Последняя битва Эпохи

Акт Первый: Подготовка

Вечер 14 августа 1815 года выдался дождливым. Армия Наполеоффа насчитывала 80 тысяч бойцов и 200 орудий. Им противостояли объединенные силы вестрийцев под командованием генералов Веллингтона и Блюхера — около 200 тысяч солдат и 300 пушек.

Солдаты Веллингтона заняли выгодные позиции, закрепившись в усадьбе, на ферме и на господствующей высоте. Армия Блюхера тем временем наступала с запада, угрожая флангу. Сам Наполеофф двигался с юга, намереваясь атаковать позиции Веллингтона, одновременно выслав отряд на перехват предателя Дюбеля.

Изначально противник планировал начать наступление на рассвете, между половиной шестого и шестью утра. Но ночной ливень спутал карты, отсрочив начало битвы до полудня — с половины двенадцатого до часу дня.

Знаменательные воинские подразделения:

Легио LXIV Пакс (Legio LXIV Pax), на момент августа 1815-ого.

Девиз: «Мир» (Pax).

Дислокация: Вестрия, Альпы

Командир: Легат Нейман Смиртон

Знамя (Аквила)

· Древко: 5 метров ясеня.

· Навершие: Бронзовый орёл (стилизация под римского аквилу, но более массивный, под стать XIX веку).

· Полотнище: Чёрный фон. В центре — чёрный Вестрийский орёл (глядящий вправо), от которого во все стороны расходятся золотые лучи. Создаётся эффект «сияющего орла».

· Надпись: В нижней части полотнища белыми буквами — "LEGIO LXIV PAX".

Сигнальная система

· Барабаны: Задают ритм марша.

· Рога горных козлов (Cornu): Украшены бронзой. Используются для тактических сигналов в бою.

· Флейты: Для лагерных церемоний или утренних побудок.

Организация (Всего: ~7000 чел. + артиллерия)

1. I Когорта (Двойная): 2000 ветеранов/элита.

2. II, III, IV Когорты: По 1000 легионеров (стандартная пехота).

3. V Когорта (Всадники - Ауксилии): Кавалерия.

4. VI Когорта (Легкая пехота - Ауксилии): Застрельщики, разведка.

Артиллерия (50 стволов)

Тип и Калибр, Кол-во — Примечание

Пушка 5 фунтов, пять — Противоштурмовые/полковые

Пушка 10 фунтов, пятнадцать— Основная полевая пушка

Гаубица 20 фунтов, десять — Для навесной стрельбы

Пушка 20 фунтов, двенадцать — Тяжёлая полевая артиллерия, не применялась в битве при Вотрелоу

Гаубица 25 фунтов, пять — Усиление огневой мощи, не применялась

Пушка 25 фунтов, два — Длинноствольные, для контрбатарейной борьбы, не применялась

Мортира 35 фунтов, одно — Осадное/крепостное орудие, не применялась

Экипировка и внешний вид

Легионеры:

· Голова: Серый кивер. Спереди — бронзовый орёл.

· Офицеры: Горизонтальный (или продольный) плюмаж из красной конской шерсти на кивере.

· Музыканты: Вместо кивера — волчья шкура (пасть на голове, лапы завязаны на груди).

· Шея: Алый платок (focale, но в сером цвете униформы смотрится контрастно).

· Торс: Серая куртка (по типу мундира, но без фалд или с короткими фалдами). Зимой — серая шинель.

· Плечо: Маленькая бронзовая пластина (символический скутум) с номером и символом легиона.

· Пояс: Птеруги (кожаные полосы, античный стиль) поверх серых панталон.

· Обувь: Кожаные ботинки с твёрдой подошвой и шипами (калиги, но в реалиях XIX века).

· Оружие:

· Мушкет 17 мм (кремниевый, гладкий).

· Штык — стилизован под пугио (римский кинжал).

· Тесак (подобие гладиуса, но упрощённый, для хозяйства/ближнего боя).

· Офицерское: Пистолеты, декоративный пугио на поясе, одноручный меч (готическая рукоять и клинок + римские мотивы в гарде и яблоке).

· Снаряжение:

· Рюкзак (ранец).

· Кирка/альпинистский крюк (многофункциональный инструмент).

· Плащ (серо-белый, неравномерный окрас — типа "маскировочный" или просто домотканый).

· Котёлок.

· Фляги: одна с уксусом/кислым вином (posca), вторая с водой (возможно, слегка разбавленной алкоголем для дезинфекции).

· Провиант.

Ауксилии:

· Кивера: Серые, без плюмажей (у офицеров — только сабля, плюмажей нет).

· Музыканты: Без волчьих шкур.

· Плечо: Нет бронзовой пластины.

· Шея: Нет алого платка.

· Обувь: Ботинки без шипов.

· Оружие:

· Тесаки (обычные армейские) у пехоты.

· Сабли (у всадников и офицеров).

· Штык трёхгранный (игольчатый, жестокий).

· Пугио отсутствует полностью.

· Остальное идентично.

Акт Второй: Усадьба Хугумон

11:30. Гул первых залпов расколол тишину над промокшими полями. Еуропийские пушки Наполеоффа открыли огонь по старым стенам усадьбы Хугумон. Но дождь сыграл злую шутку с канонирами: размокшая земля, словно подушка, гасила силу удара. Ядра не рикошетили смертоносными скачками, а с глухим чавканьем зарывались в грязь. Бомбы вязли в жиже, не разрываясь с полной силой. Вестрийцы несли потери, но далеко не те, на которые рассчитывал император.

Едва стихла канонада, в атаку двинулась пехота. Тысячи солдат Наполеоффа, увязая в густой, липкой грязи по щиколотку, а то и по колено, плотными колоннами пошли на врага. Это был не стремительный бросок, а мучительное преодоление. И тогда заговорили вестрийские батареи.

Шрапнель.

Новое слово на языке этой войны. Снаряды с тонкими стенками разрывались в воздухе, не долетая до цели, и осыпали плотные ряды наступающих градом раскаленных осколков и пуль. Эффект картечи, но с дистанции, с которой обычное ядро было бы бесполезно. Еуропийцы валились десятками. Крики боли смешались с чавканьем грязи. Раненые тонули в лужах, не в силах подняться. Густая жижа и железная дисциплина строя, не позволявшая разорвать ряды, сделали ротацию невозможной — подкрепления просто не могли пробиться сквозь месиво из тел и грязи, чтобы сменить передовых.

Весть о том, что первая атака захлебнулась, достигла императорского штаба. Наполеофф, не меняясь в лице, бросил на весы новый козырь — первый эшелон поддержки:

· Отряд рыцарей «Южных врат» — закованные в кирасы аристократы с рапирами наголо.

· Рота гренадеров — рослые ветераны в медвежьих шапках.

· Два полка легкой пехоты — юркие стрелки, готовые обойти противника с флангов.

· Батальон егерей — снайперы, чьи меткие выстрелы уже косили офицеров Веллингтона на стенах.

Веллингтон, наблюдавший за полем в подзорную трубу, видел это движение. Старый лис понял замысел противника и бросил в пекло свои резервы:

· Вторую легионерную когорту прославленного 64-го легиона.

· Когорту ауксилии (вспомогательных войск) того же легиона.

· Бригаду еуропийских стрелков — тех самых, что дрались за свою, иную, идею будущего.

· Взвод магов — людей, чья сила могла склонить чашу весов в рукопашной схватке.

13:00. Бой достиг апогея. Пехота Наполеоффа, неся потери, наконец, смяла передовые посты и вышла на дистанцию ближнего боя. Именно тогда легионеры 64-го, словно живая стена, выдвинулись в авангард, чтобы встретить рыцарей «Южных врат». Пока тяжелая пехота схлестнулась в центре, более легкие отряды с обеих сторон начали обходить друг друга с флангов, пытаясь зайти в тыл.

Столкнулись не просто солдаты. Столкнулись Еуропийцы.

Разделённые единым прошлым, но разными взглядами на будущее своих стран. С одной стороны — рыцари в кирасах и легионеры в бронзе. С другой — еуропийские стрелки в белых мундирах.

Экипировка еуропийских полков в армии Веллингтона разительно отличалась от вымуштрованных легионеров. Это было войско добровольцев. Они воевали личными винтовками и штуцерами — тем, что принесли из дома. Единой формы не существовало, но они сами, словно в пику регулярной армии, старались одеваться одинаково. Основным цветом они избрали белый — цвет чистоты, цвет прошлого, которое они пытались вернуть или сохранить.

