Жаворонок

Глава 1

Утро на даче – что может быть прекраснее! Артём обожал дачу летом, а в особенности в начале лета, когда впереди его ждали еще больше двух месяцев замечательного ничегонеделания. Но, с другой стороны, как это – «ничегонеделания»? Наоборот, дел у Артема летом было полно: встречи с дачными друзьями, походы в поселковый кинотеатр, купание в речке, а ближе к концу лета прогулки в лесу, сбор ягод и грибов. Время от времени тёмина мама, души в сыне не чаявшая, просила помочь по саду: грядки прополоть, прищипнуть клубничные «усы», обновить краску на заборе, да мало ли еще дел на подмосковной даче? Тёме только что «стукнуло» одиннадцать лет, он уже перешел в пятый, класс, чем особенно гордился – теперь он уже ученик не начальной, то есть, малышовой, почти детсадовской, а уже средней школы. И таковым будет считаться вплоть до выпускного. Значит, он уже почти взрослый. С переходом сына в среднюю школу мама начала понемногу подключать Артёма к выполнению нехитрых домашних дел, считая, что настоящий мужчина должен уметь все и не гнушаться домашним хозяйством. Не сказать, чтобы Тёма был в восторге от копания на грядках, но и отвращения не испытывал. Просто время, занятое на участке, по его разумению, как бы вычиталось из законных летних каникул, а раздвигать их шире лета, переносить начало школьных занятий на середину сентября, точно никто бы не решился.

Сегодняшнее утро было особенным, Тёма ждал его с нетерпением. Даже проснулся раньше обычного – в 6.30 утра. Он и обычно не имел обыкновения валяться в кровати, просыпался сразу и полностью без зеваний и потягиваний, а сегодня чувство предвкушения предстоящего удовольствия отдавалось щекоткой в области живота.

Тёма откинул одеяло, подскочил к окну мансарды. С высоты второго этажа просматривались крыши соседних домов, кроны садовых деревьев, а в некотором отдалении за полем – лесополоса, тянущаяся вдоль шоссе. Все это было пронизано солнечными лучами, косо пробивавшимися через легкий утренний туман. Утро было праздничным, звонким и просто-таки звало из дома на улицу, в солнце, простор и свежесть.

Стараясь не скрипеть ступеньками, Тёма осторожно спустился вниз, прокрался через проходную комнату и заглянул в спальню родителей. Отец еще спал, обнявши подушку, а мама лежала на спине с открытыми глазами, наверное, о чем-то размышляя. Увидев, что она не спит, Тёма заговорщицки прошептал:

- Ма, а ма! Ну что, я за молоком сгоняю, а?

- Проснулся, жаворонок? Что, не терпится подарок испробовать? Может, подождешь часов до девяти и с папой вместе сходите в магазин?

- Ну мама… Пусть папа спит, я же сам могу. Ну что тут, долго что ли: туда и обратно! Зато к завтраку молоко будет, ты же хотела сегодня блины испечь.

Мама поднялась с кровати, накинула халат, поправила сползшее с отцовского плеча одеяло:

- Ладно, торопыга, поезжай. Магазин на станции закрыт, наверное, еще. Ты тогда на рынок загляни, там баба Шура молочкой торгует, у нее бери. Помнишь бабу Шуру?

Артём конечно помнил эту еще не совсем старую женщину, которую знали все местные дачники. Баба Шура жила в своем доме за железной дорогой, в той части поселка, которая считалась деревенской, не дачной. Там тоже были дачные дома, но намного меньше, а большую часть занимала старая, еще деревенская застройка. Баба Шура держала свое приусадебное хозяйство, в котором предметом особой ее гордости являлись две коровы, упитанные и удойные. Каждое утро баба Шура занимала свое привычное место в рыночном ряду и торговала молоком, творогом, сметаной и даже домашним сыром. Тёма знал, что мама любит покупать продукты у бабы Шуры, считая их экологически чистыми. Точного значения этого термина Тёма не понимал, да и не вдумывался. Но знал, что молоко вкусное, а сметана густая.

Мама отсчитала мелочь из кошелька и вложила в полиэтиленовый пакет эмалированный бидон:

- Вот, бери. Будешь наливать молоко в бидон, попроси, чтобы не снизу пустое молоко черпала, а сверху со сливками. Да она и сама знает. Деньги вот, в карман положи, да не потеряй по дороге. Мелочь останется, мороженое себе купи. Все, беги, жаворонок. Ждем к завтраку.

Тёма, едва дождавшись окончания обязательных инструкций, выскочил на крыльцо. Аромат цветущего жасмина смешивался с легким дуновением только начавшего распускаться шиповника. Дорожка, ведущая от крыльца к калитке, была еще влажной от утренней росы. По песку с весьма важным видом полз большой черный жук. Но не жук занимал внимание Артёма, его взгляд был прикован к подарку – подростковому велосипеду с надписью «Forward», красовавшемуся у крыльца. Ярко-синяя лакированная рама приятно сочеталась с серебристыми крыльями, двухцветные шины и подсумок с инструментами являли собой топ- уровень комплектации этого чуда. Но предметом особой гордости Артёма был мощный фонарь с генератором, который работал от вращения переднего колеса. Велосипед был подарком родителей на день рождения. Тёма еще накануне вечером попробовал крутить переднее колесо и был поражен, как далеко светит этот чудесный фонарь. Тёма еще ни разу не ездил на велосипеде в темноте, но был твердо уверен, что это будет совершенно замечательно.

Утром фонарь был конечно не нужен, но само его наличие на руле придавало велосипеду облик законченный и даже шикарный. Прежде, чем тронуться, Артём секунду поколебался: он не сразу сообразил, куда пристроить пакет с бидоном. Да и сам пакет выглядел на фоне велосипедного совершенства слишком уж обыденно, словно багажник на крыше «Феррари». Но желание как можно быстрее опробовать агрегат быстро перевесило любые контраргументы. Тёма просто намотал пакет на руль, трезво рассудив, что и с багажником «Феррари» остается тем же «Феррари».

До пригородной железнодорожной станции по асфальту было не более трех километров. Пустяк, если на велосипеде и в таком настроении! Артём бодро закрутил педалями, миновав Пятницкую улицу, повернул на Лажечникова и, набирая скорость под горку, вылетел на Тургеневскую. После Тургеневской левый поворот выводил на Лермонтовскую и по ней до станции оставалось два километра почти по прямой. Можно было срезать этот стартовый крюк, воспользовавшись узким проездом между заборами дачных участков. Грунтовая дорожка пробегала по тому месту, где лет тридцать назад стояли бараки-общежития. Их снесли, участок разделили скромными наделами по шесть соток и раздали горожанам. Но по какой-то причине: то ли недосмотру землемера, то ли по плану и впрямь предполагалась дорога, но между заборами осталась свободная полоса шириной метров в пять. По ней дачники срезали путь на станцию, протоптав вполне приличную дорожку. Сам Тёма частенько ею пользовался, сокращая минуты пути до речки. Дорожка заросла по бокам шиповником и люпином, но вполне годилась для проезда. Сейчас же Тёма сознательно проигнорировал едва заметный съезд на нее с Пятницкой улицы, предпочитая более длинный маршрут.

Дорога по пути на станцию была почти пустынна. Только два автомобиля прошелестели навстречу по утренней прохладе. Немногочисленные дачники, сон которых оказался краток в это утро, не спеша занимались своими делами, не обращая внимания на мальчишку, счастливо накручивавшего асфальтовые метры на сверкающем велике. Прохладный встречный ветерок трепал тёмины волосы, врывался в легкие, наполняя все тело радостью движения. Через десять-двенадцать минут Артём, слегка запыхавшись, подлетел к рынку. Пристанционные магазины в восьмом часу утра были еще закрыты, но ворота рынка распахнуты и первые покупатели медленно бродили между рядами.

Тёма быстро нашел бабу Шуру и, поздоровавшись, протянул ей бидон. Баба Шура приподняла крышку огромного алюминиевого бака и большим черпаком не спеша перемешала молоко, распределяя верхний слой сливок по всему объему. «Молодец», - подумал Артём.

Налив доверху бидон, на что ушло всего-то три черпака, баба Шура улыбнулась и отсчитала сдачу. «Маме привет», - и махнув Тёме натруженной рукой повернулась к соседке по прилавку, продолжая прерванный ранее разговор.

Артём пересчитал сдачу: ого, вполне хватало и на мороженое! Да, но киоск с кривоватой надписью: «Мороженое», прилепившийся поблизости станционной кассы, был еще закрыт. Оставалось еще двадцать минут до указанного на табличке времени начала работы. Тёма решил подождать. Очень уж хотелось дополнить удовольствие от поездки порцией «Ленинградского» - любимого тёминого сорта. Тёма поставил велосипед возле киоска и, облокотившись на раму, стал ждать.

Загудела прибывающая из города электричка, остановилась, вытянувшись длинной колбасой и лязгнув вагонными сцепками. Зашипели открывающиеся двери. Выпустив из своего железного чрева ранних пассажиров, «колбаса» снова зашипела и, загудев моторами, удалилась, неспешно набирая ход.

Артём проводил взглядом негустую цепочку людей, сходящих с платформы. Некоторые сразу направлялись в сторону рынка, а другие, уже отягощенные продуктовыми сумками, миновали магазины и шли в сторону дач. Артём заметил компанию незнакомых ребят, затесавшихся среди пассажиров. Их было четверо: высокий худой парень, лет четырнадцати, выделявшийся среди товарищей не только ростом, но и густой рыжей шевелюрой, двое ребят лет двенадцати одинакового роста и похоже одетых, вероятно – близнецы, и самый младший – мальчишка тёминого возраста в линялых спортивных штанах и кедах. У каждого из парней было по велосипеду, но далеко не таких шикарных, как у Артёма. Старший катил перед собой видавшую виды «Украину» - дорожный велосипед, доставшийся, наверное, еще от отца. Близнецы держали в руках такие же одинаковые, как они сами, складные «Камы» красного цвета, младший являлся владельцем совсем старенького «Школьника». Все четверо, как догадался Артём, сошли не с электрички, а пришли с другой стороны железной дороги. «Местные», - понял Тёма.

Местные пацаны никогда не дружили с дачными. Они считали их за пришлых, городских, а значит, «зажравшихся» и «пижонов». Существовало негласное разделение территорий: дачные верховодили по эту сторону «железки», деревенские – по другую. По этой причине стычки между дачными и деревенскими если и происходили, то изредка, и до открытой войны дело никогда не доходило. Сейчас же четверка чувствовала себя спокойно на дачной территории. Во-первых, было еще довольно рано, во-вторых, место вокруг станции с магазинами и рынком считалась чем-то вроде водопоя у животных: она была нужна всем. Но за пределами привокзальной площади могли и наломать бока.

Местные не спеша двинулись в сторону продуктового магазина и остановились возле входа, ожидая открытия. Они о чем-то переговаривались, старший держался важно, изредка отпуская реплики, а младшие оживленно реагировали на них. Рыжий пару раз оглядывался в сторону Артёма: тот ловил на себе его взгляд. Тёма почувствовал напряжение, возникшее в окружающем воздухе, как бы некую электризацию пространства. При всей живости характера, любознательности, дружелюбии за Тёмой числился грешок – он был трусоват. Артём знал за собой эту слабость и стыдился ее. Корень таился в подсознательном страхе выглядеть перед окружающими нелепо, униженно в критической ситуации. Он не столько боялся боли, сколько страшился быть побежденным и растоптанным в драке. Если обладание шикарным велосипедом, например, возвышало Артёма в своих собственных глазах, то любой конфликт грозил риском потери самоуважения. Страх конфликтов научил его умело избегать разногласий с учителями и потасовок с одноклассниками. При необходимости Тёма «разруливал» опасные ситуации, прибегая к шутке, насмешке или даже тонкой лести. Он был конформистом по своей сути, хотя ни слова такого, ни понятия по молодости не знал еще.

