Кривой

Глава 1

Ост до тридцати лет был наёмником, исходил вдоль и поперёк весь Ансалонский континент, заработал с десяток шрамов, лишился двух пальцев и одного глаза. После этого его перестали нанимать даже небогатые купцы – кому нужен калека. И тогда Ост примкнул к шайке разбойников. Однако и здесь его карьера была не удачной. В одной из стычек Ост был ранен и захвачен стражниками. Около года он отсидел в тюрьме, пока окончательно не надоел тюремному начальству своим вздорным характером. Одноглазый бандит постоянно затевал драки с сокамерниками, с кем бы его ни сажали – угрюмыми гномами, беспечными кендерами или вонючими гоблинами. В конце концов, Оста продали рабом на галеры. Там одноглазого приковали к веслу и не расковывали долгих двадцать лет. Он умирал от голода и жажды, умирал от заразных болезней и ран, умирал от заражения крови и тропической лихорадки, умирал от непосильной работы и оттого, что летучие мыши-вампиры выпили из него почти всю кровь, умирал от укуса ядовитой морской змеи, умирал от дизентерии и цинги. И выжил. И по прошествии двадцати лет дряхлым, измождённым, еле живым скелетом был раскован и брошен в порту Палантаса. Брошен опять же умирать. И опять не умер. Сердобольный стражник дотащил его до храма жрецов Мишекаль, и те вдохнули в одноглазого калеку искру жизни. И даже нашли ему работу, чтобы не умереть с голоду – сторожем на кладбище Невинных. Даже не сторожем, а помощником сторожа. Обязанности Оста были не обременительны. Утром нужно было открывать, а вечером закрывать ворота кладбища, следить за тем, чтобы с могил богатых горожан не крали памятники, изготовленные из мрамора или даже из драгоценного малахита. Можно было немного заработать, выкопав могилу и продав её или ухаживая за цветами на некоторых могилах. Каких только чудаков нет среди живых. Вскоре настоящий сторож (седой молчаливый высокий, хоть и ссутуленный временем старик) умер. И Ост занял его место. У него даже завелись деньги. Не большие, но всё-таки. И одноглазый решил жениться. Да, да – жениться.

Целый вечер он разглядывал себя в мутное зеркальце из полированной бронзы. И решил заняться своим внешним видом. В первую очередь Ост выдернул из ноздрей чёрные прямые волосины, причём слёзы так и брызнули у него из глаза. «Ничего», – прошипел сквозь зубы Ост своему скривившемуся отражению, – «Красота требует жертв». Затем сторож достал из сундука, служащего ему одновременно постелью и местом для хранения всякого барахла, тупые ржавые ножницы и как мог, подровнял свои засаленные седые пакли. «Может помыть голову?» – спросил он у мутного зеркальца. «Ну, вот ещё», – фыркнуло оно в ответ, – «Два года не мыл, а тут надумал, последние волосы смоешь». «И то верно!» – подмигнул себе единственным глазом Ост и достал из сундука чёрную рубаху. Сторож бережно разгладил складки на ткани. Это была единственная вещь, которую он купил за последние двадцать пять лет. Купил около месяца назад на похороны своего начальника и предшественника. Любовно надел он всего один раз ношеную рубаху, заправил в залатанные штаны и ещё раз заглянул в жёлтое зеркальце. Из зеркала на Оста смотрел мрачный, седой, кривой старик. Плюнув в его мерзкую харю, сторож забросил зеркальце в сундук и захлопнул крышку.

Потом сторож пересчитал деньги, все, что были у него и медь, и серебро и даже все три золотые монетки. Денег было порядочно. Это заметно улучшило Осту настроение, чтобы совсем поднять его сторож хлебнул из початой бутылки гномьей водки. Горло и желудок обожгло, а потом тепло стало разливаться по всему телу. Почти совсем довольный собой сторож впервые за последний год покинул кладбище Невинных. Он шёл по залитым солнцем улицам Палантаса, по прямым центральным, по кривым и узким переулкам. Улицы были завалены отбросами и конским навозом. Иногда прямо под ноги Осту выплёскивали из дверей помои, и он крыл ухмыляющуюся рожу трёхэтажным матом. Вот уж этому-то он научился за двадцать лет рабства на галере.

Сторож шёл по улицам Палантаса и настроение его портилось. В городе было всё: товары, конюшни, дворцы, лавки, где продавали всё что угодно. Вот только не было места, где можно было найти себе жену. В конце концов, старику надоело шататься по грязным улицам, и он решился на отчаянный шаг. Ост зашёл в первую же забегаловку и, заказав стопку гномьей водки, обратился к хозяину.

– Послушай, уважаемый, – начал кривой, проглотив разбавленную водой тёплую и оттого ещё более вонючую жидкость.

Толстяк в бывшем, наверное, утром белом фартуке замер, прекратив своё хаотическое метание между грязными столами, и мутными пьяными поросячьими глазками уставился на сторожа. Ост от этого взгляд смешался.

– В долг не даю, – по-своему растолковал замешательство одноглазого старика обладатель бывшего когда-то белым фартука и сделал его ещё менее белым, вытерев об него свою жирную физиономию, или наоборот, вытерев его о физиономию.

– У меня есть деньги, – собрался с остатками, покинувшего его мужества, Ост и звякнул монетами в кошельке.

Толстяка приятно удивило это известие, и он расплылся в добродушной улыбке, точнее, гоблин бы принял этот оскал за «добродушную улыбку».

– Что же ты хочешь, воин? – спросил толстяк, ещё раз внимательно осмотрев кривого старика.

– Я хочу жениться, – и Ост опустил свой единственный глаз к заплёванному полу.

– Ха! – выдавил из себя воздух трактирщик.

– Я хочу жениться, – кровь бросилась сторожу в голову от этого «ха», и он поднял на толстяка свой налившийся злобой глаз и уставился тому в переносицу.

Однако трактирщик угрозы для себя в седом старике не увидел и продолжал хохотать. На этот хохот, а точнее гогот стали оглядываться посетители, и Ост почувствовал себя неуютно в центре пьяного внимания.

– Уймись, – сторож сделал шаг к толстяку и дёрнул того за возможно бывший в далёком прошлом белым фартук.

Трактирщик вытер засаленным рукавом выступившие на глаза слёзы и, дохнув в старика перегаром и чесночной отрыжкой, громко, чтобы слышали все посетители, прохрипел:

– Дак, чего ты хочешь? Жениться или чтобы я заткнулся?

Ост был в два раза старше трактирщика и во столько же раз легче, но десяток лет он был наёмником, а потом два десятка лет гребцом на галере. И он мог бы, наверное, убить этого урода одним ударом. И мысленно уже ударил, но тут ему вспомнился свист бича на галере, и кулаки его разжались.

– Я хотел спросить, – закрыв глаза и стараясь глубже дышать, почти спокойно проговорил сторож, – не знаешь ли ты вдовы, которая хотела бы выйти замуж, чтобы не встречать старость одной? – и он поймал совершенно трезвым взглядом ухмылку вонючего урода.

