Первое военное лето

Глава 1

Гиеди смотрел на подполковника Менкара с такой ненавистью, что обладай хоть один из них способностью к высшей эмпатии, непременно произошло бы смертоубийство. Но среди неэмпатов мысли не убивают, а Менкару все ненавидящие взгляды были похеру, не такой это человек, чтобы о взгляды спотыкаться.

«С-с-сука! – закольцевалось в голове у Гиеди. – Сам ведь резать не будешь, нас посылаешь… с-с-сука!»

1

Какой мудрый человек придумал сделать Эгерр-2 «молодежным» - это пусть Менкар разбирается. Наверняка сама по себе мысль была проста, как вареное яйцо: был до войны молодежный спортивно-досуговый лагерь «Сокол», так логично и после начала войны собирать туда подростков-беженцев, по тем или иным причинам оказавшихся без родителей. Девушек до 20 лет и юношей допризывного возраста. На деле мальчики в лагере редко были старше 16 лет: семнадцатилетних загребали в военные училища (пока отучатся, как раз и призывной возраст подойдет), а шестнадцатилетние в патриотическом порыве «теряли документы», добавляли себе возраста и отправлялись кто в те же училища, а кто, если ростом боги не обидели, так и вовсе прямиком в армию. Девушек старше восемнадцати вербовали во вспомогательные подразделения, а в госпитали и на разные предприятия, откуда рабочих попризывали в армию, так зазывали подростков обоего пола с четырнадцати лет, главное, чтобы физически покрепче были. Впрочем, по теплому летнему времени подростки не так уж и рвались на заводы и фабрики, предпочитая жиденькую кормежку и вольницу пыльным и грязным цехам.

Как-то незаметно оказалось, что опеку над лагерем взяла некая благотворительная организация «Дети Дайса». Как-то невнятно подразумевалось, что детьми Дайса-громовержца оказались как раз вот эти бесприютные подростки, о благе которых и взялась заботиться организация. Несмотря на название, организация позиционировала себя не как религиозное, а как общественное объединение, сектантского духа в ней вроде не было, и когда ОТК спохватилась, «Дети Дайса» уже владели лагерем безраздельно, даже охрану лагеря на свою в конце концов поменяли. Вот бывший охранник-то, да не начальник какой, а рядовой, и заявился в местное управление Министерства охраны короны с бестолковым заявлением: «Вот не пойму, в чем неладность, а неладно в лагере. Не то секта, не то шпионы». Заявлениями бдительных граждан о шпионах управление, само собой, было завалено под завязку, но проверялись все заявления, а тут еще такой повод спихнуть хоть эту заяву не контрразведке, а ОТК: «Что там за шпионская секта? Разберитесь!»

В лагерь с несколькими ящиками печенья послали толковую тетку, у которой очень хорошо получалась роль светской клуши. Клуше показали в лагере все, что клушам-благотворительницам обычно и показывают, но толковая тетка вернулась с круглыми от ужаса глазами: «Ребята, там настоящий гадюшник! Все по учебнику!»

Подростков в лагере оказалось много меньше, чем по спискам. Обработка, скорее всего, ведется в домике медпункта: клуше-благотворительнице показали только крылечко, а внутрь не пустили, сказали – в изоляторе больные, подозрительные на брюшной тиф. На глазок посетительница определила количество обработанных: не менее половины наличного состава. «А видно, что обработанные, - сказала тетка, - необработанные слоняются и глазеют, обработанные ходят целенаправленно и зыркают».

2

Эгерр-2 до войны был обычным летним молодежным лагерем: легкие домики, хороший пляж на озере, много зелени. Еще в мирное время для того, чтобы поумерить исследовательский пыл молодежи в отношении окрестных огородов, лагерь обнесли забором. Серьезным намерениям, впрочем, он не сильно мешал, но какое-то количество легкомысленно настроенных юных голов сдерживал. Большинству-то городских отроков было достаточно крыши над головой, нехитрой кормежки, пляжа и по вечерам незатейливых танцев под аккордеон.

С началом войны почти ничего не изменилось: кормежка разве что стала хуже, вызывая желание поближе познакомиться с ботанической коллекцией огородов, да и способ пополнения контингента лагеря стал совсем другим.

Сайха, как и прочие обитатели лагеря, хорошие дни проводила на пляже, дождливые в домике, рассчитанном на двенадцать человек, где жило уже как минимум тридцать. Как и многим, складной кровати Сайхе уже не досталось, только сенный матрас и тонкое одеяло. Желания завербоваться на работу у нее не возникало: она ждала мать, мама обязательно должна была появиться в Эгерре, поэтому Сайха сходила на станцию, там в эвакуационном пункте стоял большой стеллаж, где в разных ячейках накапливались письма разыскивающих друг друга людей. В ячейке «И» письма для Ибри Сайхи пока не было, Сайха оставила свое, но, кажется, забыла написать, что она в Эгерре-2 - по бестолковости или от волнения. Ничего, через пару недель снова сходит и поточнее напишет, если мама не появлялась.

