За СССР. Повести. Старик на ринге 2

Пролог

НЬЮ-ЙОРК, 1980 ГОД

Мэдисон-сквер-гарден гудел, как растревоженный улей. Самый знаменитый боксёрский ринг мира сегодня превратился в поле битвы двух легенд, двух ветеранов, чья вражда пережила десятилетия, холодную войну и все мыслимые пределы человеческой выносливости.

В подтрибунном помещении Михаил Воронин неторопливо наматывал бинты на свои семидесятидвухлетние руки. Жилистые, крепкие, с выступающими венами — эти руки помнили вес ППШ под Сталинградом. Эти пальцы вытаскивали чеку из гранаты на Курской дуге. Эти кулаки штурмовали Берлин в сорок пятом и отняли чемпионский пояс у Уильяма Харрисона в далёком 1957-м после двенадцати раундов бескомпромисной рубки.

— Дед, злости не надо, — Тайрон Джексон положил свою огромную ладонь на плечо старика. — Ты профи, в тебе силы на двоих хватит. Отпусти обиду на него.

Рядом переводчик старательно транслировал слова чернокожего чемпиона. Того самого «Чёрной Молнии» Джексона, против которого Воронин каким-то чудом продержался шесть полных раундов всего полгода назад в Москве, став национальным героем Советского Союза.

— Злость, Тайрон, — Воронин усмехнулся, глядя на своего бывшего соперника, а теперь неожиданного союзника, — это единственное, что не ржавеет с годами. Как говорил наш комбат под Сталинградом: «Патроны кончатся, штык затупится, а злость на фрица — никогда». За всё остальное… — он повёл плечами, и где-то под кожей что-то хрустнуло, — За всё остальное время берёт своё.

Воронин задумчиво посмотрел на свои руки.

— Знаешь, когда мы форсировали Одер, у нас был такой старшина Петрович. Седой уже весь, а силищи немереной. Он говорил: «Не годы старят человека, а бои, которые он не принял». Я тогда не понимал, о чём он. Теперь понимаю.

Алексей, внук Воронина, сидел на скамейке, нервно постукивая ногой. Двадцатипятилетний курсант военной кафедры, он выбил себе отпуск любыми правдами и неправдами, чтобы быть сегодня здесь, за океаном, единственным родным человеком в этом враждебном логове.

— Деда, — он подался вперёд, глаза его горели, — завали этого старпера!

Воронин обернулся к внуку, в его глазах мелькнула та самая суровость, которая заставляла в сорок третьем немецких снайперов промахиваться с десяти метров.

— В атаку так не ходят, Лёшка. Когда идёшь на врага, кричать надо не «завали», а «за Родину». Тогда силы в десять раз больше.

Из динамиков вдруг загремела музыка — резкая, с тяжёлым битом. Первые робкие попытки рэпа, ворвавшегося в американскую культуру.

— Харрисон выходит, — процедил сквозь зубы Сергей Иванович Коробов, единственный официальный представитель Спорткомитета СССР на этом мероприятии. — Публика с ума сходит.

Воронин сплюнул на пол.

— И это они называют музыкой? Бряканье какое-то. Мы в окопах под Прохоровкой на губной гармошке играли так, что даже немцы заслушивались, стрелять переставали.

Джексон с Билом, своим тренером, переглянулись с едва заметными улыбками.

— У каждого поколения своя музыка, мистер Воронин, — вежливо заметил Бил.

— Музыка, как и храбрость, либо настоящая, либо никакая, — отрезал Воронин, поднимаясь. — А это… — он махнул рукой в сторону динамиков, — баловство.

— Наша очередь, — произнёс переводчик.

Воронин потянулся к своему старому советскому халату с гербом СССР на спине. Этот халат он брал с собой на все бои с 1948 года. Ткань потрепалась, но Михаил отказывался менять его на новый. «Солдат винтовку не меняет, если она бьёт без осечек», — говорил он.