Их противники и союзники выглядели иначе. Экипировка легионеров и рыцарей определялась древними уставами и жёстко контролировалась. Так, бойцы 64-го легиона, несмотря на то, что ауксилия оснащалась стандартно для своего времени, сами легионеры обязанные чтить древние традиции. Вместо полноценных щитов — лишь небольшие бронзовые плечевые пластины. Это был не столько доспех, сколько знак отличия, парадный погон. А вместо стандартных армейских палашей они предпочитали богато украшенные одноручные мечи готического типа — оружие, достойное древних героев.

Рыцари «Южных врат» были полной противоположностью пестроте белых мундиров. Братья-рыцари носили кирасы, защищавшие корпус, изящные, но смертоносные рапиры, шлемы с плюмажем и тяжелые мушкеты, из которых они умели стрелять навскидку, без единой опоры. Но это касалось лишь посвященных братьев. Неофиты, шедшие за ними, были вооружены куда скромнее и гибли чаще.

14:00. Бой перестал подчиняться какому-либо плану. Грязь поглощала и своих, и чужих. Раненые тонули в воронках, заполненных рыжей жижей. Запах сырой земли и пота окончательно смешался с удушливой вонью серы и металла. В небо то и дело взмывали огненные шары — маги с обеих сторон колдовали, не жалея сил. Цепные молнии с треском прошивали ряды, оставляя после себя обугленные трупы, а магические щиты вспыхивали и гасли под градом пуль и осколков.

Артиллерия не умолкала ни на минуту. Стены усадьбы Хугумон, крошась под ударами ядер, давали бреши. В эти проломы, не разбирая пути, вбегали солдаты, и внутри, среди дымящихся развалин, завязывалась новая, еще более страшная резня — без строя, без приказов, лицом к лицу.

Но главный бой шел даже не за саму усадьбу. Эпицентром сражения стали дорога и небольшой лесок рядом с ней. Это был ключ к позиции — относительно сухие участки земли, позволявшие маневрировать и открывавшие прямой путь к командованию союзников.

Здесь, на этой узкой полоске твердой земли, и столкнулись братья по родине, а вместе с ними — прочие формирования легкой пехоты, вцепившиеся друг в друга в смертельной схватке за каждый дюйм.

Акт третий. Фермы Лавалет, Ла-Э-Сент и Папелота

12:00. Чтобы отвлечь силы Веллингтона от дороги у Хугумона, Наполеофф направил к ферме Лавалет шестнадцать тысяч бойцов. Генералы Кио, Дензел, Маркони и Дюрок повели свои дивизии на штурм, надеясь расколоть оборону противника.

Но здесь их ждали те же проблемы, что терзали солдат под Хугумоном. Грязь. Проклятая, вязкая, всепожирающая грязь.

Генерал Дюрок, сам оказавшийся в гуще событий, позже написал в своих мемуарах:

— Η λάσπη, βαθιά και καταβροχθιστική, καταβρόχθισε τα όστρακά μας και οι στρατιώτες μας σαν πεινασμένο θηρίο καταβροχθίζουν κάθε ίχνος φαγητού.

(Грязь, глубокая и всепоглощающая, пожирала наши снаряды, а наших солдат — словно голодный зверь, что глотает последние крохи пищи.)

Вдобавок выяснилось, что фермы были защищены куда основательнее, чем предполагала разведка. Толстые каменные стены, расположение на высоте, много закрытых позиции для стрелков — защитники чувствовали себя в безопасности, методично расстреливая наступающие колонны. Атака с ходу захлебнулась, едва начавшись.

13:00. Штаб Наполеоффа.

Император стоял на возвышенности, не отрывая подзорной трубы от глаз. Он видел, как его дивизии вязнут у ферм, как редеют ряды у Хугумона. В этот момент к нему под конвоем подвели пленного — вестрийского офицера, сбитого с ног в одной из стычек.

Наполеофф опустил трубу и холодно взглянул на пленника.

— Μιλάς ευρωπαϊκά; (Говоришь по-еуропийски?) — спросил император.

Пленный офицер, бледный, но старающийся держать спину прямо, ответил на чистом вестрийском:

— Te non intellego. (Я вас не понимаю.)

Наполеофф едва заметно усмехнулся и повернулся к адъютанту, бросив через плечо:

— Ηλίθιοι Βεστριανοί. Μάθε ό,τι μπορείς από αυτόν και όταν τελειώσεις, παράδωσέ τους μάγους. Τα σκληρά μυαλά τους θα του φανούν χρήσιμα.

(Глупые вестрийцы. Выведайте у него всё, что сможете, а когда закончите — передайте магам. Их жестоким умам он пригодится для опытов.)

По лицу пленного пробежала тень ужаса. Он понял тон императора раньше, чем смысл слов. Солдаты грубо схватили его и поволокли к допросным палаткам.

Через полчаса адъютант вернулся с докладом. Вестрийца разговорили. Новости были хуже некуда: с запада, форсированным маршем, идет армия Блюхера. Она подойдет через два-три часа. Если вестрийцы соединятся, численность армии коалиции фактически удвоится. Восемьдесят тысяч Наполеоффа против двухсот тысяч — это уже не битва, а бойня.

Император выслушал доклад не дрогнув. Затем резко развернулся и зашагал к палатке магов. Полог откинулся, впуская его внутрь, где в полумраке колдовали фигуры в темных балахонах.

— Τι έχεις σκεφτεί αυτή τη φορά; (Что вы придумали на этот раз?) — без предисловий спросил Наполеофф.

Верховный маг, старик с глазами, полными синеватого свечения, поклонился:

— Ω, μέγα αυτοκράτορα, θα μπορέσουμε να δημιουργήσουμε μια τεράστια ορδή από πήλινα γκόλεμ! (О, великий император, мы сможем создать огромную орду глиняных големов!)

Император удовлетворенно кивнул, но тут же оборвал старика:

— Μόλις τελειώσετε, κατευθύνετέ τους αμέσως προς τη δύση! Στη συνέχεια, ξεκινήστε ένα νέο ξόρκι! (Как закончите — немедленно направьте их на запад! А затем начинайте новое заклинание!)

— Υπάρχει! (Слушаюсь!)

Наполеофф покинул палатку и вновь поднес к глазам подзорную трубу. Вдали, у ферм и усадьбы, все еще кипел бой. Дым смешивался с низкими тучами, а грохот орудий не стихал ни на минуту. В его руках оставалось два-три часа, чтобы переломить ход сражения, прежде чем на горизонте появятся первые колонны Блюхера.

Пока основные силы вязли у Лавалета и Хугумона, на правом фланге забрезжила надежда. Солдаты Еуропии, посланные к ферме Ла-Э-Сент, обнаружили, что здесь укрепления куда слабее. Веллингтон, сделавший ставку на защиту усадьбы и дороги, явно недооценил этот участок.

Защитники Ла-Э-Сент дрогнули под натиском и начали отступать к соседней ферме Папелота. И тут грязь, бывшая проклятием атакующих, обернулась против бегущих. Вестрийцы, пытаясь спуститься с холма, скользили по раскисшим склонам, падали, вставали и снова падали. Иные увязали по колено, бросая оружие, лишь бы вырваться из липкого плена.

К половине второго еуропийские стрелки поднялись на оставленную высоту. И почти сразу же с Папелоты, куда отступил гарнизон, ударил залп.

Началась интенсивная перестрелка между двумя фермами. Орудия не могли подойти ни к одной из них — артиллерия увязала в низине, а поднимать тяжелые пушки на скользкие склоны было самоубийством. Бой выдохся в затяжную ружейную дуэль: сотни людей с двух сторон перестреливались через разделявшее их поле, не имея возможности ни атаковать, ни отступить.

Веллингтон наблюдал за этим с вершины холма, вцепившись в саблю так, что побелели костяшки. Он видел, как его люди месят грязь у Папелоты, и понимал: если падет и она — дорога на запад окажется открыта.

— Mehercule, si isti homosexuales ranarum edaces, duce nano, Papelotem occupaverint! Tormenta leviora eis mitte, equites para! Quid magi nostri agunt? — прорычал он, брызгая слюной.

(Будь я проклят, если эти грёбаные гомосеки-лягушкоеды под командованием карлика захватят Папелоту! Направьте к ним лёгкую артиллерию, готовьте кавалерию! Что делают наши маги?)

Адъютант, привыкший к вспышкам генеральского гнева, тем не менее побелел. Он прекрасно знал, что делают маги.