Киоск мороженного так и не открывался, хотя пошел девятый час. Артём уже отказался в мыслях от сладкого дополнения к велосипеду, но проехать мимо деревенских не решался. Те все так же стояли возле магазина, и, как казалось, явного интереса к Артёму не выказывали. Чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, Артём переставил велосипед к противоположной стороне киоска и нарочито отвернулся от деревенских. Простояв так минут пять, он мельком оглянулся и к своему облегчению не увидел пацанов: путь домой был открыт. Тёма, не теряя ни минуты, вскочил в седло и закрутил педалями. Пакет с молочным бидоном пришлось держать в левой руке, а одной правой направлять велосипед. Это было несложно, но большую скорость набрать не удавалось: не хватало нужного упора о руль. Артём проехал мимо уже открывшегося магазина, решив, что деревенские зашли в него за покупками. После вокзальной пощади путь привычно лежал по Лермонтовской, Тургеневской и далее до дома. Был и второй вариант проезда через Писемскую, но на ней уже несколько лет не меняли асфальт, а Тёме не хотелось скакать по кочкам, рискуя расплескать молоко.

Дорожное полотно катилось навстречу, педали легко крутились, поблескивая хромом. Солнце поднялось уже довольно высоко, загнав остатки утреннего тумана в тенистые закоулки дачных дворов. Артём чувствовал себя превосходно, все было так, как надо: утро, дача, новый велик и еще все лето впереди! К тому же Артём считал, что ему удалось избежать возможного конфликта исключительно благодаря своей осторожности и предусмотрительности. И это придавало ему дополнительного веса в своих глазах.

Велосипед миновал поворот на Писемскую, до дома оставалось не более полутора километров. Краем глаза Артём заметил какое-то движение слева от себя на прилегающей улице. Он машинально повернул голову: вдруг машина. И вздрогнул: сбоку со стороны Писемской к нему приближалась знакомая четверка на велосипедах. Впереди ехал рыжий главарь, за ним близнецы и замыкающим – мелкий на своем «Школьнике». Рыжий крутил педалями не спеша, сопровождающие заметно чаще – диаметр колес «взрослого» дорожника «Украина» был заметно больше. Всю эту картину Артём запечатлел в секунду и понял: надо спешить. Не то, чтобы страх его подгонял, он не очень-то верил, что деревенские будут наглеть на чужой территории, но желание уклониться от возможного конфликта заставило Артёма резко надавить на педали и увеличить скорость.

Когда кавалькада местных вырулила на Лермонтовскую, Артём был впереди них метрах в ста пятидесяти. Этого преимущества, в принципе, могло хватить, чтобы без проблем добраться до дома. Но бидон в левой руке мешал: раскачивался и бил по раме. Не снижая скорости Артём намотал пустую часть пакета на руку и взялся за руль. Теперь велосипед пошел увереннее и можно было поднажать. Артём еще в тайне надеялся, что деревенские едут по своим делам и на перекрестке все-таки не последуют за ним. Но спустя минуту Артём оглянулся и похолодел: преследователи заметно приблизились, рыжий уже намного быстрее вращал педалями, его худые коленки летали вверх-вниз как поршни двигателя. Его друзья, несколько поотстав, изо всех сил старались догнать старшего товарища.

Артём понял со всей ясностью: деревенские едут по его душу…. У них нет никаких своих дел, теперь он – их дело. Кровь отлила от сердца, руки-ноги похолодели, но Тёма еще сильнее надавил на педали. Велосипед бодро шипел шинами по утреннему асфальту. Как назло, в этот сам на улице не было никого из взрослых, к кому можно было бы кинуться за помощью. Да и вряд ли стал бы Артём пользоваться подвернувшейся возможностью ведь это бы означало унижение, слабость перед ситуацией. Нет, надо просто крутить педали, просто крутитьпедали… крутитьпедалиукрутитьпедаликрутитьпедали…

Артём, не снижая скорости, вписался в поворот с Лермонтовской на Тургеневскую. Крепко вцепившись, он не отпускал рук с руля, похолодевшие ладони не чувствовали рифленых рукояток, ноги наливались тяжестью. Крутить педали, крутить педали…. Бидон бился о раму, молоко, наверняка уже расплескивалось по пакету. Но не это пугало Артёма, а то, что его явно догоняли. Он не оглядывался, но шестым чувством ощущал – догоняют. Приближался съезд на «секретную» дорожку, соединяющую Тургеневскую и Пятницкую – а там и дом. Артём мог еще чуть притормозить и вписаться на ходу в проем между кустами шиповника. Почти наверняка преследователи тут же бы отстали, не рискнув соваться в незнакомое место, да еще на чужой территории. Но это бы означало в понимании мальчишки полное поражение, слабость и унижение перед самим собой. Улепетывание же на велосипеде было более честно: это соревнование кто кого почти на равных. По этой причине или по какой-то другой, но Артём проскочил съезд в проулок и устремился к горке улицы Лажечникова.

Артём не был спортсменом, он не был даже опытным велосипедистом, он был просто десятилетним мальчишкой. Он не был способен просчитать ситуацию во всех ее вариантах. Он не мог предполагать, что езда на высокой скорости без подготовки забьет мышцы ног молочной кислотой, лишит их силы и наполнит болью. Решение повернуть в подъем было роковым для него…

Горку улицы Лажечникова Артем преодолевал на остатке сил, ноги дико ломило болью, усилие на педалях ослабевало. Но он боролся до последнего. До поворота на родную Пятницкую улицу оставалось не более пятидесяти метров. Крутить…педали…Крутить… педали… Крутить….Крутить…..

Рыжий обогнал Артёма, подрезал и резко затормозил, пустив юзом свою «Украину». Артем чуть не налетел на него, ткнулся грудью в раму. Пакет порвался, бидон с глухим звяком ударился об асфальт. Молоко выплеснулось, разлилось и ручейком неторопливо потекло вниз под горку, смешиваясь с пылью. Артём, задыхаясь смотрел на эту белую дорожку, не смея поднять глаза на рыжего. Сзади послышался шум и тяжелое дыхание: вся банда догнала жертву.

Секунд десять царило молчание, нарушаемое тяжелым дыханием запыхавшихся мальчишек. И лишь где-то далеко в небе, прямо над головой Артёма пел жаворонок: «Чрри-чрри.. Трль-трль..». Птичка висела высоко, если бы Артём поднял голову, то вряд ли сразу бы нашел ее взглядом. Жаворонок пел о свободе, любви и о радости простой птичьей жизни. Ему не было никакого дела ни до Артёма, ни до его преследователей.

- Ну чё, пацан, быстро гоняешь что ли? – первым прервал молчание рыжий предводитель.

- Да у него велик новый, вот и несется, - поддакнул один из близнецов. Второй довольно сильно пнул Артёма в спину.

- Не тронь его, он ведь правильный чел, правда, пацан? – рыжий явно играл в справедливость. Артем поднял глаза. Главарь возвышался над ним на целую голову. Он был худ, жилист, на крепких мальчишеских руках, не обросших еще объемными мышцами, голубизной просвечивали вены. Рыжие волосы растрепались во время погони, холодные серо-голубые глаза ярко выделялись на загорелом лице. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы не слишком острые скулы, чуть впалые щеки и некоторая бедность мимики, свойственная мало эмоциональным или не слишком интеллектуальным людям.

Артём буквально кожей ощущал исходившую от компании угрозу, но также инстинктивно понимал, что какое-либо определенное решение на его счет пока не принято, все ждали, что скажет рыжий. А тот все тянул, разглядывая пленника. Рыжий, похоже, наслаждался властью, он привык к беспрекословному подчинению своей небольшой команды. Не злоупотребляя силой и авторитетом, он, тем не менее, довольно быстро и жестко пресекал любые попытки своеволия: время от времени кто-нибудь из команды красовался с подбитым глазом. Кулаки у рыжего были жесткие, как деревяшки, бил он быстро и решительно. Сейчас же все зависело от его сиюминутного настроения: казнить или помиловать пленника. Но все вместе понимали, что просто так жертву не отпустят, уж больно долго гнались за ней, выбиваясь из сил.

В душе Артёма поднималась противная, скользкая, холодная волна страха. Он тщетно пытался прикинуть возможные варианты уклонения от драки. Можно было бы попытаться вырваться и просто убежать, благо до дома было уже совсем недалеко. Но тогда пришлось бы бросить велосипед, чего Артём никак не мог себе позволить. Можно было бы просто кинуться на рыжего с кулаками, но последствия такого необдуманного поступка совсем уж трудно было представить. Оставалось стоять и ждать, как развернутся события, импровизировать по ходу, надеясь на свое умение «разруливать» неприятности.

Наконец, главарь принял решение. Возможно, что он тянул время по очень простой причине: хотел отдышаться, чтобы его голос звучал уверенно и не прерывался.

- Так, пацан, ты понимаешь, что все должно быть по справедливости? – нарочито медленно произнес рыжий. Его уверенный тон, поднятая голова и взгляд на Артема сверху вниз не давали даже повода усомниться в торжестве тотальной справедливости.

- Смотря как понимать, - Артему удалось выдавить из себя эти три слова, не сбившись и, как ему казалось, спокойно. Хотя внутри все трепетало.

- Понимать будешь как я скажу: всего у всех должно быть поровну. Вот, смотри: у нас нет инструментов, а у тебя целая сумка, - рыжий ткнул пальцем в сторону тёминого велосипеда, - Снимай!

Артём не двигался, лихорадочно соображая, что делать. Но в голову ничего ровным счетом не приходило.

- Ну?! – чуть повысил голос рыжий.

- Да чё его ждать? Калина, дай, я сам сниму, - мелкий кинулся к тёминому велосипеду и попытался отстегнуть кожаный чехол от рамы.

- Валет, не дергайся. Отвали, - рыжий, которого почему-то звали Калиной, движением руки остановил младшего, - он сам все снимет и нам отдаст добровольно. Правда, пацан?

Тёма с ужасом и каким-то брезгливым чувством к самому себе наблюдал за происходящим, будто со стороны: вот он присел на корточки возле своего красавца-велосипеда, вот он слабыми пальцами пытается расстегнуть ремешки подсумка, вот подсумок с инструментами уже в его руках и вот уже он оказывается в ладони рыжего Калины. Почему он все это проделал безо всякого сопротивления, даже без попытки отбояриться Артём не понимал. Калина словно загипнотизировал его, лишив воли, оставив только страх, влажные ладони и ослабевшие коленки. «Лучше бы ударил, чем так» - проскочила мысль.

- Молодец, пацан. Сразу видно – наш человек! – голос Калины выражал властное удовлетворение. Но процесс экспроприации чужой собственности на этом не закончился:

- Фара у тебя зачётная. У нас таких нет. Снимай.

Единственное желание осталось у Артёма: чтобы как можно быстрее закончился этот ужас. Он уже плохо соображал, почти физически ощущаемое давление рыжего и испытываемое унижение, лишало его каких-либо сил на сопротивление. Артём бесконечно долго, как ему показалось, пытался открутить гайку, крепившую генератор к раме. Пальцы не слушались, гайка выскальзывала. Рыжий щелкнул замком подсумка и, покопавшись в нем немного, вытащил подходящий ключ:

- Держи, пацан, ключ, не мучайся. Потом его себе оставь, нам же не жалко, все должно быть поровну.

Артем справился с генератором, но вытащить провод, проложенный через переднее крыло, никак не мог, ту нужен был инструмент, разжимающий шайбу. Калине, видимо надоело ждать, он уже насладился своей силой и дальнейший спектакль не представлял для него интереса. Примерно так же молодой лев, наигравшись с газелью, мгновенным ударом лапы лишает ее жизни. Калина отодвинул Артёма от велосипеда, схватился за переднее крыло и рывком вырвал его из крепления. Фонарь с генератором перешли в его руки. Покончив с железками, Калина бросил велосипед на обочину.

- Погнали, мужики, - ватага нехотя развернулась, мальчишки оседлали велосипеды и покатили под горку. Вероятно, им хотелось еще покуражиться, но перечить рыжему никто не решился. А сам Калина полностью потерял интерес к Артёму, он даже не оглянулся.

