1947-ой год.

Глава 1

Синий свет, падающий со второй луны Диска кажется естественным продолжением отдыхающей в ночи, остывающей от дневного жара дороги, избитой сотнями, тысячами армейских башмаков как женщина- кулаками.

Плюньте в лицо тому, кто скажет, что она идёт всего лишь из Бомбея, где разгружают войсковые транспорта! Так говорят только единождырождённые сыновья ослов.

Георг взрывал непроходимые перевалы Ночных Гор, отгораживающих мир людей от Бесконечной Тишины и Талаталы, которой он правит и называемой её обитателями Ингл — и так и получился этот путь!

Раджа всех фиранги, Георг —бессмертен и его нельзя убить.

Он не сгорит в последнем мировом пожаре, который начнётся, когда солнце упадёт с небес, разобьется и ядерный огонь подожжёт океан. Его не лепил из воды Создатель в начале Первого Дня.

Он взорвал Ночные Горы в начале всех кальп.

Этот путь стар как мир.

И ведёт он вокруг всего Диска.

Именно по нему фиранги пришли в мир людей.

Кто такие фиранги, которыми повелевает Георг?

На языке обычных людей это слово значит «человек -людоед».

Но в лицо их обязательно называть «лаат-сагиб» — обязательно склонив голову и приложив сложенные ладони ко лбу. «Лаат» - слово из их языка, означающее “господин» или «хозяин». Фиранги выговаривают его по-другому, но язык человека не может правильно сказать ни слова из языка людоедов и те, пожимая плечами, соглашаются с этим.

Когда говорящие, боятся, что их может услышать полиция и забить палками, вбивая осколки рёбер в лёгкие, то говорят просто «гора», растягивая последний слог. Оно подходит к их бледной коже.

Именно по этой самой дороге, из далёкой махадвипы Юроп - через Фаарас, -пришли люди-людоеды. Никто и никогда не сомневался в том, что они знают как резать мясо женщин своими длинными штыками.

Люди-людоеды не надевают штыки на винтовки, как сикхи, что служат им вернее псов. Они рубят ими ящики на дрова и режут бёдра женщин -там много жира и мяса. Они делают это не заботясь о том, чтобы прежде убить. Их не заботят и не развлекают крики.

У мужчин мяса мало. Людоеды бьют им сразу в череп. Туда, где сходятся костяные швы -и, почти сразу, с хрустом и кусками мозга, выдирают своё оружие, как растение из влажной земли — с корнями и землёй. Если убийца умел, то крови немного и посмевший поднять руку на бледного господина, умирает сразу. А если он взял штык недавно — то он основательно замочит рукава…

Люди-людоеды касаются земли и отбрасывают тень. Людоеды не живут в пустых домах и увидевший их не умирает через девять месяцев от проклятия — а сразу, от пули или удара штыка в череп.

Духи тут не причём. Людоеды стали такими потому что в Талатале очень голодно.

Мало другой еды.

И поэтому они не видят ничего плохого в том, чтобы жрать человечье мясо.

Возможно, они едят даже своих мертвецов-но того никто не видел.

А вот как они режут женщин видели выжившие во время погромов.

И как они бьют в череп тоже видели — все, кто с ним сражался. И деды, которым фиранги пробивали черепа, когда приходили сотню лет назад, и те, кто дрались с ними сейчас. Людоеды приходят из-за гор усмирять непокорное стадо -и они знают как быстро забивать животных.

А зачем они бьют в череп и режут женщин — хорошо объяснили святые отшельники и мудрецы.

Дело не в бунте.

Не в том, как страшен 47-й год.

А в голоде.

Они уже сожрали всех в той далёкой махадвипе.

Глупый джарман думал отгородиться от них пулями из своих машинок. Но людоедов у раджи Георга больше, чем патронов на всём свете. Джармани пытались рубить фиранги. Остро заточенный край маленькой лопатки легко срубал голову, не останавливаясь даже в позвоночнике — но застревал в плече. А если и не застревал в мясе, то всё равно движение было слишком сильно, чтобы остановиться и вовремя рукоятью остановить занесённую руку. И другой людоед, отработанным движением, тут же бил в точно центр головы. Строго вертикально. Туда, где когда-то был давно заросший родничок. Тяжелый штык легко пробивал шлем вместе с черепом. Рваный металл с острыми краями и осколками кости входит в мозг. Руки тут же безвольно опадают — как у куклы катпутли с перерезанными нитками. Глаза катаются внутри черепа как лопнувшие варёные яйца по столу. Через вдох, когда острие достигнет самых глубоких и древних областей мозга, ноги отказываются держать, зрачки закатываются под верхнюю бровь и тело, наконец, падает, помогая своим весом, вытащить лезвие из узкой костяной щели в своде.

