Неумёха по святости

Глава 1

Не лай, не чисти, а ваяй…

Dinocrates of Rhodes

Тело людоволка напряглось, оскалилось погасшими глазницами и безвольно рухнуло оземь. Лёший тряхнул тонкой орясиной, словно смахивая кровь с благородного клинка, и элегантным движением вогнал ее в деревянные ножны, хитро закрепленные на правом боку. Уже целую неделю он тренировался ломить вражину левой рукой и вот сегодня, наконец-то, сумел обойтись без своего лесного ведовста, которым несколько ночей подряд приходилось оглушать эту образину. Тринадцатую за последнее время. Он гордо огляделся – как и полагается настоящему дневному хозяину леса – а не ночному вору, один из которых развоплощался прямо у него на глазах.

Восход разгорался, будто дурной сон прогоняя воспоминания о ночной погоне за людоволком, оклемавшимся раньше времени и безумно нарезавшим круги в свете полной луны, что раскрасила все вокруг – и даже самого Лёшего – зеленоватым призрачным серебром.

Издали донесся волчий вой. Не горестный и не торжествующий – обычный вой волка, который добрался, наконец, до дневной лежки. Все-таки выбрался шальной. Не успел его тяпнуть последний хворый.

Волки начали его беспокоить еще год назад. Низкий поклон и знаменья благие селу живому Уголье. Это же надо было додуматься: в буреломе у старого камня, который огибала волчья тропа, закопать останки нежити своей безголовой! Да еще в тот самый момент, когда Лёший в очередной раз увлекся гончарным ремеслом, отыскав, наконец, ту алмазную глину!

Через неделю он, конечно, непотребство это выжег ртутью – знать, вещь понадежнее серебра. Но было поздно. И месяца не прошло, как сразу два матерых волка начали истошно лаять на своих. Лёший шуганул их из стаи, списав все на обыкновенное старческое бешенство. И уже на следующий день чуть не стал героем детских побасенок про диких людей с перьями в волосах. Один из матерых обернулся самым настоящим, с цепи сорвавшимся людоволком, забрался под корявую сосну, которую Лёший давно облюбовал для ночевок, и стоило тому спрыгнуть на землю, набросился на него, будто смерть черная. На счастье Лёшего смерть оказалась мимолетной. Людоволк только переметнулся, а потому новым телом управляться черт его еще не надоумил. Ну и берез в округе не было ни одной. Так что приложил он его крепким словом – таким, что у чеботаря бы уши зарделись как у девицы. Святые молитвы или священные руны здесь не сработали бы, да и не знал он никогда ни тех, ни других, и не за эти знания книжные его в граничники взяли. Переломил людоволку хребет, окатил для верности последними каплями ртути из баклажки заветной, да и пошел к ручью близтекучему и лег в него думу думать. Уж понятное дело – не про излишний греческий пафос в балладах, что прославляют полоцкого князя Василия, не про те три короба с речами людей простых, будто в монастыре писанными, да и не про, мать-березу его, окаянного ослушника, из-за которого эти короба пришлось тогда перепрятывать. А про дуб заветный, из которого он Рычану новый посох смастерил. Силы, понятно, в остатнем комеле почитай, что и нет, но на любого людоволка хватит. А он ведь давно хотел научиться махать мечом – еще больше, чем с живой глиной развлекаться – вот и пообучается!

Пообучение, надо признать, затянулось. Второй лютый оказался хитрее – собрал в стаю последних шесть сельских псин, сбежавших в чащу, – и пока Лёший пытался выловить их по одной да обереги выставлял вокруг села – успел, зараза, покусать двух молодых волков. Пришлось по зимнему снегу переселять стаю на север – подальше от села, куда так стремились лютоволки, да не могли пробить защиту заговоренную. К концу весны он уже и всех бешеных псин извел, и второго лютого, и новые хворые волки, наконец, перестали появляться. И все равно чуть беда не случилась. За каким рожном эта Маня по прозвищу Прялка поперлась в самую глухую чащобу вместо того, чтобы с другими девицами дома у печки вышиванием заниматься – даже домовой из избы ее угольной толком разъяснить потом не смог. То ли Рычана искала, то ли рын-траву для зелья приворотного. Знамо дело, ничего не нашла, пригорюнилась и решила поснедать на приглянувшейся полянке. Посередь березовой рощи! Вот тут людоволк к ней и заявился. И стал бы обед Мани-Прялки для нее последним в жизни, если бы Лёший не услыхал случайно ее радостных возгласов да приторного щенячьего поскуливания. Людоволку ведь для того, чтоб переметнуться окончательно – и стать самым страшным существом в явном мире – обязательно человек нужен. Его душевные силы он использует, потому так и рвется к людям. А как становится он тем, что черным ведовством предопределено, так свидетеля ненужного перерождения своего и убивает. Голыми человеческими руками.

Лёший выдохнул, щурясь на солнце. Наполовину расплавленная печень напомнила о себе глухой болью. Но уж если бы пришлось выбирать – он бы выбрал ее, а не замерзшее сердце. И людей, и нелюдей не хуже чувствуешь, да еще и со ртутью работать можешь. Хоть и приходится каждый день в ручьях отлеживаться да горькую настойку степной полынь-травы глотать. Кстати, о настойке. Где он сам себя носит?

– Да здесь я, здесь, – раздался сзади голос.

Лёший обернулся. Возле еле заметной тени праха, вместо росы покрывшей траву, стоял темноволосый мужчина в добротном черном кафтане с манерно торчащими рукавами белой рубашки, да в высокой собольей шапке. С добротным кувшином в руках.

– Жаль, такого красавца развоплотил, – гость двинул носком сапога, и тень мгновенно исчезла.

– Ничего, у тебя и обычных вон сколько красуется, – отмахнулся Лёший. – Один Чангыз чего стоит.

– Это верно, – легко согласился мужчина, опуская кувшин на траву. – Хотя мне больше всего нравятся художники. Один наглец, представляешь, меня с самого себя срисовал. Жалко инквизицию то ли еще не придумали, то ли уже разогнали.

Лёший сдержанно улыбнулся. В отличие от Марфы-кудесницы, этот его знакомец иногда вот так заговаривался – то одно слово ввернет не к месту, а то и на непонятном языке начинает глаголить, так что и вообще ничего не поймешь.

– Так ты бы его сам взял, – пошутил он, подхватывая кувшин за незамеченную сразу диковинную ручку в виде лошадиной головы с развивающейся гривой.

Мужчина стянул с головы шапку, открывая густые черные кудри, сквозь которые пробивались короткие рога

– А то ты не знаешь, хранитель леса? – грустно усмехнулся он. – У хищников рогов нет!

– Ты слова да клятвы свои для других побереги. В лесу молчание в почете, – Лёший отомкнул сургучную печать, осторожно отхлебнул, стараясь не пролить ни капли и довольно причмокнул: мол, хороша горькая.

– Не увлекайся только, – покрыв голову шапкой, предупредил черт. – Тебе скоро знакомца твоего, которого ослушником кличешь, к Аспиду на убой вести. Да так вести, чтоб он там не убился. Совсем ведь скучно станет!

Лёший сверкнул глазами.

– Ты знаешь, как я к отношусь к тем, кто хочет переступить черту с той стороны! Аспид! Да хоть Аид на колеснице! – он пригладил волосы. – Считай, уже совладали с твоей бедой!