Когда они ступили в коридор, ведущий к рингу, из динамиков полились первые аккорды «Дня Победы», которые плавно перетекли в «Оду к радости» Бетховена.

— Вот, внучок, — Воронин расправил плечи, словно сбрасывая десяток лет, — что слушать надо. Под такую музыку я в сорок пятом в Берлин входил. Немцы играли Бетховена, а мы улыбались и кричали «Победа!». Вот это музыка — она и врага примиряет, и своих поднимает.

Бил с Джексоном одобрительно кивнули.

— Мощно, — согласился Тайрон. — Хотя «Катюша», под которую ты выходил на наш бой, мне больше понравилась. Даже нашёл её на пластинке.

— Когда душа поёт, это сразу видно, — ответил Воронин, выпрямляясь во весь свой когда-то могучий рост. — «Катюша» — это особая песня. Знаешь, мы под Курском реальные «Катюши» в бой пускали — реактивные миномёты. Так немцы их больше самой смерти боялись. Говорили: «Русские даже смерть заставили петь».

Они вышли к рингу под гробовое молчание. Трибуны, заполненные исключительно американскими болельщиками, молчали, как по команде.

— Могли бы хоть тебе поаплодировать, Тайрон. Всё-таки чемпион, — заметил Воронин.

Джексон усмехнулся, но в этой усмешке не было радости:

— О-о-о, дед, лучше даже не спрашивай, что про меня теперь в прессе пишут.

— Тоже мне новость, — хмыкнул Воронин. — Нас в сорок третьем под Прохоровкой семеро против роты немцев встало. Утром газеты писали, что мы отступили. А мы, между прочим, всю ночь их танки жгли. Кто помнит те газеты? А мы живы. Так и ты — плюнь на газеты, бей в морду тем, кто против тебя на ринге.

Харрисон уже стоял на ринге — грузный пятидесятитрехлетний мужчина с ненавистью в глазах. Когда Воронин поднялся по ступенькам и рефери пригласил боксёров для традиционного рукопожатия, американец демонстративно отвернулся.

— Господа, — тихо произнёс рефери, — давайте проявим уважение.

— Я проявлю его, когда он будет лежать, — процедил Харрисон.

— Уважение как парашют, — негромко произнёс Воронин, глядя прямо в глаза американцу. — Если его нет, когда прыгаешь, уже не поможет, когда падаешь.

Переводчик перевёл, и на мгновение в глазах Харрисона мелькнуло что-то, похожее на непонимание. Но он быстро восстановил маску ненависти.

***

В это же время в московской квартире вокруг телевизора собралась вся семья. Наташа, дочь Воронина, нервно перебирала кружевной платок. Её муж Юра, родители Алёшки, сидел рядом, положив руку на её плечо.

— Да успокойся ты, — сказал он жене. — Твой отец Курскую дугу пережил, а ты из-за какого-то боя трясёшься.

— В том-то и дело, что ему не двадцать пять, — вздохнула Наташа. — Ему семьдесят два! Какой, к чёрту, бокс? Джексона мало было? Чуть не помер…

— Упрямый, как всегда, — вздохнула Елена, вторая дочь Воронина. — Помнишь, как он в шестьдесят пятом сказал, что боксировать будет, пока ноги держат? Мы думали, шутит.

— А Алёшка с ним через океан попёрся! Вот преданный.

— На воспитывали воинов, елки-палки, — проворчал её муж Николай, но в голосе его звучала гордость. — Как батя говорит: «Яблоко от яблони только в гору не катится».

Их шестилетняя дочка Машенька сидела на ковре прямо перед экраном:

— Дедушка этого старпера размажет! — заявила она с уверенностью, которую могут проявлять только дети.

— Машка! — одёрнула её мать. — Где ты таких слов нахваталась?

— От дедушки, — невинно ответила девочка. — Он сказал, что этот американец кушать кашу не хотел, вот и вырос хлюпиком, а дедушка его размажет, потому что на фронте даже конскую кашу ел и ничего.

Взрослые переглянулись и не смогли сдержать улыбок.