Дорога, разевая сотни дышащих пылью иссохших губ и ртов, молит о воде, протягивая глинистые руки.

Сколько прошло по ней?

Тысячи, миллионы… Она существует с создания мира.

Люди стоят на коленях, протягивают руки — и в них нет мисок для подаяния.

Сколько прошло мимо них? Тысячи, миллионы…

Грум! Грум!

Винтовка за плечом, ранец.

Грум! Грум!

Ботинки отбивают ритм и вздымают облака пыли, оседающих на жаждущих, стоящих на коленях.

Просящие шевелят треснувшими губами, из грязных язв на теле сочится гной… Мимо проносится джип—и в лицо кому-то ударяет вылетевший из-под колеса острый камешек. Загорелый до черноты мальчишка падает ничком.

Никому нет до него дела.

Люди просят у людоедов одного.

Пощады! Прощения!

Но дорога не напьется—до дождей ещё долго.

И людям не дадут никакой милости.

Вся Джамбудвипа — да что там, вся Бхур-лока! — живет по строгому уставу армии людоедов в котором всему прописано свое время и отведёно время всякой вещи на широком ровном плацу под раскалённым до белизны Солнцем.

В нём ясно и чётко написано, что надо делать с колонией, посмевшей усомнится в своем месте и скольких можно сожрать, чтобы людей достаточно осталось и на развод, и на распашку полей…

А артиллерийские и авиационные наставления разрешают последние вопросы, говоря о нормах применения боевых химикатов, снарядов и фугасных бомб.

Они просят, они ждут. Жаждут не воды—пощады. Но убийцам чиновников она не положена. На каждом дереве у дороги будет болтаться труп в петле.

Такова цена за урок. Пытаться—мало. Сорвать и бросить чужой флаг в пыль-мало. Готовы ли вы жрать человечье мясо? Готовы ли вы не забивать их женщин—а именно распарывать на их теле широкие резы, штыком вместо скальпеля? Не боясь крови и раскрывающегося как цветок тёплого мяса?

Есть такие, кто мог.

Да.

Их было мало, но—да.

Из темноты тюремных камер, из тени густых зарослей на людоедов глядели радостно приоткрытые рты в которых не хватало зубов и на дороги выходили одетые лишь в багровые дхоти, серые от втёртого в кожу пепла сожжённых трупов, люди. Их ребра были видны в глубоких, старательно заживлённых ранах. В груди и кожу обнаженных до пояса женщин вросла ржавая спираль уоррингтоновской колючей проволоки, цепляющаяся за всё, отчего кожа кровила на каждом шагу. Им не нужны винтовки. Женщины бросались на стрелковую цепь, вооруженные лишь кривыми кинжалами — и те кто смог добежать, те, чей череп не был расколот ударом штыков, достигали оргазма-агортхи, впиваясь подточенными треугольными зубами в артерию и захлебываясь лучшим напитком на свете -кровь людоеда особенно вкусна…

Мужчины воровали ничего не подозревающих часовых ночью, накидывая им на шею тонкую струну. Тонкая как волос, она, если упереться ногой в спину, врезалась в горло до крови, стягивая его так, что невозможно было кричать и даже дышать.

Некоторые, самые сильные—просто разрывали ей горло, отделяя голову быстрее, чем открывался рот.

Да. Они были.

Но они жрали тела не просто так. Тщательно соскребая с костей сырые мышечные волоконца острым краем тонкого кремниевого ножа, они делали это в надежде обрести силы белого людоеда.

Полуголые, потные и грязные, в одних дхоти, они радовались. Но, на самом деле, им было всё-таки страшно

И потому, все до одного, они были безумны. Они бы не стали есть живое мясо, если бы этого от них этого не требовали окружавшие их—такие же сумасшедшие.

Им всем было страшно.

Это был обряд. И его нельзя было избежать.

Они прыгали, творя безумный танец, стараясь забыться в вихре прыжков — пусть всё горит в огне, полыхающего эндорфина!

В них бились и трепетали от страха живые сердца.

А в груди людоедов не было сердец и кровь по сосудам качалась как-то иначе.

Людоеды, в отличие от них, были нормальны, спокойны и рассудительны. Они смеялись, шутили - и вырезали куски из женских ягодиц, разрезали набухшие от плодных вод животы, когда хотели есть.