А они — готовили ритуал.

13:30. Позиции Еуропийцев.

В то время как пехота перестреливалась у ферм, в низине, скрытой от глаз противника, произошло нечто странное. От позиций Наполеоффа пополз фиолетовый туман. Тяжелый, маслянистый, он стелился над самой землей, обволакивая тела павших — и своих, и чужих.

Трупы, которых к этому часу накопилось немало, начинали стремительно впитываться в грязь. Но это было не просто исчезновение. Грязь вокруг них взбухала, поднималась, лепила саму себя в немыслимые формы. Из жижи, чавкая, поднимались фигуры — от размеров с человеческий рост до чудовищных трехсаженных великанов.

Глиняные и грязевые големы. Хаотичная, слепо подчиняющаяся воле создателя орда.

Едва обретя форму, они развернулись и тяжелой, неотвратимой поступью двинулись на запад — туда, откуда должны были появиться колонны Блюхера.

Наполеофф, стоя на своем командном пункте, поднес к глазам подзорную трубу. Он видел эту серо-коричневую волну, медленно ползущую через поля. Горестная, почти печальная улыбка тронула его губы. Цена такой победы будет страшной, но альтернативы не было.

На другом конце поля Веллингтон безумствовал. Увидев движение в низине и поняв, что это значит, он в ярости взмахнул саблей, рассекая воздух, и заорал в сторону своей палатки магов так, что его, вероятно, было слышно даже в первых рядах:

— Quid facitis, ignavi?! (Что вы делаете, бездельники?!)

Но маги Вестрии не бездельничали. Они торопливо, сбиваясь и начиная заново, чертили круги для портала. До ближайшего вестрийского укрепления, где стоял гарнизон, было несколько миль. Если они успеют открыть проход и перебросить подкрепление к Папелоте — бой еще можно спасти.

Вопрос был лишь в том, кто успеет первым: грязевые големы Наполеоффа — дойти до Блюхера, или портал Веллингтона — открыться.

Акт Четвёртый: Час Коня

14:00.

Веллингтон видел, как тают его шансы. Пехота завязла у ферм, маги возились с порталом, а с запада, по расчетам, уже должна была показаться армия Блюхера, но ее все не было. Если не переломить ход битвы сейчас, потом может быть поздно.

Он принял решение, которое могло стоить ему всей кавалерии, но другого выхода не оставалось.

— Omnibus equitibus! (Всем конным частям!) — рявкнул он, оборачиваясь к адъютантам. — Impetum facite per totam aciem frontis! Contere eos antequam se oppugnant! Vivat Vestria! Vivat populus Vestrianus! (Атаковать по всей линии фронта! Давите их, пока они не окопались! Да здравствует Вестрия! Да здравствует Вестрийский народ!)

Сигнальные рожки взвыли, и земля загудела.

Пять тысяч всадников — драгуны, уланы, кирасиры в блестящих латах, карабинеры с тяжелыми карабинами и другие яркие и пёстрые всадники — сорвались с мест. Лавина из стали, лошадиных мышц и воинской ярости обрушилась на позиции Еуропийцев.

Участок Хугумона.

Здесь, где с утра кипел пехотный бой, вестрийская конница нашла свою нишу. Сухие участки, которые пехота Наполеоффа так и не смогла полностью контролировать, стали трамплином для атаки. Всадники стремительно ворвались в ряды противника, прорвали строй и, не задерживаясь у самой усадьбы (там все еще рубились рыцари с легионерами), обошли ее стороной, углубляясь в еуропийские порядки.

Участок Лавалета.

Здесь атака вышла спасительной для защитников фермы. Еуропийцы, только начавшие взбираться на стены, были сметены конной лавой. Те, кто не успел отступить, полегли под копытами и клинками. Ферма устояла.

Участок Ла-Э-Сент.

А здесь удача отвернулась от Веллингтона. Элита вестрийской конницы — попытались повторить маневр, но скользкие склоны холма стали их могилой. Лошади падали, ломая ноги, всадники кубарем катились вниз, а с вершины, от стен фермы, по ним били плотным ружейным огнем еуропийские стрелки. Атака захлебнулась, не добравшись до стен.

Но худшее было впереди.

В боевом угаре, когда кровь стучит в висках и победа кажется такой близкой, саксонские, пиктландские и лейб-гвардейские полки ослушались приказа. Вместо того чтобы отойти и перестроиться, они рванули дальше — туда, где за позициями пехоты маячили еуропийские батареи.

— Sequimini me! Pro Vestria! Pro Imperatore! Pro Pace Vestriae! (За мной! За Вестрию! За императора! За Вестрийский Мир!) — заорал какой-то полковник, и тысячи всадников послушно понеслись на верную смерть.

Им преградили путь големы.

Многотонные глиняные чудовища, методично шагавшие на запад, даже не замедлили хода. Для них всадники были не врагами, а помехой. Один взмах руки — и конь вместе с седоком улетает на сотню метров, ломая кости. Удар сабли о глиняную тушу — только щепки от клинка. Пистолетные пули — как комариные укусы. Копья ломались, не оставляя даже царапин.

Всадники гибли десятками, но прорвались. Сквозь строй големов, оставляя за собой трупы людей и лошадей, они вылетели на позиции артиллеристов. До пушек оставался бросок копья.

И тут они увидели, что големы даже не обернулись. Чудовища продолжали идти на запад, неотвратимые, как сама стихия. Словно кавалерийская атака была для них пустым звуком.

Наполеофф, наблюдавший за этим из штаба, спокойно приказал:

— Αντεπίθεση με ιππικό. Ό,τι έχεις. (Контратакуйте кавалерией. Всё, что есть.)

Пока вестрийцы рубили артиллеристов у пушек, еуропийская конница уже разворачивалась для удара. Спустя минуту — другую две волны всадников столкнулись с такой силой, что воздух наполнился лязгом стали, хрипами и предсмертными криками.

Вестрийцы, потерявшие строй, уставшие после прорыва, к тому же лишившиеся множества офицеров, дрогнули первыми. Они отступили так же стремительно, как атаковали, оставив на поле сотни тел.

Еуропийцы отбили артиллерию. Но цена была чудовищной. Они потеряли время — драгоценные минуты, когда можно было развить успех у Ла-Э-Сент. Они потеряли солдат — тысячи солдат, которых так не хватало. А главное — они потеряли темп.

Теперь все нужно было решать за два-три часа. До подхода Блюхера.

Несколькими сильными и точными ударами.

17:00.

Пока големы методично выполняли свою задачу на западе, сдерживая невидимого пока врага. Пока Дюбель вместе с Веллингтоном отбивали атаки преследовавшего их отряда Груши. Пока пехота Еуропии в очередной раз лезла на стены Хугумона и Ла-Э-Сент.

В этот момент маршал Ней, ослепленный дымом сражения и собственной яростью, принял роковое решение.

Ему показалось, что враг дрогнул.

Объективных причин для этого не было. Вестрийцы держались. Но Ней видел только клубы пыли и отступающих всадников после предыдущей атаки. Этого хватило.

— Όλο ιππικό! (Вся кавалерия!) — заорал он, взлетая в стременах. — Επίθεση σε όλα τα μέτωπα! Ακολουθήστε με! (Атака по всему фронту! За мной!)

Сигнальные рожки взвыли снова, но теперь — по приказу безумца.

Девять тысяч всадников — все, что осталось у Наполеоффа, — рванули вперед.

Наполеофф, наблюдавший за полем боя с командного холма, выронил подзорную трубу.

Он смотрел, как его последний козырь — тяжелая кавалерия, которую он берег для решающего удара — уходит в никуда. Уходит на верную смерть. Под командование человека, который только что подписал себе приговор.

По лицу императора пробежала судорога. Он сжал кулак так, что ногти впились в ладонь.

— Ανόητος... (Безумец...) — прошептал он одними губами.

Вестрийцы, увидев эту лавину, сами опешили.

Пехота еще не прорвала укрепления. Артиллерия не подавила огневые точки. А всадники — тысячи всадников с палашами наголо — уже неслись прямо на них.

— Insaniuntne? (Они с ума посошли?) — крикнул какой-то вестрийский капитан, но его голос потонул в грохоте копыт.

А в первых рядах атакующих, развевая плащом и потрясая саблей, летел сам Ней.

— Για τη Δημοκρατία! Για την Αδελφότητα! Για την Ισότητα! Για την Ευρώπη! — орал он, не слыша самого себя.