***

Гонг — и первый раунд начался.

Харрисон сорвался с места, как будто ему было не пятьдесят три, а все двадцать. Воронин встретил его уверенным блоком и левым боковым. Они сцепились у канатов, обмениваясь ударами с такой яростью, словно не было этих двух десятилетий, прошедших с их последней встречи.

— Дамы и господа, — надрывался комментатор, — кажется, нас ждёт не бой, а настоящая война! Эти ветераны дерутся так, словно на кону не просто победа, а их место в истории!

Воронин двигался с неожиданной для своего возраста лёгкостью. Каждое движение было выверено десятилетиями опыта. Там, где молодые боксёры тратили три удара, ему хватало одного. Где другие полагались на скорость, он использовал предвидение.

— Смотрите! — воскликнул американский комментатор. — Воронин дерётся как… как человек, который знает смерть по имени!

Он не знал, насколько был прав. Под Сталинградом Воронин трижды оказывался в одном окопе со смертью. Та же смерть дышала ему в затылок под Курском, когда их танк загорелся, а командир был уже мёртв. И та же смерть отступила перед ним в Берлине, когда снайперская пуля прошла в миллиметре от сердца.

Харрисон прижал Воронина к канатам и обрушил на него серию ударов. Но советский боксёр, пригнувшись, вышел из-под атаки и провёл мощный апперкот. Американец пошатнулся, но устоял.

— Вот так-то, сынок, — прошептал Воронин по-русски. — В Сталинграде и не такие лбы трещали.

Они кружили по рингу, тяжело дыша, два старых льва, готовых разорвать друг друга. В их движениях уже не было прежней лёгкости, но каждый удар нёс в себе всю накопленную за годы ярость и мастерство.

И вдруг — одновременный обмен ударами. Правый хук Харрисона встретился с левым боковым Воронина. Оба бойца пошатнулись. Воронин опустился на колено. Харрисон, держась за челюсть, сделал то же самое.

Секунды растянулись в вечность. Рефери начал отсчёт. Два ветерана, стоя на коленях, смотрели друг другу в глаза через весь ринг — не с ненавистью уже, а с каким-то странным узнаванием, словно в эту секунду они увидели в друг друге отражение собственной судьбы.

«Вставай, боец, вставай», — шептал себе Воронин слова, которые слышал от комбата под Курском, когда осколок попал ему в ногу, а немецкие танки шли прямо на их позиции.

А затем, превозмогая боль, оба поднялись на счёт «восемь».

Гонг возвестил об окончании раунда, но они, словно не слыша его, вновь бросились друг на друга. Секунданты и рефери едва растащили их по углам.

— Есть ещё порох в пороховницах! — восхищённо воскликнул комментатор. — Сегодняшний бой точно не продлится все регламентированные восемь раундов. Как говорится, в бой идут одни старики!

В углу Воронина Джексон протянул ему бутылку с водой:

— Ты как, дед?

Воронин принял бутылку, отпил немного и выплюнул воду в ведро. В ней была кровь. Он провёл языком по внутренней стороне щеки — там образовался небольшой порез.

— Бывало и хуже, — сказал он, вытирая рот полотенцем. — В пятьдесят первом мне чех челюсть сломал во втором раунде. Я ему после этого три нокдауна устроил. С перебитой челюстью.

Алексей сжал плечо деда:

— Он тяжелее тебя килограмм на десять, но ты быстрее.

— Быстрее? — Воронин хрипло рассмеялся. — Лёшка, в моём возрасте не бывает «быстрее». Бывает «умнее». А я его как облупленного знаю с пятьдесят седьмого.

Бил смазывал рассечение под глазом Воронина вазелином.

— Он делает ставку на правый хук, — заметил американский тренер. — Уходи влево и контратакуй.

— Он правый хук начал использовать только после того, как я ему в пятьдесят седьмом сломал нос, — отмахнулся Воронин. — До этого он всё левым работал. Трус он. Как и тогда, трус.