Не подозревая, что выжил совершенно случайно, трактирщик крутанулся на каблуках, призывая руками к вниманию своих посетителей и, желая продолжить понравившуюся ему шутку, крикнул:

– Нет ли у кого на примете одноглазой вдовы, мы бы устроили отличную свадьбу, – он икнул и продолжал, – но, чтобы не старше девяноста. А то она рожать не сможет, а ведь тебе хочется наследника, а, приятель? – и толстяк согнулся от приступа смеха.

Всё, больше Ост терпеть не мог. Он взял с ближайшего стола рака, оторвал у него клешню и вогнал её в жёлтый глаз обидчика.

– Привет, одноглазый, – похлопал сторож по плечу орущего от боли трактирщика и вышел на улицу.

И рванул в ближайший переулок, а потом ещё в один и ещё. И вдруг оказался на городском рынке. Дело шло к вечеру, но народу на рынке было ещё полно, и это обрадовало кладбищенского сторожа. Он быстро затерялся в толпе, понимая, что его будут искать стражники. Ост пробирался между рядами столов с фруктами и клял себя за несдержанность. Изредка он оглядывался, опасаясь погони, но его особой пока никто не интересовался. И тут до его слуха донёсся свист бича. Сторож, успевший за год почти забыть этот жуткий звук, вздрогнул всем телом и невольно обернулся на свист. Справа от него был ряд, в котором продавали рабов. Всё существо Оста рванулось прочь от этого страшного места. Но какая-то высшая сила, может быть, воля самой Такхизис, понесла его ноги вправо. Как выброшенная на берег рыба, стоял старик, широко раскрывая рот и вздрагивая при каждом ударе бича. А единственный глаз его метался от одного раба к другому.

– Дорогу, – сторожа кто-то больно толкнул в бок. Он посторонился и увидел.… И увидел, как дородный купец ведёт на верёвке как корову молодую рабыню. Наверное, только что купил.

– Вот! – шарахнуло Оста по затылку, – тебе не жена нужна, а рабыня.

Оглушённый этой мыслью старик обвёл помутневшим взглядом ряд рабов. Женщин и девушек было сколько угодно. Немного оклемавшись, сторож двинулся вдоль ряда – подыскивать себе жену. И сразу же был неприятно удивлён. Он не увидел ни одной женщины старше тридцати лет. Для верности старик прошёл ряд два раза, туда и обратно. Все рабыни были в три раза моложе его.

– Паладайн, что же мне делать? – взмолился Ост, подняв единственный глаз в мятое серое небо.

– Дурак, зачем тебе старуха, – ответило небо, но вряд ли это был голос Паладайна. Голос был вроде как женский.

– Эй, урод, уйди с дороги, – сторож получил очередной удар в бок. Мимо прошествовал офицер стражников, ведя за руку стройную девушку с заплаканными глазами.

Взглянув в эти глаза, сторож на самом деле почувствовал себя уродом. Но только в первую секунду, а потом злость затопила его. Он подошёл к продавцу и, ткнув в самую красивую рабыню, прохрипел:

– Сколько? Сколько она стоит? – старик был так взвинчен, что ответь продавец ему смехом или шуткой, и Ост больше никогда не пришёл бы на рынок рабов и Фистандантилус бы не родился. Но что-то в лице сторожа заставило продавца ответить кривому бедно одетому старику серьёзно.

– Сорок золотых, – и похлопал рабыню по крутому бедру, просвечивающему сквозь кисейные шаровары, – неутомимая и ласковая как кошечка.

Ост от этих слов пошатнулся. Двадцать два года он и не мечтал о близости с женщиной. Воспоминания о бурной молодости захлестнули его, и рука, дрожа, потянулась к тонкой талии девушки.

– Может, ты вначале заплатишь? – между рукой Оста и желанной талией встал продавец.

– Сколько ты сказал? – опомнился сторож, отдёргивая руку.

– Я сказал сорок золотых.

Ост перебрал в памяти свои богатства. Получалось что-то около пяти золотых. Не хватало самой малости – тридцати трёх золотых.

– А нет дешевле? – схватился бедняга за соломинку, уже понимая, что за свои пять золотых может купить в лучшем случаи козу, но никак не девушку. И опять продавца что-то заставило ответить серьёзно.

– Самая дешёвая вон та – в зелёном халате, за неё двадцать монет.

Старик сделал шаг к женщине в зелёном халате и понял…

Да, сделал шаг и понял, что это и есть его будущая жена. Он даже не запомнил её. Просто понял и всё.

– А ты можешь подождать? – рванулся Ост к продавцу.

– Что, дед, приспичило? – парень в первый раз улыбнулся, но Ост уже этого не видел. Он видел только женщину в зелёном халате.

– Подождать спрашиваю, ты можешь? – одними губами прошептал старик, выпучив налитый кровью глаз на продавца.

– Вот пристал, – продавец вдруг почувствовал себя неловко, чего с ним отродясь не бывало, – следующие торги через пять дней. Я сегодня её с торгов сниму. Хватит тебе пяти дней?

– Да!

– Жду тебя здесь утром. Ох, папаша, а справишься? – хихикнул парень.

Но Ост этого уже не слушал. Его мозг отключился от всего. Он мог теперь думать только об одном – где достать пятнадцать золотых. Как пьяный шёл Ост по пустеющему рынку. Если бы кто-нибудь спросил его, куда он идёт, сторож бы не ответил.

– Меняю, меняю деньги, – вдруг вывел Оста из столбняка крик.

Старик оглянулся на крик и подошёл к меняле.

– Золото есть?

– Зачем тебе золото, кривой? – отмахнулся ростовщик.

Но Ост достал свой кошелёк и высыпал медяки и серебро на поднос.

– Поменяй на золото.

Меняла рассортировал высыпанные на поднос деньги и, отодвинув две серебряные монетки, ссыпал остальные себе в сундук.

– Два золотых, – он вытащил из-за пояса тугой кошелёк с золотом и извлёк из него две жёлтые монетки, блеснувшие в лучах уже почти спрятавшегося за горизонт солнца, лучиками надежды. Затем толстяк добавил к вытащенным две оставленные серебряные монетки и вернул всё это Осту.

– Приходи ещё.

– Непременно, – пообещал сторож и, сунув золото в карман, двинулся к себе на кладбище.

