачу вдвое меньше. И забудь, что меня когда-либо видел. — Это... это сложный состав! Нужны компоненты... — Это твои проблемы, — Лео встал. — Через неделю будешь ждать меня здесь. Без токсина — пойдёшь на корм своему творению. Считай, что я спасаю общество от твоего искусства. Видел, что я делаю с ненужными вещами? Лео кивнул, на остывающего зловонного монстра.

— Конечно милсдарь, моя башня открыта для Вас, Людвиг помнит доброту, — ответил трясущийся от страха колдун.

— Доброту проси у деревенской давалки, а это сделка болван, — хмыкнул Лео.

Он ушёл, оставив алхимика размышлять над ценой его выживания. Лео не верил в справедливость. Он верил в правильную цену. Сегодня он приобрёл редкий яд и молчание. Хорошая сделка.

Вернувшись в деревню, он был встречен как герой. Ему сулили деньги, еду, женщин. Лео, с обычным безразличием, взял плату и ушёл.

Элиас, ждавший на окраине, спросил: — Что это было, наставник? Ведьмак?

Лео посмотрел на него. — Никакой не ведьмак. Обезумевший алхимик и его эксперименты. Люди боятся того, чего не понимают. А ведьмаки... удобное объяснение для их страхов.

В тот миг Лео понял нечто важное. Ведьмаки были не просто сильными. Они стали символом — символом чуждости, иной силы, пугающей обычных людей. И эта мысль, словно семя, упала на вымерзшую почву его души.

Лео получил новый контракт. Они нашли беглеца в заброшенном амбаре. Лео не стал нападать в лоб. Вместо этого швырнул под ноги противника маленький стеклянный шарик. Раздался негромкий хлопок, и пространство заполнила едкая жёлтая дымка. Это не было магией. Это была алхимическая дрянь, просроченная и непредсказуемая, которую Бонарт купил за гроши у алхимика Лиона. Эффект был не таким, как в книгах дезертир не замедлился. Но он среагировал. Бросился на Лео, а Элиас оглушил беглеца сзади. Пойманный нильфгардский офицер осел на колени оглушённый. Элиас связал его и отступил на шаг, переводя дыхание. В амбаре пахло пылью, старым сеном и кислым амбре немытого тела. Лео стоял на пороге, его высокая худая фигура заслоняла утренний рассеянный свет.

— Довольно! — Элиас уставился на Лео, — на лице отчаяние и усталость. — Мы его нашли. Контракт выполнен. Можем просто... Лео не отвечает. Он медленно, с щелчком, открывает маленький деревянный футляр. Внутри лежат не монеты, а аккуратные, отточенные инструменты. — Контракт — его голова, — ровно говорит Лео, выбирая тонкое шило. — Но наш наниматель платит за информацию. А информация дороже денег. — Он всё уже сказал! — Он сказал то, что мы уже знали. А я купил у алхимика новое зелье. Правдоглот. Проверим, не припрятал ли он последнюю монету в своём тайнике. Просто... чтобы сойтись в счёте.

Дезертир забился в истерике. Элиас отвернулся, его тошнило. Лео работал молча, методично, без злобы. Это не была пытка. Это последний расчёт. Выбивание долга.

Через полчаса он вытер руки, бросил дезертиру свою флягу с водой. — Всё. Теперь счёт оплачен полностью. Можешь убирать. Элиас, бледный как смерть, застыл. — Я... я не могу. Лео посмотрел на него взглядом речной щуки. Не с упрёком. С холодным разочарованием. — Месяц назад — мог. Три месяца назад — поднял бы меч без колебаний. Ты не растёшь, Элиас. Ты слабеешь. А за слабость я не плачу.

Он развернулся, взял свой футляр и вышел из амбара, не оглядываясь. Через несколько секунд Элиас, рыдая от ярости и отвращения к самому себе, занес меч.

Лео снаружи слышал звук. Он не был удовлетворен. Он не был расстроен. Он мысленно подводил итоги: цена зелья, цена контракта, падающая цена его ученика... Последний пункт всё чаще сводился к нулю.

На пути попался свидетель — старый дровосек, сгорбившийся у вязанки хвороста. От него пахло дымом, потом и лежалой листвой. Зрачки, мутные от возраста и страха, бегали от лица Лео к Элиасу и обратно. Он поклялся на всех оберегах, что ни души не видел, только тетеревов в кустах пугал.

Лео кивнул, развернулся, и его сапоги мягко вжались в сырой мох, заглушая шаги. Он сделал четыре шага — ровно столько, чтобы зайти за кривой ствол сосны и исчезнуть из прямого взгляда. Элиас замер, не зная, то ли идти за ним, то ли остаться.

Со стороны, где скрылся Лео, послышался лишь мягкий шелест. Дровосек, решив, что опасность миновала, с шумным облегчением выдохнул и потянулся за своим топором, вросшим в колоду.

В этот миг что-то просвистело в воздухе — короткий, влажный звук, вроде того, как режут толстую ткань. Элиас даже не успел понять, что это. Топор выпал из ослабевших пальцев и глухо бухнулся на землю, а за ним, медленно и неловко, как мешок с костями, осел сам дровосек. В спине, чуть левее лопатки, торчала рукоять охотничьего ножа. Удар был настолько точен, что старик не закричал — лишь хрипло ахнул, выпуская из лёгких последний пар в холодный воздух.

— Зачем? — выдохнул Элиас, не в силах оторвать взгляд от тёмного, расползающегося по посконной рубахе пятна. — Он же... нас не узнал бы... через день забыл...

Лео вышел из-за дерева с тем же пустым выражением лица, с каким ушёл. Подошёл, поставил ногу на спину старика для упора и выдернул клинок. Звук был отвратительный — тупой, сочный чмок. Он не стал даже смотреть на лицо убитого. Просто наклонился и вытер лезвие о подол его же рубахи, методично, с одной стороны, затем с другой. Ткань впитала кровь густо и беззвучно.

— Безопасность, — сказал Бонарт ровным голосом, вкладывая нож в ножны. — Мёртвые никому ничего не расскажут. Это не жестокость, Элиас. Это наша защита от сплетен и свидетелей. — Лео наклонился, сократив дистанцию до шепота. — Моё оружие — это безмолвие. А сплетни как ржавчина, лишние свидетели — это шум. Их удаляют.

Он не злился. Он не испытывал ничего. Это было рутинное действие, вроде очистки засора в водосточной трубе или удаления щепки из-под ногтя. Кругом стояла лесная тишина, нарушаемая лишь карканьем вороны где-то на верхушке сосны.

