Однажды...

Глава 1

Наследник встретил юную Киран на празднике весеннего равноденствия, после своей великой победы над Иными. Молодежь Арраса, Грани, скалистого Мерата и даже кочевники Нагорья в эти дни собирались у излучины Луговой. Там на холмах Заповедной степи, на пригретых солнцем покатых склонах, вырывались из зимнего плена острые язычки нежных первоцветов. Юноши и девушки всю ночь жгли костры из заготовленного с осени хвороста. Киран из клана Ахтара с колыбели была просватана за своего дальнего родича молодого Мавура. Наследник этого не ведал… Иначе он не позволил бы себе любоваться нежным девичьим ликом сквозь языки пламени. Красота Киран в тот год еще далеко не достигла своего расцвета. Не оформилась… Безупречно прекрасны были, пожалуй, только темно-синие, искристые глаза. И она всего лишь на миг дольше положенного задержала свой взгляд на молодом наследнике Арраса. Молодом и прекрасном как ясный день.

Утро равноденствия наследник Арраса и волшебница Киран из рода Ахтара повелителей молний встретили как обрученные. Древний обычай закреплял святость обетов, данных влюбленными в ночь накануне равноденствия у костров Заповедной степи. Киран вышла за наследника Арраса и их брак был счастливым, несмотря на то, что долго оставался бездетным. Время шло, уводя за край бытия отживших, наследник Арраса, похоронив отца, стал владетелем Арраса, не только по праву рождения, но и по праву воина, защитника родных земель. Киран и в браке не оставила своих занятий и в искусстве волшбы достигла невиданного совершенства. Воинское мастерство владетеля вместе с магией, подвластной его жене хранили Аррас от любых врагов, моровых поветрий и стихийных бедствий. Мир и благоденствие воцарились на землях Арраса. До тех самых пор, пока отверженный жених Мавур не предъявил свои права… Нет, не на Киран, на дитя, которое после долгих лет бесплодного брака наконец понесла владычица.

Весть о нападении на заставу у Луговой пришла в столицу Арраса в тот миг, когда у владычицы Киран начались родовые схватки. Владетель должен был оставить жену и возглавил войско.

***

Мои юные и довольно бестолковые родители даже не известили бабушку о грядущем появлении на свет ее первой внучки. Весной, когда беременность матери еще не была заметной, они оба отправились в геологическую партию на Памир и до глубокой осени лазали там по скалам и горным склонам. Тому обстоятельству, что я родилась не в полевом лагере в палатке у костра, а все-таки в родильном доме, я была обязана начальнику партии, который по осени заглянул в отряд, где работали мои будущие мама и папа. Узрев свою аспирантку столь явно на сносях и с ледорубом наперевес, готовую отправляться в очередной маршрут, начальник для начала дал по шее моему будущему отцу, а потом затолкал безрассудную будущую мать в вертолет, на котором он только что прибыл с инспекцией.

Причем фанатичная геологиня так и не выпустила из рук ледоруб, до самой родильной палаты. Персонал родильного дома в ближайшем райцентре мало чем можно было удивить. И они не очень удивились, когда на футбольном поле за оградой их учреждения приземлился вертолет. Санитары быстро сообразили, что к чему и прибежали с носилками еще до того, как перестали вращаться лопасти винтокрылой машины. Роженицу, несмотря на все ее протесты и выкрики: «Я сама!» деликатно, но все же на носилки уложили и бегом доставили в предродовую. Там нянечки, ласково приговаривая «Сама, сама, конечно же сама, все у нас сами и только сами…» отобрали у роженицы ледоруб, освободили ее от иного геологического снаряжения типа ветровки, брюк галифе, свитера из грубой овечьей пряжи, сапог, носков и прочего, наскоро вымыли, поливая из ковшика и отправили в родовую.

Врач тоже не очень удивился тому, что с этой роженицей у него практически не было хлопот. А и чему удивляться, родовая деятельность у пациентки к моменту ее появления пред его ясными очами явно продолжалась уже не первый час. Ему только и оставалось, что выхватить орущую малышку и, продемонстрировав ребенка ошарашенной матери, сказать:

- Поздравляю, у вас девочка. Крик сразу, доношенная, судя по всему совершенно здоровая, вечером принесут кормить.

Но вечером персоналу родильного дома все же пришлось удивляться. Над небольшим городком в памирских предгорьях разразилась небывалая гроза. В роддоме началось форменное светопреставление – роженицы все, как одна принялись стремительно рожать, врачи и медсестры сбивались с ног, носились от одной кричащей в родовых муках женщины к другой.

Мама лежала в палате одна и терпеливо ждала, когда ей принесут ее дочку на первое кормление. А за окнами торжествовала истинная буря. Ветер заглушал все внешние звуки, кроме грохочущего грома. Молнии рассекали клокочущее яростными тучами небо, ливневые струи рвались в окна под порывами неистового ветра. Мама с некоторым недоумением созерцала это представление стихий. Такая гроза поздней осенью? Это вообще реально? Между тем, что особенно сильно удивляло ее, это то, что горизонт, тоненьким зигзагом закатного просвета очерчивал горные хребты. Над горами было тихо. Буря смерчем носилась вокруг городка и только. И вдруг молния запредельно яркой вспышкой ослепила маму. Она на пару секунд потеряла сознание. Молния ударила слишком близко. Вдребезги разлетелось окно в палате и тут же наступила тишина. Позже очевидец произошедшего рассказывал, что молния как раздвоенное копье ударила наискосок по окнам. Одна ветвь угодила в палату, где лежала мама, а вторая в окно палаты с новорожденными…