Банда скрылась за поворотом. И тут Артёма прорвало: горячие слезы обиды и бессилия полились по щекам, капли темными отметинами запятнали футболку. Растерзанный и такой же униженный, как и сам Артём, велосипед валялся в придорожной пыли. «Мама, мама,…, мамочка…», - тихо поскуливал мальчик, в этот миг понимая, что вся его жизнь разделилась на «до» и «после». И что теперь мир для него больше не будет таким же ярким, праздничным и многообещающим, как сегодняшнее утро еще час назад. И только безразличный к его маленькому горю высоко над его головой самозабвенно заливался жаворонок: «Чрри-чрри.. Трль-трль..».

…………………………………….

Нам не дано предугадать…. Нам не дано предугадать не только последствия наших слов, но, что еще важнее -последствия наших поступков, вызванных множество обстоятельств закономерных или, как нам искренне представляется, случайных. Иногда незначительное на первый взгляд событие может повлечь такую цепочку последствий, которая способна романтика превратить в циника, щедрого - в «плюшкина», робкого - в героя. «Все в руках Божьих» или «Все, что Бог не делает, все к лучшему» - только на эти истины чаще всего и приходится рассчитывать. Вот и сейчас же мы не можем ничего определенного сказать о дальнейшей судьбе Артёма, сидящего в пыли и размазывающего по щекам горькие слезы.

Нам достоверно известно лишь то, что он больше ни разу не сядет на подаренный ему велосипед. И хотя родители ни разу не попрекнут его за произошедшее, а папа через пару недель даже купит новый фонарь и полностью отремонтирует следы вандализма, велосипед будет отправлен на вечную ссылку в дачный сарай. Он будет пылиться там три года в компании тяпок, лопат, граблей и газонокосилки пока родители не отдадут его в хорошие руки. Но они таки никогда и не поймут причин внезапного охлаждения сына к подарку. А причина была проста: велосипед для Тёмы навсегда останется не только свидетелем, но и соучастником его позора: он не спас своего хозяина от погони, он все видел, он даже был сломан и унижен по вине Артёма, не сумевшего защитить своего нового друга. Так иногда мы перестаем встречаться с друзьями, которым сделали больно или которых предали. Потому что нас сжигает стыд – самое человеческое чувство.

Оставим сейчас Артёма с его горем, он переживет его и пойдет дальше, неся по жизни детскую рану. Куда приведет его путь, мы пока не знаем. Но обязательно еще встретимся.

…………………………………….

Капитан принял новый взвод месяц назад. Последняя командировка на Ближний Восток изрядно потрепала его подразделение, остатки команды были направлены в отпуск с последующим переформированием. Но самому Капитану в той заварушке повезло: пуля, выпущенная из «калаша» игиловского боевика краем задела его «Армоком[1]» и ушла в безоблачное сирийское небо. Отделавшись легкой контузией, Капитан сумел вывести из-под огня своих бойцов, но десять человек так и остались лежать на раскаленных камнях недалеко от полуразрушенной боями деревни. Через два дня пришлось организовать спецоперацию по вывозу погибших с поля боя, но Капитан этого уже не видел – его вместе с уцелевшими и раненными эвакуировали на базу.

Новый взвод был укомплектован примерно поровну молодыми бойцами и уже побывавшими в бою. Последних было легко определить по экипировке: они предпочитали защитные комплекты американского производства, американские же «броники» с разгрузочными комплектами, легкие берцы. Молодые же по большей части были одеты в отечественное. Кроме того, экипировка на «старичках» сидела как-то иначе, удобнее что ли, будто притерлась к ним за время боев. Капитан и сам предпочитал импортное снаряжение, хотя его и приходилось покупать за свой счет. Но на своей безопасности и удобстве он не экономил: это были важные условия выживания в бою. Исключение составляли неизменные АК-74М, они были у всех бойцов, хотя некоторые доработали и дооснастили их комплектующими до полной неузнаваемости.

Поначалу в первых командировках Капитан немало удивлялся сложившейся в спецназе практике. Бесплатно на складах можно было получить только российское снаряжение, часто намного уступающее американским, израильским и немецким образцам. Капитан никак не мог взять в толк, почему его и его солдат кидают в пекло, не позаботившись снабдить самым эффективным и надежным?! Но потом понял: тыловикам глубоко наплевать, сколько «двухсотых[2]» вернутся на Родину, понял, плюнул и подобно всем остальным стал покупать все необходимое за свои кровные.

Капитан служил в спецназе уже десять лет, куда попал по своему рапорту сразу после училища. Просьбу молодого лейтенанта начальство удовлетворило как наиболее отличившегося по тактике и физподготовке. Нельзя сказать, чтобы он стремился попасть в элитные войска, следуя амбициям или завышенному самомнению. Нет, Капитан, тогда еще лейтенант, по своей натуре не был карьеристом в принятом понимании этого слова. Повышение по служебной лестнице он воспринимал не как появление новых звезд на погонах, а как закономерное расширение сферы своего влияния на людей, сферы приложения своей воли.

Еще в детстве Капитан (у него было и имя, и даже прозвище, но для нас он останется Капитаном) принял для себя аксиому: все люди делятся на тех, кто командует и тех, кто подчиняется. Первых меньше, вторых много больше. Первые разрабатывают, планируют, командуют, распределяют, получают. Вторые подчиняются, исполняют и отдают. К какой части человечества примкнуть вопроса ни разу не возникало: разумеется, к первой. Материальный достаток, сопутствующий властьимущим, не так привлекал Капитана, как возможность своей волей управлять поступками людей. В укреплении воли и способам воздействия на других Капитан преуспел уже в раннем возрасте. Он не жалел себя и не понимал, зачем нужно жалеть других. В одиннадцать лет Капитан уже мог десять секунд продержать ладонь в пламени свечи, провести всю ночь в одиночку на кладбище, и, не поморщившись, проткнуть иглой ладонь. Он тренировал силу взгляда в зоопарке, пытаясь переиграть большого желтоглазого тигра в «гляделки». Состязание состояло в том, кто раньше, тигр или человек, отведет взгляд. При этом моргать не разрешалось. Для тигра такие «гляделки» были естественной частью борьбы за охотничьи угодья или тигрицу. Ведь прежде, чем бросится в схватку, два тигра долго испытывают друг друга, сверля свирепыми взглядами. И горе тому полосатому, который моргнет: тут же соперник задаст ему такую трепку, что он надолго забудет дорогу в этот лес.

Тигр из зоопарка был мастер «гляделок». В первый год Капитану никак не удавалось его переглядеть: глаза нещадно жгло, слезы безвольно текли по щекам, и Капитан не удерживался, моргал. Тигр тогда равнодушно отводил взгляд и презрительно зевал: «Слабак!». Но долгие часы, проведенные в непрерывном сосредоточенном созерцании пламени свечи, а также небольшая хитрость – легкие прищуривания, позволявшие хоть немного смочить глазное яблоко и унять жжение, наконец, дали результат – тигр отвернулся первым. Радости Капитана не было границ, он даже от восторга зарычал на тигра по-звериному. И что примечательно: тигр больше ни разу не ввязывался в соперничество, завидя Капитана, он демонстративно лениво отворачивался и уходил вглубь вольера. Стоит ли говорить, что после подобных тренировок мало кто даже из взрослых мог выдержать взгляд этого наглого мальчишки.

При всей любви к власти Капитан ничем специально не ускорял свое продвижение по властной лестнице. Он, конечно, отлично знал, что лесть, угодничество, взятки способны заметно ускорить карьерный рост. Но сама мысль о демонстративном подчинении, тем более самоуничижении перед вышестоящими, вызывало в нем нечто похожее на тошноту. Он был готов пересиливать чужую волю только своей железной волей и никак иначе. По этой причине в школе уже с девятого класса он ходил в непререкаемых лидерах, хотя учителя и не рисковали назначать его на руководящие позиции. Капитан ни разу не был ни старостой класса, ни председателем военно-исторического клуба, ни капитаном баскетбольной команды. Но каждый из перечисленных всегда учитывал мнение Капитана.

Выбор военного поприща был сделан осознанно. Еще в десятом классе Капитан твердо решил, что военная служба – наилучшее место, где он сможет реализовать свои волевые навыки. Тогда он еще наивно полагал, что продвижение по службе в войсках достигается исключительно за счет личных качеств и заслуг. А где еще можно отличиться, как не в боевых действиях? Ведь примером Капитану служили биографии военачальников, взлетевших в генералы еще в молодом возрасте. Он был уверен, что сможет проложить свой путь по такой же траектории.

Действительность оказалась не совсем такой, как виделось в детстве. После вступления в ряды спецназа, Капитан не быстро получал следующие звания. Его однокурсники заметно резвее росли в служебной иерархии. Капитан понял, что в мирное время умение вовремя подмазать, подлизнуть, шикануть на бутафорских учениях намного эффективнее каждодневных тренировок до пота, мозолей и ушибов. Капитан все понимал, но переломить свой характер не мог, да и не хотел.

Когда ситуация на Ближнем Востоке запахла войной, Капитан приободрился: вот оно, его дело, которое поможет занять достойное место, положенное ему по праву. Он читал все сводки, следил за новостями по ТВ и Интернету, внутренне подгоняя руководство страны: «Ну же, давайте, мужики, пора вмешаться!» И с радостью принял приказ о первой командировке.

С тех пор Капитан уже трижды побывал на спецзаданиях. Его группа охраняла, вывозила, прикрывала, выявляла, ликвидировала и защищала. Задач в каждой командировке было множество. За любую Капитан брался охотно, выполнял ее качественно, в срок и с минимумом потерь во вверенном ему взводе. Его бойцы уважали своего командира за непреклонную волю, умение в самой критической обстановке принять верное решение, за справедливое отношение к подчиненным и неумение лебезить перед начальством. Но любить Капитана - не любили. Его безжалостный рационализм базировался не на заботе о своих людях, а лишь на холодном расчете, взвешивании плюсов и минусов в любой ситуации. Малые потери во взводе были следствием эффективного использования человеческих ресурсов, не более. Не любили, но в бой с ним шли, не раздумывая.

За успешное выполнение боевых задач Капитан получал награды, но новых звездочек на погоны не нажил. Начальство по-прежнему недолюбливало жесткого и неудобного вояку, который жил вне группировок, не был ничьей креатурой, как это сейчас принято называть, да и сам никого не продвигал.

Получив новый взвод, Капитан недолго томился в ожидании на базе. Очень скоро его группа была переброшена в район боевых действий, где они должны были закрепиться на блокпосту и ожидать дальнейших распоряжений. После прибытия на блокпост Капитан быстро обсудил ситуацию со старлеем, командовавшим десятком солдат, державшими под контролем разбитую шоссейку, ведущую к городу. Дал команду бойцам, привычно распределив обязанности по устройству на новом месте, складированию продуктов и баллонов с питьевой водой, распределению боекомплектов. Указал огневые точки и сектора обстрела на случай возможной атаки боевиков. Через пару часов его команда уже отдыхала, то есть чистила оружие, проверяла снаряжение и укрепляла глинобитные стены блокпоста кусками бетона от разбомбленной трехатажки.

Капитан достал из рюкзака ноутбук и вышел на связь с центром управления. Пока для него не было никаких указаний, можно было расслабиться. Поставив устройство в режим ожидания сообщений, Капитан, наконец, позволил себе передохнуть. Он снял шлем, бронежилет, расстегнул камуфляж, ослабил шнурки на берцах. Южное солнце клонилось к закату, но Капитан знал, что жара еще не скоро сменится ночной прохладой. Сейчас было еще только начало апреля, и капитан представил, насколько жарко здесь будет ближе к лету. Если командировка затянется, нужно будет через две-три недели отправить запрос на облегченное обмундирование для взвода.

Ближе к ночи просвистел сигнал спецсвязи: поступило сообщение от командования. Но не о деталях предстоящей операции, как предполагал Капитан, а о скором прибытии транспорта с каким-то гражданским. Кто такой и с какой целью приезжает, в сообщении не указывалось. Называлась фамилия и имя визитера, но они не были известны Капитану.

Ночь прошла тихо. Где-то с юго-востока временами доносились хлопки выстрелов, пару раз ухнули разрывы то ли мин, то ли гранат, но в целом обстановка была спокойная. Капитан привык к подобным звукам и не просыпался, но вот если бы рядом почувствовал движение, услышал бы шорох или любой другой необычный звук, сразу бы вскочил бодрый и готовый действовать.