Слухи ползли, как тараканы по подвалам. Имя Бонарта обрастало легендами, а цена услуг — всё более внушительными нулями. Он стал профессионалом, безжалостным и эффективным. Его глаза, когда-то просто холодные, стали прозрачными — ничего не выражающими, бесстрастными.

Лео брал самые сложные, кровавые контракты. Не ведал ни чести, ни милосердия. Только расчёт. Только результат. Элиас следовал за ним, всё глубже погружаясь в бездну, но до конца, не теряя внутренней борьбы. Деревянная птичка, спрятанная под одеждой, оставалась единственным напоминанием о тепле и свете, что Лео методично вытравливал из его души.

И вот однажды на контракте Лео столкнулся с ним. С ведьмаком. Не с Весемиром, не с Вольтером, а с безвестным воином из школы кота. Заказ: «убрать проблему». Проблемой оказался ведьмак, слишком рьяно защищавший крестьян от произвола феодала.

Это был вызов. Лео знал: ведьмак сильнее, быстрее, устойчивее к боли. Но Лео — хитрее. Он изучил их повадки и слабости. Знал, что они, хоть и мутанты, но люди. И у них есть гордость.

Ведьмак из школы кота был молод. Горяч. Лео видел это по стойке — агрессивной, открытой. Ошибка.

Первые минуты Лео только уворачивался и блокировал удары. Он изучал ритм. Раз-два-пауза. Раз-два-пауза. Ведьмак всегда делал два быстрых выпада, а на третьем — чуть задерживался. Привычка. Смертельная.

Лео отступил к скале, будто зажат. Ведьмак двигался за ним тенью, предугадать следующую атаку невозможно.

— Довольно игр! — рыкнул ведьмак, делая обманный манёвр и переходя в молниеносный выпад.

Путь убийцы.

Ведьмак сорвался с места как спущенная с тетивы струна, но Лео уже видел рисунок: раз, два... микропауза для перехода в следующую связку, ритм. Первый выпад — в голову, парирован. Второй, без задержки, — скользящий удар по рёбрам. И между ними, для перехода в третью, самую сильную связку, — та, невидимая глазу, но смертельная для ритма пауза. Лео не отпрыгнул на третьем ударе. Шагнул внутрь дистанции, подставив левое плечо навстречу лезвию. Острая прохлада вошла в плечо потом разрыв ткани, мышц, и сразу — гулкая, растекающаяся теплота. Рукав дублета набух, стал тяжёлым и тёплым. Из горла Бонарта вырвался звук, которому учил когда-то в казарме старый Воглер: короткий, резкий, искусственный хрип, точная копия предсмертного. Пауза ведьмака растянулась на лишнюю десятую долю. Лео уже перехватывал меч в левую руку, а правой выдернул поясной кинжал. Целился не в сердце. Не в горло. Ударил ниже колена в щель между стальными чешуйками поножей — ту самую, которую три дня назад высмотрел в подзорную трубу, когда ведьмак перешагивал через ручей. Мастерская работа, но даже гномы не делают доспех цельным на сгибе. Всего полпальца свободного хода для подвижности. Лео вогнал под колено узкое лезвие кинжала, в самую гущу связок. Инерции хватило пронзить хрящевую ткань, суставную сумку. Лезвие не пробило насквозь — застряло, намертво вклинившись, между костей. Хруст под коленом был тихим и влажным, точь-в-точь похожий на хруст зелёной ветви. За ним — вопль. Правая нога неестественно подогнулась. Ведьмак рухнул, на колено с лицом, искажённым болью, непониманием и шоком внезапного поражения. Пока он пытался сложить знак Игни, Лео рванулся вперёд. Левой рукой перехватил запястье, его кинжал бритвой скользнул по кожаному поясу перерезая ремешки с плоскими флаконами. Он знал этот силуэт. «Гром». Взрыв силы на десять ударов сердца. Или «Ласточка», чтобы обернуться в едкий дым. Флакон полетел в грязь. Ведьмак, как и рассчитывал Лео, дёрнулся — не отпрыгнуть, а поймать. Слепой инстинкт. Его левый бок открылся. Лео не промахнулся. Клинок вошёл в подмышечную впадину где кольчуга расходилась. Хрящ хрустнул. Рука ведьмака повисла. Знаки уже не сложить. Стеклянные флаконы упали на влажную землю. Один с треском разбился, и воздух заполнила вонь палёного рога и чего-то едкого кислого. Лео даже не взглянул на них.

Лео отступил на шаг. Теперь он наблюдал. Как дикий зверь, которого только что лишил клыков, мечется в агонии. Бой окончен. Оставалось дождаться конца.

Лео подошёл к нему. — Мутантское отродье. Твой ритм предсказуем. Раз-два... пауза.

Ведьмак смотрел с ненавистью, а изумление таким глубоким. Что затмевало саму смерть. — Ты... ты просто человек... — прохрипел он.

Лео не ответил. В угасающих жёлтых как болотные огни глазах ведьмака не страх, только изумление, та самая вера в исключительность. Ту, что Лео и пришёл сломать. Бонарт поднял меч и, не колеблясь, ударил в шею. Затем с той же бесстрастной методичностью снял медальон. Серебряный, с изображением кота.

Он повертел его в пальцах. Металл холодный, но в ладони словно жёг плоть. То был не просто трофей. Символ. Символ поверженной силы. Доказательство, что даже ведьмаки не всесильны. Что обычный человек, достаточно хитрый и безжалостный, может сломить их.

Во взгляде вспыхнуло то самое ледяное безразличие, что теперь было знаком его нового ремесла.

Лео стоял над ним. Испытывая профессиональное удовлетворение работающего правила. Его пронзила мысль — не мысль, а ощущение, всплывшее из глубин памяти, как пятно света на стене детской комнаты. Запах не крови и пота. А запах мыла. Жёсткого, щелочного, казённого мыла, которым мать до ночи стирала солдатские портки в ледяной воде. Её красные, обветренные до трещин руки. И он, семилетний, прижимался к стене, сжимая кулаки, и клялся, что однажды... однажды...

Память ослепла. Обрывок не вёл ни к какой клятве. Только к запаху мыла и ощущению собственной ничтожности. Он моргнул, и призрак исчез. Остался холодный металл медальона в руке. Это было реально. Это имело вес. А всё остальное — мыльная пена.

Лео Бонарт, солдат из Эббинга, окончательно умер. На его месте родился Убийца Ведьмаков. И это было лишь начало коллекции.