— (За республику! За братство! За равенство! За Еуропию!)

Земля под копытами успела подсохнуть за те часы, что шло сражение. Она превратилась в ровное, жесткое плато — идеальный трамплин для кавалерийской атаки.

Всадники обрушились на позиции Вестрии, как девятый вал.

Они врезались в пехотные каре, врубались в стены, натыкались на магические щиты, глохли от залпов картечи в упор. Лошади падали, люди летели через головы, но задние ряды все шли и шли вперед.

В одном месте, на ровном участке, Ней почти прорвался. До холма, где стоял Веллингтон с адъютантами, оставалось каких-то полсотни метров. Еще рывок — и сабля маршала достанет до проклятого вестрийца.

Но артиллерия ударила с фланга. Залп картечью выкосил полсотни всадников вокруг Нея.

— Πίσω! (Назад!) — прохрипел он. — Μεταρρύθμιση! Άλλη μια επίθεση! (Перестроиться! Еще атака!)

Он отступил подальше от убийственных залпов, собирая вокруг себя уцелевших. Девять тысяч ушло в атаку. Сколько вернулось — он не считал.

Наполеофф смотрел на это с холма и молчал.

Его козырь погиб. Время утекало. А Блюхер, судя по всему, должен был появиться с минуты на минуту.

После первой безумной атаки, захлебнувшейся в крови у самых позиций Веллингтона, вестрийцы оставили низины. Они оттянулись выше, сосредоточившись на господствующих высотах — туда, где коннице было сложнее достать их.

Ней не собирался останавливаться.

Он перегруппировал уцелевших всадников, бросив их на новые цели: Хугумон, Лавалет, Папелоту. Совместно с пехотой у них были шансы их взять.

Лошади, тяжело дыша, карабкались по сухим участкам, оставляя внизу тех, кто оступился. Пехота, рванула следом, вцепившись в камни и корни. Единая лавина из людей, лошадей и стали накрывала позиции Вестрии.

Вестрийцы не выдержали.

Слишком много тел. Слишком плотный ружейный огонь. Слишком много магии, летящей с обеих сторон. Они дрогнули — сначала у Папелоты, потом у Лавалета, и наконец — у Хугумона, который держался с самого утра.

Они отступили. Отошли еще выше — к самым высотам, где развевался командный штандарт Веллингтона.

Наполеофф, получив донесение об успехе, впервые за последний час позволил себе вздохнуть.

— Δεν έχουν χαθεί όλα, (Не все потеряно,) — сказал он тихо и повернулся к адъютанту. — Παράδοση του Ιππικού της Φρουράς στον Νέυ. (Передайте Нею гвардейскую кавалерию.)

Численность всадников снова достигла девяти тысяч. Свежие кони, блестящие мундиры, непоколебимая уверенность элиты.

Кавалерия построилась. Неспешно, седло к седлу, ровными рядами они двинулись в третью атаку.

На вершине холма, где должен был быть штаб, вестрийцы в панике создавали оборону. Кольцо из пехоты, пушек и магов сжималось вокруг командования.

Но был один человек, который отказался отступать.

Командир пиктландской артиллерийской батареи Мерсер. Упрямый, седой, с глазами, горящими бешенством, он стоял у своих орудий и смотрел на приближающуюся лавину.

— Non discedemus, (Мы не уйдем) — почти шёпотом ответил он своим канонирам.

Всадники Нея приближались. Дистанция сокращалась.

Мерсер молча опустил руку.

Ракеты с визгом сорвались с направляющих, оставляя за собой дымные хвосты. Они врезались в гущу кавалерии — и начался ад.

Имперские ракетницы

Экспериментальное вооружение, разработанное в конце XV века как система массового поражения на большой дистанции. Похожая система была создана в Каураве под названием «хвачхва». Но с развитием картечи и шрапнели ракетницы почти исчезли с полей сражений.

Ракета влетала во всадника или лошадь, рвала плоть, крошила доспехи, ломала строй. Секунда — и взрыв разбрасывал останки на десятки метров. Кровь фонтаном окатывала соседей. Осколки косили тех, кто шел рядом.

Мерсер молча смотрел на то как, его люди, обливаясь потом, пихали новые ракеты в трубы.

Залп за залпом. Ряды еуропийской конницы редели на глазах. Лошади без всадников метались по полю. Крики раненых смешивались с визгом ракет.

Ней, весь в чужой крови, с перекошенным лицом, пытался перестроить людей, но строй таял. Еще залп — и Ней дрогнул. Они развернулись и понеслись назад, прочь от этого ада.

Мерсер аккуратно вытер пот со лба салфеткой. Он лишь молча смотрел на противника.

Еуропийцы отступили к исходным позициям. Потери были чудовищны. Но Ней, сжимая саблю так, что дрожали руки, уже готовил четвертую атаку. Гвардейская кавалерия, понимая безумие Нея, вернулась в штаб.

Ней собрал кавалерию в последний удар.

Он не умел отступать. Он не умел признавать поражение. Он умел только атаковать — снова и снова, пока хватало людей и лошадей.

Всадники построились в последний раз. Латы, сабли, ружья, пики — всё блистало на фоне грязи и крови, застывшей на поле. Девять тысяч ушло в первую атаку. Сколько осталось сейчас — никто не считал. Но те, кто еще держался в седле, смотрели вперед с той особой гордостью, что бывает только у обреченных.

Цель была одна: прорваться к артиллеристам Мерсера. Смять их единым мощным ударом, заставить замолчать проклятые ракетницы.

— προς τα εμπρός! (Вперед!) — заорал Ней, и кони пошли.

Они летели быстро, красиво, как на параде. Но смерть не смотрит на красоту.

Шрапнель разрывалась над головами, осыпая всадников градом осколков. Картечь выкашивала целые ряды. Бомбы вздымали фонтаны грязи вместе с телами. Ракеты с визгом врезались в самую гущу, разрывая людей и лошадей в клочья.

И пиктовская холодность. Мерсер не дрогнул. Его канониры, обливаясь потом, заряжали и заряжали, не глядя на приближающуюся смерть.

Один упал. За ним — трое. Еще трое. Десять.

Трупы начинали блокировать атаку. Лошади спотыкались о мертвых, всадники летели через головы, строй смешался. В рядах наступил хаос.

Первыми не выдержали танитские драгуны. Элитный полк, гордость кавалерии, дрогнул и побежал. Сначала несколько всадников, потом десятки, потом сотни. Они разворачивали коней и уносились прочь, подальше от этого ада.

А за ними побежали другие. Морально неустойчивые отряды пехоты, увидев бегущую кавалерию, тоже дрогнули. Линия фронта поползла назад.

Ней, орущий, матерящийся, размахивающий саблей, пытался остановить бегство. Он рубил бегущих, хватал лошадей под уздцы, орал так, что срывал голос. Но лавина отступления была сильнее одного человека.

К шести часам вечера всё было кончено.

Еуропийская конница, гордость армии Наполеоффа, перестала существовать как боевая сила. Уцелевшие всадники отступили назад, к позициям, откуда начинали атаку несколько часов назад.

Ней, весь в чужой крови, с посеченным плащом, спешился и молча смотрел на поле. Там, среди трупов людей и лошадей, догорали остатки его славы.

Наполеофф стоял на командном холме.

Руки императора тряслись. Мелко, противно, предательски. Он спрятал их за спину, сцепил пальцы в замок так, что побелели костяшки. Лицо оставалось каменным. Сосредоточенным. Таким, каким его знала армия в самые страшные минуты.

Но то, что он услышал дальше, едва не заставило остановиться его сердце.

— Υψηλότατε, — раздался сзади голос архимага. Старик был бледен, как полотно, и едва держался на ногах от истощения. — Τα γκόλεμ έπεσαν. Ο δεύτερος στρατός των Βεστριανών θα φτάσει από στιγμή σε στιγμή.

(Ваше высочество... големы пали. Вторая армия вестрийцев прибудет с минуты на минуту.)

Наполеофф не обернулся.

Он смотрел на поле, усеянное трупами его гвардии, его кавалерии, его надежды. Смотрел на запад, откуда уже должна была показаться армия Блюхера. Смотрел на холм Веллингтона, где все еще развевались вражеские знамена.

Тишина повисла над штабом.

Потом император медленно, очень медленно повернулся. Лицо его было спокойно. Только в глазах, пустота и ужас.

Акт Пятый: Груши и Дюбель

Вечер 14 августа, шёл ливень, а Дюбель бежал.