Утром прибыл транспорт. Бронеавтомобиль «Рысь», подняв густое облако белесой пыли, встал возле стены блокпоста. Капитан поднял бровь в удивлении: «Рыси» командование использовало не часто, только в особых случаях. Обычным «разгонным» транспортом являлся «Тигр», хорошо знакомый всем по участию в военных парадах. Но в первых же боях выяснилось, что «Тигры» плохо держат подрыв на мине, не хватает бронезащиты днища. «Тигры» продолжали использовать, но в ситуациях, чреватых повышенным риском, все же больше полагались на «Рыси». И вот теперь Капитан гадал, что же за «фрукт» упал на него с высокой ветки штаба полка.

«Фруктом» оказался крепкий молодой мужчина в джинсах и синем бронежилете с белой надписью «PRESSA». Он легко спрыгнул с подножки броневика и тут же полез на заднее сиденье за своими вещами. Капитан сразу распознал сумку с ноутбуком, спутниковый телефон, рюкзак с личными вещами и притороченным к нему армейским спальником. «Подготовился», - Капитан поднялся, отряхнул от пыли штаны и не спеша направился к прибывшему. Тот обернулся, захлопнув дверцу броневика, сделал несколько шагов навстречу. Протянул руку. Так они встретились: Капитан и Военкор.

………………………….

Военкор прибыл в редакцию за полчаса до назначенного замом главного редактора времени. Обычно такие встречи сулили скорые командировки. Военкор мог даже в деталях представить себе, как ЛуПер (это прозвище зам приобрел несколько лет назад после получения премии «Лучшее перо России») непременно выйдет из-за стола, сделает несколько шагов навстречу, усадит в кресло, сам сядет напротив на край редакторского стола и предложит чашечку ароматного кофе с шоколадом. Потом заведет вроде бы необязательный разговор о планах на ближайшее будущее, вежливо выслушает, затем обязательно хлопнет по колену и произнесет: «Ну это пока подождет, а мы вот что тебе хотим предложить…». И далее выложит то, для чего собственно и позвал. Военкор практически был уверен, что его ближайшие недели пройдут в зоне боевых действий. Ближний Восток накалялся не столько весенним солнцем, сколько все более участившимися столкновениями боевиков с правительственными войсками. Война набирала силу, требуя денег, оружия, людей и обязательных человеческих жертв. Но также требовала правильного освещения в СМИ, которые выступали в военный период как дополнительный вид «оружия» массового формирования сознания. Частью этого оружия и был Военкор. Он нисколько не страшился командировок, напротив – только в них со всей полнотой ощущал пульс жизни. Именно на войне люди раскрывались: их лучшие и худшие черты в экстремальных условиях проявлялись, как контрастный снимок на фотобумаге под действием света. Черное становилось черным, белое – белым.

Сколько себя помнил, а первые его устойчивые воспоминания относились к средней школе, Военкор преодолевал себя, переламывал, переделывал. От рождения ему не было дано крепкое здоровье, да и статью мальчик не отличался. Переболев всеми известными детскими болезнями, включая корь и коклюш, Военкор приобрел шумок в сердце и даже наблюдался у детского кардиолога в Филатовской больнице, куда мама вынуждена была его возить два раза в год. Кода Военкор пошел в школу, старый, еще довоенной закалки врач посоветовал маме отдать сына в какую-нибудь спортивную секцию. Мол, только дозированная физическая нагрузка может выправить детское сердечко, развить и укрепить сердечную мышцу. Мама некоторое время колебалась, сомневаясь: как же, больного ребенка – и в спорт!? Но потом доверилась профессионалу и отвела будущего Военкора в секцию легкой атлетики, размещавшуюся под трибунами стадиона «Трудовые резервы». Следующие три года Военкор совмещал учебу в начальной школе с трехразовыми тренировками в манеже. Тот период жизни был для него пропитан характерным запахом: смесью резинового «аромата» тартановых дорожек и терпко-кисловатого духа пропотевших тренировочных костюмов. Но недолго Военкор топтал тартан манежа. Получив первый юношеский разряд, он навсегда покинул беговые дорожки: ему наскучило бесконечное наматывание кругов в погоне за секундами. Но тяжелые тренировки даром не прошли, подарив Военкору на всю жизнь быстрые ноги и хорошую «дыхалку», ведь все, закладываемое в детстве, остается с нами до конца.

В последующие школьные годы Военкор сменил несколько видов спорта: попрыгал на батуте, побегал на лыжах, добежав аж до первого взрослого разряда, и пару лет уже ближе к окончанию школы посещал секцию самбо. Мама не осуждала непостоянство сына, справедливо полагая, что со временем он выберет занятие по душе, она была рада уже тому, что мальчик окреп, вытянулся, и, самое главное, с девятого класса врачи перестали отмечать сердечный шумок. Прав был старик – доктор, спасибо ему! В отличие от матери отец ворчал, видев, что сын бросал прежние тренировки и увлекался новыми. Ему такое «мельтешение» было не по нраву. Ведь главным в мужчине отец считал целеустремленность и верность своему делу. Но как определить, какое оно – твое дело, совета вразумительного дать не мог.

Подспудным стимулом, толкающим Военкора на освоение все новых рубежей, было обстоятельство, тщательно им скрываемое и от друзей, и от родителей. Военкор от рождения был несколько трусоват, что в компании мальчишек считалось непростительной слабостью. Выставить себя трусом означало покрыть себя позором на все школьные годы. Славу храбреца можно было потерять разом, дав хотя бы единожды слабину, но клеймо труса смыть вряд ли кому удавалось. Военкор ненавидел труса в себе и поэтому отчаянно кидался во все авантюры: стригся наголо в знак протеста после увольнения учителя физики, сбегал с уроков на концерт «Скорпионс», ходил с мальчишками драться «район на район». Боязнь драки как раз и заставила его записаться в секцию самбо. В результате он стал равнодушен к боли. Все эскапады, на которые он решался, были следствием не зова души, а попыткой избавиться от страха. Военкор боялся одного - самого своего страха.

Лучше всего Военкору давалась пулевая стрельба. Еще в девятом классе школьный военрук приобщил его к малокалиберной винтовке. К этому делу у Военкора неожиданно открылись недюжинные способности. Уже позже, в университете, он вошел в студенческую сборную и даже выполнил норматив кандидата в мастера спорта. А в школе регулярно выигрывал районные соревнования и даже установил юношеский рекорд, побить который было невозможно, только повторить – лежа 300 очков из 300 возможных.

Перепробовав множество увлечений, Военкор не стал спортсменом, но зато научился терпеть и трудиться. Что весьма помогло ему успешно закончить среднюю школу в числе лучших его выпуска. Помимо хорошей успеваемости за ним в школе закрепилась слава отчаянного парня, своего «в доску». Но никто, кроме самого «героя» не знал, что все, что он делал было не благодаря, а вопреки – вопреки тщательно скрываемой врожденной слабости характера. По крайней мере, сам Военкор именно так и считал.

Годы насилия над собой постепенно выработали в Военкоре зависимость – он «подсел» на адреналин. Такое иногда бывает с молодыми мужчинами, старающимися самоутвердиться любой ценой. Уже после поступления на факультет журналистики МГУ Военкор записался в университетский турклуб, в секцию парапланеризма, а также три раза прыгнул с парашютом. Он словно коллекционировал экстремальные занятия, загоняя свою истинную суть поглубже в самые далекие закоулки души. Но при всем этом, Военкора никогда не покидало ощущение, что в самый ответственный момент он вдруг спасует и отпразднует труса. Он, по-прежнему, боялся своего страха.

За год до окончания журфака было принято окончательное решение: будущее будет связано с профессией военного корреспондента. Собственно, с этого момента он и стал Военкором. Выбор был вполне естественным: Военкор неплохо владел пером, стал крепок телом и склонен к экстремальным, если не сказать авантюрным мероприятиям. Как-то накануне зимней сессии Военкор, поразмыслив трезво, пришел к выводу: хватит кидаться из стороны в сторону: с гор под воду, с небес под землю (он ведь еще и со спелеологами успел пару пещер облазить), пора выбрать нечто одно, но такое, что давало бы каждый раз выход его адреналиновому голоду. Вариантов, собственно, было немного и профессия военного журналиста виделась наиболее подходящей.

И вот теперь Военкор стоял перед дверью начальственного кабинета - все жизненные обстоятельства, все события, переживания, надежды и страхи, привязанности и антипатии, - все это закономерным образом привело его к матовой стеклянной двери с надписью: «Заместитель главного редактора».

Все дальнейшее произошло именно так, как себе представлял Военкор: кресло, кофе с шоколадом, необязательные вопросы и наконец задание – командировка в зону военных действий.

Сборы заняли немного времени, привычный набор необходимых вещей уместился в туристическом рюкзаке, рабочий ноутбук занял место в наплечной сумке, фотоаппарат в кофре. Военкор работал один, в отличие от тележурналистов ему не нужен был ни оператор, ни звуковик. Это позволяло быть более мобильным и освобождало от ответственности за коллег.

Перед выходом из дома Военкор набрал на мобильном номер бывшей жены. Они прожили вместе четыре года, но прошлой осенью жена забрала вещи и сказала на прощанье: «Я хотела бы прожить с тобой до старости, но у меня нет сил ждать цинковый гроб из каждой командировки». Расстались мирно, делить было нечего, детей не нажили. По старой привычке Военкор продолжал звонить жене перед отъездом, а по возвращении докладывал о прибытии. Жена не возражала. Сейчас ее телефон был вне доступа, о чем сообщил бесстрастный механический голос. Военкор вздохнул и, закрыв за собой дверь, сбежал во двор, где его уже ждало такси.

Вылет как обычно был запланирован военным бортом из Чкаловского. Три с половиной часа в компании полутора десятков вооруженных бойцов, сопровождающих какой-то прикрытый брезентом груз, пролетели незаметно: Военкор обдумывал план встреч с представителями штаба, готовил список вопросов.

Военно-воздушная база встретила прибывших крепкой жарой, разогретый пустынным солнцем и выхлопами самолетов воздух, дрожащим маревом стелился над бетоном. Взревев на форсаже, от взлетной полосы оторвалась пара «Сухих» и быстро скрылась в бледном серо-голубом небе. «Дежурные разведывательные полеты», - решил Военкор. Все вокруг: ряды боевых самолетов, рифленые полубочки мобильных ангаров и ремонтных мастерских, сборные модули штабных помещений, затянутые маскировочными сетками -все это выглядело примерно так же, как и на любой другой военной базе за пределами Родины. Все строилось по принципу рациональности, разумного минимализма и обязательной маскировки. Привычно, знакомо.

Работать при штабе Военкор не любил. С одной стороны, здесь сосредотачивалась вся оперативная информация из районов боевых действий. Здесь был мозг операции и сюда сходились все каналы боевого управления. С другой стороны, штабные офицеры редко откровенничали, зажатые рамками секретности, параграфами инструкций и корпоративной политкорректностью, они выдавали чаще всего только урезанные и отцензуированные порции информации. В таком виде она годилась лишь для официальных сводок, а не для репортажей. Пообщавшись с ними немного и получив общее представление о ситуации в районе, Военкор пробился к генералу – пресс-секретарю штаба, которого знал еще по Москве.

- Сергей Иванович, я хотел бы сгонять в район боевых действий, нужно пообщаться с непосредственными участниками, получить более детальное представление. А то ваши штабные как всегда излишне немногословны, - Военкор решил сразу взять «быка за рога».

- Нахрапом берешь? – усмехнулся генерал, - Впрочем ладно, сейчас вроде затишье. Дам тебе сопровождающего и машину, отвезут тебя, тут не очень далеко: километров двадцать. Там блокпост уже обустроили, бойцы тебя примут. Бронежилет не забудь взять. Сейчас это не пустая формальность – все может быть.

Через три часа бронеавтомобиль «Рысь» подкатил по пыльной каменистой дороге к блокпосту. Где и состоялась встреча Военкора с Капитаном.

………………………………………..