Воронин закрыл глаза. Перед мысленным взором пронеслись кадры их первого боя. Тогда ещё молодой Харрисон, восходящая звезда американского бокса, был фаворитом. Никто не верил в угрюмого русского, приехавшего из-за железного занавеса. Но Воронин вышел на ринг с той же холодной решимостью, с которой когда-то шёл в атаку.

— Смотри на его левую ногу, Джексон, — сказал он, открывая глаза. — Когда он готовится бить правой, левая нога чуть подворачивается внутрь. Всегда так делает. Тридцать лет прошло, а он не исправил.

Джексон удивлённо поднял брови:

— А ты наблюдательный, старик.

— В моей юности наблюдательность жизнь спасала, — просто ответил Воронин. — А теперь только титулы.

Второй раунд начался с осторожного прощупывания. Оба боксёра двигались по кругу, обмениваясь одиночными джебами. Публика начала свистеть, требуя действия, но ветераны не обращали внимания. Они словно вели безмолвный диалог кулаками, изучая друг друга заново.

— Харрисон явно сбавил обороты после первого раунда, — комментировал диктор. — Возможно, понял, что выложился слишком сильно.

И в этот момент Воронин увидел то, что описывал Джексону. Левая нога Харрисона едва заметно повернулась внутрь. Американец замахнулся для своего коронного правого хука.

Но Воронин был готов. Он не просто ушёл с линии атаки — он подставил предплечье, принимая часть удара на блок, и одновременно нанёс сокрушительный левый в печень Харрисона.

Американец охнул, его глаза расширились от боли и удивления. Он отступил на шаг, но Воронин уже был рядом, нанося серию коротких, точных ударов по корпусу. Харрисон попытался клинчевать, но Воронин, используя технику, которой его научил ещё довоенный тренер, легко вывернулся и продолжил атаку.

— Невероятно! — закричал комментатор. — Семидесятидвухлетний Воронин загнал Харрисона в угол и методично его разбирает!

Американец попытался отбиваться, но Воронин словно предугадывал каждое его движение. За годы противостояния он изучил стиль соперника до мельчайших деталей. Где Харрисон полагался на мощь, Воронин использовал технику. Где американец шёл напролом, советский боксёр искал лазейки в обороне.

— Это не бой, это мастер-класс! — надрывался комментатор. — Воронин демонстрирует бокс старой школы в его лучшем проявлении!

И тут Харрисон решился на отчаянный шаг. Он сделал вид, что пропустил сильный удар, и слегка покачнулся, опуская руки. Воронин, почуяв близкую победу, бросился на добивание — и попал в ловушку. Американец молниеносно выбросил левый хук, за которым последовал сильнейший правый кросс.

Удар пришёлся точно в челюсть Воронина. Советский боксёр пошатнулся, в глазах потемнело. Он почувствовал, как ноги подкашиваются, и рефлекторно схватился за канаты.

— Воронин потрясён! — закричал комментатор. — Харрисон поймал его на контратаке!

В голове у Михаила зазвенело, перед глазами поплыли круги.

Американец, почуяв запах крови, бросился добивать. Удары посыпались один за другим: по голове, по корпусу, снова по голове. Воронин закрылся двойным блоком, но чувствовал, как слабеют его руки.

«Держись, Миша, держись», — словно услышал он голос своего первого тренера, Петра Ильича.

Харрисон провёл серию ударов по корпусу, пытаясь опустить руки Воронина. Затем отступил на полшага и приготовился нанести завершающий удар.

***

В московской квартире повисла гробовая тишина. Наташа, дочь Воронина, закрыла лицо руками, не в силах смотреть на экран. Её муж Юра замер, стиснув подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели.

— Всё, конец, — прошептала Елена, вторая дочь. — Он не выдержит этого удара.

Николай, её муж, нервно закурил прямо в комнате, хотя обычно выходил на балкон.