Элиас, наблюдавший с крыши, позже спросил: — Откуда ты знал, что эликсир сработает? Лео, протирая новый кинжал, трофей с прошлой недели, ответил: — Не знал, предположил. И был готов к любому исходу.

Лео сдернул с пояса убитого ведьмака флаконы с мутной жидкостью. Он не станет их пить — это верная смерть.

Элиас, подошёл к Лео, дрожащая рука потянулась к медальону. Холодный металл обжёг ладонь, но он не мог оторваться. Голос Лео прозвучал как приговор: — Вот. Первый. Теперь ты знаешь — даже они не вечны. Элиас взял его.

Медальон был не просто холодным. Он был живым холодом, червяком, который впился в ладонь Элиаса и пополз по венам к самому сердцу. Он был тяжелее, чем должен быть — тяжелее всей жизни, которую Элиас когда-то знал. Он сжимал его, и пальцы сами слипались в кулак, будто отказываясь отпускать эту новую, ужасную правду.

Что-то щёлкнуло у него внутри. Тихий, сухой звук, как ломающаяся ветка. Это было то самое хрупкое, что он носил в груди. Оно не закричало, не заплакало. Оно просто перестало быть. Что-то, что Лео так долго и методично уничтожал.

— Это… это ведьмак, — собственный голос прозвучал чужим, истеричным шепотом, доносящимся из какой-то другой, безопасной вселенной. Они защищают людей от чудовищ, наставник, — пробормотал Элиас.

— От каких чудовищ? — Лео даже не посмотрел на него. Его глаза плоские, и блестящие как у дохлой рыбы, остались прикованы к темному пятну на лесной подстилке. От тех, что с клыками и когтями? Смешно. Самые чудовищные твари не прячутся в пещерах. Они сидят в креслах у камина и считают монеты. Оно способно сжечь соседа за то, что тот не так посмотрел, или продать дочь за пару монет. Ведьмаки воюют с симптомами. А я.… я лечу саму болезнь. Я показываю им, во что они на самом деле верят. В ничто. Голос Лео скрежетал как камень по камню. В очередную ползучую тварь, возомнившую себя богом. А это… — он мотнул головой в сторону медальона, — доказательство того, что даже один человек может убить ведьмака.

Он развернулся и пошёл, не оглядываясь. Высокая, худая фигура Бонарта пожирала пространство, не оставляя следов. Элиас стоял, пригвожденный к земле. Медальон жёг ладонь, но выбросить было бы страшнее, чем отрезать себе палец. Он сжал его так сильно, что края впились в кожу, и кровь смешалась с холодным металлом. Потом, рывком, как марионетка, дергаемая за нитки, бросился вдогонку.

В лесу стихли даже насекомые. Только хруст веток под сапогами Лео разорвал эту хрупкую тишину. Отдавался в висках Элиаса ударом молотка. Он шёл сзади, и казалось, спина наставника — это дверь в иной мир, мир без жалости и сомнений, и эта дверь теперь приоткрылась, впуская внутрь ледяной сквозняк. В груди, рядом с вымерзшей пустотой, зародилось что-то липкое и волнующее, похожее на желание. Желание обладать той же силой, что превращает живых богов в холодное мясо.

Позже Лео посетил башню Людвига на болотах. Бросил на стол алхимика трофеи — серебряный медальон с мордой кота и два уцелевших запотевших флакона, один наполовину пустой испускал сладковатый, химический запах. —Сколько? — буркнул алхимик, тыча в них пальцем в перчатке.

—Бесплатно, — слова падали мерно, как капли с сосульки. — Скажи, что это. И как использовать. Людвиг, бледнея, взял флакон в руки в перчатках. — Это... это же ведьмачье... Я не знаю рецепта! Понадобятся месяцы, чтобы понять основу! Лео уставился на него плоскими и влажными глазами. — У тебя три, чтобы понять хоть что-то. Или я пойму, что ты — бесполезная вещь. А с бесполезными вещами знаешь, что делаю.

Таверна «Пьяный Тролль» на окраине Оксенфурта, в районе Голубиной площади, где сходились грязные дороги трёх королевств, встретила тем же утробным гулом. Но для Элиаса всё звучало иначе — приглушенно, будто он под толстым слоем стекла. Информатор, тот самый, потный и вечно испуганный, сидел в углу. Увидев Лео, облизнул бескровные губы — быстрый, нервный жест ящерицы.

— Бонарт! Я… я слышал…

— Заткнись, — Лео не повысил голос, но слова перерезали гул таверны, как лезвие. Он вытащил медальон и швырнул на липкий от пива стол. Тот звякнул, зловеще и негромко.

Звук заставил трактирщика Киряка, вытиравшего кружку, застыть с идиотской полуулыбкой на лице. Его взгляд упал на серебряный знак, и он побелел, как мел.

— Не может быть… — прошептал Информатор, и его зрачки округлились, как у совы, попавшей в свет фонаря.

— Может, — отрезал Лео. — Плата. Мешочек с монетами оказался на столе так быстро, будто его материализовали силой мысли. Лео, не глядя, сунул его за пояс.

— А теперь у меня вопрос, – Лео убрал медальон в мешочек, который теперь был набит двумя трофеями – старым, потертым медальоном Вольтера, которого Лео столкнул с крутого обрыва, когда тот слишком близко подошел к краю, и новым, только что полученным. — Бонарт наклонился вперед, и его тень накрыла информатора, как саван. — Говори. Всё, что знаешь о них. Где их логова? Какие слабости? Как они думают?

— З-зачем? — Информатор сглотнул комок страха, застрявший в горле.

Лео улыбнулся. Это была не улыбка, а оскал. — Потому что я начал коллекцию. А хорошие коллекции должны быть полными.

Элиас, стоя в стороне, коснулся кармана где лежала деревянная птичка.

Коллекция. Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое, как паутина. Это не охота. Это было собирательство. Лео не убивал. Он коллекционировал богов, сбрасывая с пьедесталов в свою бархатную коробку. Он поднялся и двинулся прочь из таверны.

Лео вошёл в лавку оружейника. Старик, обычно брезгливо молчавший, на этот раз встретил его почтительным кивком. Слухи уже ползли. — Мне сапоги, — сказал Лео. — Не те, что для стражников. Из кожи йокерской козы. Подбитые серебряными гвоздями. Он бросил на прилавок тяжёлый кошель. Звон монет был самой сладкой музыкой, какую он знал. Лео припомнил первую награду за поимку карманника. Медяки. Хватило на кружку кислого вина и миску похлёбки. Он сидел в вонючей ночлежке и чувствовал, как ненависть согревает лучше огня. Теперь он платил серебром. И ненависть никуда не делась. Стала фундаментом, на котором строил новую жизнь.