Опытная нянька с самого начала бури перетаскивала боксики с малышами в коридор, на выставленные там вдоль стены пеленальники. И как раз последней женщина выносила из палаты меня. Выносила меня и тогда за ее спиной брызнуло оконное стекло и полыхнуло синим слепящим светом. Теряя сознание, моя спасительница все же успела выбежать в коридор и умудрилась не уронить орущий истошным воплем фланелевый сверток. Так ее и нашли. Оглушенную, без сознания, на полу, а рядом ревущую белугой новорожденную. Целую и невредимую. Как говорили, своим воплем я тоже спасла няньку. От разряда, который к счастью не напрямую прошел сквозь нее, а только отразился от пола, у женщины случилась остановка сердца. И мой истошный вопль, привлекший к ней внимание медиков, позволил оказать ей помощь все же вовремя. Няньке провели сердечно-легочную реанимацию и, к счастью, вернули к жизни.

Когда меня, заново перепеленав, принесли к маме, спешно переведенной в другую палату, она спросила:

- А это точно моя? Вы не могли перепутать?

Врач, принимавший у мамы роды смертельно обиделся.

- Ну, знаете, милая, у нас бесхозных детишек не бывает! Все подписаны! И кроме прочего, других голубоглазых блондинок здесь у нас давненько не случалось. Все местные – черноглазые брюнеточки.

- Почему же мне все же кажется, что она не моя? – задумчиво прошептала мама.

- Да ее просто отмыли, бестолочь! – рассердилась нянька, которая умудрилась услышать тихий ропот мамы.

Обстоятельства своего появления на свет я узнала, подслушав разговор мамы с подругой. Они чаевничали и разговаривали совершенно свободно, уповая на мой слишком юный возраст. Мне не было и двух лет. Но как ни странно я все поняла и почему-то запомнила. Может быть потому, что слова «Нет, мне тебя все же подменили в роддоме!» - были едва ли не первыми словами, которые я научилась понимать. Так мне было сказано, когда я, купая кота, невзначай выкрасила его синькой. Когда принесла домой с улицы выпавшего из гнезда еще не оперившегося вороненка, «сизого, гладкого и отвратительного», по словам мамы. Когда отрезала садовыми ножницами подол новенького нарядного платья с оборочками, чтобы подвязать отломившуюся от ствола ветку, унизанную спелой черешней. Я соединила тогда разлом, замазала его глиной и туго забинтовала оборкой. И что не переставало меня потом удивлять, ветка прижилась и продолжала плодоносить еще многие годы. Трудно сказать почему, в семье родителей мне жилось немного некомфортно. Но, наверное, все это же не удивительно. Меня подкинули бабушке в шестимесячном возрасте, когда у родителей случилась очередная совместная поездка, кажется, на Алтай.

Младшие сестры отца, тогда еще школьницы, под ненавязчивым доглядом бабушки, по очереди кормили меня из бутылочки, пеленали, выгуливали в парке, купали и учили делать первые шаги и говорить. Они же позже научили меня читать, писать и довольно сносно готовить еще до школы. И может быть потому, что мое воспитание было поручено двум девчонкам, некоторые особенности, выделявшие меня среди сотен тысяч обычных младенцев, никому не бросились в глаза. Тетушек, которые были старше меня самой на семь и десять лет, я полюбила навсегда. И только бабушка была для меня большим авторитетом. Отца я долго называла по имени и общалась как со старшим братом, которого у меня не было. Поняла, что он все же отец, а не брат, когда появился мой собственный младший братишка.

Брата я полюбила бескорыстно и беззаветно, а вот свои чувства к матери я тщательно скрывала. Потому, что у меня не было к ней абсолютно никаких чувств.

Потому что мне тоже казалось, что мы не родня. Что мы с мамой из разных миров.

***

Пока воинство собиралось перед замком владетеля, он, уже в доспехе зашел на женскую половину. Попрощаться перед походом с женой.

- Мавур стоит за всем этим? Он точно с кочевниками? Твои сведения верны, Киран?

- Да, любимый, дар мой спит пока не родилось дитя, но мы с Мавуром одной крови. Я всегда знаю где он. Он с ними. И это его подлая затея. Это его магия. Это он погубил заставу на Луговой. Он обрек души воинов на вечные скитания.

- Он мстит нам с тобой за нашу любовь? Он в праве? Ведь мы с тобой действительно нарушили сговор ваших отцов. Это правда, что колыбельный сговор нерушим?

- Не для нас с тобой. Я не жалею, любимый мой, ни о чем. Плохо только, что его зло прорастет прежде чем я вновь обрету силы. Прежде, чем родится наша дочь.

- Так это дочь?

- Да, мой ненаглядный. Ты должен будешь продержаться только до утра. Утром я смогу послать вам защиту. Послать защиту не жертвуя ребенком.

Войско небывало быстро собралось. Каждый знал свое место, был вооружен и снабжен припасами на время похода. Обоза не было. Не в обычае воинов Арраса возиться с обозами. Каждому отряду конных ли, пеших, был приписан целитель, на случай полученных в битвах ран. И целитель обычно передвигался в хвосте отряда верхом на муле, ведя в поводу еще одного вьючного мула или осла. Поклажа содержала целебные настои, мази, ланцеты, спиртовки и амулеты. А для самых скорбных случаев в отдельном свертке упакованный со всеми возможными предосторожностями таился зловещий мизерикорд.