Закинув на плечо сумку с ноутбуком Военкор протянул руку подошедшему Капитану. Тот пару секунд помедлил, окинув оценивающим взглядом Военкора, и пожал ее. Пожатие его было коротким, сухим и жестким. Перед Военкором стоял высокий, сухощавый военный в потертой камуфляжной форме «мультикам». Он был налегке, без бронежилета и прочей боевой амуниции, видимо Военкор прервал его отдых. Глубоко посаженные глаза цвета выжженного степного неба смотрели спокойно, выжидающе. Крепкий загар с красноватым отливом выдавал человека, много времени проводящего под южным солнцем. Но более светлая полоска возле линии волос и такой же светлый треугольник, проглядывающий в разрезе ворота, давали понять, что этот военный не загорать сюда приехал. С первого взгляда худому офицеру в капитанском звании можно было дать лет тридцать пять, но, возможно, он был моложе, а старили его резкие черты лица, сетка мелких морщин у глаз и выраженные носогубные складки. Худоба капитана вовсе не выглядела болезненной, напротив, она была похожа на аскетизм ручного пулемета, то есть отсутствие всего лишнего, что бы мешало выполнению боевой задачи.

Военкор привык всем своим собеседникам присваивать характерные прозвища, это помогало ему лучше запоминать людей и как бы одним мазком запечатлевать их облик в памяти. Подумав пару секунд, Военкор решил: «Волк, степной поджарый волк. Пусть будет Акела». Никогда никому обидных прозвищ он не присваивал, да и в целом к людям относился благожелательно, априори считая каждого достойным уважения. Люди делятся на две категории: на тех, кто в каждом незнакомце заранее видит достойного человека и тех, чье доверие нужно завоевывать. Военкор относился к первым, он был способен не обращать внимания на мелкие недостатки окружающих, понимал: армейская среда – не место для политесов, а грубость не всегда есть признак плохого человека. В то же время, раз став свидетелем недостойного поведения: предательства, малодушия, начальственного хамства и безразличия, навсегда прекращал общение, вычеркнув негодяя из своей жизни.

«Акела» же с первого взгляда показался ему как типичный армейский «сухарь», для которого главным являлось выполнение поставленной задачи, а все остальное, включая эмоции, не представлялось достаточно важным.

В свою очередь, Капитан, внимательно разглядев приехавшего корреспондента и тоже, вероятно, сделав для себя выводы относительно его личности, коротко спросил:

- Надолго к нам? – и, не дожидаясь ответа, продолжил, указав рукой на бетонный барак: - Расположитесь там, как раз к завтраку успели.

Капитан нисколько не был рад прибытию журналиста. С одной стороны, он привык к присутствию прессы в зоне конфликта, ведь освещение в СМИ сейчас было непременным атрибутом любых боевых операций: «Для кого война, а для кого шоу». С другой стороны, корреспондент, скорее всего ляжет обузой на его плечи: надо следить, чтобы не высовывался, лишнего не увидел, под пули не подставлялся. Капитан прекрасно понимал: случись что с этим городским пижоном – ему, Капитану, мало не покажется. И так в капитанском звании переходил уже два года, а теперь, случись какой «косяк» - не только майора не видать, можно легко и из армии загреметь. Поэтому Капитан сразу решил расставить все по своим местам. Войдя в барак, он к своему удивлению обнаружил Военкора, расположившегося на патронном ящике и выставляющего на стол две бутылки хорошего дагестанского коньяка. Видимо, с целью и расположить к себе его бойцов.

- Отставить коньяк, - голос Капитана был негромок, но тверд, - праздновать пока нечего, вся работа впереди. Убрать бутылки.

- Товарищ капитан, тут же совсем по чуть-чуть, по пятьдесят грамм. Никому не повредит. За знакомство? – Военкор вопросительно приподнял открытую бутылку.

- Отставить. Вечером, если обстановка позволит. Пока уберите.

Военкор, извинительно улыбнувшись, кивнул бойцам и бутылки мгновенно исчезли со стола. Капитан шагнул к выходу, кинув ему:

- Прошу Вас на пару минут со мной.

Они отошли к полуобвалившейся глинобитной ограде - дувалу, неровной линией окружавшей блокпост.

- Так, журналист, слушай сюда: это мои бойцы и только я решаю, когда и что им есть и пить. Хочешь здесь задержаться, веди себя тихо, не отсвечивай. Беседуй, общайся, если тебе нужно, но мне не мешай. Иначе я тебя назад отправлю в пять секунд. Понял? – голос Капитана был негромок, но в нем сквозила такая сила и властность, что Военкор не решился возразить.

- Договорились. Извини, товарищ капитан, - Военкор поначалу хотел протянуть руку офицеру, но передумал, полагая, что в подобной ситуации это будет выглядеть несколько подобострастно.

Оставшаяся часть дня прошла без каких-либо происшествий. Штатный гарнизон блокпоста занимался своими ежедневными обязанностями: проверяли весть проходящий транспорт. Тормозили, проверяли груз и документы, проводили выборочный досмотр. Спецназовцы отдыхали впрок, никто из них не знал, что ждет впереди, поэтому каждую минуту использовали максимально: спали, ели, проверяли оружие, подгоняли лишний раз снаряжение. Было ясно, что приди сигнал в любой момент, через три минуты все будут в полной готовности к бою.

В заранее оговоренные для спецсвязи часы Капитан заходил в защищенный канал на ноутбуке и проверял, есть ли информация для его команды. Он мог этого и не делать, нужное сообщение оповестило бы его звуковым сигналом. Но Капитаном владело беспокойство: он не любил бездействовать и не терпел неопределенности. Пока что общая информация от командования давала понять, что ситуация стабильна, активных столкновений между боевиками и правительственными частями не происходит. Это не исключало отдельных локальных стычек, но они общую картину не меняли. Линия фронта, если так можно было ее назвать, а, точнее, часть линии разграничения сил находилась от блокпоста километрах в двадцати. На таком расстоянии можно было услышать лишь звуки артиллерийских выстрелов и разрывы тяжелых снарядов, трескотня автоматных очередей не могла никак долететь. Но ведь прошедшей ночью была слышны именно они, значит, какие-то отряды боевиков просочились на эту сторону фронта. Да и не удивительно: фронт не был сплошным, он состоял из отдельных очагов противостояния. Поэтому надо было все время быть готовыми к любым неожиданностям.

Когда жара немного спала, а солнце коснулось горизонта, каменистые холмы и редкие рощицы корявых деревцев окрасились тревожным желтовато-оранжевым светом. Проснулись молчавшие днем птицы, их посвистывание приятно оттеняло назойливое цвирканье цикад из ближайших кустов.

Резко свистнула спецсвязь. «Наконец-то», - Капитан подключился к защищенному каналу и увидел сообщение. Пропустив его через дешифратор смог прочитать: «Цитадель 26-му: готовность № 1 к зачистке объекта четыре, квадрат 16. Детали получите с 20 до 21 курьером, пароль «Лас Вегас». «Причем здесь Лас Вегас?», - некоторое раздражение овладело Капитаном, но, главным образом, не из-за нелепого пароля, а из-за продолжающейся неизвестности. Теперь приходилось ждать агента и только после получения от него детальной информации можно было бы планировать операцию. Капитан сверился со спутниковой картой: объектом под номером четыре в названном квадрате был указан небольшой населенный пункт – деревенька, расположенная практически на линии боестолкновения. По данным разведки, она была покинута жителями еще полгода назад. Пока ясно было только одно: нужно будет выдвигаться в район деревни и выполнить задание, детали которого передаст агент. Оставалось ждать.

Военкор завершил первый рабочий день и отдыхал, сидя на мешке с песком и прислонившись к теплому дувалу, впитавшему в себя тепло южного солнца. Прошедший день состоял из обычных занятий: бесед с солдатами охраны блокпоста, разговоров со спецназовцами, набросков плана репортажа. Все материалы и расшифровки интервью Военкор тщательно сортировал и скидывал в отдельные папки на своем потрепанном ноутбуке. Ближе к вечеру, получив «добро» от Капитана, бойцы оприходовали коньяк. Доза была минимальна, что твоему слону дробина, но честь была оказана и подарок принят благосклонно. Военкор уже успел дать некоторым бойцам прозвища: хмурому и немного медлительному светловолосому лейтенанту – «Топтыгин», круглощекому старшему сержанту – «Колобок», остроносому молоденькому сержанту с юношескими прыщиками на лбу – «Галчонок». Разумеется, называл он их по именам, но в своих записях пользовался найденными прозвищами.

Со своего места у стены Военкор хорошо видел Капитана. Тот сидел на раскладном стуле возле барака и что-то сосредоточенно набирал на клавиатуре военного ноутбука. Военруку всегда хотелось заполучить такой классный агрегат: с виду неказистый черный ящик содержал в себе вычислительную мощь солидного сервера, он мог при необходимости даже выполнить роль вычислительного центра для координации серьезной войсковой операции. При этом был прочен, надежен и непотопляем. Но о таком устройстве гражданскому можно было только мечтать: во-первых, не продавались, во-вторых, если бы и продавались, то стоили бы совсем уж космических денег.

Военкор любил закаты в пустыне. Только здесь, да еще, пожалуй, на Крайнем Севере, свой уход за горизонт Солнце сопровождало такой феерией красок. Желтизна постепенно темнела и переходила в оранжевый, накидывала сверху мазки алого, а над этим пожаром глубокое фиолетовое покрывало темнело, покрываясь россыпями южных созвездий. Как-то раз Военкору даже удалось застать редчайшее зрелище – край солнечного диска, скрываясь за горизонтом вдруг выдал яркий изумрудно-зеленый луч, придавший на несколько секунд безжизненному пейзажу совсем уж фантастический вид.

Военкора поразил контраст: бескрайняя каменистая равнина, залитая неимоверными красками гаснущего заката, представляла собой богатство и бескрайнюю мощь природы, маленький же человек, вместе со своим «искусственным интеллектом», скрючившийся в тени заката – бессильные потуги человечества не только покорить, но даже просто познать эту мощь во всей ее полноте. В том, что путь человечества, выбранный им в последние 300-400 лет, ведет в тупик Военкор был абсолютно уверен. Еще со времен Возрождения человек всеми силами стремится разделить себя и весь мир на отдельные фрагменты, чтобы потом их выпотрошить, лишить жизни и изучить уже безжизненные трупы. На этом выросло все современное здание науки. Теперь же тотальная цифровизация всего и вся грозила уже заменой нормальных человеческих чувств на препарированные и выхолощенные ноль-единичные сигналы, дружеские задушевные беседы – на коммуницирование, любовь – на отношения, дружбу – на партнерство. Во всем этом, по мнению Военкора, сквозила ужасающая душевная пустота и черствость, она охватывала шаг за шагом все большее количество людей, объединяя их в погоне за эффективностью, прибылью, личной выгодой. Военкор не хотел участвовать в этих крысиных бегах, «энтропия души» – вот, как это он называл. Но что было делать – выбранное призвание требовало и смартфонов, и компьютеров, и спутниковой связи.

……………………………

Закат погас, южная ночь упала быстро, сразу залив черной тушью все вокруг до горизонта. Фара-прожектор блокпоста выхватывала из густой черноты только серую полосу разбитой шоссейки; движение прекратилось, никто не рисковал передвигаться в прифронтовой зоне по ночам. Но вот где-то за холмом заворчал мотор, автомобиль двигался по направлению к блокпосту. Несколькими секундами позже замелькал свет фар, то появляясь, то исчезая на перегибах местности. Минуту спустя автомобиль остановился, не доехав полсотни метров до шлагбаума. Фары мигнули три раза, потом еще два и погасли.

Капитан просигналил фонарем в ответ. Курьер прибыл. Капитан выбрался за дувал и остановился в ожидании. На случай возможной провокации он надел бронежилет, шлем и не выпускал из рук автомат. В темноте послышались шаги. В световой круг вошел человек. Ему было немало лет, волосы, выбивающиеся из-под клетчатого головного платка – укаля и короткая борода густо прихвачены сединой, черные глаза настороженно поблескивали в свете фонаря из-под сросшихся над переносицей бровей. Помолчав пару секунд, произнес пароль:

- Лас Вегас.

- Монте Карло, - усмехнулся Капитан, но, заметив удивленно вскинутые брови агента, поправился, - Шучу. Ашхабад конечно. Давайте по делу, слушаю.