На следующий день Лео и Элиас покинули комнату что сняли прямо над таверной. Когда пришло время они приехали в башню к алхимику. Лион встретил их облаченный в неизменный кожаный фартук и перчатки. «Это «Кошмар». Ведьмак пьет — видит слабости врага. Человек выпьет — сойдет с ума. Брось под ноги. Туман выест глаза».

Это «Ласточка». Для людей — это верная смерть. Едкая жидкость попадёт в глаза, и ты ослеп. Чтобы знать больше надо ещё время.

—Достаточно, пока, — бросил. Бонарт, сгрёб флаконы и осторожно поместил в деревянную шкатулку, последний трофей.

Лео вышел во двор, где ждали лошади. Ночной ветер гулял, завывая одну и ту же песню, что пел много лет назад на башнях Эббинга. Элиас, закутавшись в плащ, наблюдал из-за угла. Лео не стал готовиться к ночлегу. Сел на пень у тлеющего костра, вытащил медальон убитого ведьмака и положил перед собой на замёрзшей земле, не как трофей, а как жрец, раскладывающий ритуальные символы. Губы шевелились, слова трудно разобрать.

— ...Ты думал, скорость спасёт? — Лео говорил с серебряным знаком, как с живым. — Ошибся. Я нашёл твой ритм. Я нашёл паузу. Я тебя раскусил.

Он повертел медальон в пальцах, на лице пятно лунного света.

— А Волки? У них та же пауза? Или Грифоны? Мне нужно знать. Мне нужно... больше.

Элиас замер, поняв, что это не бессонница. Это сеанс чёрной магии. Наставник заключал договор с демоном собственной одержимости.

Элиасу почудилось, что в пустом взгляде Бонарта отражаются не кусок металла, а целый пантеон низвергнутых богов. В этот миг Элиас понял: для Лео это не охота. Это было просвещение. Доказательство тому, что все в этом мире — просто мясо, а он, Лео Бонарт, — единственный, кто это понял. И его миссия — нести эту истину миру через убийство.

Бонарт потянулся к фляге, но вместо воды плеснул на запястье несколько капель из нового флакона. «Кошмар». Пахло серой и кислотой.

«Люди боятся того, чего не понимают», — вспомнил он свои слова Элиасу.

Лео посмотрел на руки. Руки, которые когда-то сжимали обледеневшие перила в Эббинге. Которые зажимали рот плачущему дезертиру. Перерезали глотку существу, считавшемуся полубогом. И Лео понял. Он и есть то, чего они не понимают. Он — ответ на их жестокий и бессмысленный мир. Не чудовище, явившееся из тьмы. А итог. Логический вывод.

Ведьмаки защищали людей от монстров. Но кто защитит мир от людей?

Ответа не последовало. Ветер Эббинга выдул из души Бонарта всё человеческое.

Убийство первого ведьмака не принесло покоя. Жёлтые глаза, лишённые всего человеческого, преследовали Лео. Он доказал, что это возможно. Теперь он хотел большего. Он хотел понять источник силы и скорости мутантов.

Информатор, дрожа, сообщил: в горах Махакама видели раненого Волка. Не молодого задохлика, а седовласого ветерана, с перебитой ногой. — Ещё Говорят, один из них, со Школы Змеи, сорвался со скалы во время грозы, — буркнул Информатор, избегая взгляда Бонарта. — Случайность, конечно.

Лео лишь усмехнулся в ответ. Случайность. Именно так и выглядел бы толчок в спину на краю обрыва.

Охота растянулась на три дня и две ночи, превратившись в изнурительную погоню за призраком. Лео, как тень, скользил по дождевым лесам Эббинга, где вековые ели, обвешанные седыми лишайниками, словно оплакивали былую мощь. Он шёл по едва заметным знакам: обломанная ветка с неестественным изломом, пятно засохшей, фосфоресцирующей слизи на валуне, примятая трава, пахнущая полынью и звездами. Этот ведьмак, хоть и раненый, был хитер — петлял, сбивал со следа, использовал древнюю магию леса, чтобы запутать преследователя. Но Лео Бонарт терпеливее смерти, которую нёс на кончике арбалетного болта.

Он нашёл ведьмака на рассвете третьего дня в пещере, чьё жерло, подобное раскрытой пасти каменного исполина, зияло в склоне поросшего мхом утёса. Изнутри доносилось хриплое, прерывистое дыхание — звук загнанного в тупик зверя. Воздух у входа был тяжёл и густой, пах озоном как после грозы и тлением плоти.

Лео не стал ломиться внутрь, подставляя грудь под слепую ярость. Вместо этого выбрал позицию среди корявых корней старого дуба, став его частью, слившись с серым камнем и бурым стволом. Он знал — сила ведьмака в его скорости и знаках. Лишить его и того, и другого было вопросом выживания. Его пальцы, привыкшие к грубым поверхностям, развернули свёрток с сетью. Не простой, сплетённой из пеньки, а коварной, с вплетёнными тонкими серебряными нитями с острыми крючьями, и свинцовыми грузилами. Два золотых флорина, отданные алхимику Людвигу, теперь лежали смертоносным грузом в его ладони в виде арбалетного болта. Деревянное древко, оперение из перьев филина и наконечник, полный мутной, обжигающе-холодной жидкости, что пахла мятой и забвением.

Он ждал. Часы текли медленнее, чем кровь из застарелой раны. Солнце поднялось выше, и первый луч, словно золотой кинжал, ткнулся в землю у входа в пещеру. И тогда из мрака выползла тень.

Ведьмак был похож на изваяние, высеченное из страдания. Его знаменитые глаза, столь часто воспетые в балладах, теперь были двумя потухшими углями в ореоле багровых сосудов. Белые волосы слиплись от грязи и пота, латы на груди проломлены, и из-под них сочилась кровь. Он шагнул в полосу света, и его взгляд, острый, как бритва, даже в полуобморочном состоянии, мгновенно нашел Лео в засаде.

— Наемник... — голос был скрипом ржавых петель в безмолвной усыпальнице. — Пришёл... добить раненого как шакал?

Он рванулся вперёд с остатками былой молниеносности, меч выписал в воздухе ослепительную дугу. Но тело предало его. Нога подкосилась, и это мгновение стало для Лео вечностью.