И потому измазанные трупным пеплом пожиратели трупов выглядели не так уж страшно рядом с фиранги.

Ведь они так их боялись, что ели только мясо убитых. А людоеды вырезали куски у живых.

Их терзал голод далёкой, бедной урожаями, сырой страны, а чужое мясо было самым простым способом набить живот.

И всё.

Какой тут долг или отвага?

Безумцев в дхоти было всего несколько сотен—а Георг послал людоедов больше, чем муравьёв во всех муравейниках. И это была только малая часть его сил…

Нету и не было никакой надежды. С самого начала.

Качает трупы висельников, нежно касаясь тел, синий лунный свет…

Трупы прекрасно знают, что будет завтра.

Трупы видели, как днём, по дороге, везли пушки.

Завтра загремят батареи и на город, — неизбежно, по дуге баллистической радуги, — упадут с жаркого, белого неба снаряды весом в двадцать пять фунтов каждый.

Завтра, неизбежно, город будет взят.

Неизбежны виселицы. А под дрыгающими ногами повешенных, исполняющими последний танец в красных башмаках — кровящих пятках, с которых срезана, содрана кожа, — будут гореть синим пламенем кучи угля.

Впрочем, эта милость для слабых женщин.

Мужчин привяжут, выламывая локти, к стволам, зарядят холостые заряды и мясо разлетится горячими, сожженными пороховым пламенем кусками.

В сухой глине и пыли, жаждущих либо крови, либо дождевой воды остались локоть шириной, следы сдвоенных, ребристых, большой проходимости, колёс пяти-с-четвертью-дюймовых орудий

И не было ничего в этой вселенной, с самого вспенивания океана, кроме следов тяжелых пушек. Ничего не было. Их первыми вытащили те, что прошли мимо трупов на баньяне.

Раскапывая лопатами жидкую кашу из воды, почвы и коровьего навоза, вталкивая трещащий деревянный брус под провалившееся колесо, они цепляли крюками за клепаную балку толстенный канат, навалившись на скользкий от жидкой жёлтой глины затвор — людоеды тащили, выталкивали орудие из жидкой грязи предвечной Гарбходаки.

В парке

Колесо к колесу, стоят в ряд

Одна и та же гильза, и тот же снаряд.

Пятьдесят, восемьдесят фунтов веса —

Пошла потеха — изгнать беса!

Снаряд, как младёнца в купель,

В казенник кунают — обряд!

Один из аскетов достаточно сильно мучил своё тело, сидя 10 000 лет неподвижно и не открывая глаза. Он собрал вокруг себя такой жар, что дрожала и плавилась земля. На него обратили внимание боги -и дали в дар силу.

Огромный, пышущий огнём бык бежит, чтобы растоптать людоедов. У него задевающие небеса рога, из его ноздрей вырывается пламя и дым. Но артиллерия разворачивает огневой барраж. За две минуты батарея 5,25-дюймовых может извергнуть две сотни снарядов.

Осколки перебьют ноги даже такому быку. Разорвут горло. Фугас, с выставленным на замедление взрывателем, пробьёт пласты мяса и оторвёт гигантскую голову.

И вот, он уже падает!

Для башен крейсеров…

Для всех наших врагов…

Для береговых позиций…

Для проведения реквизиций…

Для полевых батарей…

Огонь наших пушек- всех быстрей!

Разрывы снарядов гонят бросающих отнятые у полиции и убитого в Форт-Уильяме десятка людоедов винтовки. Людоеды тогда положили немало… Их порубили похожими на бараньи ноги клинками, но услышать биение несуществующих сердец так и не смогли.

Людоеды не отошли ни на шаг и когда в винтовках закончились патроны, а перезарядить было невозможно — к ним уже подбежали слишком близко, они выхватили штыки. И двухфутовые, похожие на тесак, производства фабрик Ишапура, они кололи костяные швы, вбивая в мозги бунтовщиков простую мысль, проштампованную на их клинках.

G.R.I.A. — GEORGIUS REX IMPERATOR AETERNUS.

Они никак не могли этого понять и единственный способ донести это до их замкнутых умишек — это отворить черепную коробку, вонзиться прямо в мозг. С этим были согласна закаленная сталь фабрик Уилкинсона с вбитыми в уже остывший металл буквами.

G.R.A.