Агент объяснил задачу. Капитан неплохо понимал по-арабски, этот язык входил в обязательную программу спецподготовки. В арабском курьера был заметен какой-то небольшой дефект или акцент, но Капитан отнес эту особенность на счет местного диалекта.

Из информации, полученной от агента следовало, что в прифронтовой деревне недавно боевиками был оборудован склад горючего и боеприпасов. Скорее всего, для обеспечения скорого наступления в этой части фронта. Склад следовало уничтожить. Задача несколько удивила Капитана: вполне рядовая операция, для которой совершенно не обязательно было привлекать спецназ, вполне можно было обойтись силами войсковых частей. Но приказы не обсуждаются, Капитан это усвоил твердо за годы службы.

Выложив основные сведения о задании, агент добавил:

- Там кроме оружия еще пара сотен килограммов каптагона[3] должны быть. Это цена за мои сведения.

- Так ты не идейный борец с ИГИЛом? – Капитан поморщился, всё, связанное с нарокотой, было ему отвратительно. Наркотик делает человека слабым, а слабость капитан презирал.

- Что ты, гяур, знаешь про мою жизнь, - голос араба был тих и бесцветен, казалось, все чувства в нем давно перегорели, - мы и при прежней власти жили бедно: какой достаток у простого феллаха? А когда пришли ИГИЛовцы, нас выгнали из деревни, брата убили, детей его увезли. На что жить? Война, кругом война….

- Ладно, не мое это дело, - Капитан не испытывал никаких чувств к арабу, променявшему пусть и поневоле честную жизнь крестьянина на ремесло наркоторговца. С кем только не приходится иметь дело на войне…

Не пожимая рук, двое разошлись в разные стороны: курьер прошелестел длинной рубахой и скрылся в ночи, Капитан вернулся во двор блокпоста. Чрез несколько секунд заурчал мотор. Капитан оглянулся: джип, разворачиваясь, выхватил фарами часть стены, кусты и запрыгал по грунтовке с сторону юго-востока.

- Капитан, прошу меня взять с собой, - голос Военкора прозвучал спокойно и уверенно, в нем не было ни нотки просительности. Капитан перевел взгляд на подошедшего.

- Зачем тебе это?

- Ну как «зачем»? Работа такая: вы воюете, я записываю и снимаю. Здесь я уже все отработал, да и, по правде сказать, меня именно к вам прикрепили. Видимо, хотят осветить в прессе, как вы тут боевиков без оружия оставляете.

Капитан вопросительно приподнял брови.

- Я по-арабски немного понимаю, слышал ваш разговор.

Капитан чертыхнулся про себя, как он допустил такую глупость: дал постороннему услышать разговор с агентом. Но кто же мог знать… С другой стороны, чёрт с ним, с журналистом. Операция не ахти какая опасная, риска немного. Капитан уже успел ознакомиться с данными аэро- и спутниковой фотосъемки: за последние трое суток никаких передвижений людей и техники в районе четвертого объекта не было замечено. Ну пусть прокатится с нами, посидит в машине за броней, зато будет считать себя героем. Да и со своим арабским вдруг да пригодится.

- Ладно. Выдвигаемся рано утром. Одно условие: вести себя тихо, без надобности не высовываться. Делать, что я скажу: скажу «лежать» - лежи, скажу «бежать» - беги. Главное, без геройства, это непрофессионально.

……………………………..

Выезд был назначен на три утра. Солнце еще не встало, но горизонт на востоке, куда и предстояло выдвигаться, чуть посветлел. Звезды еще сияли ярко, кусты за шоссейкой и сухой арык за ними едва просматривались. Капитан сознательно выбрал столь раннее время: по его расчетам к месту команда должна была прибыть в районе четырех утра. В четыре тридцать и без пяти шесть правоверные мусульмане соблюдали первые два из шести обязательных намазов – Фаджр и Восход. Поэтому с четырех и до половины седьмого можно было не опасаться никакой активности от боевиков. Этого времени с лихвой должно было хватить и на минирование склада, и на отход. Что делать с наркотиками Капитан еще не решил. Не хотелось терять полезный канал, но наркота… Капитан сплюнул. Но была у него еще одна тайная мыслишка: Капитан знал, что иногда в оружейных закладках боевики прятали контрабандный товар – компьютерную технику, смартфоны, фотоаппаратуру – все, что более-менее компактно и дорого, по принципу максимальной цены за килограмм. Война требовала огромного количества денег, никакими способами финансирования ни одна из сторон не гнушалась. Секретом не было и то, что, например, ЦРУ вовсю «крышевало» ближневосточные каналы наркотрафика в Европу, поднимая на этом миллиарды долларов. И у Капитана был свой проверенный канал доставки контрабандных товаров на Родину через два знакомых авиаборта, командиры которых были «в теме». Несколько раз он ими уже пользовался к обоюдной выгоде. В отличие от «дури» «честная» контрабанда не вызывала у Капитана тошноты, ее он считал военной добычей, взятой по праву сильного. Да и что тут стесняться, в конце концов, на какие шиши он должен доставать дефицитное снаряжение?! И дом, возводимый им под Истрой, требовал регулярных вложений. Разве капитанского оклада, даже с выслугой и командировочными хватило бы? Конечно нет. Цельным человеком был Капитан.

В бронированный «Тигр» влезли шесть человек: Капитан, четверо бойцов и Военкор. Боекомплект Капитан приказал взять по-минимуму: по три рожка для АКМ и две гранаты на нос, два цинка пулеметных лет для «Печенега[4]». Судя по спокойной обстановке даже этот минимум казался излишним. Свободное место у задней двери заняли три ящика с пластитом. Капитан прикинул, что этого места потом как раз должно было бы хватить для двух сотен килограмм наркоты, если он все-таки не передумает. Но решил: если все-таки попадется стоящий товар, пустит эту «дурь» вместе с боеприпасами к чёртовой матери.

Место Военкора на заднем сиденье внутри бронекапсулы «Тигра» не позволяло видеть ничего вокруг. Сквозь желтоватое бронестекло небольшого окна с трудом различались звезды. Автомобиль трясло, звякало оружие, постукивали ящики со взрывчаткой. Бойцы негромко переговаривались, но о чем именно не было слышно, гул мотора, стук, отскакивающих от шин камней по броне – все сливалось в единый шумовой фон боевой машины.

Зашипели по камням шины, бойцов качнуло вперед – «Тигр» остановился. Капитан выпрыгнул в облако пыли и исчез. Через минуту-другую облако осело и впереди в предрассветных сумерках стали заметны невысокие строения. Капитан вынырнул откуда-то сбоку:

- Так, все из машины! Проверим деревню на всякий случай. Вроде тихо, но место уж больно козырное для засады.

До назначенного объекта операции оставалось еще минут пятнадцать хода, а эта деревенька лежала как раз на их пути.

Бойцы вылезли из «Тигра», военкор за ними. Он тоже был налегке, взял с собой только фотоаппарат, диктофон и флягу с водой. Деревня приютилась у подножия невысокого каменистого холма. Два десятка домов из необожжённого кирпича-сырца со следами разрушений серели по обе стороны дороги. Несколько домов были явно темнее. «Скорее всего, следы пожара после обстрела», - подумал Военкор. Правая, противоположная от холма сторона деревни граничила с нешироким, метров в сто полем, за которым, судя по кустам, тянулась лента арыка. Ни на дороге, ни возле домов не было заметно никакого движения, с первого же взгляда было очевидно, что деревня пуста.

Капитан поднес к лицу инфракрасный бинокль. В сине-зеленом свете окуляров никаких движений заметно также не было. «А место неплохое, - по профессиональной привычке отметил Капитан, - Вот поставить пулемет и пару АКМ с «подствольниками» на холм, да десятка полтора автоматчиков у арыка – зажали бы в клещи, тут нам и хана….». Но никаких признаков засады заметно не было.

- Слушай команду: Черепанов вперед, Замков с журналистом в середине, я с Симоняном замыкающие. Кривин, остаешься в машине, мотор не глуши. Если что, отступаем к тебе, прикроешь бортовым пулеметом. Но, думаю, тут все спокойно. Двинулись!

Цепочка из четырех спецназовцев и Военкора растянулась примерно на пятьдесят метров. Черепанов – «Топтыгин» неторопливой походкой приближался к первому дому, поводя стволом АКМ из стороны в сторону. Военкор вместе с сержантом Замковым – «Галчонком» следовали за ними в двадцати метрах и чуть правее. Капитан с лейтенантом Симоняном пылили еще в двадцати метрах позади, прикрывая остальных. Топтыгин поравнялся с первым домом, посветил фонарем в провал окна, провел лучом вдоль двора. «Первый чисто», - прозвучало в шлемофонах. Когда Топтыгин подходил ко второму двору Военкор поравнялся с первым домом. «Второй чисто». Группа не спеша продвигалась вдоль улицы. Лучи фонарей быстро бегали от дома к дому, от окна к окну, выхватывая то выщербленный кусок шифера, то обвалившийся угол сарая. «Третий чисто…. Четвертый чисто…» Все шло пока спокойно, деревня была охвачена темнотой и тишиной: ни людей, ни животных, ни птиц.«Седьмой чисто… Восьмой чисто… Девятый…. Десятый…..»

Группа вышла за пределы деревни. Как и предполагал Капитан, деревня была давно покинута. Можно двигаться дальше.

- Бойцы, проходим вперед еще двести метров. Надо посмотреть, свободна ли дорога за поворотом. Потом вызовем Кривина, он подгонит транспорт.

Через пять минут группа отдалилась от деревни. До восхода солнца оставалось еще часа полтора, но россыпь домов отсюда уже была хорошо видна.

- Стоп, орлы. Кому надо – оправиться. Остальные ждем транспорта, - Капитан прижал ларингофон поплотнее к горлу, - Кривин, давай через деревню к нам. Мы в двухстах метрах по дороге.

Невидимый отсюда в сумерках, заворчал двигатель «Тигра», Кривин направил броневик к деревне. Звук мотора один нарушал тишину. «Тихо как, - подумал Военкор, - даже птиц не слышно. Птиц… Странно, в это время птицы уже должны проснуться. Неужели они вслед за людьми пропали?»

Вспышка и грохот взрыва потрясли все вокруг. Все повернулись в сторону деревни, на противоположном ее конце поднимался черный столб дыма.

- Кривин! Кривин!!! – Капитан заорал в микрофон шлема, - Твою мать!

Со стороны деревни замелькали вспышки и застучали выстрелы: по бойцам открыли огонь. Пули защелкали по камням.

- Ложись! Рассредоточиться! -голос Капитана был тверд. Бойцы попадали, Военкор чуть замешкался.

- Ложись, чёрт хренов! Жопу высунешь – сам тебя пристрелю! – Капитан кричал на Военкора. Как же не вовремя он здесь, надо же так влипнуть!

- Командир, смотри, сзади есть укрытие! – это Топтыгин заметил в двадцати метрах остатки каменного забора: неровно разбросанные метров на пятьдесят валуны выстраивались примерно в одну линию.

- Отступаем двадцать метров на шесть часов! За камнями рассредоточиться! Я прикрою! – Капитан перекрикивал трескотню автоматных очередей со стороны деревни. Он приподнялся на колено и, быстро прицелившись, выпустил несколько коротких очередей из своего АКМ по противнику. Остальные, вжимаясь в пыль, отползли назад за валуны. Рассредоточились. На левом фланге, ближе к арыку оборону занял Замков с «Печенегом». Военкор откатился к нему. Замков дал очередь из своего ручника: «Печенег» зарокотал гулко и уверенно. Под прикрытием этой очереди Капитан одним прыжком перемахнул через каменную гряду, упал, запыхавшись:

- Патроны экономить! Стрелять только прицельно! Ближе подойдут – гранатами. Если сгруппируются – бить подствольниками! Мужики, не подставляйтесь, каждый на счету!