Сеть взмыла в воздух не сама по себе, а будто по воле невидимого паука-демона, разворачиваясь в зловещий, падающий небосвод. Свинцовые грузила, звеня похоронным перезвоном, натянули её, и она обрушилась на ведьмака, опутав его стальными объятиями. Серебряные нити стянули кожу, оставляя красные полосы, будто от раскалённого железа. Он взревел, нечеловечески, и начал рваться. Меч ведьмака легко разрубил сеть. Лео в это время уже приложил приклад арбалета к щеке.

Мир сузился до треугольного прореза прицела, до спины существа, бьющегося в серебряной паутине. Дыхание замерло. Палец плавно, без суеты, нажал на спуск.

Щёлк. Сухой, костяной звук. Стрела, невидимая в полёте, вонзился в мышечный пучок ниже шеи. Треснула вторая прикрученная к наконечнику склянка с сонным зельем.

Ведьмак замер на мгновение, словно не веря, что его легендарная скорость, побеждавшая упырей и стриг, подвела его перед простой человеческой хитростью. Он сделал ещё шаг, пытаясь поднять меч, но клинок выскользнул из ослабевших пальцев и с печальным звоном упал на камни. Его колени подкосились, тело, медленно и величаво осело на землю. Взгляд, полый и угасающий, ещё успел встретиться с взглядом Лео.

— Дёшево... — прошептал он, и в этом слове был привкус всей горечи мира. Лео стоял и смотрел, как сноп искр в глазах мутанта медленно гаснет, поглощаемый приливом алхимического сна. Он не чувствовал триумфа. Тихий щелчок в механизме мироздания. Еще один бог оказался шестеренкой. Его система работала. Охота окончена. Сделка почти закрыта. Но товар он может доставить и позже.

В подвале заброшенной мельницы, куда не доносилось ни одного звука, стояла прочная клетка, сколоченная из дубовых балок. Внутри сидел тот самый ведьмак. Цепи сковывали его запястья. Каждый день Лео приходил к нему. Сначала он просто смотрел. Изучал. Потом начал задавать вопросы. О знаках. О зельях. О слабостях.

— Выпей, — Лео протягивал через прутья черпак с водой. Ведьмак, измученный жаждой, делал глоток и тут же с хрипом выплёвывал, чувствуя горький привкус лютиков и ребрицы, подмешанных в питьё. Его мутантный организм боролся, но с каждым днём силы покидали его.

И тогда начиналась «тренировка». Лео выпускал его из клетки, на цепи, оставляя лишь короткий тренировочный меч. Сам он был одет во все доспехи.

— Покажи мне, как ты двигаешься, мутант, — рычал Лео, нападая.

Это был не честный бой. Лео изучал его стиль, манеру держать меч, эти проклятые маленькие паузы между выпадами. Он бил в морду навершием меча, подрезал ноги, пырял в брюхо тренировочным клинком, имитируя смертельный удар. Он учился. Он впитывал ритм боя существа, превосходящего во всём, кроме хитрости и жестокости.

Однажды, отражая очередную атаку, ведьмак, уже почти слепой от ядов, прохрипел: — Ты слышал... о том месте... где учат так... выпускать кишки...? Однажды и за тобой придут оттуда. Лео промолчал. Он лишь улыбнулся своей мёртвой, «рыбьей» улыбкой.

—Это лучший комплимент. Я буду готов.

Через три месяца обучение было завершено. Лео вошёл в подвал не с тренировочным мечом, а со своим стальным. Он молча открыл клетку. — Встань. Умри как воин.

Ведьмак, еле держась на ногах, сделал шаг вперёд. Его последний взгляд был полон не ненависти, а странного, леденящего понимания. Он видел не человека. Он видеть пустоту, принявшую человеческую форму.

Лео убил его быстро, без мучений. Почти что милостиво. Потом снял с его шеи медальон. Третий. Волк. Обычно он клал медальон в шкатулку. Ещё один. Теперь их было... неважно. Важно было то, чего не стало. После первого — умерла жалость. После второго — исчезла ярость, сменившись холодным расчётом. А после третьего он перестал видеть сны. Коллекция росла, а он сам становился пустым сосудом, идеальным вместилищем для этого кружков металла. Иногда ему казалось, что это не он собирает их, а они по крупицам собирают его душу.

Лео не ушёл сразу. Он развёл костёр в небольшом очаге из плаща ведьмака и своего пропитанного кровью дублета. Пламя пожирало следы боя, оставляя лишь пепел и серебряный медальон.

Он не положил трофей в шкатулку. Надел его на себя. Холодный металл обжег кожу на шее. Лео не моргнул. Он смотрел, как горит его старая жизнь, и чувствовал, как новая впивается в него холодными клыками.

— Теперь ты мой, — прошептал он медальону.

Запах тлеющей древесины и сладковато-металлический душок старой крови въелся в поры брёвна подвала. Лео восседал на единственном табурете, спиной к клетке. Цепи звякнули на каменном полу и Бонарт зло пнул их сапогом, эхо гулко отразилось от каменных плит. На стене, куда он упирался взглядом, тёмным пятном выделялись высохшие красные брызги. Памятник его первому учебному пособию.

В голове, стояла настолько полная тишина, что в ней стало слышно собственное кровообращение — глухой шум в ушах, да лёгкий треск смолы факела, в кованной скобе на стене. В этой тишине и родился план.

Он достал из седельной сумки грубый самодельный фолиант, и пузырёк с сажей, смешанной со смолой. Не чернила. Более стойкое, что не смоет ни дождь, ни кровь.

Лео не стал придумывать название. Раскрыл книгу на нужном месте. Вверху страницы вывел жирные, угловатые буквы: «III». Волк.

Густую тишину нарушал только скрип пера и назойливое жужжанием мух, копошащихся в останках. Лео не покупал эту книгу, а сшил из толстых, грубых листов пергамента, добытых у скорняка. На обложке не было названия, только выжженный калёным гвоздём знак — стилизованная башня, пронзённая вертикальной чертой. Его личная эмблема. Безымянная.

Пролистал назад. Книга пахла кожей, кислотой и едва уловимым, въевшимся запахом крови, который не выветривался.

На первых страницах — детские, корявые пометки, ещё из Эббинга. Списки дозорных смен, схемы частоколов. Дальше — первые контракты, суммы, имена. Но затем начиналось главное.

Лео, обмакнул свежее перо в своем растворе. Начал новую запись. Серая взвесь сажи и смолы ложилась на страницу густо, с лёгким блеском, не впитываясь, а застывая коркой.