За один переход войско Арраса вышло к излучине Луговой и опередило головную орду коша. Навели мосты, сначала переправились пехотинцы и, выстроившись во фронт перед степью, заслонили собой переправы. Легкая и тяжелая конница перешла Луговую следом за пехотой и в двумя крыльями замкнула фронт. Справа младший владетель Идрис, единственный сын сестры владетеля Арраса, с прославленными неудержимой лихостью наездниками Грани – порубежного лена в северных землях Арраса. Там, в тени столетних дубрав, террасами, высаженными на плоскогорье Грани, издавна выращивали редкостных каурых скакунов.

Слева от рядов пехоты неспешно развернулась конница южан. Рыцари, в латах и шлемах, кони в броне, и лес копий над ними. Таким копьем тяжеловооруженный всадник как тараном мог разбить даже створ крепостных ворот, что уж говорить о наездниках коша. Прямое столкновение с рыцарской конницей для них равносильно самоубийству.

В центре войска встал со своими мечниками владетель Арраса. Кочевники атаковали почти сразу же. С гиканьем и посвистом, тучей налетели на правый фланг, сшиблись с конниками Грани, попытались поколебать ряды копейщиков пехотинцев, подняли пыль до небес и унеслись в степь. В спины им летели тучи стрел, прицельно поражая отступающих и выбивая их из седел.

- Всем стоять, ряды не нарушать! – выкрикнул владетель и перекличка герольдов разнесла его приказ от фланга до фланга. Все услышали приказ владетеля, только молодой его племянник, Идрис, сделав вид, что не расслышал, сорвал в атаку своих конников. Лихие всадники Грани, летели вслед смятой орде как карающие молнии и поражали бегущих легкими копьями и изогнутыми как серп клинками. Косили мчавшихся рядами и россыпью…

- Стоять! Держать строй! – срывая голос кричал владетель, но всадники Грани не слышали его на свою беду.

Кочевники, лавиной огибая длинный плоский холм, уходили от погони, Идрис повел свою атаку клином прямо через вершину холма. И тогда они встретили смерть. Все разом. Склон холма разверзся, обнажив полыхающее жерло и всадники обрушились в этот дымный клокочущий ад. Проклятые кочевники подрыли его с другой стороны и развели в недрах холма торфяные тлеющие до времени огнища. В тумане, который стлался над степью дым от тлеющих торфяников виден не был, а ветер от излучины Луговой относил запах дыма от войск Арраса и Грани. Владетель скрипнул зубами и снова повторил свой приказ:

- Стоять на местах, ждать атаки, усилить правый фланг!

Бессмысленная, глупая потеря. Мальчишка… Погубил и себя и своих земляков.

Кочевники еще не раз и не два наскакивали на сомкнутые ряды рати аррасцев. Несли потери от стрел и копий, уносились прочь на лошадях, хрипящих от натуги. Им прицельно били вслед лучники, и никто больше не нарушал строй.

В полдень перед войском аррасцев выехал в сопровождении немногих всадников сам каган. Для переговоров.

- Мы хотим только твою степь и твою воду, Аррас. Нам не нужны твои сады, поля, города и женщины. Пока не нужны. Но если ты ответишь отказом, Аррас, мы возьмем все. Мы возьмем ваши дома и ваших детей продадим в рабство. Мы возьмем ваших женщин, убьем стариков, надругаемся над матерями. Мы придем в каждый ваш дом, Аррас. Нас много, нас тьмы и тьмы. И мы придем!

- Стоять! Держать ряды, копья наперевес, усилить фланги!

- Тогда смотри, Аррас!

Каган широким жестом от плеча выбросил указующую руку. Всадники расступились и аррасцы увидели скрученного арканом Идриса. Кровь и пыль покрывали его златотканые одежды. Сорванные с пленника кольчуга и шлем уже красовались на кочевнике, сжимающем аркан. Каурый жеребец вынесший своего всадника из огненной бездны, рвал узду из рук врагов, пытавшихся его стреножить и стонал как человек.

Каган продолжил свою глумливую речь:

- Так обменяй племянника на свою степь и эту реку, Аррас! Или мы передадим его тебе по частям. Даром!

- Охотники от Грани! Пли! – в предсмертном крике приказал Идрис и, прежде чем владетель успел их остановить, охотники выполнили приказ своего господина.

Каган едва ушел от стрел, позорно пригибаясь к гриве коня, остальные кочевники бились в агонии, осыпанные тяжелыми стрелами из дальнобойных сильных луков охотников от Грани. Идрис, пошатнувшись, рухнул в вытоптанную лошадьми траву. Одна единственная стрела поразила его в незащищенное кольчугой сердце. Достойная смерть для младшего владетеля, заведшего свое войско в огненную ловушку.

Каурый жеребец Идриса вырвавшись из рук арканивших его кочевников подошел к своему поверженному всаднику и опустил голову над его телом. Конь казалось прощался со своим юным наездником. Скорбный звук походного рога прокатился над волнами Луговой. Так оплакивает гибель последнего в роду его герольд. Род владетелей Грани пресекся.

- Стоять… держать ряды… фланги, готовьтесь к атаке.