Предатель, чье имя теперь стало синонимом измены, увозил с собой нечто большее, чем просто трофей. В его обозе, в окованном железом сундуке, лежал Святой Грааль Фелуцинский.

Святой Грааль Фелуцинский

Артефакт, связанный с фигурой Иимуна Альфарского — легендарного пророка основателя самой распространенной религии. По древнему поверью, если наполнить эту чашу водой из святого источника и испить ее ровно в полночь, человек обретет все знания мира.

В наши дни ученые, получившие доступ к артефакту, выяснили любопытную деталь: никакой мистики в нем нет. Чаша была выполнена из антимагического металла, инкрустирована изумрудами и датировалась примерно высоким доеуропийским Шумараном — то есть IV–III веком до новой эры. Сейчас она хранится в музее истории Рубусона.

Но в 1815 году об этом никто не знал. Для Дюбеля, для императора, для всей Еуропии это был ключ к абсолютному знанию. Ключ к победе.

Дюбель с соратниками — около семи тысяч воинов, верных ему лично или просто купленных золотом — спешно отступали по восточной дороге. Их цель: соединиться с позициями Веллингтона, передать артефакт в руки вестрийцев и получить обещанную защиту.

Но за ними по пятам шла погоня.

Маршал Груши, верный пес императора, вел корпус в десять тысяч легких всадников и пехотинцев. Его задача была проста и ясна: догнать. Взять. Уничтожить предателя. Вернуть Грааль.

Дюбель петлял, менял дороги, бросал отставших, как приманку. Но Груши был неумолим. Он гнал людей и лошадей так, что те падали замертво, но погоня продолжалась.

Четыре часа. Шесть. Восемь.

До шестнадцати часов пятнадцатого числа Груши преследовал Дюбеля, не зная, что творится у Вотрелоу. А потом до него дошли известия.

Гонец, загнавший трех лошадей, принес весть: император завязал бой с армией Веллингтона. Сражение идет уже несколько часов. Потери чудовищны.

Груши замер, сжимая в руке донесение. Перед ним стоял выбор: продолжать погоню за предателем или бросить всё и лететь на помощь императору.

Он написал коротко:

— Κύριέ μου, έλαβα την είδηση ότι έχετε εμπλακεί με τον στρατό του Ουέλινγκτον. Μπορώ να σταματήσω την καταδίωξη και να συμμετάσχω στη μάχη;

(Мой господин, до меня дошли известия, что вы завязали бой с армией Веллингтона. Разрешите отменить погоню и присоединиться к бою.)

Он отправил гонца и ждал, преследуя Дюбеля по пятам. Минуты тянулись как часы.

Ответ пришел через два часа. Короткий, как удар ножом:

— Όχι, συνέχισε το κυνηγητό.

(Нет. Продолжить погоню.)

Груши прочитал. Закрыл глаза. Спрятал бумагу в седельную сумку.

— Συνεχίζουμε την καταδίωξη (Продолжаем преследование) — сказал он глухо.

И десять тысяч воинов уходили всё дальше от звуков канонады, что доносилась с запада.

Дюбель водил войска Груши несколько часов. Петлял по проселочным дорогам, прятался в лесах, бросал ложные следы. К началу пятого часа предатель решил, что сбросил погоню.

Перед ним открылся лагерь Веллингтона.

Штаб союзников кипел жизнью. Курьеры сновали между палатками, адъютанты разносили приказы, а в центре лагеря происходило нечто особенное.

Там открывался портал.

Мерцающая арка, полная синеватого света, вела куда-то за пределы видимого. Вестрийские маги, выстроившись в круг, удерживали проход, через который уже виднелись очертания Белау — ближайшего вестрийского укрепления. Подкрепление готовилось войти в него с минуты на минуту.

Веллингтон стоял рядом, не сводя глаз с чуда, которое должно было спасти его армию.

В этот момент прибежал гонец.

— Domine! Dübel adest cum Graale! (Мой господин! Дюбель с Граалем прибыл!) — выдохнул запыхавшийся вестриец.

Веллингтон обернулся. Глаза его вспыхнули.

— Optime! (Отлично!) — рявкнул он. — Tradat artefactum et per portam refugiat, aut nobiscum pugnet! (Пусть передает артефакт и отступает через портал либо сражается вместе с нами!)

Но судьба рассудила иначе.

Воздух за спиной Веллингтона взорвался топотом копыт.

В лагерь, сметая палатки и давя зазевавшихся солдат, влетели уланы и гусары Груши. Две тысячи всадников, которых никто не ждал, обрушились на штаб противника как гром среди ясного неба.

Первый же улан, проскочивший сквозь оцепление, взмахнул саблей. Лезвие со свистом рассекло воздух — и голова мага, удерживавшего портал, покатилась по земле.

Портал, что открывали множество часов, схлопнулся с громким хлопком, выбросив в воздух сноп фиолетовых искр. Оборванная арка исчезла, оставив после себя только запах озона и горелой плоти.

— Ad arma! Ad arma! (К оружию! К оружию!) — заорал Веллингтон, выхватывая саблю.

Вестрийцы в панике перестраивались, пытаясь создать оборону прямо среди палаток. Всадники Груши, не задерживаясь, пронеслись сквозь лагерь, рубя всех, кто попадался под руку, и исчезли так же быстро, как появились.

Они ушли на перегруппировку, оставив за собой десятки трупов и полный хаос.

Дюбель не стал ждать развязки.

Его бойцы швырнули тяжелый сундук с Граалем прямо в палатку Веллингтона, он сам развернул коня и, пришпорив его, рванул на север. Прочь от бойни, прочь от Груши, прочь от всего, что могло сократить его жалкую жизнь.

Там, на севере, он и его люди сменят направление. Уйдет на юго-восток. В Лондиниум. В столицу Еуропии. Там, в сердце империи, его будут ждать все и никто одновременно.

18:00.

Груши, перегруппировав всадников и пехоту, снова обрушился на позиции Веллингтона. Теперь уже не наскоком, а методично, продавливая оборону. Вестрийцы, потерявшие магов и половину штаба, отбивались как могли, но легкая кавалерия и пехота Груши была везде: резала обозы, уничтожала курьеров, сеяла панику.

В одной из захваченных палаток нашли сундук.

Груши спрыгнул с коня, открыл крышку. Внутри, на бархатной подушке, покоилась чаша. Изумруды, антимагический металл, древние письмена.

Святой Грааль Фелуцинский.

— Γράψε στον Αυτοκράτορα (Пишите императору,) — сказал Груши, не отрывая глаз от артефакта. — Έχουμε το Δισκοπότηρο. Περιμένω οδηγίες. (Грааль у нас. Жду указаний)

Гонец ускакал на юг, туда, где уже несколько часов назад гремела канонада.

А Груши остался сдерживать силы Веллингтона. Десять тысяч против того, что осталось от армии западного командования. Он не знал, сколько продержится.

Акт Шестой: Наступление Блюхера

16:00. Западный подход к Вотрелоу.

Армия Блюхера шла неспешно.

Старый вояка не любил спешки — солдаты должны подойти к битве свежими, а не загнанными. Семьдесят тысяч ветеранов, закаленных в сотнях схваток, мерно печатали шаг по размокшим дорогам. Впереди, уже совсем близко, гремела канонада — там Наполеофф бился с Веллингтоном.

Блюхер сидел на коне, вглядываясь в горизонт. Еще пара часов, и они ударят в тыл этому корсиканскому выскочке.

А потом он увидел големов.

Серая, медленно ползущая волна. Фигуры — от человеческого роста до трехсаженных великанов — двигались прямо на них.

Блюхер выматерился так, что адъютанты побелели. Потом рявкнул, перекрывая гул приближающихся чудовищ:

— Magi, tormenta gravia, in monstra ignem mittite! Vos reliqui, movete vos, Napoleonem, sive vivum sive mortuum, capere debemus!

(Маги, тяжелые орудия — открыть огонь по чудовищам! Остальные — не останавливаться! Мы должны взять Наполеоффа, живого или мертвого!)

Артиллерия выкатилась вперед, занимая позиции прямо на ходу. Маги выстроились полукругом, готовя заклинания. Пехота и кавалерия начали обходить фланги, стараясь не ввязываться в бой с тварями.

Грянули залпы.