«Для памяти, главное»:

1. Нет неуязвимых. У каждого мага, есть изъян, своя одышка. Поймать её. 2. Не бояться их «дара». Это ремесло, как кузнечное. У любого ремесла есть инструменты. Инструменты можно выбить из рук.

3. Алхимия — их поле боя в склянке. Их отвары — сила и наша смерть. Выведать рецепт. Варить свой яд, от которого у них нет противоядия. Или подмешать свинец в их же "мёд". 4. Маг в башне силён. Драться там, где им хуже всего. Грязь, вода, теснота, дым. Сбить с привычного пути. 5. У каждого своя петля на шее. У Волка — "долг". У Кота — "гордыня". У мага — "законы". Дёрни за петлю. Эта вера — шоры. Надевать эти шоры им на глаза и вести на убой.

Использовать аналоги, (обратиться к алхимику Людвигу), убийственные для людей и ведьмаков:

«Ложный Сумеречный» — не усиливает чувства, а вызывает панические атаки и галлюцинации, ломая сосредоточенность мага.

Перевернул следующую страницу в пятнах крови, ещё пахнущую дымом. Озаглавленная «Волк». Перо снова вгрызлось в волокнистую поверхность пергамента.

Запись III (Волк, устранён)

Дата: 15-17 Гвинта, 1238 Локация: Леса к северу от Оксенфурта. Статус: Пленник / Образец №1. Устранён 20 Гвинта.

1. Тактика:

Дистанция: средняя (1.5-2 длины клинка). Не смыкается без провокации.

Паттерн: Парирование → мгновенная контратака в открытый сектор. Слабость: После двух быстрых атак (верт./гориз.) — микропауза (≈0.4 сек) для смены стойки.

Вывод: Не атаковать первым. Пропустить первую связку, принять удар на защищённый участок (предплечье, плечо), контратаковать в паузу.

2. Знаки:

Используемые в бою: ИГНИ (95%), КВЕН (70%).

Игни: Зарядка 0.8-1.2 сек. Кисть отводится назад, взгляд фокусируется на цели. Уязвимость: Время зарядки, невозможность парирования в этот момент.

Квен: Длительность ≈15 сек. При контакте с клинком — яркая вспышка, отдача. Уязвимость: Знак лопается при 2-3 точных ударах в одну точку. Отвлекает зрение.

Аксии, Ирден — не наблюдались.

Вывод: Провоцировать на Игни → уход с линии атаки → вход в ближний бой. Бить по Квену сериями, не отрываясь.

3. Алхимия (наблюдения):

Зелья, использованные субъектом: Таур (ускорение), Белый Мёд (детокс), Гром (усиление).

Эффект от Таура: Длительность ≈120 сек. Пульс учащается на 40-50%. Зрачки расширяются. Побочный эффект: По истечении — период ослабления (3-5 сек), дрожь в веках, замедленная реакция. Окно уязвимости.

Вывод: Вынудить принять зелье (давление, ранение). Выждать 115-118 сек. Атаковать на 120-125-й секунде.

4. Физиология / Слабости:

Сухожилие левой ноги (ахилл) — толщина в 1.5 раза меньше, чем у человека. Магическая регенерация в области суставов замедлена.

Горловой рефлекс: При попытке сложить знак Игни — напряжение грудино-ключичной мышцы. Обнажает подмышечную впадину на 0.2 сек.

Вывод: Первичная цель — ноги (обездвиживание). Вторичная — атака в подмышечную впадину при попытке кастовать.

5. Психология:

Фактор: Вовлечённость. Защищает «своих» (деревню, контракт) с повышенным рвением.

Ошибка: В ярости забывает о знаках, переходит на чистый меч. Слепнет к периферии.

Метод использования: Приманка (нападение на «подопечных»). Засада.

Итог по устранению:

Метод: Заманивание в район Чёрных болот (приманка — ложное нападение на караван).

Оружие: Сеть со свинцовыми грузилами (+серебряная нить), арбалет с болтом-шприцем (сонное №3, рецепт Людвига).

Фаза 1: Обездвиживание сетью.

Фаза 2: Инъекция в мышечный пучок шеи.

Результат: Обезвреживание без смертельного ранения. Цель захвачена живой для этапа «Обучение».

Этап «Обучение» (плен):

Длительность: 93 дня.

Протокол: Ежедневные спарринги (цепи, тренировочный клинок). Фиксация реакций на 14 различных ядов (см. Приложение А).

Добытые данные: Записаны 8 новых боевых паттернов, время реакции на тактильный раздражитель (0.07 сек), порог болевой чувствительности (на 43% выше человеческого).

Утилизация: 20 Гвинта. Быстро. Медальон изъят. Труп кремирован.

Приложение А (Яды, тестирование на субъекте):

Лютик + ребрица (водный раствор) — эффект: тремор, ослабление на 20% через 2 часа.

Белена + сера (ингаляция) — эффект: временная слепота (≈5 мин), не влияет на обоняние/слух.

(Далее список из 14 пунктов)

Лео откинулся на стуле. Перо в пальцах казалось тяжелее меча. Эти записи были дороже всех караванов. Здесь не было поэзии о Чести и Судьбе, которую он слышал в балладах о ведьмаках. Здесь инструкция по демонтажу чудес. Гроссбух был миром, который он ненавидел и в котором проиграл. Эта книга — мир, который он строил, чтобы никогда больше не проигрывать. Он создавал не просто коллекцию медальонов. Он писал анти-библию. Руководство для нового вида охотников, для которых магия — не дар, а инженерная задача, а монстр — не ужас, тактическая головоломка. Лео закрыл книгу. Звук сомкнувшихся страниц был негромким, глухим, словно захлопнули крышку гроба. Бонарт поднялся с табурета. Колени хрустнули от долгой неподвижности. Пламя свечи, чей огонёк до сих пор трепетал, отражаясь в лужицах на каменном полу, дёрнулось и вытянулось вслед за его движением. Он взял светильник — и сразу же стены съёжились, отползли в кромешную тьму, оставив за спиной лишь маленький островок света, в центре которого чернела, как провал в реальности, та самая клетка. Воздух ещё пах кровью и смертью, но теперь в нём витало что-то новое — запах будущего, пахнущего жжёной плотью, серебром и холодной, бездушной логикой.