И она началась. Настоящая, не обманная атака коша. Их тьмы и тьмы, вспомнил слова кагана каждый из аррасцев. Тяжелая конница слева развернулась клином и сшиблась с кочевниками, налетавшими волна за волной. Искаженные страхом лица нападавших, свидетельствовали о том, что в смертельную для них атаку их гонит чужая воля. Злая воля. Сверхъестественная воля мага. И владетель Арраса знал истинное имя этого мага. Знал, но не мог призвать мага именем его. Заклинание в устах человека, не владеющего даром, набор бессмысленных звуков. Он помнил слова жены о том, что ему с войском нужно продержаться до утра и не пустить врагов за Луговую.

***

Обезумившие, стонущие от смертного ужаса воины коша как черные волны накатывались на несокрушимые ряды закованных в сталь рыцарей-южан. Южане наступали медленно, плотным клином, понимая, что в едином строю их спасение. Клин тяжелым тараном рассекал конницу кочевников. Пехотинцы, выстроившись по бокам от клина в две фаланги, ощетинились сотнями копий и не позволяли кочевникам зайти рыцарям в тыл. Охотники от Грани меткими стрелами беспощадно прореживали ряды упорно наступавшей орды. Владетелю Арраса, чьи мечники еще не вступали в битву, уже казалось, что вот-вот эта чудовищная мельница латников и фаланги пехоты с длинными копьями наперевес перемелет легкую конницу кочевников. И тогда Аррас будет спасен.

Но кочевникам удалось ценой сотен и сотен жертв, прорубить бреши в рядах несокрушимого терзающего их клина. И внезапно картина боя переменилась. Клин распался, рыцари поначалу сражались отдельными группами, заняв круговую оборону… Затем новая волна кочевников нахлынув, обрушилась на остатки рыцарской конницы, смела ее, а затем и пехотинцев опрокинула в воды Луговой. Река вскипела, и кровавая пена выплеснулась из берегов.

Мечники сомкнулись в кольцо вокруг своего повелителя. Только мечники властителя Арраса и стрелки северного лена оставались еще в строю. Но у охотников Грани больше не осталось в колчанах их дальнобойных стрел. А мечи … Что же, мечи еще не побывали в деле. Ну, а последнее слово скажут мизерекорды целителей. Судя по всему, до рассвета изо всех аррасцев в битве доживут только они.

***

День, когда мама случайно обнаружила одну из моих способностей, я запомнила навсегда. Наверное, потому, что на мамином лице так отчетливо проявились в тот момент сначала недоумение, потом ужас, а потом и отвращение. Тем утром мама порезала руку. Она перемывала стеклянную посуду из серванта и один из бокалов отчего-то раскололся в ее ладони. Мама вскрикнула, отдернула руку и оглянулась на меня. Я сидела за своим детским столиком и активно воевала с молочными пенками в бокале. Их все до единой необходимо было выплюнуть на блюдце.

- Дай! – требовательно распорядилась я.

Прекрасно помню, что было солнечно и тихо. За окном кухни шелестят ветви цветущей черешни, тепло и окна распахнуты.

- Дай! Дай мне! – требовала я и тянулась к маминой пораненной ладони.

- Да погоди ты! Мне нужен бинт и перекись, подожди!

- Дай, мама!

Я бросила свою войну с пенками и спрыгнув с еще высокого для меня стула вцепилась маме в руку. Я накрыла ладошкой рану, из которой толчками била кровь и стала думать, что это надо исправить. Что нужно вернуть все как было.

- Погоди, Маринка, ты измажешься!

Я чувствовала мамину боль и ощущала, что сама боль ее не так заботит, как что-то иное. Мама боялась меня напугать видом крови. Я сильно зажмурилась и еще раз усиленно пожелала исправить непорядок с маминой ладонью. Мне удалось. Кровь остановилась, края раны слиплись, и как-то плавно перетекли один в другой. Рана исчезла.

- Ну, Маринка, чего ты вцепилась! Вампиреныш просто какой-то растет.

Потом мама поднесла руку к водяной струе все это время бившей из крана в раковину, смыла с ладони кровь и замерла. И пока вода уносила прочь все свидетельства произошедшей неприятности: брызги крови на дне раковины и на осколках бокала, мама смотрела на свою руку и не верила глазам.

Потом она обернулась ко мне и прошептала:

- Маринка… как… как ты сделала это?

Ужас плескался в ее глазах, тогда я и сама испугалась и снова схватив мать за руку, скоренько исправила и это.

«Пусть все будет как было, пусть она забудет, пусть не запоминает». И это мое желание сбылось. Но прежде я успела заметить, как кривятся мамины губы… И она почти успела вырваться. А еще я засекла, что она хотела меня отшвырнуть. Хотела отшвырнуть трехлетнюю дочь. Я уже и прежде, на детской площадке улавливала импульс предстоящих задуманных действий своих сверстников. Только тогда я еще не знала, что это называется импульс.

Наверное, я так испугалась невольного импульса мамы, что слишком сильно пожелала, чтобы она забыла о моем внезапно проявившемся даре. Она и забыла. Зато я запомнила тот ласковый майский день на всю жизнь.

- Маринка, ну почему ты так не любишь пенки? Придется тебе процеживать молоко, пока ты не превратилась в верблюжонка.