Людоедов порубили на части и на их трупах, в пропитанной кровью форме, плясали от радости. Тела долго таскали по улицам, насадив на остро заточенные стволы молодых деревьев. Показывали, что их можно убить и солдаты Георга не страшны. Все пытались и не могли забыть с каким выражением лица они опускали штыки им на головы. Бежавшие к ним люди сражались, сражались по-настоящему, против страшного зла. Поднимали круглые щиты, пытаясь остановить руку, державшую падающий как молния… А фиранги просто забивали подбегавших к ним. Так же спокойно, как мясники хватают и бьют мекающих баранов на ежедневную продажу.

Рычит тягач, под усилиями мозолистых рук натягивается трос. С него стекает грязная вода — жёлтая как добрый джин… Он греет, кислит и щиплет на языке…

Легенды врут. Не боги баламутили воды, а фиранги. И добыли они гретый грог и добрый джин с хиной — а не эту слабую рисовую водку…

С закатом солнца от ветвей гигантского баньяна протянутся тени и уйдет смуглый часовой-сикх.

Охранять нечего.

Он был нужен только затем, чтобы злыми криками гонять бородатых жрецов и причитающих, обещающих последние деньги, женщин - за то, чтобы дали снять трупы и сжечь.

Людоеды правят землями людей сотни лет, но не понимают - зачем. Он думают, что просто наказывают так ещё раз -посмертно.

А дело-то не в позоре.

Просто синяя луна всегда рада трупам не обращённым в пепел до заката, в огне поленьев из священного дерева пиппал. Она любит людей и находит смерть несправедливой, давая им вторую жизнь. Можно стать тварью, пожирающей трупы. Можно получить вместо улетевшей души духа, заставляющего гниющее тело ходить как живое. Или можешь жрать человечину — если ты завидовал силе фиранги, — и пить кровь спящих.

Солнце заходит, звенят насекомые и вечер душен, как комната в полной клопов ночлежке.

На дороге никого нет.

Восходит первая луна, Селена. Она светит белым, призрачным светом. Верхушка низкого, давящего на Диск шара, будто раздроблена ударом —и даже простым глазом хорошо видны летящие за луной куски льда. Спустя некоторое время, когда ледяной свет первой луны, окончательно превратит дневную жару в холод мертвецкой, первая луна медленно исчезнет за горизонтом.

Пока огромная гладкая сфера из белого льда, занимающая половину начинающего чернеть, но всё ещё синего неба исчезает за краем, остается последняя возможность сжечь тела.

Спустя час непроницаемой ночи, на опустевший небесный трон Селены, восходит её дочь — Мена, синяя луна, которую на всём Диске знают как луну мертвецов. И вот тогда…

Итак, как уже было сказано, трупы вдоль всей дороги начинают раскачиваться в её синем свете -хотя никакого ветра нет и не может быть. Ночь тиха и спокойна.

Трупы качаются…

Всё сильнее и сильнее.

Кто знает почему.

Именно в это время, на дороге появляется людоед. Один, что уже само по себе удивительно.

Фиранги не понимают и никогда не поймут — в чём дело. Людоед не видит разницы между мёртвым и живым. Когда он стоит на земле, то неуязвим для проклятий, как и все люди. Он метко стреляет и в рукопашной с ним лучше не сходится даже мёртвым. У него может получится убить мертвеца. Но людоеду не важны причины почему на него бросился человек. Это бунтовщик и убийца — солдат, чиновников и банковских служащих. А потому за мёртвых платят живые. Чёрный, густой дым поднимается над городом или деревней. И чёрные гроздья повешенных заставляют гнутся даже самые толстые ветви. Но почему-то бунтовщики всё чаще стараются загрызть, а не зарубить или застрелить солдат короля…

Итак, на дороге появляется людоед.

Под ноги ему ложится синий свет луны, скрывая, заполняя ямы и выбоины и он идёт по нему как по сверкающему паркету. На нём офицерская шинель. Да, ночи здесь холодны- но неужели он так одевался и днём, когда воздух был раскален так, что трескалась земля?

Он офицер, в ранге не ниже майора, что делает его появление здесь ещё более невероятным.

Но он здесь. И младшая, луна Мена, воссевшая на небесный престол, смеется и светит как никогда ярко, освещая его путь. Возможно, он, и есть убийца её матери -и потому она приветствует его. Он пробил старшей луне голову, расколол каменную плоть, а её дочь смеялась, -вот так как сейчас, — и хлопала в ладоши.

Дорога ложится ему под ноги.

Трупы раскачиваются всё сильнее и сильнее — пока верёвки не рвутся…

Шелест листьев, раздвигаемых веток и тихий треск сухих сучков раздается справа. Фиранги останавливается. В его руке, с тихим звяканьем металла, появляется револьвер.