Ядра врезались в глиняные туши, выбивая фонтаны грязи. Бомбы разрывались, разбрасывая ошметки. Картечь выдирала куски плоти — если это можно было назвать плотью. Заклинания — огненные шары, ледяные копья, молнии — впивались в монстров, запекая глину прямо на их телах или разбивая ее в крошево.

Несколько големов рухнули, развалившись на куски.

Пехота, наблюдавшая за этим, выдохнула с облегчением. Они справятся. Это просто грязь и глина.

А потом твари ускорились.

С медленного, неотвратимого шага они перешли в стремительный бег. Хищники, дорвавшиеся до добычи. Глаза, если они были, полыхнули фиолетовым.

Ужас охватил ряды.

Только элитные подразделения — ветераны, прошедшие огонь и воду — успели перестроиться и дать залп. Пули и картечь впились в големов, но лишь замедлили их, выбив несколько кусков глины.

Неэлитные части даже не успели закричать.

Големы врезались в них, как таран. Солдаты разлетались в стороны, как куклы. Их давили многотонные туши, топтали, рвали на части. Кровь смешалась с грязью, превращая поле в месиво.

Лошади в панике сбрасывали всадников, топтали упавших, кусали друг друга. Кавалерия, гордость Вестрийской армии, превратилась в обезумевшую толпу, которая бежала прочь, давя своих же.

Начался хаос.

Часть големов прорвалась к артиллерийским позициям. Многотонные орудия, гордость армии, разлетались в щепки от одного удара глиняного кулака. Канониры гибли десятками, не успевая даже зарядить пушки.

Говорят, одно из орудий при приземлении едва не прибило самого Блюхера. Старый фельдмаршал увернулся в последний момент, когда ствол обрушился на то место, где только что стоял его конь.

— Zur Hölle mit dir! (В ад тебя!) — заорал Блюхер, выхватывая саблю и угрожающе махал.

Элитные части, понимая, что бежать некуда, либо пытались отступить в относительном порядке, либо шли в отчаянные, суицидальные штыковые атаки. И иногда — редко, но метко — это срабатывало.

Солдаты втыкали штыки в тела големов, нащупывая то, что было внутри. Если штык попадал в ядро — тварь рассыпалась грудой грязи.

Големное ядро

Искусный алхимический продукт, позволяющий оживлять неживую материю. В обычных условиях ядра изготавливаются из кварца или кремния и служат десятки лет. Но в ситуации под Вотрелоу маги Наполеоффа создавали их на скорую руку — из трупов. Такие ядра физически не могли прослужить более суток.

Впрочем, в данной ситуации это было неважно. Суток им хватит.

Блюхер, оттесненный адъютантами в безопасное место, смотрел на побоище. Его армия — гордость Вестрии — таяла на глазах. Семьдесят тысяч ветеранов не могли справиться с горсткой глиняных тварей.

Он искал решение. Лихорадочно, судорожно, хватаясь за любую мысль. Что делать? Как остановить это?

И в какой-то момент старый вояка, не верующий ни в бога, ни в черта, поднял глаза к небу и зашевелил губами.

Он молился.

Блюхер взял себя в руки.

Старый вояка, прошедший десятки сражений, не имел права раскисать. Он выдохнул, выпрямился в седле и заорал так, что его услышали даже в первых рядах:

— Dispergite! Impellete baionetas! Adiuvate tormenta et magos! Ignem parate! Pro Imperatore!

(В рассыпную! В штыки! На помощь артиллерии и магам! Стрелять по готовности! За императора!)

И пехота услышала.

Солдаты, только что бежавшие в панике, остановились. Кто-то обернулся. Кто-то сжал ружье побелевшими пальцами. Кто-то дико закричал и рванул вперед — не от храбрости, а от отчаяния.

И они побежали. Тысячи людей, без строя, без прикрытия, просто толпой — на помощь артиллеристам, которых големы рвали на части.

Пули вбивались в глину, оставляя неглубокие дыры. Штыки и палаши втыкались в тела чудовищ, нащупывая ядра. Люди гибли — их давили, ломали, размазывали по земле. Но за каждым упавшим вставало двое.

Тварь за тварью превращалась просто в сотни килограмм мокрой глины.

Артиллеристы, видя поддержку, поднимали пушки, разворачивали их и заряжали картечью. Залп — и очередной голем, гнавшийся за кавалерией, разлетался ошметками. Еще залп — и те, кто терзал необстрелянные части, оседали грудой грязи.

Залп за залпом. Штык за штыком.

Последний голем рухнул, пронзенный десятками клинков.

Поле затихло. Только стоны раненых и хрипы умирающих нарушали тишину.

Блюхер, весь в грязи, обвел взглядом остатки своей армии. Потери были чудовищны. Но они выстояли.

— Reorganiza. (Перестроиться.) — сказал он вытирая грязь с лица. — Equites ad primam aciem. (Кавалерию — в авангард.)

Всадники, те, кто уцелел, выстроились неровными рядами. Блюхер поднял саблю и указал на восток.

Там, на холме, едва видимый в дыму и сумерках, стоял штаб Наполеоффа.

Как на ладони.

18:00.

Блюхер на полной скорости повел армию вперед.

Семьдесят тысяч ушло в бой с големами. Сколько осталось — никто не считал. Но те, кто еще держал оружие, рвались вперед, к заветной цели.

К императору.

К его штабу.

К последней битве.

Акт Седьмой: Ο φρουρός πεθαίνει, αλλά δεν υποχωρεί! (Гвардия умирает, но не отступает!)

18:00.

Наполеофф смотрел на то, как его армия рушится.

С холма, где стоял штаб, было видно всё: горящие фермы, бегущие солдаты, остывающие пушки. Кавалерия Нея, гордость империи, лежала грудами мяса и металла на подступах к врагу. Пехота таяла на глазах.

Надежды переломить ход битвы таяли с каждой минутой.

Два известия пришли почти одновременно — и заставили императора действовать.

Первое: армия Блюхера прорвалась сквозь големов и вот-вот обрушится на фланг.

Второе: Груши вернул Грааль.

Наполеофф принял решение мгновенно. Холодно, расчетливо, как и подобает императору.

— Γκρούσι - υποχωρήστε Ανατολή. Ανασυνταχθείτε και περιμένετε περαιτέρω διαταγές. (Груши — отступать на восток. Перегруппироваться и ждать дальнейших приказов.)

— Ο Νέυ αναλαμβάνει τη διοίκηση όλων των στρατευμάτων που έχουν απομείνει στα αγροκτήματα. Πρέπει να αντέξει πάση θυσία. Θα επιστρέψουμε. (Ней принимает командование всеми войсками, что остались у ферм. Он должен держаться любой ценой. Мы вернемся.)

Он повернулся к адъютантам гвардии:

— Φρουροί, συγκεντρωθείτε, ετοιμαστείτε για πορεία. Δεν θα επιστρέψουμε. (Гвардия собираемся, готовиться к маршу. Мы не вернёмся.)

Приказы разлетелись по позициям. Груши, получив депешу, развернул свои остатки и начал оперативно отходить на восток, прочь от позиций Веллингтона. Вестрийцы, увидев это, попытались послать вдогонку остатки кавалерии — жалкие ошметки того, что еще утром было грозной силой.

Груши даже не стал уклоняться. Он развернул арьергард, ударил контратакой — и вестрийцы бежали, оставив на поле еще десятки трупов.

Дорога на восток для Груши была открыта.

Но в лагере, в деревне Планшен, куда еще не дошли приказы, грянул ад.

Кавалерия Блюхера влетела в деревню с юго-запада, как нож в масло. Солдаты, не успевшие построиться, гибли под копытами. Палатки горели. Крики раненых смешались с лязгом стали.

Один гусар, молодой, безусый, с дикими глазами, прорвался почти к самому штабу. Сабля взметнулась — и опустилась в дюйме от головы императора.

Наполеофф уклонился в последний миг, гусар был подстрелен другим солдатом.

— Πάνω σε άλογο (На коня!) — рявкнул император, и адъютанты помогли ему взлететь в седло.

Он поскакал на восток, сопровождаемый костяком гвардии. Позади оставалась деревня, объятая пламенем. Впереди — неизвестность.

Ней остался в капкане.

Он стоял на пороге фермы Ла-Э-Сент и смотрел, как смыкается кольцо. С севера надвигались колонны Веллингтона, отдохнувшие и злые. С юго-запада уже виднелись знамена Блюхера.

Еуропийцы — те, кто еще держал оружие — закрепились на фермах. Хугумон, Лавалет, Ла-Э-Сент, Папелота. Каждое здание стало крепостью. Каждое окно — амбразурой.