Потом мама посетовала, что у нее нестерпимо разболелась голова и она, пожалуй, пойдет приляжет подремать. Дремала мама до позднего вечера. А я собирала осколки… Нет, не разбитого бокала. Осколки своего мира. Без слов, которых мне тогда еще не хватало для понимания, я соединила их. «Мне нельзя так делать. Люди пугаются. Они – люди. А я? Я…» Осознание того, что я – это я, а вокруг не я. Вокруг все – не я. Вокруг все... Все - есть сейчас и здесь. А в середине этого всего есть я. Я успокоилась. Мне надолго хватило этой аксиомы. Гораздо позже я задала себе вопрос, а почему я? И зачем я здесь? Гораздо позже.

***

«Судя по всему, до рассвета изо всех аррасцев доживут только целители,» - успел подумать владетель Арраса, извлекая широкий и тяжелый меч из ножен на поясе. Гвардия плотнее сомкнула кольцо. Внезапно атака коша остановилась. По обе стороны арассцев, занимавших излучину Луговой, попирая трупы врагов и соратников с равным безразличием, застыли кочевники. Они сидели в седлах склонив головы, опустив бессильно руки. Их кони словно тоже спали, понурив головы к кровавому месиву у своих копыт…

Над степью всплыла багровая луна. Туманное марево, стелилось по земле, укрывая всех павших холодной пеленой. И тогда, по вытоптанной истерзанной битвой степи, как по гладкому яшмовому полу тронного зала навстречу взглядам аррасцев вышел тот, кто все это начал.

Высокий, широкоплчий, неестественно тонкий в талии, с огненногривой густой шевелюрой. Он, знаток дворцового этикета, лучший танцор бальных залов, лучший мечник трех держав, волхв, маг, чародей и целитель. Он, его побежденный соперник в любви. Он, названный, сговоренный, обманутый жених его любимой. Его Киран. Владетель Арраса помнил, как выглядит соперник. И теперь, когда луна освещала мага только со спины, обрисовывая над туманным маревом черный силуэт, владетелю не нужен был свет, чтобы увидеть лицо врага до мельчайшей черточки.

Зеленые пронизывающие глаза, кривящиеся в вечной усмешке губы, высокий лоб и вихри золотых кудрей россыпью до плеч.

- Ты хорошо меня помнишь, владетель Арраса, тот, чье истинное имя сокрыто ото всех. Я не ведаю его. И нет моей власти над твоей душой. И ты защищен амулетами Киран. А вот твои люди –нет. Твои люди. Остатки жалкого войска без магов. И твои люди, чьи дома ты пришел сюда защищать. Ты взял мое. Ты посмел ее отнять у меня. Она, единственное, что было мне нужно. Ты забрал… Что ж… Теперь мой черед. Теперь заберу я. Заберу все. Но и тогда мы не будем квиты.

***

Гораздо позже я задала себе вопрос, а почему я? И зачем я здесь? Гораздо позже.

Мой дар рос вместе со мной. Я не испытывала трудностей ни с учебой, ни с поисками самой себя, ни в строительстве отношений со сверстниками или взрослыми. Годам к тринадцати я читала людей как стеклянных. Я безусловно видела мотивы их действий, импульсы и побуждения, их боль, их злобу, их слабость и силу. Уверенность в том, что я не среди своих, что я другая, удерживала меня от срыва в безумие. Нет, я не сумасшедшая. Я просто другая. И может быть, когда-нибудь, я встречу других таких, как я. Людей моего вида.

Окончив школу с золотой медалью, семнадцати лет от роду я поступила в Ленинградский университет, чтобы получить специальность археолога. Не сказать, чтобы я так уж прониклась любовью к археологии, но полевые сезоны у них были гораздо более комфортными, чем у геологов. А дорога… Что ж, экспедиционная дорога одна на всех.

И если кому на этой дороге и уготованы трудности, опасности и разочарования, то это кому угодно, только не мне. За четыре года учебы в университете, я объездила с практикой полстраны. Но особенной любовью и приязнью пользовались у меня раскопки в причерноморских греческих колониях. Горгиппия, Херсонес, Ольвия… Именно по дороге в Ольвию мне встретился парень, которому удалось слегка поколебать мое безмятежное душевное спокойствие. Золотоволосый и синеглазый загорелый красавец, всем взял, что называется - девичья сухота. Из Питера в Причерноморье путь не близок, особенно если ехать на машине. На ночь мы останавливались, доставали раскладушки и спальники, готовили горячий ужин у костра. Тогда мы устроили привал где-то в Белоруссии.

Волглый лес. Подернутое ряской болотце, мох, брусника и, конечно, грибы. Я сразу объявила, что в грибах ничего не понимаю и буду их только чистить. И верно, в грибах я ничего не понимала. Он, скорее всего, тоже. Поэтому мы с ним намывали грибы, собранные знатоками, в большом эмалированном ведре. И иногда ловили в воде не шляпки подосиновиков, белых и шампиньонов, а пальцы друг друга. И в том мшистом белорусском лесу, мне стало казаться, впервые в жизни стало казаться, что я не изгой в этом мире. Что есть в нем человек моей крови. Я запретила себе его читать. Он остался для меня заповедным.