И не видел загаженных улиц, и не слышал пьяной ругани загулявших матросов, и не ощущал смрадной вони, приближаясь к «своему» кладбищу. Одна мысль терзала его перевозбуждённый мозг – где взять деньги. Только переступив порог своей хижины, Ост как бы очнулся, и от бесплотных размышлений перешёл к действиям. Было ещё довольно светло, хотя солнце уже несколько часов как нырнуло в океан. Сторож, наконец, отбросил все сомнения и стал воплощать нечёткий ещё план в жизнь. Ему были нужны деньги, что ж он их получит. В первую очередь старик обошёл могилы, внимательно осматривая подножия памятников. Бывало, что горожане бросали на могилы родственников несколько монеток. Раньше замечая эти медяки, Ост только презрительно кривился. Теперь же ему было не до чувств – ему нужны были деньги. До самой темноты обходил сторож могилу за могилой, выискивая почерневшие медяки, обшаривал траву трёхпалой рукой и находил. Иногда ему даже попадались серебряные монетки почти чёрные от долгого лежания на сырой земле. Только темнота остановила Оста. Тогда он ссыпал монеты в кошелёк и, запыхаясь, устремился к себе в каморку, и, несмотря на усталость и ломоту в пояснице от двухчасового ползанья на коленях и не думая об отдыхе, он достал из чулана лопату и заступ, и двинулся к облюбованному только что месту копать могилу. Ведь готовую могилу можно будет легко продать утром.

Земля была мягкой и легко поддавалась. Старик испытывал почти счастье, откидывая лопатой очередной комок глины. Правда, когда он углубился на метровую глубину дела пошли хуже, Ост наткнулся на скалу. В другой раз сторож бы бросил начатую могилу и пошёл принять рюмочку гномьей водки. Но сейчас ему нужны были деньги. Старик схватил кирку и принялся долбить камень, и глаз его не видел, куда бьёт кирка, перед глазом этим стояла рабыня в зелёном халате с маленькой белой ножкой в рваном сандалии, с кудрями цвета воронова крыла, со сводящей с ума ложбинкой между почти не прикрытых грудей. И вот уже не ржавая кирка в руках у немощного калеки, а молот Реоркса в руках своего хозяина крушил скалу.

Серый рассвет застал перепачканного глиной сторожа на краю готовой могилы. Каждая клеточка тела ныла от непосильной работы. Ост посмотрел на свои руки. Кожа на ладонях пошла пузырями от кровавых мозолей, и некоторые из них уже лопнули, выпустив на свободу гной и сукровицу.

– Идиот, – вслух обругал себя кривой, разбудив хриплым своим голосом утреннюю тишину, – не мог надеть рукавиц. Как завтра будешь работать?

В ответ чирикнула ранняя пташка, и ухнул с ближайшего семейного склепа филин. Старик тяжело поднялся, взвалил на ломившее плечо инструмент, и чуть прихрамывая двинулся к себе. До первых посетителей было ещё не меньше часа, и Ост занялся собранной мелочью. Для начала он вымыл её в воде, а потом, бросив в эту же воду горсть песка и пару горстей золы, стал тереть получившейся грязью монеты. Дело продвигалось медленно, и Ост еле успел открыть ворота к первому удару городского колокола, извещающего горожан, что в Палантасе наступил новый день. А ещё через час кривой сторож продвинулся к осуществлению своей мечты на три серебряные монеты – он продал вырытую ночью могилу. День выдался суматошным, люди шли и шли. Перед обедом в дверь сторожки, где Ост боролся со сном и голодом, перебирая очищенные от зелени и черноты монеты, постучали.

На пороге сторожки солидно одетая толстая матрона протянула ему серебряную монету.

– Любезный, посади на могилу цветочки и выполи сорняки. Сыночек мой, кровиночка моя, так любил васильки, – из глаз её потекли слёзы, из носа сопли, и, привыкший к смерти, Ост проглотил подкативший к горлу комок, так непритворно было её горе.

Эта встреча отбила у сторожа охоту шататься по вонючему кладбищу, он ушёл к себе в каморку и пересчитал монеты. Выходило девять золотых монет и несколько медяков.

Ост облокотился головой о руки, задумался, где взять оставшиеся деньги, да так и заснул. Разбудил его стражник сообщивший, что пора ворота закрывать. Воин ругался, на чем свет стоит, ведь из-за кривого урода ему пришлось тащиться чуть не через всё кладбище, чтобы разбудить бездельника.

Старик брёл за ворчащим стражником, тяжело припадая на распухшую ногу и согнув плечи под тяжестью лет и забот. Заперев ворота, кривой, решил ещё раз обойти могилы посмотреть, не проворонил ли он вчера, где монетку или может, кто за сегодняшний день бросил пару монет. За два оставшихся до темноты часа Ост обошёл всё кладбище, и это время он потратил не зря: целая горсть зелёных медяков и, о удача, четыре серебряные монетки. Да ведь это почти золотой.

На этот раз Ост не забыл надеть рукавиц, выходя на работу. Сторож быстро нашёл присмотренное ещё утром местечко и начал копать, не откладывая дело в долгий ящик. Сняв дёрн, старик на секунду остановился, чтобы обратиться к Паладайну с просьбой помочь ему не натолкнуться на скалу. Нет, в этот день ему определённо везло – земля на всю глубину была как пух. Ну, как после этого не поверить в существование богов.

Проклиная всех богов, старик дохромал до своей каморки и постарался размочить руки в воде. На это ему потребовался почти час. Потом он их смазал маслом и замотал обрывком чистой белой тряпки. Полюбовавшись на изуродованные руки, кривой вдруг вспомнил, что у него на то, чтобы собрать деньги осталось всего три дня. Он собрал всю мелочь и двинулся в город искать менялу. Время было обеденное и народу на улицах попадалось не много. Ост добрался до того же менялы, что и два дня назад.

– Это опять ты, кривой, – узнал его ростовщик, – и опять с горой зелёной мелочи. Где ты их только берёшь? Надеюсь, не с могил воруешь.

Ост, испугавшись, что этот жлоб сейчас развопится на всю площадь про могилы и деньги, чуть не бросился наутёк. Ему потребовалась вся его сила воли, чтобы вымученно улыбнуться и просипеть.

– Не твоё дело.

Меняла за это время закончил подсчёт мелочи и протянул сторожу четыре золотые монетки.

– Заходи ещё, потрошитель трупов, – и расхохотался старику прямо в лицо.

Да, день для Оста начался крайне неудачно, руки угробил окончательно, а теперь ещё нарвался на этого лысого юмориста с красным носом. А тут как раз таверна подвернулась, и всё ещё трясущийся от страха и ненависти к ростовщику кривой шагнул в призывно открытую дверь. Спёртый воздух подвала почти оглушил его. Воняло кислым пивом, потом, холодным дымом, подгоревшим мясом, но все запахи перебивал запах гномьей водки.

У прилавка толпился народ, всё больше нищие попрошайки, в дальнем углу, сдвинув вместе два стола, сидела мрачная компания гномов, а под ногами у них ползал, подбирая, бросаемые ему объедки, и источая запах помойки, овражный гном, сильно смахивающий на кучу грязного тряпья.

Сторож протиснулся к стойке и, вытащив из кармана несколько оставшихся после обмена медяков, кинул трактирщику.

– Гномьей водки, на всё.

– На всё! – передразнил его худой, какой-то облезлый трактирщик. – Да тут всего на два стакашка, – и ловко орудуя кувшином, сразу же протянул старику его выпивку, – не упейся.