-Лаат-сахиб!

В её голосе слышится издевка—будто уважительное обращение стало насмешкой.

-Я прошу милости, сахиб!

В свете луны видны бельма на обоих глазах. Разве удивительно, что она просит подаяния?

Людоед опускает револьвер на длинном темляке обратно в кобуру

Удивительно в девчонке другое — почти чёрные, вздувшиеся ступни её босых ног. Возможно, одна из тысяч местных болезней или змей. Людоед брезгливо морщится, принимается копаться в кармане и, наконец, бросает ей… Нет, не монету.

Серебряную упаковку.

-У твоих ног. Подбери. Внутри еда.

Пропитанный сиропом, твёрдый как камень овес -почти конфеты.

Он не дожил бы до этой ночи, не будь бдителен, но духи есть духи. Но в последний момент он услышит шорох дорожной пыли за спиной.

Штык вылетает из ножен и бьёт на звук. Точно туда, где у взрослого человека голова. И не просто голова, а точка, где пересекаются линии, проведенные от правого уха к левому глазу и от левого — к правому.

Мгновенная смерть.

Лезвие в фут длиной пробило тонкую кость над переносицей, но в сосредоточенное лицо смотрела стоящая на двух ногах длиннорукая тварь. Штык вошёл ей в голову на восемь дюймов. Она должна была умереть на месте, рухнуть как подкошенная - но стоит и ухмыляется. Кожа у неё синяя-синяя, слезает клоками — на здешнем солнце всё гниёт быстро.

По долам клинка, вместо крови, течёт прозрачная жидкость, пахнущая гноем.

Паёк втоптан в пыль, девчонка бросается вперёд, кусает и зубы ломаются о кожаные гетры.

Не щадя запястье людоед, изо всех сил, проворачивает лезвие, дробя кость. Клинок высвобождается. Удар вслепую пробивает висок девчонке, сбрасывая ту с ноги. Та отлетает, приземляясь на четвереньки.

- Мы просим о милости! — звучит насмешливый хор голосов.

Нет времени размышлять. Опасаясь сломать клинок людоед бьёт со всей силы навершием рукояти, ломая позвоночник. Дух пытается выправить, поставить шатающееся тело ровно. Клинок летит, вспыхивая в лунном свете, разворачиваясь вверх, покорный движению пальцев, играющих с рукоятью. Фиранги рубит горло, рассекая нервы и сосуды. Тело в котором перерублено всё, падает на землю, продолжая корчится как недодавленное насекомое.

Людоед, взметая облака пыли, резко разворачивается к идущей на него стене мяса.

Револьвер сам выскакивает из кобуры и выпуская все шесть тупоносых пуль. Рана в грудь или вскрытый живот остаются незамеченными идущими на него бледными телами. Но получивший пулю в рот рухнул.

-Сахиб!

Голос девчонки звонок как у живой.

-Вас казнят! — она не успевает продолжить, как людоед затыкает её. Голос у него не тише револьвера. Это его первые слова за ночь.

Девчонка удивлена.

— Где твой страх, лаат-сахиб? -кричит она, —Тебе же скоро умирать!

— Это неважно, -кричит тот, — Бунт против генерал-губернатора.

Она молчит.

— Попытка убить офицера.

Слово «попытка» ей не нравится.

Людоед пожимает плечами.

— Вы все трупы.

Бледные (свежие), синие и черные (уже распухшие) смеются. Голосовые связки шевелятся не от воздуха из лёгких, как при жизни, а от накопившихся трупных газов и у повисевших на жаре смех громче.

— Вас надо забить, как коров, на мясо.

Эти кощунственные слова пронимают даже духов в теле мёртвых и жрущих плоть тварей.

— Ты очень туп, фиранги! — кричит она, — Нас много…

— Заткнитесь уже, черномазые! - его голос бьёт по воздуху хлыстом,- Бунтовщики не могут говорить...

Девочка смеётся и булькающий звук уже не похож на смех ребёнка.

— Мы очень хотим есть, сагиб.

— Каннибалы! -фыркает чисто выбритый людоед, — Преступные касты!

— Нет, сахиб.

Время разговоров прошло. Или мозг девочки начал подгнивать. Она бросается, а за ней и все остальные.

— Вонь вашу ещё терпеть…— бормочет фиранги, поднимая наточенный и смазанный штык. Отсветы синего света скользят по масляно блестящей поверхности.

Их тут сотня. Или больше.

Он будет забивать их до утра -а там посмотрим, кто пройдёт по дороге…