Ничем существенным это не обернулось. Так и осталось одним легким как дымка чувством, то ли воспоминанием, то ли грезой. Но на следующий год я в Ольвию не поехала. Почему-то не захотелось. А тут кстати моя однокурсница славистка сначала выскочила замуж, а потом еще и стремительно забеременела, и мучаясь ранним токсикозом, упросила меня поехать вместо нее в Полтаву с Днепровским левобережным отрядом. Она очень переживала, что подводит своего научного руководителя, оставляя отряд без чертежницы. Я и поехала. Тем более, что мой научный руководитель воспринял эту новость с явным облегчением.

***

Я родилась в грозовую ночь. Гроза кружила над башнями замка моего отца. Гроза полыхала на границе у Заповедной степи. Войска аррасцев едва не потерпели поражение в ту ночь. Против отца выступил могучий противник. Сверхъестественно сильный противник. Маг, волхв, целитель и… И разрушитель. Он пришел, чтобы разрушить наш мир. Аединственная, кто могла ему противостоять на равных, провела ту ночь в своих схватках. Мама. Мама, владычица Киран. Великая ведающая, владеющая тайными знаниями и силой. Я не унаследовала ее дар. Отец принимал мое убожество как должное и ни на минуту не переставал любить меня. А вот мама не смирилась. Она и ее ученица Хема, воспитывали меня, учили многим тайным искусствам. Правда, когда исполнилось шестнадцать, мама, отчаявшись, окончательно отступилась от меня. И меня дальше учила только Хема. Не знаю почему, но моя единственная теперь наставница отменила все прежние занятия и принялась учить меня неведомому языку, но котором не говорил никто из обитателей нашего мира. А по вечерам Хема рассказывала мне удивительные истории о каком-то далеком-далеком мире. Самым интересным было то, что это был мир без магии. Там бы никому и в голову не пришло презирать меня за то, что я лишена дара. В том мире все были его лишены. Постепенно я выучила и язык, и историю, обычаи и нравы обитателей того, выдуманного Хемой мира. Я-то считала, что она так исцеляет мою боль. Скорбь моей души. И тоску по материнской любви. Но все оказалось не так просто.

Безлунная полночь и шелест миткалевого полога… В глубине спальни тусклый отблеск зеркала. Светильник у изголовья на высоком поддоне. Пять литров серебра. Дикий пардус вставший на дыбы. Изогнутый в кольцо хвост и когтистые лапы – опора. Изогнутое в неистовом спазме гибкое туловище, распростертые вперед передние лапы, выпущенные когти, голова откинута назад из распахнутой в грозном рыке пасти высовывается трепещущий язык. Он-то и служит носиком масляного светильника, и когда к фитилю подносят пламя, скульптура превращается в ночник. Просто светильник у изголовья. Не более того. В детстве мне очень нравилось играть с серебряным «тигром». Я все время старалась укротить его. Распрямить, разогнуть, поставить на все четыре лапы… Превратить злого зверя в ласковую домашнюю кошку, которая прыгает тебе в постель перед сном, тычется влажным носиком в ладонь, мурлычит, просит приласкать ее. Ну, а потом, укладывается, свернувшись в кольцо рядом и, пока ты медленно уплываешь в страну сонных грез, нежный, едва слышный звук, издаваемый ее трепещущим горлышком, сопровождает тебя по радужной дороге. В сон.

Помнится, отец, едва заметно, скосив полуприкрытые тяжелыми веками глаза, и спрятав под усами усмешку, следил за моими попытками разобраться с его серебряным тигром. Прежде светильник стоял у изножия его высоко вознесенного трона. Тигр стоял справа. Слева изгибался и бил крыльями серебряный дракон. И пламя, бившее из его распахнутой клыкастой пасти, было как раз уместно. Дракон, изрыгающий огонь, это нормально. Но не пардус! И первое, что я делала, подобравшись к трону, это опрокидывала «тигра». По счастью, слугам удалось в первый раз выхватить меня из разлипшегося по яшмовому полу ароматическому маслу, по которому плясали языки пламени. Больше тигра маслом не заправляли, и светильник справа от трона не зажигали. Оставляли бедного зверя мне для забав.

Если бы не отец и его сестры, я бы никогда не знала, что детей обычно любят. Любят, ласкают, балуют и прощают им шалости. Я бы считала, что встречать ребенка суровым взором, на его просьбы отвечать либо кивком головы, либо отрицательным жестом, отстраняя ладонью – это норма. Я бы была уверена, что, ударившись, упав, поранившись, можно услышать только одно: «Сама виновата!». Я бы считала, что жаловаться на обиды от сверстников глупо, потому что услышишь в ответ только одно: «Дай сдачи!» Да, я бы считала, что это нормально. На половине матери, меня всегда ждали обязанности, труды и испытания. Нестерпимое порой ученье. Суровость, холодность и красота. Да неземная красота. Красота лица матери, красота ее холодных рук, красота ее нарядов, украшений, убранства комнат. Высокие потолки с изысканными росписями, сады и пруды, ручьи, над которыми изгибались хрустальные мосты. Красота чар и волшебства. Небывалая красота. Нестареющая, холодная, безмерная и бессмертная. Меня воспитывали на половине матери. У отца я бывала только изредка. Как желанная гостья. Гостья, которой позволено все.