Поднимаясь по скрипучим ступеням, Лео не думал. Мысли уже отзвучали на пергаменте. Теперь в голове была только чистая геометрия действия, карта, на которую он нанёс следующую точку. Он вышел во двор. Ночной воздух, резкий и промозглый после спёртой атмосферы склепа, ударил в лицо, но не освежил, а лишь сменил один запах на другой: теперь пахло мокрым деревом, конским потом и далёким дымом очагов. Запахами живых. Он прошёл мимо конюшни, где во сне фыркнула лошадь, мимо колодца — всё это были декорации чужой, простой жизни, в которой он больше не участвовал.

Дверь постоялого двора он открыл бесшумно, привычной давно выученной слабостью нажатия. Внутри пахло деревом, воском и сушёными травами — домашними, уютными запахами, которые он ненавидел за их обманчивость. Он не зажёг новой свечи. Лунные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна в коридоре, были ему достаточным проводником. Они ложились на пол холодными, синеватыми дорожками, и он шёл по ним, как по трапам между мирами — из мира своей хищной, беспощадной правды в мир их спящих иллюзий.

Его шаги не звучали. Они гасли в густом ворсе ковров, впитавших дневные звуки. Он был уже не человеком в этом доме, а тенью от более плотной тени, сгустком намерения, движущимся по предписанному маршруту.

И вот он остановился у нужной двери. Не перед ней, а сбоку, у самой стены, сливаясь с узором сосновой стены. Здесь, в этой точке, заканчивалась карта и начиналось исследование. Он прислушался на секунду — не к звукам за дверью, а к тишине внутри себя, проверяя, не осталось ли там чего-то человеческого, что могло бы его выдать. Не осталось. Была только ясная, кристаллическая пустота наблюдателя.

Тогда он вошёл.

Элиас вышел из сна не резко, а медленно, как всплывая со дна тёмного озера. Под одеялом по спине побежали мурашки — холодные, чёткие, как пунктирная линия. Он лежал, не двигаясь, сквозь ресницы пытаясь разглядеть темноту. И увидел. Лео стоял в двух шагах от кровати, слившись с тенью от высокого шкафа. Словно голем вылепленный из тени. Он не дышал ртом, чтобы не создавать потоков воздуха, а медленно, животом, как делают лучники перед выстрелом. В правой руке он держал небольшую восковую табличку и стило. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель ставня, падал ровной, холодной полосой — выхватывая из мрака лицо Лео — абсолютно пустое, и взгляд, лишенный всякой теплоты, казавшиеся фосфоресцирующими, словно у глубоководной твари. — Ты спишь? — спросил Лео. Его голос был беззвучным шёпотом, шелестом змеиной кожи.

Элиас, парализованный страхом, застыл, едва дыша.

— Я проверяю, — так же тихо продолжил Лео. — Спящие дышат иначе. Их сердца бьются медленнее. Их можно резать, и они не кричат. Это полезно знать. Он развернулся и бесшумно растворился в темноте. Он не угрожал. Он делился наблюдением.

Элиас не сомкнул глаз до утра. Страх медленно оседал на дно, оставляя после себя тяжелый, ясный осадок. Это не страх смерти — смерть он уже видел. Это был страх от понимания.

Человек, который его тренировал, был мёртв. В этой оболочке жило нечто иное, что лишь имитировало человечность, изучая её повадки, как учёный изучает насекомых. Лео был не пиком эволюции наёмника. Он был тупиком. Вечно шепчущим в пустоту своим серебряным трофеям.

Элиас встал на рассвете, когда первые лучи резали грязные стёкла их временного пристанища. Его пальцы нашли в вещмешке деревянную птичку. Он не сжимал её, как прежде, ища утешения. Он просто держал её в ладони, ощущая её вес. И принимал решение.

«После следующего задания, — мысленно произнес он, глядя на спящую у стены фигуру наставника. Возьму меч, свою долю и уйду. Пока он не начал проверять на мне, как режут спящих». — Я найду их. Ведьмаков. Скажу всё, что знаю о Бонарте. Это будет моим искуплением».

Утром они поехали к Вильгельфорцу, магу, обещавшему необычный экспонат к коллекции Лео за очень опасное задание.

Их загнали в угол. Не метафорически — в самом деле. В пещере, откуда был один выход, и его перекрывал тот, кого устроил засаду у дорожного тракта. Не дезертир, не ведьмак. Нечто древнее и голодное, магическое.

А началось всё с леса. Когда вы входите в этот лес, то замечаете, как тишина здесь становится все более зловещей. Птицы будто никогда здесь и не пели. Ветра попросту нет. Воздух неподвижен, густ и тяжел, как в склепе. Шаги глохнут в рыхлой, влажной подстилке из хвои, словно лес впитывает все звуки, чтобы кто-то услышал треск от неожиданно раздавленной вами ветки.

Именно в этой давящей, ненатуральной тишине они и нашли перевёрнутую телегу у торгового тракта. Груз рассыпался по земле, а рядом пятна крови. Элиас удивился, что Бонарт не дал осмотреть добычу. Сломанная бочка, из которой сочился густой аромат дорогого Тусентского вина, казалась ему приманкой. Редко удаётся пограбить нетронутый купеческий груз.

— Смотри, наставник, не тронуто! — в его голосе прозвучала жадная надежда. — Редко удаётся...

Лео не смотрел на добычу. Его взгляд скользил по слишком ровно обрубленным оглоблям, по пятнам на земле, которые были не просто кровью, а чем-то вязким, почти чёрным. Он медленно водил своим мёртвым взглядом по опушке, где стволы деревьев стояли слишком тесно, создавая непроглядную стену из теней. Он слышал то, что было громче любой тишины — зов древнего, ненасытного голода. И понимал — их не преследовали. Их заманили.

— Быстро. В укрытие, — голос Лео прозвучал как удар хлыста. Они втиснулись в узкое жерло ближайшей пещеры. Элиас, всё ещё не понимая, тяжело дышал.

— Почему? Там же вино... целое состояние...

Лео не ответил. Он стоял у входа, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Он знал этот запах. Не вина. Под ним сквозил сладковатый душок тления. Приманка. Хорошо знакомая ему самому тактика: оставить ценность на видном месте и ждать в засаде.

Из темноты донёсся хруст. Тяжёлый, влажный. Как будто ломали не кость, а целое дерево. Потом — предсмертное ржание их лошади, оборвавшееся захлёбывающимся хрипом…

Элиас схватился за меч. Его лицо побелело. — Что это?..

Рёв, заполнивший ночь, был не просто звуком. Он был физической силой. Он вышибал воздух из лёгких и вдавливал сознание обратно, в первобытный страх. Лео узнал и его. Виверна.