Ост хотел ответить, что-нибудь этому линялому суслику, но во второй раз за день сдержался, хватил одним глотком первый стакашек и выдохнул прямо в лицо ухмыляющемуся трактирщику, тот отпрянул.

– Полегче, сын осла, а то быстро выкатишься отсюда, – но от Оста отошёл, тем более что имелся благовидный предлог – вошёл новый посетитель.

Сторож отдышался после обжигающего глотка спиртного и взял в руку второй стакан с мутной жидкостью. Запах был ещё тот. Больше всего он напоминал аромат сто лет не стираных носков. Ну, да к чему только люди не привыкают. Старик выдохнул воздух через нос и тут же проглотил мутное пойло. Ему опять обожгло горло, но сразу полегчало и приятное умиротворяющее тепло стало разливаться по желудку. Кривой быстро хмелел, с утра во рту у него не было маковой росинки и к тому же перетаскивание тяжёлых гробов заметно истощило его силы. Ост пошарил в карманах и извлёк последний медяк. Трактирщик как раз проходил мимо, и бывший каторжник остановил его, дёрнув за рукав.

– Сделай, что-нибудь пожрать.

Хозяин таверны подхватил на ходу брошенную монету, бегло взглянул на неё.

– Что она у тебя зелёная такая, клад, что ли нашёл? – но монету убрал в карман фартука и скрылся за дверью на кухню. А вместо него почти мгновенно выскочил грязный мальчишка и грохнул перед Остом тарелку с жареным хлебом, залитым яйцом.

Ну, что ж, о лучшем за медяк не стоило, и мечтать, кривой смачно захрустел поджаренным хлебом. Водка сделала своё дело, и хорошее настроение мало-помалу вернулось к нему. Худо-бедно, а в кошельке у него лежало одиннадцать золотых. До осуществления его заветного желания оставалось три дня и девять монет. Ост запустил пальцы покорёженной левой руки в кошель и любовно перебрал монетки.

Сторож от водки совсем раскис – мир показался не таким уж и поганым, и он повеселевшим взглядом своего единственного глаза оглядел таверну. Гномы по-прежнему мрачно шептались в своём тёмном углу, а вот куча тряпья перебралась Осту под самые ноги. Сейчас же до него докатилась и волна смрада.

– Угости моя, хромой. Моя совсем голодный, – и грязная ручонка тут же залезла по самый локоть кривому в тарелку.

Чёрные ногти подхватили яйцо, и пока сторож только собирался закричать на попрошайку, яйцо исчезло во рту у овражного гнома. А вместе с ним и благодушное настроение Оста.

– Урод! – завопил он и размазал остатки еды о физиономию попрошайки.

– Ой, твоя такой добрый, – заверещала куча тряпок, собирая с пола просыпанные кусочки хлеба.

Ост плюнул ему на макушку, ни разу в жизни не видевшей расчёски, и выбежал на улицу.

И пошёл, куда ноги понесут.

Ноги же принесли его к кладбищенским воротам. Они были распахнуты настежь. Сторож прислонился спиной к одной из створок. Петли ворот надо будет смазать, решил Ост. Под порывами ветра вторая створка раскачивалась и издавала жуткий визг. Кровь от этого звука буквально стыла в жилах, а зубы начинали ныть.

Народу на кладбище было не много, обеденное время ещё не кончилось, да и жарковато было. Ветер хоть и дул с моря, но вместо освежающей прохлады приносил зловоние стоячей воды, пахнувшей разлагающимися водорослями и тухлой рыбой. В желудке у старика забурчало. Он с сожалением вспомнил поджаренный с аппетитной хрустящей корочкой хлеб и жёлтый глазок яйца. Проглотив подкатившуюся к горлу слюну, Ост уже совсем было, решил пройтись по кладбищу в поисках сердобольной женщины. Именно женщины, бывало, предлагали ему помянуть душу их усопших родственников и совали завёрнутые в платок булочки, варёные яйца, а то и котлетки, с умопомрачительным запахом настоящего мяса. Но тут его внимание привлёк шум со стороны города, к кладбищу приближалась траурная процессия. Причём сторожу хватило даже беглого взгляда, чтобы понять, что хоронят далеко не бедняка. И даже совсем, наоборот, в последний путь провожают очень богатого человека. Впереди, перед процессией шёл жрец богини Мишекаль в белых одеждах. За ним с обнажёнными мечами следовали шесть соламнийских рыцарей. Шлемов по случаю траура у них не было, и ветер развивал длинные волосы – отличительный признак рыцарства Соламнии. За рыцарями шесть одетых в чёрное мужчин несли гроб, а за гробом следовала целая вереница карет и всадников.

Ост, уже начавший прикрывать ворота, предупредительно их снова распахнул и склонился в почтительном поклоне. За что сразу же был вознаграждён серебряной монетой, брошенной ему из окна первой кареты. Подняв упавшую монету, кривой выпрямился и оказался прямо перед гробом. В нём среди белых кружев и цветов лежала женщина. Она была уже не молода, но ещё и далеко не старуха. Бледность не портила её лица. Рыжие, не утратившие ещё блеска, волосы были уложены в высокую причёску. Губы подкрашены. Казалось, женщина спала.

Как заколдованный старик побрёл за процессией, стараясь держаться так, чтобы видеть покойницу. Нет, женщину, слово покойник никак не вязалось с ней. Могила была вырыта в той части кладбища, где хоронили знать. Здесь почти над каждой могилой была возведена беседка, стояли мраморные памятники. Попадались оградки, выкованные умелыми руками гномов. Уносили в небо мохнатые вершины древние гигантские сосны. Покой и порядок царили в этой привилегированной части кладбища. Даже смерть не уравнивала бедняков и богачей. Даже смерть.

Гроб с телом женщины установили на две табуретки, и родные стали прощаться. «Муж» – без труда определил Ост. Высокий крепкого телосложения мужчина с длинными, начинающими седеть волосами и пышными висячими усами. На груди его чёрного камзола был золотом вышит герб Ордена Короны. Рядом с ним стоял молодой оруженосец, в его руках был щит с личным гербом рыцаря, его дворянского рода. Муж встал на одно колено перед гробом и коснулся бескровными губами лба усопшей.

– Спи мирно, дорогая, – рыцарь склонил голову в поклоне и встал, уступая место у гроба своей точной копии, почти точной.

Это без сомнения был их сын. Полное сходство с чертами рыцаря и рыжие пышные волосы покойной. Одет молодой человек был в совершенно чёрные одежды. Штаны из тонкой мягкой шерсти и шёлковая рубаха с эмблемой Ордена Меча, вышитой серебром. Рядом с юношей также был оруженосец, почти его ровесник, с фамильным гербом на щите.

– Прощай, мама, я буду всегда помнить тебя, – сын прижался губами ко лбу умершей, повторив жест отца.