Подростки, как положено, сбивались в банды ― так легче выжить всегда, а в голодное время особенно. Воровали по мелочи, по мелочи дрались, делили добычу, и даже умудрялись сбегать из лагеря разорять окрестные огороды. Девушки обычно держались от этих банд подальше – мало ли. А вот парочками встречались, хотя более-менее взрослых парней позабирали в армию или военные училища.

Друзей у Сайхи не было, она как-то не замечала попыток окружающих подружиться. Погруженная в себя, она не сразу заметила, что в лагере происходят какие-то странные изменения в настрое. Вдруг вокруг медпункта начали происходить какие-то события, смысла которых она не понимала. Миссия какая-то благотворительная… мелкие подачки, которые, если так поразмыслить, не сильно перевешивали необходимость часа два слушать проповедь – да ну их, пара пряников и бутылочка сока не стоят того, чтобы ради них в солнечный день париться в душной комнате. Кто-то все-таки велся – не столько ради пряников, сколько из-за скуки: хоть какое-то развлечение в огороженном забором пятачке. А потом вдруг любителей проповедей стало больше… и больше… и больше, на проповеди собирались по какому-то сложному графику, для кого-то «из своих» стали проводить какие-то оздоровительные процедуры… надо полагать, жутко полезные, раз все любители проповедей мечтали туда попасть. Потом началось давление: «Как, ты не ходишь на собрания? Разве тебе не нужна помощь?» Вот тогда Сайха насторожилась, и отбрыкивалась от приглашений уже сознательно: нет, помощь ей не нужна и не лезьте в душу! Она ждет маму!

Как ни странно, слова про маму действовали очень хорошо: однажды Сайха стала свидетельницей тому, что одна приобщенная девушка объясняла другой, что Ибри не надо звать на собрание, она ждет маму.

А потом Сайха собралась наконец сходить на станцию и обнаружила, что из лагеря не выпускают. Появилась охрана, и начальница охраны, строгая тощая женщина, которой Сайха толковала про то, что ей надо узнать, нет ли письма от матери, прямо посоветовала ей идти на собрание и все вопросы решать через проповедников.

Вот тогда Сайха испугалась и пошла обратно в домик, внимательно глядя вокруг. Лагерь кишел приобщенными, это было заметно: лица у них были серьезные донельзя, как будто они про себя задачки по тригонометрии решают. А лазы в заборе, которыми пользовались для несанкционированного посещения огородов, оказались заделанными. И пляж, несмотря на хорошую погоду, был почти безлюден. Сайха ничего не поняла, но ей захотелось оказаться подальше от Эгерра-2.

3

Взяли под контроль всех въезжающих-выезжающих в лагерь и заслали парнишку: в действительности двадцати двух лет, но щуплый и тощий, сойдет за малолетку. Обработку и место обработки парень подтвердил, но чтобы избежать обработки, сбегать из лагеря ему пришлось вплавь через озеро: «Дети Дайса» никого из лагеря уже не выпускали. «Малолетка» оценил количество обработанных как минимум в три четверти наличного состава.

Тогда Менкар и начал операцию по захвату лагеря: окружил на рассвете и отдал приказ – брать всех тепленькими, в постелях, а при сопротивлении убивать.

Брать не получилось. Получилось встречать сопротивление и убивать, не встречать сопротивления и брать, а потом – убивать всех, не глядя, есть сопротивление или нет, потому что некоторые из тех, кого брали, вдруг начинали убивать.

«Дети Дайса» почувствовали неладное, в хлипких дачных домиках спали не все, и начались попытки прорыва через оцепления: в разных местах подростки пытались выбраться за забор, а когда им перекрывали путь – чаще всего нападали. Нападали страшно: практически невооруженные мальчишки и девчонки вдруг обретали такую силу и проворство, что в рукопашном бою убивали вооруженных солдат. И в самом лагере было то же. Самое страшное было вот эти серьезные сосредоточенные полудетские лица убийц. А стрелять было запрещено. Только резать. Выстрел был только один: далекий, во внешнем оцеплении. Гиеди тогда выматерился: кто посмел нарушить приказ? Потом оказалось, что это как раз кто-то, впоследствии названный Пистолетчиком, застрелил капрала Мадана и сумел уйти по непролазному болоту.