— Наставник... — Элиас отшатнулся от входа, натыкаясь на каменную стену пещеры. Его левая нога, что он подвернул, спускаясь сюда, болезненно подкосилась. — Лео, помоги...

Лео обернулся. Его белёсые глаза, стеклянные и ясные, остановились на перекошенном лице Элиаса, на деревянной птичке, торчащей из-за отворота дублета, его дрожащим рукам. Потом взгляд упал на его левую ногу. Порванные связки. Мальчишка хромал. Бежать не сможет. Он видел не человека. Он видел цифры. Шансы. Цену.

Он видел балласт.

— Наставник... — Элиас прижался спиной к холодному камню. Его рука с мечом дрожала. — Мы не уйдём. Оно не пустит.

— Уйдём, — тихо сказал Лео. — Один из нас.

Элиос повернулся. Взгляд, Лео пустой как дно зимней проруби, скользнул по мальчишке. Тот отшатнулся, почувствовав, как холодная блескость этих глаз прожигает насквозь. В них не было ни злобы, ни презрения — лишь полная, безжизненная пустыня. Холодная испарина выступила на спине Элиоса, и легкая дрожь, пробежала по рукам.

Бонарт не стал объяснять. Не стал уговаривать. Он взял Элиаса за шиворот и развернул лицом к выходу, к тому, что ждало там в темноте.

— Что ты... — Элиас попытался вырваться, но хватка Лео была стальной.

— Ты говорил, хочешь быть сильным, — голос Лео был ранодушным, как поверхность озера перед бурей. — Сила — в правильном выборе. Сегодня ты сделаешь его. Умрёшь здесь. Или умрёшь там, куда я тебя пошлю, купив мне время.

Он толкнул его вперёд. Не сильно. Чтобы Элиас сделал шаг за порог пещеры. Туда, где тени зашевелились быстрее.

— Наставник! Крик Элиаса был полон не страха, а предательства. Таким же криком он, семилетний, звал отца, когда тот запирал его в чулане за провинность. Таким же криком могла кричать мать, глядя, как солдаты уводят за ограду отца. В последний миг, уже вылетая из пещеры навстречу рыку, Элиас не думал о Лео. Он думал о тёплом хлебе, который пекла мамка. О запахе сена в сарае. Его пальцы в смертельной судороге нашли деревянную птичку. И он понял, что Лео ошибался. Сила — не в том, чтобы перестать быть человеком. Сила — в том, чтобы умереть им.

Лео не видел, что произошло дальше. Он слышал только звуки. Хруст. Визг. Влажный шлёпок чего-то тяжёлого о камни. Потом тишину.

Бонарт сжал холодную рукоять меча, пальцы врезались в обмотанную грубой кожей рукоять. Лео выбежал из пещеры. Виверна, насытившаяся страхом и плотью одного, свирепо клацнула клювом и плюнула ядовитой слизью. Бонарт рванулся вперёд. Упал. Перекатился. Капля шипя, прожгла камень у его сапога.

Взгляд уперся в землю. На то, что ещё недавно было Элиасом. В сведённых пальцах торчал медальон ведьмака-кота. И, вырезанная из дерева, птичка.

«Для чего тебе мой медальон, никак здесь предательство», — мелькнула мысль у Лео. Он наклонился. Поднял амулет и резную игрушку. Дерево было липким. Он вытер кровь о плащ, сунул безделушку в карман. Не как память. Как очередной трофей, отчёт о победе.

Лео бросился в лес, не оглядываясь. В голове, выжженной и пустой, эхом отозвалась фраза, сказанная им когда-то Шпичичеку: «Грязь, не побеждают в лобовой атаке. Её стирают с сапога, когда приходит время». Элиас был слабостью. Слабость — это грязь, засоряющая механизм. Он очистил шестерни.

Повезло. Его вороная лошадь, сорвавшись с привязи, вынеслась из чащи прямо перед ним. Лео вскочил в седло. Виверна, оглушительно хлопая крыльями, уже была над ними.

Лошадь, не помня себя от ужаса, рванула в самую чащу. Она закусила удила, выгнула шею в тугую дугу, не давая управлять. Бонарту оставалось лишь обхватить её шею и вжаться в круп, надеясь выжить на взбесившемся животном.

Ветки хлестали по лицу, царапая кожу до крови, норовя выбить глаз. Сучья рвали в клочья бригантину, оторванные рукава хлопали по ветру. Наконец, лошадь, покрытая пеной, вынеслась на тропу, ведущую к башне Вильгельфорца.

Лео дёрнул поводья на себя, заставляя её встать на дыбы, делая «пилочку». Сталь удил с хрустом раздирала окровавленные губы. От дикой боли лошадь замерла, дрожа всем телом.

Это сработало. Где-то сзади, у пещеры, послышался довольный рык. Виверне надоело преследовать. Её ещё ждал труп Элиаса.

Лео Бонарт, медленно сполз с седла, вдохнул воздух, пахнущий свободой и предательством. Он был лёгок. Он был чист. Последняя слабость осталась позади, растерзанная и съеденная.

Впереди была башня мага. И Лео Бонарт, человек с чёрной душой, наконец обрёл полную ясность. Весь этот мир — гигантская бойня, где одни играют в благородство, а другие — в милосердие. Но он перестал играть. Он стал тем, кого этот мир заслужил: его окончательным приговором. И приговор не испытывает ненависти к тем, кого казнит. Он просто приводит его в исполнение.

Перед тем как ехать, Лео проверил подпругу, провёл рукой по боку лошади, отряхивая несуществующую пылинку. Затем его рука в грубой перчатке медленно поднялась и легла ей на гриву. Он не гладил, не успокаивал. Он просто положил ладонь на твёрдые, перекатывающиеся мускулы, чувствуя под кожей ровную, неспешную жизнь. Жест был лишён ласки — это проверка состояния имущества, отточенный ритуал мастера. Хороший инструмент требует ухода. Острый клинок бережной заточки. Быстрое животное хорошего корма. Он сунул ей в губы морковку, купленную утром у замерзшей торгашки. Лошадь доверчиво чавкнула. Он не видел в ней друга. Он видел продолжение своей воли, стальные мускулы, которые должны нести его к следующей цели. Лео вскочил в седло и тронул поводья. Впереди дорога, полная богов, нуждающихся в низвержении. И он знал — он не остановится, пока не докажет всем и в первую очередь себе, что в мире, лишённом чудес, последнее чудо — это тариф, который один человек устанавливает за душу другого. И его прейскурант был написан сталью и кровью.