Едва молодой рыцарь отошёл от гроба матери, как его место заняла прелестная юная девушка. Она ещё не вступила в пору зрелости, и формы тела были ещё далеки от совершенства. Но не возникало ни малейшего сомнения, что со временем это будет красавица, из-за которой разбиваются сердца и рушатся царства. Сколько рыцарей покалечатся, а может, и лишатся жизни на турнирах в её честь. Сколько замков будет разорено, чтобы бросить к её ногам груды достойных её драгоценностей. Сколько менестрелей побывают под её окнами, распевая по ночам грустные баллады и грубые пошлые вирши. А сейчас глаза её были красны от слёз. Губы красны оттого, что она покусывала их острыми жемчужными зубками. А носик красный от постоянного общения с платком. Девушка что-то всхлипнула у гроба и быстро отошла, а потом почти сразу скрылась в карете.

Ост, видевший сотни похорон, а в молодости отнявший и сам десятки жизней, вдруг почувствовал, как комок слёз подступает к горлу. С чего бы это, проскользнуло у него в голове, а ноги сами сделали несколько шагов в сторону могилы. И тут его глаза остановились на груди покойницы. На красивой витой цепочке из золота висела подвеска из того же металла, изображающая зимородка, державшего в лапках цветок розы – герб соламнийского рыцарства. И сразу же старик обратил внимание, что в ушах женщины, под рыжими локонами блестят золотые серьги в форме веточки розы. А руки? Руки, сцепленные на груди? Чуть не на каждом пальце был перстень с чудесными большими камнями всех цветов радуги. Они сверкали в лучах солнца, пуская, цветные зайчики на стоящих вокруг гроба.

Всё! Больше Ост не видел ни красивых волос, ни благородного лица. Он видел только красивые украшения из благородного металла. Не блеск золотых волос, а блеск золота. Вот оно богатство. Вот она его будущая жена. Вот она обеспеченная старость. Это не справедливо. Богатая, купавшаяся при жизни в роскоши дама уносит с собой в могилу кучу драгоценностей, совершенно ей там не нужных. А он, хапнувший в жизни столько горя, так и погибнет в бедности и одиночестве и даже всплакнуть на его могиле будет некому.

Нет! Гилеан, бог равновесия этого не допустит. Это не справедливо. Ост оценивающе ещё раз оглядел драгоценности на покойной. И заметил ещё одну – золотую диадему, почти не заметную среди рыжих волос. Нет, такого случая упускать было нельзя. Столько золота и всего за пару часов работы. Только-то и надо, что разрыть только что закопанную могилу, вскрыть гроб, снять драгоценности и снова забросать землю. А потом, ощущая приятную тяжесть за пазухой, где позвякивает золото, навести вокруг порядок. И всё! И всё…

Дьявол. А ведь буквально несколько дней назад ему такое и в голову не приходило. Старик и раньше замечал золото на покойниках, но только усмехался глупости людей. Прятать золото под землю, ну не глупость ли это. Уж не Такхизис ли послала к нему навстречу этого проклятого гнома – Дугана Красный Молот. Ведь это он зародил в голове кривого эту кощунственную мысль – раскопать могилу и ограбить. А потом ещё трактирщик, обозвавший его «потрошителем трупов». Ну, что ж он станет этим «потрошителем», если все его на это толкают.

Кривой стоял в стороне и с усмешкой наблюдал, как слуги зарывают могилу. Правда, написана на воротах храма Мишекаль «Легче подавить первое желание, чем утолить все, что последуют за ним». А ведь всё началось с простого желания жениться. Меж тем с могилой было покончено, слуги установили памятник и один, явно старший подошёл к Осту.

– Ты сторож на кладбище? – спрятав за спину перепачканные землёй руки, то ли спросил, то ли утвердительно проговорил он.

– Чем могу служить, господин, – поклонился старик, стирая с губ кривую усмешку.

– Наведи побыстрее порядок здесь. Мы придём на поминки на седьмой день. Постарайся управиться к этому времени. Прикрой землю дёрном, посади цветы. Вот тебе серебряная монета, если всё будет нормально, то через семь дней получишь золотой, – и мужчина, словно разговаривал с неодушевлённым предметом, развернулся и вернулся к рыцарям.

Похороны меж тем закончились, и процессия двинулась к воротам. А за ними и Ост побрёл к себе в хибару. Правда, по дороге его ещё раз остановили. Женщина, вполне прилично одетая, ждала его у дверей его домика.

– Вы сторож? – вежливо обратилась она к старику.

– Да, – коротко ответил кривой, разглядывая женщину, пытаясь определить, что бы ей могло от него понадобиться.

– Мы с мужем уезжаем навсегда в Истар, а здесь у нас могила сыночка, – женщина смахнула голубеньким платочком навернувшуюся слезу.

– Слушаю, госпожа.

–Так вот у меня к вам просьба. Поухаживайте за могилкой, пожалуйста. Не позволяйте сорнякам зарастать и главное не давайте никому на этом месте другую могилу рыть, – женщина опять утёрла слезу.

Ост видел, что тяжко ей покидать Палантас, оставлять могилу сына и ехать на старости неизвестно куда.

– Хорошо, мадам, я всё сделаю, покажите мне, где эта могила.

– Вот, спасибо, вам! – женщина приободрилась, она даже попыталась улыбнуться, но морщинки лучиками разбежавшись от глаз, говорили за неё, что ей совсем не хочется улыбаться.

Они довольно быстро дошли до места, женщина зашла в оградку и поправила венок из свежих цветов. Делать этого вовсе и не надо было, венок висел ровно. Это просто невостребованная материнская любовь требовала выхода.

– Присмотрите? – обернулась она к Осту. В голосе её была такая боль, что старик, даже если бы и хотел, не смог ей отказать.

– Мы же договорились, – пожал он плечами.

– Да, да, конечно. Извините, – женщина стала лихорадочно рыться в кошельке и, наконец, достала оттуда золотую монету.

– Вот, возьмите. Я буду молиться за вас Паладайну. Он никогда не забывает тех, кто делает добро, – она поклонилась могилке сына, затем низко Осту и, печально понурив голову, двинулась к воротам.

А Ост стоял пригвождённый к месту её поклоном, и золотой жёг ему руку. Две силы боролись в нём. Дуган Красный Молот – этот посланец Такхизис нашёптывал:

– Зачем работать, если можно раскопать, забрать совершенно не нужные покойнику драгоценности и сделать счастливыми себя и ту рабыню с печальными глазами.

А женщина, кланяясь, говорила:

– Паладайн не забывает добрых дел. Делай добро другим, живи честно и Паладайн наградит тебя.

– Тьфу! Что же делать? – поднял к небесам голову кривой.

И сейчас же голос гнома зашептал,

– Где же был Паладайн, когда тебя двадцать лет истязали на галерах?

– А кто спасал тебя каждый раз от смерти. И разве плохо ты сейчас устроен. Ты набрал за несколько дней более десятка золотых. Крестьянину для этого нужно целый год не разгибать спины в поле, а воину рисковать жизнью не один раз. А на тебя деньги падают с неба.

– Тьфу! – снова плюнул под ноги Ост и побрёл к себе в каморку.