И только боги знают, сколько было там необработанных мальчиков и девочек, невинных душ, спутанных в горячке с «Детьми Дайса».

4

Когда стемнело, она выкопала пистолет, который держала в тайничке под стенкой домика, чтобы ненароком не украли. Пистолет, к слову, она нашла в кармане отцовской куртки, отец, похоже, забыл его вынуть после встречи с приятелями, когда они под пиво стреляли по консервным банкам. Был в пистолете один-единственный патрон, но и этого было достаточно, все равно стрелять Сайха не собиралась.

За бессонную ночь она обдумала план (и еще больше запугала себя разными домыслами) и перед рассветом, еще в темноте, пошла на пляж и разделась, уложила платье и белье в плотный узел, пистолет внутрь свертка, поверх всего кожаная куртка, как хоть никакая защита от нечаянно попавшей воды.

Пляж тоже огораживал забор, в том числе и воду (за забором купаться запрещалось) но был он из обычной рабицы, и в нем хватало дыр в подводной части. В дальней части огороженного лягушатника было выше головы, но Сайха без проблем добралась до забора и перелезла через него. Плыть с кульком, состоящим в основном из куртки, было неудобно, но Сайха плавала отлично, и боялась только, что охранники ее увидят. Поэтому отплыла подальше и поплыла вдоль берега, ориентируясь на заметно посветлевший край неба.

Когда до ее цели – небольшого мыска, заросшего ивами, осталось всего ничего, Сайха услышала тихий плеск неподалеку. Оглянулась и чуть не закричала: в утреннем тумане на озерной глади появились лодки. Это была часть оцепления, которая должна была охватить пляж, но Сайха успела выскользнуть раньше. В несколько секунд она доплыла до мыска, на четвереньках выползла и воды и рухнула за поваленным трухлявым стволом от усталости, каждое мгновение опасаясь, что кто-то страшный сейчас подойдет и поинтересуется, а что это она тут делает.

Отдохнув и поняв, что никто ее не заметил, она не рискнула одеваться на берегу, чтобы ее не увидели с лодок, и подалась вглубь мыска. Вот тут она и наскочила на капрала Мадана, который, заметим, вовсе не ожидал такого приятного явления: голенькой перепуганной девушки с одеждой в охапке.

- А кто это тут у нас идет? – разулыбался он, разглядывая девушку масляным взглядом и уже предвкушая развлечение.

Перепуганная до полной потери тормозов Сайха разрядила пистолет ему в лицо, недрогнувшими руками сделав так, как весной учил ее папа, и ринулась бежать, не разбирая дороги. Позже выяснилось, что двинула Сайха как раз через непроходимое болото, топи, где вязли лошади и коровы, где человечьих троп не было в принципе. Оно, конечно, к лучшему, потому что в любом другом случае егеря Гиеди ее бы поймали, а так не поймали только потому, что, потыкавшись в трясину так и этак, пришли к выводу, что Пистолетчик утонул.

Вспомнить, как она там пробиралась, Сайха впоследствии так и не смогла. Снилось ей потом многое, даже снилось, как тонет она в студеной вонючей жиже, а вот вспомнить, как она без жердей, не потеряв свертка с одеждой, вдруг оказалась на сухом лужке меж двух мелиорационных канав – этого она вспомнить так и не смогла. Она была в грязи с головы до ног, но узел из куртки был при ней, а в кармане куртки обнаружился и пистолет. От пистолета пахло так, что Сайха снова вспомнила, что случилось с головой капрала Мадана, и снова чуть не побежала без памяти, но сил уже не было вовсе, и она просто сидела и рыдала, размазывая по себе грязь, а потом вдруг проснулась: по-прежнему грязная, голая, да еще и сопливая. Садилось солнце, и надо было что-то с собой делать.

Она помылась в канаве, оделась, закуталась поплотнее в куртку и побрела вперед, туда, где слышались гудки паровозов и шум проходящих поездов. К утру она выбралась к Эгерру-Сортировочному. Там какая-то добрая тетка дала чаю и кусок хлеба, а пару часов спустя, после смены отвела на эвакопункт, ей все равно по дороге было.

И - о чудо! Мама как раз накануне была отправлена в Эгерр-4!

5

Взяли живьем десяток перепуганных (или изображавших испуг, хрен поймешь) девочек и двух мальчиков. Гиеди посмотрел на жалкую кучку пленников (из двух сотен, блядь) и отправился к начальству получать выговор за Мадана и Пистолетчика. Ну и за бестолковое проведение операции, само собой.

За Эгерр он получил золотой портсигар. Не орден же давать за то, что его ребята резали детишек.