Капитан лихорадочно пытался понять: как же так получилось, что они пропустили засаду в деревне?! Ведь проверили каждый дом, если бы был хоть один человек, точно бы заметили. И со стороны подойти не могли – их бы Кривин обнаружил, у него вся деревня как на ладони была. Он бы пулеметом их накрыл. Ох, Кривин, Кривин, не уберег… И тут догадка, как нож пронзила Капитана: подземные схроны, ходы. Он как-то слышал, что в одном из укрепрайонов после взятия были обнаружены подземные галереи, почти как во Вьетнаме. Самому не пришлось сталкиваться прежде. И вот… Столкнулся. Теперь понятно: нам дали пройти на чистое место, где потом легче перестрелять. А броневик, подпустив поближе, подорвали гранатометом. Отрезали отход. Грамотно, сволочи.

Срочно нужна связь, нам здесь долго не продержаться. Рации мы лишились, она в «Тигре» осталась. Но есть еще спутниковый канал, хотя у него особенности: нужно попасть в окно пролета связного спутника, и к тому же канал открытый. Придется прямым текстом. Капитан достал спутниковый телефон, увесистая трубка с антенной – сосиской тяжело легла в руку.

Пули щелкали по камням, выбивая известковую крошку. Огонь был плотным, но пока ущерба группе не нанес. Бойцы отвечали редким одиночным огнем, берегли патроны.

- Журналист! – позвал Военкора Капитан, - Прижмись к камням, не шевелись, за ними тебя не достанут. Сейчас подмогу вызовем. Не боись, прорвемся!

Капитан включил спутниковую трубку. Зеленоватым засветился экран, освещая камни и руку Капитана. Телефон начал поиск спутника для передачи данных. Тут же рядом густо зацокали пули, отлетевшая крошка рассекла щеку. «Заметили огонек в темноте», - понял Капитан и, прикрыв экран ладонью, перекатился на несколько метров в сторону. На секунду приоткрыл, глянул: нет, нет спутника. Ну скорее же, скорее… Связь нужна…

Военкор впервые попал в засаду. Под артобстрелом он бывал пару раз и прежде: на Донбассе и здесь на Востоке полгода назад. Но тогда он сидел за бетонными стенами и снаряды ложились не прицельно, били по площадям. Здесь же стремились лишить жизни именно его и еще четырех человек. Это вызывало нервную дрожь и адреналиновый звон в ушах. Тело требовало немедленных действий, но нужно было лежать. Непроизвольно Военкор сжимал и разжимал кулаки, загребая каменную крошку и пыль. Он до крови расцарапал ладонь, но боли не замечал.

С точки зрения логики боевых действий, нападавшие должны были уже выдвинуться в сторону спецназа и перебежками, прикрывая друг друга огнем, сближаться с целью. Большого смысла перестреливаться на дистанции почти в двести метров, да еще в сумерках не имело – низкая эффективность. Чего они ждут - что у нас патроны кончатся? Но они должны предполагать, что мы вызовем поддержку. Не понятно. Капитан начинал нервничать, не понимая замысла противника, а это было самое плохое в бою.

Справа охнул лейтенант Черепанов: пуля задела предплечье.

- Жив, лейтенант?! – Капитан со своего укрытия не мог ясно видеть раненного.

- Да нормально, сейчас перевяжусь по-быстрому, - спокойный голос Черепанова не внушал опасений.

Капитан проверил телефон. До пролета спутника оставалось минут десять. «Десять минут до связи, десять минут, пока сообразят. Полчаса для запуска вертушек и подлета. Итого почти час – многовато, - ситуация, прикинул Капитан, складывалась далеко не оптимистичная, - Но надо продержаться».

По вспышкам выстрелов Капитан примерно определил численность боевиков: человек тридцать – тридцать пять. Почему они по-прежнему сидят за дувалом и не идут вперед было непонятно, хотя в сложившейся ситуации это давало шансы выжить.

Военкор лежал рядом с Замковым, тот время от времени давал короткие очереди, пулемет вздрагивал, отплевывался гильзами и поднимал белесую пыль. Выпустив пять-шесть пуль, Галчонок деловито заглянул в патронный цинк и присвистнул:

- Блин.. Меньше трети осталось и еще один полный… Маловато будет. Это на полчаса не больше, да и то, если не попрут. Чего они ждут-то?

Военкор никак не мог понять, чем он может повлиять на ситуацию. Более опасного и вместе с тем более беспомощного состояния он еще не переживал. Раньше хоть что-то от него зависело, а теперь – лежи и не шевелись, жди, когда спасут. Или пристрелят.

Рядом с головой звонко ударила пуля. «Почему с этой стороны?» - Военкор обернулся.

С юго-востока, уже ясно подсвеченного утренней зарей, приближалась темная цепочка: люди шли метрах в пятистах. Несколько вспышек блеснули в их цепи, рядом просвистело.

«Боевики!» - Военкор похолодел. Сзади!

- Капитан! Капитан!!! Сзади смотри! – Военкор напряг горло, стараясь перекричать выстрелы.

Капитан оглянулся: ах, вот оно что! Вот, почему на них не нападали: ждали подмоги. Теперь возьмут в клещи и все, конец. Как же мы так влипли…

- Замков, Черепанов! Меняйте сектор обстрела на сто восемьдесят!

Галчонок и Топтыгин развернулись в сторону приближавшихся. Галчонок подтолкнул несколько крупных камней, срочно обустраивая пулеметную точку. По нему будут бить в первую очередь.

- Подпускайте ближе, бейте прицельно. Огонь по готовности! – Капитан выдавал необходимые распоряжения, хотя ситуация была практически безнадежная. Но сдаваться никто не собирался. Он еще раз кинул взгляд на телефон: теперь на экране был отмечен пролетающий спутник.

Капитан выбрал установленный канал, нажал на вызов:

- Цитадель, Цитадель, это двадцать шестой! Цитадель!

На той стороне ответили, мол, какого черта используете резервный канал?

- Цитадель, мы попали в засаду, квадрат три-четырнадцать, безымянная деревня. У нас один двухсотый и один сотый! Ведем бой на две стороны. Боевиков более пятидесяти! Боекомплекта на полчаса, не больше. Но без поддержки нас раньше положат! Срочно вызывайте вертушки!

В трубке что-то пробурчали.

- Цитадель, мать вашу! Это Калинин, со мной еще четверо спецов и журналист ваш, будь он неладен! Всех положат, срочно поддержку с воздуха! - Капитан кинул трубку. Услышали – хорошо, теперь надо продержаться.

Сзади все чаще защелкали выстрелы, цепь наступавших приблизилась уже метров на четыреста. Сейчас начнут прицельный огонь.

- Замков, дай им для острастки! А то обнаглели, - Капитан хотел хотя бы немного приостановить боевиков.

Галчонок, тщательно прицелившись, выпустил десять-двенадцать выстрелов по цепи - двое упали. Цепь залегла. Боевики, переждав секунд двадцать, стали передвигаться короткими перебежками, прыгая из стороны в сторону, залегая за камнями и отстреливаясь. Галчонок и Топтыгин одиночными выстрелами прижимали нападавших к серой, пыльной и выжженной поверхности.

Капитан направил бинокль на деревню. Там намечалось какое-то оживление: за дувалом мелькали фигуры, частота выстрелов уменьшилась. «Какая-то перегруппировка, - решил капитан, - к чему бы это?» Он, улучив момент, тщательно прицелился и выстрелил в чалму, замаячившую над срезом ограды. Услышав резкий вскрик, ухмыльнулся: «Получил, гад! Еще одним меньше». Оглянулся, прикинул расстояние до окружавших. Плохо, плохо… Дожимают.

- Калина, я пустой! – Симонян махнул рукой.

Капитан вытащил магазин из подсумка, бросил сержанту: - Лови банан! Экономь, не в казино играем.

Зарядил гранату в подствольник, пустил в сторону деревни. Хлопок разрыва пришелся как раз над дувалом, вероятно, выведя из строя еще кого-то. И вдруг сразу после этого разрыва, как по команде из деревни посыпались фигуры боевиков. Они с гортанными криками кинулись в сторону защищавшихся, длинными очередями прижав их к камням.

«Ну вот и началось», - Капитан удивился такому странному решению командира боевиков: зачем он послал своих в атаку, рискуя напороться на встречный огонь спецназа. Возможно он первым хочет уничтожить неверных и не делить ни с кем славу. Но как бы там ни было, ситуация теперь аховая…

- Бьем наверняка, подпускаем и бьем! Все в сторону деревни. Гранаты готовь!

Топтыгин и Галчонок снова развернулись в направлении деревни. Теперь их огонь стал более действенным: в рядах нападающих возникали бреши, то один, то другой падали, кто-то навсегда замирал, кто-то еще пытался отползти в укрытие.

Залегшая было цепь окружавших оживилась, заметив, что огонь больше не направлен в их сторону. Темные фигурки задвигались, приближаясь. Оставалось, наверное, не более трехсот метров. «Если у них есть снайперы, нам хана точно, мы с тылу почти не прикрыты» - Капитан со всей ясностью осознавал критичность ситуации.

- Мужики, все понимают, что сдаваться не вариант? – Капитан старался, чтобы его голос звучал твердо.

- Не шуми, Калина, не трать сил, - за всех ответил Симонян, - нам, главное, этих гадов побольше к их аллаху отправить.

Военкор понял, что конец, похоже, уже близок. Но он совсем ничего не мог сделать, ведь даже оружия у него не было. Пули ложились то справа, то слева, в утреннем воздухе стояла пороховая гарь белесая известковая взвесь, выбитая из камней, лезла в нос, в горле першило. Слева от Военкора охнул и выронил пулемет Галчонок. Из-под шлема густой струей запульсировала черная кровь, окрашивая камни. «Ну вот, достали» - промелькнуло у Военкора. Мозг плохо воспринимал происходящее, в ушах шумело, голова гудела от выстрелов. Он подполз к неподвижному Галчонку, перевернул на спину, с трудом оторвал пулемет от его худого плеча. Шлем ударом пули сбило на бок, часть кевларовой скорлупы отсутствовала, кровь пузырилась в отверстии.

Военкор выглянул из-за камня в сторону деревни. Нападавшие, а их было еще человек тридцать, не меньше, двигались перебежками, перескакивали от камня к камню, падали, снова вскакивали, но продвигались вперед. Справа кто-то вскрикнул и заматерился, пуля достала еще одного бойца. Но огонь спецназа пока не стихал.

Вдруг в ушах Военкора зазвенело, кровь прилила к лицу разом. «Надо увести, надо отвлечь, - мысли лихорадочно бились в мозгу, - Только быстрее, быстрее, пока еще не поздно».

Дальнейшие свои действия Военкор вряд ли смог бы объяснить внятно, им овладело некое отупение, отупение чувств и ощущения реальности. Время словно замедлилось, все окружающее двигалось, как в рапидной съемке, звуки стали на тон ниже. С удивлением Военкор отметил, что боевики бегут как-то странно, словно спотыкаясь и зависая в воздухе, автоматы в их руках не частили, а неторопливо стучали словно плотники на крыше: тук-тук-тук-тук. С тем же удивлением он понял, что уже несется по склону холма в сторону арыка. Десять килограммов высокоточной безжалостной смерти оттягивали руку Военкома, мешая бежать – это бил по ноге «Печенег» с лентой, взятый у замершего навсегда Галчонка.

Ноги сами выбирали путь между камнями, прыжок за прыжком Военкор приближался к кустам возле арыка. «Крути педали, крути педали, крути педали, пока не дали!» - стучала в голове дурацкая детская присказка. «Крути педали, крути педали…»

Военкору повезло. То ли боевики не сразу поняли странного поведения человека в синем бронежилете с надписью PRESSA, то ли огонь спецназа их отвлекал, но по Военкору было выпущено всего несколько выстрелов, которых он даже не заметил. Добежав до арыка, Военкор упал на его сухое песчаное дно.

Капитан не сразу увидел побег Военкора, а увидев удалявшуюся спину в синем бронике, даже не сразу поверил в происходящее.

- Куда, твою мать! Стой, стой, идиот! Убью! – заорал Капитан, приподнявшись над камнями. Тут же почувствовал горячий удар в левую руку: пуля навылет прошила плечо. Капитан упал, зажав рану рукой. Потом быстро вытащил из нагрудной аптеки шприц с промидолом, вколол в бедро. В голове зашумело, боль притихла, но гнев Капитана не унялся, больше всего его разозлило, что журналист уволок пулемет. А без него, ах, как было нехорошо!