Которой позволено все. До поры совершеннолетия. До той поры, когда ее выдают замуж. И как оказалось выдают по давнему сговору. Она обещанная с колыбели невеста. И выбрать мужа ей не позволено. А в остальном полная свобода выбора. Свадебного наряда. Приданного. Преданных слуг. Мечников. Скакунов. Охотничьих свор. Быстроходных кораблей. Заморских птиц в золотых клетках. Серебряных «тигров»…. Полцарства! На выбор принцессы – любая из половин! Невиданная щедрость. Небывалая. Сказочная. И вот она – последняя ночь в родной спальне. И серебряный пардус у изголовья теперь используется по прямому назначению. Это всего лишь светильник. Но как же мне хочется оживить его. Оживить грозного яростного зверя. Чтобы завтра утром он прыгнул на грудь того, кто войдет в мою спальню за мной. За своей законной добычей. Чтобы тяжелые серебряные когти впились в шелка и парчу. Растерзали их в клочья… Чтобы рубиновой кровью забрызган был полог из тонкого миткаля. И чтобы навсегда застыла на его губах глумливая самодовольная усмешка.

Я не сразу смирилась с предстоящим. Я даже закричала на отца. Как он смеет! Я не рабыня. Но отец мягко объяснил мне почему я должна буду исполнить его волю. Потому, что мое рождение стоило тысячам людей жизни. И это были жизни моих соотечественников и, в общем-то неповинных в сотворенном ими зле соседей кочевников. В той давней битве на Луговой отца и остатки его войска спасли прянувшие в тыл кочевникам горцы. И многие из них отдали свои жизни прежде чем шаманам удалось одолеть мага, двинувшего орду на Аррас. Им удалось. А сыну князя горной страны мой отец пообещал тогда на радостях в невесты свою дочь. Меня. Моему жениху, тогда как раз сравнялось три года. Возраст, когда горцы впервые сажают мальчиков верхом на своих тонконогих игривых скакунов. Итак, мой будущий муж, как участник битвы на Луговой, хоть он и сидел в седле своего отца, и как один из тех, кто принес Аррасу победу, получит в награду принцессу. И ее приданное. Но пусть и не мечтает разживиться! Мое право отвергнуть приданное. Я возьму с собой только Хему.

***

Нас высадили у базы. Ее роль на этот раз исполняла старая школа. Глинобитное одноэтажное здание, построенное еще, наверное, во времена украинского просветителя Григория Сковороды. Парни быстро сбросили из кузова часть инвентаря, предназначенного для отряда, натаскали воды из колодца, заполнив огромные алюминиевые фляги, пронесли в «кухню» вьючники с продуктами и уехали. Отряд уезжал на неделю в разведку. Меня и одного из студентов оставили на базе. Я стояла на ветхом крыльце, вслушивалась в удаляющийся звук мотора нашего экспедиционного грузовика и пыталась не думать. «Тиха украинская ночь. Прозрачно небо. Звёзды блещут. Своей дремоты превозмочь Не хочет воздух». Все по классику. Только нет тополей и ночь абсолютно безлунная. Спящий хутор, звезды размером с полтинник. Царский полтинник, если что. И такая нереальная тишина… Никогда в жизни мне еще не случалось слышать такую сказочную тишину.

- Ну, что, подруга? Спать как собираешься? Со мной, или с мышами?

Я содрогнулась от накатившего отвращения и, не глядя, на звук его речи, двинула сведенной в нужный жест ладонью куда пришлось. Пришлось по шее. Я всегда обычно так начинаю. Шея немеет, противник на некоторое время лишается дара слова, а заодно получает время на осознание и понимание. Осознает он и понимает обычно с первого раза, что шутки со мной плохи, учили меня рукопашной, видимо, профессионалы, и что если он не одумается впредь, то ему будет нанесен гораздо более существенный ущерб. Вплоть до непоправимого.

- Принцесса-недотрога! Шуток не понимаешь, придурошная! – прохрипел мой «сожитель» и потирая шею втянулся вглубь старого здания. Как червяк в червоточину.

Однако быстро он очухался, следовало врезать резче. Что меня неизменно удивляло, это противоестественное упорство некоторых мужиков в их стремлении вопреки всему добиться от меня каких-то сексуальных благ. При том, что никому и никогда я никаких авансов не раздавала. Адекватные с первого взгляда понимали, что со мной им не светит, и ограничивались приятельскими подшучиваниями, обзывая меня мисс «Руки прочь!», принцесса-несмеяна или девушка «Никогда». Но отдельные особи мужеска полу, особо тупые и непробиваемые, намеков не понимали…

В идеале можно применить бесконтактный прием. Но с этим кретином мне еще месяц работать. А бесконтактный удар обычно запоминают и вашу способность к такому бою в тайне не держат. Еще только не хватало мне среди своих прослыть девицей с особыми способностями. Да что там говорить… исключительными способностями. Именно эти способности делали мою жизнь в больших городах невыносимой. Именно из-за своих нестандартных талантов я выбрала профессию, обязывающую людей по полгода проводить в поле. В чистом поле…

В чистом поле редко встречались мерзости мегаполисов. Мне совсем не удавалось отстраняться от них в городах. Насильники… Я вычисляла их на расстоянии. И когда эти твари выползали из своих нор на охоту, я в свою очередь, открывала охоту на них самих. Последний случай на Обводном канале едва не стоил мне разоблачения. Гаденыш уже успел напасть на свою жертву, а она успела закричать. Я бесконтактно отбросила мерзавца от девчушки в темную подворотню и блокировала тварь приемом «зеркало». Все то, что он вожделея намеревался сделать с девчонкой, ее страх и боль, блок мгновенно вбросил в него самого. Я стоял над мерзавцем, и распахнутыми ладонями держала блок, а многочисленные вероятные свидетели с топотом сбегались к месту действия на нестерпимый девчачий визг. Если бы не искрящиеся белым огнем всполохи блока, свидетелям происшествия нечему было бы удивляться. Но блок полыхал над моими ладонями, а я не могла его снять, пока мерзавец не был полностью обезврежен. Я тогда едва успела погасить свет. Набежавшие доброхоты ничего не заметили, но девочка видела все. Я шепнула ей: «Забудь, обещай, что забудешь» и она кивнула. Я могла бы закрыть ей это воспоминание, но без вреда для внутреннего мира объекта воздействия это сделать невозможно.