Солнце зашло за тучу, жара спала немного. Людей на кладбище прибавилось. Рабочий день закончился, и народ повалил на кладбище «Невинных». Вообще-то ничего странного – так всегда бывает в конце дня. По дороге Ост вспомнил, что голоден и словно Паладайн действительно распростёр над ним свою милость, к нему тут же подошла старушка и протянула узелок со снедью.

– Помяни, милок, моего муженька. Пусть земля ему будет пухом, а душа его переберётся на небо.

Буркнув что-то неразборчивое, сторож взял узелок и заскочил к себе в каморку, плотно закрыл дверь. Духота и вонь давно не прибранного помещения ударила ему в ноздри, мгновенно отбив аппетит. Тем не менее, он машинально развернул узелок достал всегда одни и те же булочки, варёные яйца, кусочки сахара. Не чувствуя вкуса, он закидывал всё это в рот и механически пережёвывал, не ощущая ничего. Потом Ост запил пищу тёплой пахнувшей болотом водой.

И вот тут он решился.

Всё, хватит ждать подачек от сердобольных старушек. Или не он был грозой дорог и караванов два десятка лет назад, чтобы теперь жить на милостыню?

Всё!

Ост решительно вытряхнул из кошелька на стол все деньги, добавил заработанные только что. Получилось тринадцать золотых. А сколько ещё надо? Семь на рабыню. Обновить домик – ещё десяток. Купить одежду себе и жене. Кривой усмехнулся – да тут придётся не одну могилу ограбить. Ну, нет, остановил он себя, могилу жены соламнийского рыцаря и баста. Тех цацек, что на ней хватит на всё про всё.

Старик размотал забинтованные руки. Ткань присохла к ранам, и он хотел, было их сорвать, но передумал и забинтовал опять. После «дела» размочу в воде и перебинтую – решил сторож. Меж тем за окнами сгущались сумерки. Первые звёзды уже складывались в созвездия. Понимая, что времени у него в обрез, сторож вышел из домика ещё засветло. Кладбище уже опустело, и он запер ворота, потрогал на прочность засов и впервые подпёр калитку палкой. Усмехаясь над самим собой – все эти запоры не выдержали бы одного крепкого удара ноги, Ост прихватил ломик, нож и лопату и двинулся в сторону «зажиточных кварталов». Так в обиходе люди называли между собой ту часть кладбища, где хоронят богачей. Ночь быстро окутывала землю. Замолкли трещавшие весь день птицы. Но кривой напрасно надеялся на одиночество – вышли на охоту кладбищенские коты. В последнее время на кладбище «Невинных» их развелось столько, что старик всерьёз подумывал заняться истреблением. Тушки кошек с удовольствием взяли бы на мыловарне, а из шкурок при умелой выделке и покраске можно было бы сшить себе зимнюю одежду. Сейчас же будущие шапки и бруски лавандового мыла устроили настоящий концерт. Вой, визг, крики, шипение неслись со всех сторон, мерзкие твари бросались прямо под ноги и любые, и чёрные, и рыжие, и пятнистые, словно преследовали цель обязательно перебежать дорогу сторожу. А кривой, хоть и не был суеверен, всё-таки придерживался мнения, что если кошка перебежит дорогу, то это к несчастью, ну, а если ещё и чёрная. А перед самой могилой женщины прямо из-под его ног выскочили сразу две чёрные кошки, причём обе отскочили всего на шаг, а потом наорали на потревожившего их интим сторожа. Цыкнув на похотливых тварей, Ост сгрузил с себя инструменты обогащения и огляделся. Жуткая пустота вокруг. Луна Солинари посеребрила всё вокруг, словно иней среди лета выпал. Прямо перед ним чёрным пятном выделялась свежевыкопанная могила.

Лопата легко входила в рыхлую землю. Правда, копать было не очень удобно – ноги проваливались. Буквально через полчаса ни на мгновение не останавливаясь, несмотря на боль в руках, Ост добрался до гроба. Когда лопата ударилась о дерево, старик разрешил, наконец, себе перевести дух. И тут начались трудности, которых начинающий гробокопатель просто не предвидел.

Могила была глубокая – рыцарь денег не пожалел и землекопы углубились в землю метра на два с половиной. Перед Остом встала задача, как вылезти из ямы, чтобы достать ломик. Нужно было вскрывать гроб. Земля под его руками осыпалась, и сторожу никак не удавалось зацепиться за что-нибудь, чтобы подтянуться. Промучившись несколько минут, старик плюнул на это дело и обрушил часть земли назад в могилу. Проклиная тупость свою и проклятого рыцаря, выкопавшего такую глубокую могилу, Ост вылез, с головы до ног перемазавшись в сырой глине, наверх. На земле за время его погружения в преддверие преисподней ничего не изменилось, по-прежнему орали коты, несколько раз ухнул филин. Стало, правда, немного светлее – это выбралась на свою небесную дорогу Лунатари – красная луна. Ночь при этом окрасилась в зловещие цвета. Ост слышал, что, вообще-то, на небе три луны, есть ещё Нуитари – чёрная луна, но говорят, что её видят только колдуны Чёрных Мантий – слуги Такхизис и её сына Нуитари. Но сейчас сторожу было не до занятий астрономией, до рассвета не так уж и много времени, а сделать предстояло ещё порядочно. Не мешкая больше, кривой сбросил в могилу ломик и скатился по обрушенной земле сам.

Выкинув землю, которую ему пришлось свалить назад в яму, чтобы выбраться из могилы за ломиком, Ост приступил к открыванию крышки гроба. Вот тут он столкнулся с серьёзной проблемой. Гроб занимал практически всё дно могилы и засунуть лом, чтобы использовать его как рычаг для поднятия крышки никак не удавалось. Любой без труда открыл бы гроб там, на верху, но как это сделать в узкой глубокой яме. Промучившись, целую вечность, старик впал в отчаяние, невозможно поднять крышку гроба, стоя на ней. Оставался только один выход – расщепить её ломиком, разломать гроб. Но одно дело решиться от отчаяния открыть крышку гроба и снять с трупа драгоценности, и совсем другое стоять на гробу и стучать по крышке ломиком, зная, что звук разносится в ночной тишине по всему Палантасу, да к тому же ещё сознавать, что, разбивая доски крышки можно изуродовать и сам труп. Для Оста решиться на такое было не просто. Он сел на корточки на край гроба и заплакал от бессилия. Проклятье, а ведь казалось уже всё – оставалось только снять с женщины украшения, и ты богач. Время текло, Лунатари уже почти догнала Солинари на небе. Ещё немного и начнёт светать.

И кривой решился. Ножом он спорол с крышки ткань, которой она была оббита. Под ней были не струганные доски. В темноте (свет лун в глубокую могилу почти не проникал) старик нащупал щель между досок и стал лихорадочно расширять её ножом, вскоре туда можно было засунуть палец. Тогда он убрал нож в карман и взялся за ломик. Ощупью он вставил острый конец в образовавшуюся щель как можно дальше, пока тот не упёрся во что-то. Хм! (Во что-то?) Этим «что-то» мог быть только труп женщины. Стараясь не думать об этом, Ост стал расшатывать доски. Выдёргиваемые из дерева гвозди заскрипели. Старик обмер, казалось, звук разнёсся по всему Палантасу. Но нет, всё было тихо и спокойно на кладбище, даже коты не перестали исполнять свой концерт.