Военкор, низко пригнувшись, пробежал вдоль арыка, он хотел занять место, строго сбоку цепи наступавших. Он действовал подсознательно, инстинктивно отвлекая врага от друзей, как это делал в детстве на даче, играя в войнушку. Тогда его длинные ноги быстро уводили «неприятеля», давая своим возможность пробраться к вражескому знамени. Теперь же Военкор выбрал небольшое углубление в бетонных плитах арыка, радом с которым лежал небольшой валун. «Хорошее место, хорошее», - Военкор устроился за валуном. Перед ним ясно просматривалась часть подножия холма: цепь боевиков, справа в ста метрах от нее каменная гряда, из-за которой вел огонь спецназ, еще дальше к юго-востоку приближалась другая группа террористов, до них оставалось не более двухсот метров.

«Быстрее, быстрее! Крути педали, чёрт возьми!» Военкор проверил ленту, передернул затвор и выбрал в прицеле дальнего от себя боевика. «Жаль, прицел открытый, был бы диоптр, всех бы и перещелкал» - подумалось Военкору. Он выдохнул, задержал дыхание и плавно нажал на спуск. «Бах!» - «Печенег» изрыгнул кусок свинца со скоростью 845 метров в секунду и боевик, дернувшись всем телом повалился на камни. «Первый» - отметил Военкор. Опять прицел, дыхание, плавный спуск: «Бах-Бах!» - сдвоенный выстрел уложил еще одного. «Второй, неплохо. Хорошая машина».

«Бах, бах, бах-бах…» - «Печенег» исправно укладывал боевиков на камни. С расстояния в семьдесят – сто метров такой пулемет бил почти без промаха. Потеряв шесть или семь человек, нападавшие сообразили, что смерть прилетает к ним сбоку, со стороны арыка. Кто-то в их цепи прокричал, и боевики развернулись в сторону пулеметчика. Перекатываясь, меняя направление, прячась за камнями, они сбивали прицел Военкора и неумолимо приближались к арыку. Военкор продолжал выпускать одну упакованную в свинец смерть за другой, но теперь попадать стало сложнее. «Седьмой… мимо, мимо!Восьмой!» - Военкор продолжал машинально отсчитывать попадания. Тупой удар в левое плечо отбросил его в арык. Бронежилет частично смягчил попадание, но полностью остановить пулю не смог. Левая сторона быстро наливалась жгучей болью, онемела. Военкор подполз к пулемету. Боевики приблизились уже метров на пятьдесят. «Бах, бах, бах!» - Военкор короткой очередью прижал их к камням. Глянул в сторону спецназовцев. Они, воспользовавшись фланговым огнем пулемета, перенесли свой огонь на окружавшую их цепь. Но боевики все приближались и приближались, до конца оставалось всего несколько минут.

«Тррах!» - над головой Военкора разорвалась граната, обдав его горячей волной с тротиловым угаром. Но осколки не задели или Военкор их не почувствовал. Левая рука и вся левая половина тела потеряли чувствительность.

«Вот оно, вот оно, надо быстрее, быстрее» - Военкор предельно ясно осознавал необходимость отвести угрозу от бойцов, ему надо было, как в детстве, оттянуть врагов на себя.

Военкор поудобнее схватил пулемет, быстро глянув на ленту: еще треть патронов оставалась, подобрал колени под себя и выскочил из арыка. Он бежал, поливая горячей смертью вокруг, не обращая внимание ни на боль, ни на встречные вспышки выстрелов. Военкор видел только разинутые рты, пыльные халаты, каски и чалмы, автоматы боевиков. «Крути педали, крути педали, бах-бах-бах-бах! Крути педали… Десятый, одиннадцатый…Крути! Мааама, маааама!!!»

Военкор не услышал взрыва гранты, выпущенной из подствольного гранатомета бывшим торговцем шерстью Сабитом ибн Халимом, а ныне младшим командиром первой сотни отряда «Борцы за веру». Она упала в пяти метрах за спиной Военкора, ударившись взрывателем в камень, от которого два шага назад оттолкнулся журналист. Взрывная волна и осколки подняли Военкора в воздух и бросили в том же направлении, в котором он и бежал.

Взрыва он не услышал, но неумолимая, властная сила толкнула его в спину и подняла в воздух. Военкор инстинктивно зажмурился и приготовился к жесткому падению. «Лишь бы не упустить пулемет» - мелькнуло в голове.

Капитан, услышав стук пулемета со стороны арыка, был поражен.

- Вот, зараза, вот, чертяка! Мужики, он их с фланга зажал!

Спецназовцы заметили, что боевики прекратили продвижение вперед и кинулись перебежками в сторону огрызающегося пулемета. Но сзади на обороняющихся неумолимо приближалась цепь, от которой смертью веяло ничуть не меньше, чем со стороны деревни. Теперь бойцы вели одиночный огонь в обе стороны.

Капитан вдруг ясно увидел решение: ну да! Конечно! Боевики оттянулись к арыку, но открыли проход от правого края деревни до холма. Если быстрым рывком, то можно прорваться. Риск огромный, но здесь в камнях смерть была стопроцентной. Эх, еще бы хоть немножко оттянуть их. И тут, как в ответ на его мысли, короткие очереди «Печенега» сменились на непрерывный треск. Капитан выглянул из-за укрытия: Военкор, припадая на левую ногу, бежал на боевиков, ведя огонь веером от пояса. «Что он делает, что делает?!» - Капитану было очевидно, что это конец. Но безумный натиск Военкора давал шанс оставшимся.

- Слушай мою команду! Руки в ноги и по направлению на правый угол деревни бегом марш! Давай, бандерлоги, давай! Как вшивые в баню, как к бабам на дембеле – вперед!!!

Трое в камуфляже рванули в сторону деревни, огрызаясь короткими очередями.

……………

Удара Военкор не почувствовал. Он открыл глаза и понял, что летит над выбеленной утренним солнцем равниной. Его полет был плавным и очень-очень легким, словно парение орла или пушинки в потоке утреннего бриза. То, что он летит, почему-то нисколько не удивляло Военкора, умение летать казалось ему теперь совершенно естественным качеством его нового тела или, точнее, его нового существования. Военкор не испытывал ни боли, ни усталости, ни страха. Все существо его теперь было наполнено радостным ожиданием познания этого нового прекрасного мира. Военкор захотел повернуть налево и тотчас изменил направление полета, направо – и пейзаж послушно побежал под ним в противоположном направлении. Звуков Военкор не слышал, но странным образом стало работать зрение: теперь он мог видеть не только перед собой, но также внизу, по бокам и даже сзади. «Я теперь как сова или кролик, летающий кролик» - подумалось ему. Новое поле зрения его не только стало всеобъемлющим, но постепенно охватывало горизонт за горизонтом, все дальше и дальше. Объекты приобретали удивительную четкость и как бы наполнялись новым смыслом, который увязывал их в единую многоцветную мозаику окружающего мира.

Внизу под Военкором смешно передвигались маленькие человечки разного цвета: одни разрозненной группкой беспорядочно суетились возле строений, другие длинной цепочкой приближались к ним со стороны поднимающегося солнца. Иногда человечки порождали яркие вспышки, называемые, как это было откуда-то известно Военкору, выстрелами. Но их звуки то ли не долетали до Военкора, то ли он потерял способность их воспринимать. Сбоку от строений Военкор заметил (само слово «заметил» теперь не очень подходило к его новому зрению, точнее было бы сказать «ощутил» или «воспринял») три маленькие фигурки, быстро двигающиеся вдоль линии, отделяющей дома от возвышенности. К этим трем Военкор испытывал симпатию, чего нельзя было сказать по отношению к остальным фигуркам – они не вызывали в нем никаких откликов.

Военкор захотел подняться вверх по направлению к солнцу, он заложил вираж и полетел правильной красивой спиралью. Чуть ниже со стороны северо-запада появились две большие зеленые стрекозы с длинными хвостами и мерцающими радужными дисками. От этих стрекоз отделялись красивые красные и желтые светлячки, устремлявшиеся дружными цепочками в сторону многочисленных фигурок. Там, где светлячки садились на поверхность, среди бегающих фигурок гроздьями расцвели грязно-серые и черные кляксы, вид которых не понравился Военкору. Он решил не замечать этих уродливых созданий и переключил внимание наверх к небу и солнцу. Продолжая скользить по восходящей спирали, Военкор впитывал новые ощущения и новые знания. Да, теперь он мог свободно получать любую информацию сразу, как только в его сознании появлялся какой-либо вопрос или интерес. Боже, как же мало он знал раньше! Как только Военкором была воспринята группка строений под ним, он уже знал название деревни, знал по именам всю семью, первой построившей здесь свой дом еще в начале восемнадцатого века. Мог при желании проследить судьбы каждого из жителей от их рождения до смерти, понимал все их проблемы и сочувствовал им. Обозревая своим расширенным зрением всю территорию страны от южных пустынь до Средиземного моря, Военкор ощущал исходящую от нее тревогу, боль и надежду, он знал порядок всех событий от начала войны до ее завершения, понимал всю хитро связанную сеть политической игры мировых держав. Он знал и понимал все, что мог хотеть узнать и понимать. И со всей ясностью нового своего сознания Военкор принял, что в этом его новом мире главное – желать, желать и творить.

Прекрасная мелодия, живая и искренняя донеслась до слуха Военкора, это были первые звуки, услышанные им в его новом качестве. «Чррли, чиррлии..Трилль, трилль» - переливался хрустальным звоном небесный колокольчик. Жаворонок - осознал Военкор и это осознание подарило ему теплую волну понимания и любви. Он разом ощутил всех жаворонков, поющих в этот момент над ковылью Поволжья, зеленеющими степями Прикаспия, альпийскими лугами, пустынями Таджикистана и равнинами Арагона. Везде и всегда они пели об одном: о любви, о семье, о своей родине и о бескрайней небесной свободе!

……………………………

Капитан стоял над телом Военкора. Журналиста перевернули навзничь, и теперь его широко распахнутые глаза смотрели вверх, отражая чужое южное небо. На лице Военкора не было ни гримасы страха, ни следа боли – на них застыла легкая улыбка, будто он понял нечто чрезвычайно важное и доступное теперь только ему одному.

Рядом положили тело Замкова. Капитан снял шлем, провел ладонью по лицу, размазав струйки пота по пыльным щекам. Пряди рыжих волос слиплись и потемнели. Сильно болела нога, правая штанина пропиталась кровью. Левая рука плохо слушалась, плечо распухло и онемело, хотя кровь из раны уже почти не сочилась. Все тело гудело. Но это не беспокоило Капитана. Он не понимал, как, ну как это могло произойти…

- Что же ты… Ну что же… - тихо повторял Капитан.

- Кэп! Капитан Калинин, грузите «двухсотых» и погнали отсюда! – командир вертолета тронул Капитана за плечо, - обстановка осложнилась, нет времени!

- Это не «двухсотые», командир…, - Капитан помолчал, - это мой товарищ, лейтенант Замков, - он кивнул на Галчонка, - и военный корреспондент... тоже мой друг. Дай минуту.

Летчик, кивнув, пошел к вертолету. Капитан пристально вглядывался в лицо Военкора, словно пытаясь постичь ту истину, которая открылась тому в последний миг. Капитану казалось, что вот, ну вот, кажется ухватил, понял... Но нет, мысль ускользала, не давалась. Ну почему, почему….

Глаза Военкора были направлены вверх, в сторону солнца и песни, льющейся сверху на выжженную каменистую почву далекой страны.

[1] Модель защитного шлема ЛШЗ-1 российского предприятия «Армоком»

[2] «Двухсотый» или «груз двести» - условное кодированное обозначение, применяемое при авиационной перевозке тела погибшего.

[3] Каптагон – синтетический наркотик, в огромных количествах производящийся в Сирии и поставляемый через Ливан в страны Персидского залива и Саудовскую Аравию. Ежегодный оборот каптагона более 1 млрд. долларов США

[4] Ручной пулемет «Печенег» калибра 7,62 мм