Люди устроены просто. Поранившись и не обработав рану, могут подхватить заражение, столбняк, да хоть бы и гнойное воспаление. Если же ментальным вмешательством пробить их невидимую оболочку, так называемую ауру, в эту рану набьется столько паразитирующей вокруг них мерзости, что человек может полностью утратить себя. И потеря рассудка в данном случае, это далеко не самое печальное последствие.

Воспоминания тревожили и не хотели оставлять меня. И тогда я просто спустилась с ветхого крыльца и отправилась в ночные луга у порога.

Ночь распахнулась передо мной, звуки, краски, ароматы, отблески звезд, плеск воды. Речка! Я пошла к ней на зов, по разнотравью не скошенного луга. Она пряталась в зарослях ольхи и лещины. Местами петляя и обходя препятствия, местами разливаясь в неглубокие заводи. Речка текла медленно, сонно, еле слышно. Большая часть хутора стояла на ее высоком бережке, наша школа и пара дворов на увале среди заливных лугов. За увалом, луга скатывались ковром к роскошной дубраве. Я шла вверх по течению по колено в туманном мареве пока не набрела на мостки.

Прекрасно! Теперь, пока хуторяне спят и меня никто здесь не увидит, можно смыть напряжение вместе с дорожной пылью. В самом глубоком месте вода доходила мне до пояса. Но я все же улеглась на воду и, придерживаясь одной рукой за край мостков, замерла. Медленное течение слегка сносило меня, но я почти без усилий подтягивалась и продолжала наслаждаться прохладными и чистыми струями луговой безымянной речушки. Ночное купание освежило меня не бывало, добрая речка наполнила свежестью и новыми силами.

Я встала, утопив ступни по щиколотку в песчаном русле речушки. Шелковистые водоросли от берега протянули к моим ногам длинные косы. Звезды плескались в волнах милой речки и туманное марево над лугом и хутором укрывало меня и мою наготу от всего мира. И тут луговая речка внезапно вздыбилась и преградила мне путь. Встала передо мной льдистым зеркалом. Что это? Мое отражение на гладкой малахитовой струящейся поверхности неожиданно ответило мне на невысказанный вопрос.

- Я не ты! Я не отражение! Я наследная принцесса Арраса. Вернее, это ты по крови наследная принцесса.

- Ага, - ответила я своему сбесившемуся отражению, - Ну конечно, ты еще скажи, что мне полагается принц и полцарства в приданное.

- Как ты узнала! Ах, ну да… ты-то магичка.

- Я магичка?

- Да, бестолковая! Нам нельзя медлить! Мать, то есть владычица Киран, опять нарушит колыбельный сговор. А это всегда кончается кровью. Это ты обещана в жены, а не я! Она, едва родив меня, решила упрятать в ином пространстве. Ее кузен нашел бы свою кровь, куда бы мать меня не спрятала. Ой, то есть твоя мать. Тебя она спрятала. Тебя она отправила в мой мир. А меня перетащила в свой.

- Стоп! Молнии!

- Да, молнии. Твоей матери, нет моей матери покинули тебя, а меня забрали в Аррас! Хема ей помогала, она мне все и рассказала. Нам нельзя медлить. Меняемся быстро.

Я принялась хохотать, едва выговаривая сквозь стоны:

- Меня ей подменили в роддоме! Ой, силы небесные, она всю мою жизнь была права!

- Да прекрати же! Нам нужно срочно все восстановить! Как было!

- Слушай, принцесса, мне вообще-то даже прикольно побывать у вас в Аррасе. Но что-ты-то будешь делать здесь? В моем мире? С моими родными и близкими?

- Да это мой мир, глупая! И это мои родные и близкие. И я все про них знаю. Хема вела хронику и все мне рассказывала! Ну! Мигом! Вон он уже на пороге. Сейчас отворит дверь в мою, то есть твою спальню.

Я слегка прищурилась и вглядевшись в глубину магического портала и увидела свадебный наряд на постели под роскошным пологом. Невесте только и оставалось облачиться и распахнуть дверь.

- Как он хоть выглядит?

Девушка с моим лицом развернула шелковый свиток с портретом принца. Я зажмурилась, чтобы не брызнули внезапные слезы. Он! Моя несбывшаяся греза. Несчитанный Ольвийский попутчик.

- А языку тебя научит Хема! Ты вообще зла на весь свет и можешь долго не разговаривать.

- Идет! Меняемся!

Я шагнула в портал, а моя визави сделала то же самое.

Принцесса Арраса, оставшаяся для меня безымянной, вступила в мой мир ради своего права на свободу выбора. Я же вторглась в ее мир, прекрасно понимая, что мое вторжение очень многим здесь никакого выбора не оставит…