— Διατήρηση, (Держаться,) — хрипло сказал Ней подбегающим офицерам. — Κράτα γερά τον θάνατο. Ο Αυτοκράτορας θα επιστρέψει. Θα επιστρέψει. (Держаться насмерть. Император вернется.)

Никто не поверил. Но никто не возразил.

Блюхер, подъехав к позициям, окинул взглядом поле. Он видел фермы, где закрепился враг. Видел деревню Планшен, уже почти захваченную. Видел дорогу на восток, по которой уходил Наполеофф.

Старый лис разделил армию надвое.

— Βαρύ πεζικό—κάντε έφοδο στα αγροκτήματα!» βρυχήθηκε. «Κάπνιξέ τους έξω από εκεί σαν αρουραίους! Ελαφρύ πεζικό και ιππικό—ακολουθήστε με! Καταλαμβάνουμε το στρατόπεδο και αποκόπτουμε τον Ναπολέοντα! (Тяжелая пехота — штурмует фермы! — рявкнул он. — Выкурить их оттуда, как крыс! Легкая пехота и кавалерия — за мной! Мы берем лагерь и отрезаем Наполеона!)

Войска рванули вперед.

18:30.

Ней видел, как кольцо сжимается.

Вестрийцы шли неумолимо, шаг за шагом, выкуривая защитников из ферм. Пламя пожирало стены, за которыми еще недавно держались еуропийцы. Пули выкашивали тех, кто пытался бежать.

Желание жить било по вискам, заглушая грохот канонады. Ней стиснул зубы до скрежета. Он не хотел умирать здесь, в этой грязи, среди трупов своих солдат.

— Ανατροπή! Επίθεση! Εφόρμηση με ξιφολόγχες! Θα ζήσουμε! Ή θα πεθάνουμε ως ήρωες! (Прорыв! Атакуем! В штыки! Мы будем жить! Или умрем героями!)

Он вскочил на коня, обнажил саблю и поскакал туда, где собирались уцелевшие. Солдаты — обожженные, окровавленные, обезумевшие от ужаса — увидели своего маршала и рванули за ним.

Волна из пяти тысяч человек покатилась на вестрийцев.

Те не ожидали. Кто в здравом уме атакует из окружения, когда силы на исходе? Но еуропийцы шли. Картечь косила ряды, люди падали десятками, кони взвизгивали и рушились, ломая ноги. Кровь смешивалась с грязью, крики — с хрипами умирающих.

Ней вел их. Сам, в первых рядах, размахивая саблей, ору так, что срывал голос.

Полчаса ада.

Полчаса, которые решили всё.

Когда впереди забрезжил просвет — не окружение, не смерть, а просто более редкий строй врага — Ней обернулся. Позади осталось поле, усеянное телами. С ним было не больше пяти тысяч.

— Σήμερα δεν είναι η μέρα μας για να πεθάνουμε! Υποχωρήστε! Ακολουθήστε με! (Сегодня не наш день умирать! Отступаем! За мной!)

Ошметки армии, те, кто еще мог держать оружие и идти, пошли за ним. Они вырывались из кольца, оставляя позади дымящиеся фермы и горы трупов.

Веллингтон и Блюхер встретились на холме, откуда открывался вид на поле боя. Оба в грязи, в крови, но живые. Они пожали друг другу руки — сухо, по-военному, без лишних эмоций.

— Bene, frater? Estne hoc Graal nostrum? (Ну что, брат? Грааль наш?) — спросил Блюхер, кивая на суету внизу.

Веллингтон покачал головой:

— Minime. Europaei eum ceperunt. Sed nihil refert, victoria nostra est! Europaei in agros suos fugiunt. Napoleoff quoque. Eum persequi debemus! Et usurpator in manibus nostris erit. (Нет. Еуропийцы захватили его. Но это неважно, победа наша! Еуропийцы бегут в свои земли. Наполеофф тоже. Мы должны преследовать его! И узурпатор будет в наших руках.)

Блюхер хищно улыбнулся:

— Ave! (Славься!)

— Ave, Vestria! (Славься, Вестрия!) — ответил Веллингтон.

Сигнальные рожки взвыли. Вестрийские колонны развернулись и единым ударом обрушились на арьергард отступающего Наполеоффа.

Наполеофф встретился с Груши, пока скакал на восток, тогда его догнал гонец. Запыхавшийся, в крови, едва держащийся в седле.

— Ο Νέυ τρέχει, ο αυτοκράτορά μου! (Ней бежит, мой император!) — выдохнул он.

Наполеофф дернулся, как от пощечины. Бежит. Ней, который должен был держаться насмерть, — бежит.

— Γαμώτο δειλέ! (Проклятый трус!) — рявкнул император, сжимая поводья так, что побелели костяшки. — Όλοι στην πορεία! Μην καθυστερείτε! (Все в поход! Не задерживаться!)

Колонна ускорилась, но второй гонец принес новую весть:

— Αυτοκράτορά μου. Οι Δυτικοί σύντομα θα μας προλάβουν! (Мой император. Вестрийцы скоро нас догонят!)

Наполеофф остановил коня. Губы его сжались в тонкую линию. Он обернулся и посмотрел на гвардию — на тех, кто шел за ним через пол-Европы, через десятки битв, через огонь и воду.

— Πεζικό φρουράς, πεζικό του Γκρούσα! Αποκτήστε μια θέση στο χωριό Πλάνσεν! Κρατηθείτε μέχρι το τέλος!

(Пехота гвардии, пехота Груши! Занять позицию в деревне Планшен! Держаться до конца!)

Командир гвардии — старый, седой, с лицом, изрезанным шрамами — встретил взгляд императора. Он понял всё.

— Υπάρχει! (Слушаюсь!) — коротко ответил он.

Это был приказ о его смерти. И он принял его.

Пехота развернулась и пошла обратно на запад — навстречу превосходящим силам Вестрии. Они не оглядывались. Они не прощались.

А Наполеофф пришпорил коня и поскакал дальше.

На восток.

К источнику святой воды.

19:00. Деревня Планшен.

Планшен был маленькой деревушкой. Несколько десятков домов, каменная церковь, пара переулков — даже не деревня, а так, обозначение на карте.

Но сейчас это был последний рубеж.

Вестрийская пехота выдвигалась к деревне, когда еуропийцы — гвардия и остатки пехоты Груши — получили драгоценные минуты, чтобы закрепиться. Они баррикадировали двери, разбирали заборы на укрепления, заряжали последние патроны.

Первой в атаку пошла кавалерия.

Те самые всадники, что перегруппировались после предыдущего рейда, рассчитывали на легкую добычу. Деревня казалась пустой — ни огней, ни движения.

Они ошиблись.

Залпы ружей и пушек ударили из каждого окна, из-за каждого забора. Кони взвизгивали и падали, всадники кубарем летели в грязь. Кавалерия отступила так же стремительно, как атаковала, оставив десятки тел.

Следом пошла пехота.

Стройные ряды, плечо к плечу, мерный шаг под барабаны. Пушки били с обеих сторон — свои и чужие снаряды рвали воздух. Ядра выбивали куски стен, заборы превращались в щепки.

Еуропийцы отстреливались. Каждый выстрел находил цель. Но вестрийцев было слишком много. Они неумолимо наступали, перешагивая через убитых, смыкая ряды.

И началась рукопашная.

Гвардия отступала к центру деревни, оставляя за собой груды тел. Вестрийцы выбивали их методично — ружьями, штыками, магией. Каждый дом становился крепостью, каждый переулок — полем смерти.

Один из вестрийских офицеров позже напишет в мемуарах:

"Viae in macella conversae sunt. Cadavera ubique sunt, sanguis fluit instar fluminis. Odor sulphuris ubique est. Et omnis pollex militibus repletus est. Alicubi, corporum mole, murum lapideum perruperunt — infernum minutum."

(Улочки превратились в скотобойни. Трупы повсюду, кровь течет рекой. Запах серы повсюду. А каждый дюйм наполнен солдатами. Где-то они массой своих тел проломили каменный забор — ад в миниатюре.)

Гвардейцев теснили всё дальше. От маленькой красивой деревушки почти ничего не осталось — только дымящиеся руины да горы трупов.

И тогда, в короткую паузу между атаками, вестрийцы решили предложить сдачу. Парламентер вышел вперед, подняв руку:

— Παραδώσου και θα ζήσεις! Θα σε αφήσουμε να φύγεις, μπορείς να πας όπου θέλεις!