Старик опять взялся за ломик, но полностью отодрать доску ему не удалось, слишком узкой была могила. Тогда он перебрался на левую половину гроба, сел на него и, упираясь спиной в стену, попробовал выломать доску ногами. Опять противный скрип вырываемых из дерева гвоздей, но кривой уже не останавливался, ещё одно усилие и доска отлетела к противоположной стене. Ост блаженно откинулся отдыхая. Даже глаза прикрыл. Ужасно хотелось пить. Старик облизнул пересохшие губы, но слюны во рту не было, язык даже сухой. Выплюнуть набившуюся в рот землю и то нечем было. Тяжело вздохнув, кривой открыл глаз и стал ощупывать – чего же он достиг. Доска, которую он оторвал, была не широка, но позволяла засунуть в гроб руку. По могиле уже начал распространяться приторно-сладкий запах гниющей плоти. Кривой грязно выругался, чтобы придать себе силы и сунул руку в щель. И ничего… Проклятье! Между рукой и трупом была ещё одна преграда – внутренняя обивка крышки гроба. Ругая богатеев, не жалеющих денег на лишние украшение гробов, Ост достал нож и вспорол ткань. Тошнотворный запах трупа так и шибанул ему в ноздри. Комок подступил к горлу. Справиться с ним было невозможно, и кривой только успел прижаться затылком к стенке могилы, как его вывернуло наизнанку. Хорошо хоть не в гроб. Обессиленный после приступа рвоты, старик откинулся к стенке могилы и в который раз уже закрыл глаз за сегодняшний день, собираясь с силами для дальнейшего кощунства. Он чуть не задремал. Какой-то пронзительный кошачий крик вернул сторожа к действительности. О, боги, если б он знал, как всё это будет тяжело. Ну, да ладно, осталась самая малость, снять с трупа драгоценности и зарыть могилу. Зажмурившись, всё равно от зрения толку было мало, он засунул руку в гроб.

Ост прикинул, что где-нибудь в этом месте будет грудь женщины, будет золотой медальон на цепочке. Да вот она высокая грудь. Сторожа пробил озноб, рука затряслась. Он провёл туда-сюда пальцами, никак не мог найти медальон. Фу, вот он, рука его наткнулась на металл. Сжав непослушными пальцами драгоценность, он потянул его к себе. Не тут-то было. Цепочка держала крепко. От бессилия и ярости кривой дёрнул со всей силы. Раздался глухой удар – это голова трупа ударилась о крышку гроба. А вот цепочка выдержала. Обругав мастера, сделавшего цепь, старик попробовал снять медальон по-другому – через голову, как и положено. Ухватив его покрепче, сторож потянул его к краю гроба, опять неудача, цепочка за что-то зацепилась. От ярости у старика даже смелость появилась, он засунул руку поглубже и нащупал на чём-то гладком и холодном цепочку – потянул от себя. И понял, за что она зацепилась – за уши женщины, тогда кривой просунул руку трупу под голову и освободил проклятую цепь, пальцы его при этом ощутили шелковистость мягких волос и вдруг наткнулись на что-то твёрдое и холодное. Так это же диадема – мелькнула мысль. Повезло. Действительно повезло, через секунду, рывком оборвав закреплённые в драгоценности волосы, Ост вытащил сразу две золотые вещицы: диадему и подвеску с цепочкой. Не теряя времени, кривой засунул их за пазуху, поморщившись от прикосновения к разгорячённому телу холодного металла.

Ну, начало есть. Ост глянул на небо, обе луны стояли в зените. Их смешанные красно-серебряные лучи развеяли мглу даже в глубокой могиле. Время ещё было. Рассвет начнётся, когда Лунатари обгонит Серебряную Луну и покатится вниз к горизонту. Осталось снять серьги и кольца. От предчувствия как придётся ощупью вынимать из ушей серёжки, сторож содрогнулся. Мурашки пробежали по спине. Кривой, чтобы собраться с духом, сделал несколько глубоких вздохов и опять сунул руку в гроб. Уже знакомым путём, вдоль плеча, пальцы его добрались до шеи женщины. Вот оно ухо. Оста опять передёрнуло и от тошнотворного запаха, и от прикосновения к холодной коже покойницы.

Пальцы не слушались Оста, он никак не мог расстегнуть какой-то хитрый замок на серёжке. В конце концов, он не выдержал, посильнее зажал холодный кусочек металла пальцами, так что края серёжки впились в кожу, и дёрнул на себя. Серёжка поддалась. Кривой боялся открыть глаза и взглянуть на то, что лежало у него на ладони, боялся, что увидит там кусок уха. Тут сверху осыпался кусок глины, ударив сторожа по плечу, и он в испуге открыл глаз и вскочил, схватившись рукой за нож. Вверху не было никого. Сердце у старика билось где-то в горле. Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Наконец, немного успокоившись, Ост решился посмотреть на серёжку, зажатую в руке. Никакого уха там не было, от рывка застёжка не выдержала и, погнувшись, расцепилась. Со второй было уже проще. Старик не стал экспериментировать, а повторил то же самое. Нащупал её, крепко зажал пальцами и дёрнул, но маленький кусочек металла выскочил из пальцев, и Осту пришлось повторить это ещё раз. На этот раз защёлка не выдержала, погнулась, и серёжка оказалась в руке у сторожа. Не мешкая, он бросил и её за пазуху к остальным драгоценностям.

Остались кольца. Старик перевёл дух, опять глянул на небо. Красная луна уже обогнала свою серебристую соседку. Нужно было спешить. Остались только кольца. Рука сторожа скользнула уже привычным движением в дырку на крышке гроба, в разрез обивки. Вот и рука женщины. За ночь Ост уже привык к прикосновениям к холодной коже трупа, но его всё равно передёрнуло всего, когда он коснулся рук женщины. Дрожащими пальцами он нащупал кольцо и потянул его, стараясь снять. И у него ничего не вышло – кольцо на пальце сидело плотно. Ост нащупал следующее, потянул его, и снова ничего не получилось. Старик занервничал, руки уже почти не слушались его. Лихорадочно он нащупал ещё одно кольцо с огромным камнем, потянул его. Кольцо легко соскочило с пальца, но дрожащие руки кривого не удержали его, и оно покатилось куда-то. Ост громко выругался, и это помогло ему немного успокоиться. Он поглубже засунул руку в щель и стал ощупывать живот женщины, искать укатившиеся кольцо. Сверху его не было.