(Сдавайтесь — и будете жить! Мы вас отпустим, можете идти куда хотите!)

В ответ из-за баррикад раздался хриплый, полный ненависти голос:

— Πήγαινε στο διάολο, γιε πόρνης! Ο ΦΥΛΑΚΑΣ ΠΕΘΑΙΝΕΙ ΑΛΛΑ ΔΕΝ ΠΑΡΑΔΙΔΕΤΑΙ!

(Иди к черту, сын потаскухи! ГВАРДИЯ УМИРАЕТ, НО НЕ СДАЕТСЯ!)

Парламентер только пожал плечами. Бойня продолжилась.

20:00.

Конец.

Последний гвардеец упал, пронзенный десятком штыков.

Вестрийцы победили.

Они стояли среди руин, тяжело дыша, утирая пот и кровь с лиц. Поле боя затихало. Только стоны раненых да треск догорающих балок нарушали тишину.

Но Наполеофф ушел.

Он унес с собой Грааль. Артефакт, который в теории мог изменить ход всей истории. До полуночи оставалось четыре часа.

Блюхер и Веллингтон не думали об этом.

Они сидели в уцелевшем доме на окраине разрушенной деревни. Перед ними стояла бутылка пиктландского виски и тарелка с криговским сыром. Их солдаты за окнами таскали трупы — своих и чужих — к братским могилам.

Блюхер поднял бокал. Мутная жидкость плеснулась о стенки.

— Ad victoriam! (За победу!) — сказал он хрипло.

Веллингтон ударил своим бокалом о его:

— Ad victoriam! (За победу!)

Они посмотрели друг на друга. Два старых лиса, переживших этот ад.

— Ave, — сказали оба почти одновременно.

И выпили до дна.

Акт Восьмой: Конец. Конец Эпохи. Конец легенды.

Наполеофф достиг источника.

Он стоял один у древних камней, сжимая в руках Святой Грааль Фелуцинский. Вода из святого источника наполнила чашу. Луна поднялась в зенит. Наступила полночь.

Он выпил до дна.

И получил лишь одно знание.

Знание того, что он всё потерял.

Ни стратегии, ни тайных сил, ни путей к победе — только холодная, кристальная ясность: армия уничтожена, союзники разбиты, империя рухнула. Всё, что он строил двадцать лет, рассыпалось в прах за один день.

Грааль не солгал. Грааль просто показал правду.

Наполеофф пришёл в Лондиниум.

Столица Еуропии встретила его настороженной тишиной. Слухи опередили императора. Здесь уже были Ней и Дюбель — они явились раньше, переметнувшись, выставив себя спасителями нации, а Наполеоффа — тираном, проигравшим войну.

Они настроили Совет республики против императора. А Совет — народ.

На улицах шептались. В окнах захлопывались ставни. Вчерашние сторонники отводили глаза.

Наполеофф встретился с братом.

Тот сидел в углу полупустой комнаты, мрачный, постаревший за эти дни. Самопровозглашенный император Вестрии, беглец, изгнанник — теперь они были в одной лодке.

Груши стоял у окна, сжимая эфес сабли. Верный, как пёс, даже сейчас.

Втроём они думали, что делать дальше.

— Έχουμε δύο φρεγάτες, (У нас есть два фрегата,) — сказал брат глухо. — Και λιγότεροι από δύο χιλιάδες πολεμιστές. Άλλοι τρεις χιλιάδες θα μπορούσαν να ενταχθούν αν τους καλούσαν. Αλλά ο χρόνος τελειώνει. Πρέπει να πλεύσουμε προς τις Βεσπούκιες Πολιτείες, παρόλο που είναι ευρωπαϊκός δορυφόρος. Θα είμαστε ασφαλείς εκεί. (И меньше двух тысяч воинов. Ещё тысячи три могут присоединиться, если позвать. Но время уходит. Надо плыть в Веспучианские Штаты, хоть это и Еуропийский сателлит. Там мы будем в безопасности.)

Груши покачал головой:

— Να τρέξουμε; Τώρα, που ο εχθρός είναι προ των πυλών; Πρέπει να πολεμήσουμε. Ξεσηκώστε τον λαό, μαχαιρώστε τον πισώπλατα ενώ γιορτάζει τη νίκη... (Бежать? Сейчас, когда враг на пороге? Мы должны сражаться. Поднять народ, ударить в спину, пока они празднуют победу...)

Наполеофф слушал молча. Потом поднял руку, останавливая спор.

— Αδερφέ μου, σάλπισε για τη Βεσπούκια. Θα παραδοθώ στους Βεστριανούς. Αν σάλπισω μαζί σου, δεν θα είναι σωστό να πιαστεί ο αυτοκράτορας σαν δειλός. Γι' αυτό σάλπισε, αλλά χωρίς εμένα.

(Брат мой. Плыви в Веспучию. Я же сдамся вестрийцам. Если я поплыву с тобой, то негоже императору быть пойманным как трус. Так что плыви, но без меня.)

Брат смотрел на него долго, пытаясь найти слова. Не нашёл. Только вздохнул, стиснул плечо и вышел.

Через час его фрегат уходил в море, увозя половину метропольной вестрийской казны и надежду на новую жизнь.

Наполеофф отпустил Груши.

— Πήγαινε σπίτι, (Ступай домой,) — сказал он просто. — Έκανες ό,τι μπορούσες. Δεν έχω δικαίωμα να απαιτήσω περισσότερα. (Ты сделал всё, что мог. Больше я не вправе требовать.)

Груши хотел возразить, но встретил взгляд императора — и понял: это не приказ, это прощание.

Он поклонился и ушёл.

Наполеофф отпустил всех, кто не был членом экипажа последнего фрегата. Солдаты, офицеры, слуги — все получили свободу. Война окончена.

Он поднялся на борт и приказал плыть к ближайшему вестрийскому кораблю, блокировавшему порты Еуропии.

Фрегат медленно приблизился к вражескому судну. Наполеофф ступил на палубу.

Капитан вестрийцев — седой, обветренный моряк — встретил его лично. Он поклонился.

— Χαίρομαι που σε βλέπω, Αυτοκράτορα, στο πλοίο του. Αποφάσισες επιτέλους να τερματίσεις τον πόλεμο;

(Рад видеть вас, император, на своём судне. Вы всё же решили окончить войну?)

Наполеофф кивнул.

— Τότε σε παρακαλώ πήγαινε στο Ρούμπουσον. Και εσύ, ως σημαντικός κρατούμενος, θα δειπνήσεις μαζί μου και θα κοιμηθείς στην διπλανή καλύβα.

(Тогда извольте отправиться в Рубусон. А вы, как важный пленный, будете ужинать со мной и спать в соседней каюте.)

— Σας ευχαριστώ για την καλοσύνη σας, καπετάνιε.

(Спасибо за вашу доброту, капитан.)

Наполеофф обернулся к экипажу своего фрегата. Люди стояли молча, сжимая фуражки в руках.

— Είστε ελεύθεροι, κύριοι. Ο πόλεμος τελείωσε.

(Вы свободны, господа. Война окончена.)

Никто не шелохнулся. Потом кто-то выдохнул, кто-то отвернулся, пряча глаза. Фрегат медленно отчалил, увозя свободных людей прочь.

А вестрийский корабль взял курс на Рубусон.

Восемь дней плавания.

Капитан держал слово: император ужинал с ним за одним столом, спал в соседней каюте, гулял по палубе под охраной, но без цепей. Вестрийцы — враги, солдаты, матросы — смотрели на него с любопытством. Кто с ненавистью, кто с уважением, кто с удивлением.

В Рубусоне корабль простоял в порту две недели.

Наполеоффу было запрещено сходить на берег. Он не спорил. Стоял у борта, смотрел на столицу Вестрии, на людей, на шпили соборов — и молчал.

Потом пришёл вердикт.

Остров Святой Елены. Пожизненно.

Он надеялся на изоляцию в Саксии. Или за первой или второй стеной Рубусона. На крайний случай — на какой-нибудь остров в знакомых водах.

Но не этот. Не остров на краю земли, затерянный в океане, куда даже чайки долетают с трудом.

Там он проведёт всю оставшуюся жизнь.

Великий человек, изменивший всю Европу. Всю Еуропию. Может быть, всю историю.

Он умрёт почти один. На далёком острове, под вечный шум волн.

Ветер донесёт его имя до потомков.

Но сам он уже ничего не услышит.

Конец.