Ост ещё раз выругался и засунул руку глубже. Пальцы его скользнули вдоль бедра женщины, твёрдого как камень и зашарили в складках платья и обивки гроба. Через пару минут, когда он уже совсем отчаялся, кольцо нашлось. Возблагодарив Паладайна, как это ни кощунственно звучало, старик высвободил руку. Поднёс кольцо к лицу, чтобы рассмотреть его. Да. Перстень с огромным красным рубином стоил тех мучений, что вытерпел старик за последние несколько минут. Ещё раз, возблагодарив Паладайна, Ост отправил кольцо за пазуху и сунул руку за следующим кольцом.

Но остальные кольца сидели на пальцах плотно, и стянуть их не удалось. Ост опять занервничал. Время уходило. Тогда он вытащил руку женщины из щели гроба наружу. Это было жуткое зрелище, бледная рука и посверкивающие в лучах Солинари камни на перстнях. Но сторожу, находившемуся на грани помешательства уже было на всё наплевать, он ухватил самый большой перстень и стал скручивать его с пальца. Тот немного поддался, но потом снова застрял на костяшках. Ост облизнул пересохшие губы, собирая во рту слюну, и плюнул на руку покойнице, потом смазал слюной пальцы трупа, и попробовал снять ещё раз. На этот раз кольцо снялось. На руке остался последний перстень. С этим не помогла и слюна, металл просто врезался в окоченевшую плоть. Всё! Терпение сторожа лопнуло. Он заорал так, что все коты на кладбище вздрогнули и бросились спасаться, кто куда, схватил нож и рубанул по пальцу. Со второго раза ему удалось отрубить его, но кольцо не снималось и теперь. Ост сделал продольный надрез, а потом просто срезал часть мяса с кости. Кольцо, перемазанное чем-то липким, наконец, оказалось у него в руках. Старик, содрогнувшись, обтёр его о штаны и забросил за пазуху. Надо было спешить, ночь кончалась, а ещё оставались кольца на второй руке.

Сторож сунул изувеченную женскую руку обратно в гроб и потянулся за второй. Один из камней на руке зацепился за материал обивки и раздался жуткий в предрассветной тишине треск рвущейся материи. У кривого сердце в пятки ушло. Ему потребовалось зажмурить глаз и несколько раз глубоко вздохнуть, прежде чем сердце вернулось на место, и унялась предательская дрожь. Открыв глаз, Ост взглянул на руку. На ней так же было три кольца. Устав почти до беспамятства он не стал пытаться стягивать кольца, а просто отрубил ножом все три пальца и, срезав мясо с костей, снял уже без труда липкие драгоценности. Вытерев их о перепачканные глиной, блевотиной и ещё какой-то гадостью, штаны, и сунул за пазуху.

Всё! Всё!

Можно было вылезать. Старик попытался встать на ноги. Ноги затекли и не держали его. Пришлось снова сесть. С тоской посмотрел Ост на небо. Лунатари ужу исчезла из поля зрения, а Солинари почти касалась горизонта. Да, и звёзд на небе осталось совсем мало – светало. Это придало сторожу сил, и он всё-таки встал на ноги. Потом, вспомнив, как в прошлый раз запаниковал, не сумев вылезти из могилы, стал, не спеша, обрушивать лопатой землю вниз. Вскоре склон уже позволил ему вылезти на поверхность, и тут его прямо затрясло. Если снизу казалось, что рассвет только начался, то здесь наверху было видно – уже давно наступило утро. Вот-вот взойдёт солнце. Старик заскулил, как побитая собака и стал лихорадочно забрасывать могилу землёй. Скоро могли появиться землекопы – копать новые могилы. Люди в огромном Палантасе умирали каждый день. И не по одному.

Ост закидывал яму лопатой, ссыпал землю ногами и всё это в лихорадочной спешке. Удар колокола над часовней жрецов Мишекаль ещё больше подстегнул его. Этот удар означал, что начался новый день. Как одержимый, орудуя лопатой, сторож прикидывал, сколько времени у него осталось. И получалось совсем ничего. Буквально вот-вот должны появиться землекопы, а за ними и первые посетители – будь они прокляты. И что людям не спится. Лежали бы себе в тёплых мягких постелях, так нет же, с утра пораньше им надо тащиться на это вонючее кладбище. Проклятье!

Старик и не заметил, как разделался с могилой. Всё. Яма была закопана, правда, земля ещё оставалась, и кривой упал на колени, стал насыпать могильный холмик. Обострившимся слухом он уловил, когда пришли землекопы и забарабанили в ворота. Ну и пусть барабанят. Ост знал, что, постучав немного, для приличия, они перелезут через ворота и займутся своим делом. А значит, у него есть ещё немного времени. Соображая всё это, сторож, превозмогая боль в руках, продолжал сооружать холм над осквернённой могилой. Осталась сущая ерунда. Кривой схватил приготовленный заранее веник и стал сметать лишнюю землю, застрявшую в траве. За этим занятием его и застали.

– Ты что, старый осёл, не слышишь, что мы стучим? – раздалось у него за спиной.

Ост обмер. От неожиданности и страха даже штаны обмочил. Чувствуя, как тёплая струйка стекает по ноге, старик как был, согнувшись, попытался развернуться на голос. Это были землекопы.

– Ну, что молчишь одноглазый? – снова рыкнул на него здоровенный с бритой головой детина, старший в бригаде.

Сердце старика давало перебой.

– А… а… а… п… п…

– Чего?! Что ты мычишь, спрашиваю, почему ворота не открываешь. Да и что ты здесь делаешь спозаранку, – лысый подозрительно оглядел могилы вокруг.

– А… Мне… вчера обещали золотой, если п… порядок на этой могиле наведу, травку, цветы пос… сажу, – заикаясь, выдавил из себя Ост.

– Ничего себе! Слыхали, ребята. Мы целый день в поте лица две-три серебряные монетки зарабатываем, а он козёл вонючий за травку целый золотой огрёб, – лысый обернулся к мрачным мужикам за его спиной.

– Пусть делится. Мы эту могилу копали, – предложил один с рыжей лопатообразной бородой.

– Слышал, урод?

– Х… хорошо, – сердце старика снова начало биться, пронесло.

– Вик, помоги ему. А то ещё стражникам пожалуется, скажет, что мы у него деньги силой забрали, знаю я эту мразь, – и лысый хлопнул рыжебородого по плечу.

– Это точно, – и Вик сразу приступил к делу. Он схватил валявшуюся рядом с могилой лопату кривого и стал срезать дёрн вокруг могилы и передавать пласты старику. Бригада, довольно переговариваясь, ещё бы, как с куста пол золотого, пошла по своим делам.

«Пронесло, благодарю тебя, Паладайн», – возблагодарил бога успокоившийся Ост, и принялся обкладывать могилу дёрном.

Вдвоём с Виком они быстро управились с этой работой. Рыжебородый встал, придирчиво оглядел аккуратный зелёный холмик, и остался работой вполне доволен.

– Ну, всё старик, лучше уже не сделать, – и доброжелательно хлопнул кривого по плечу, – Поделиться не забудь. Ну, да, мы напомним, не боись, – и, заржав, пошёл к своим.