— Коля! — машинально одёрнула его жена, но тут же махнула рукой. — А, какая разница теперь…

Маленькая Машенька забралась с ногами в кресло и обняла плюшевого медведя, которого ей подарил дедушка после своего последнего боя в Москве. Медведь был одет в маленькие боксёрские перчатки, сшитые Еленой.

— Дедушка сейчас как даст ему, — тихо сказала девочка, но в её голосе не было прежней уверенности.

— Давай, дед, уходи! Нырок и апперкот! — выкрикнул Юра, повторяя движения, которым его учил Воронин прошлым летом на даче.

Сосед Петрович, фронтовой друг Михаила (у которого телевизор перестал показывать прямо во время боя), сидел в углу комнаты, нервно постукивая протезом. Ногу он потерял под Кёнигсбергом, в том же бою, где Воронин получил свою первую серьёзную контузию.

— Ничего, Мишка и не такое выдерживал, — сказал он, но голос его дрогнул. — Помню, под Кёнигсбергом нас так накрыло, думал — конец. А он выбрался и ещё меня вытащил…

На экране Харрисон замахнулся для финального удара. Наташа всхлипнула и спрятала лицо на груди мужа. Елена закусила губу до крови. Николай затянулся так сильно, что сигарета затрещала.

— Не могу смотреть, — простонала Наташа. — Юра, что там?

Но муж молчал, не отрывая взгляда от экрана. Внезапно его лицо изменилось…

Глава 1. Выбор пути

Москва, 1939 год

По радио звучал бодрый голос диктора: «Сегодня, 18 марта 1939 года, подписан протокол о присоединении Закарпатской Украины к Советскому Союзу. Товарищ Сталин подчеркнул историческое значение этого события для укрепления западных рубежей нашей Родины…»

Радиоприёмник «Рекорд» стоял на подоконнике покосившегося деревянного дома в одном из московских рабочих районов. Дальше говорили что-то про успехи первого квартала третьей пятилетки и подготовку к XVIII съезду ВКП (б), но никто уже не слушал. За окном проехал редкий еще автомобиль, поднимая пыль с немощеной улицы. На стене висел отрывной календарь — мартовские листки уже заканчивались, но весна в Москву приходила неохотно.

В двух кварталах отсюда, в тупике между складскими помещениями, происходило нечто более интересное, чем сводки о выполнении плана на Магнитогорском комбинате.

— Держи его, Костыль! Слева заходи! — крикнул кто-то из толпы наблюдавших за дракой.

Пятеро парней окружили высокого широкоплечего мужчину в потрёпанном пиджаке. Двое уже сидели у стены, держась за разбитые лица. Один пытался встать, но, покачнувшись, снова сел, хватаясь за рёбра и сплёвывая кровь на утоптанную землю.

Михаил Воронин, 31 год от роду, по кличке Бугор, стоял, слегка пригнувшись, крупные кулаки наготове. Лицо его, с крупными чертами и перебитым в прошлых драках носом, оставалось почти безмятежным, лишь глаза, холодные и внимательные, следили за каждым движением противников. Старая кепка слетела в начале драки, и теперь коротко стриженные русые волосы открывали высокий лоб с небольшим шрамом у виска — память о Гражданской войне, куда он попал десятилетним ребенком.

— Ну что, урою тебя сейчас, — прошипел худощавый парень с длинным шрамом на щеке, выхватывая из рукава заточку. — Твой Корней тебя не спасёт!

Михаил не ответил. Когда худой бросился вперёд, он легко уклонился, перехватил руку с заточкой и вывернул запястье так резко, что что-то хрустнуло. Заточка выпала, а вслед за ней на колени рухнул и её хозяин, подвывая от боли.

— Сволочь… руку сломал… — скулил он, глядя на неестественно вывернутое запястье.

Двое оставшихся переглянулись, но отступать было поздно. Они бросились одновременно, один целясь в голову, другой пытаясь ударить под рёбра. Михаил, с неожиданной для его комплекции лёгкостью, шагнул вперёд, пропуская обоих мимо себя. Развернувшись, он поймал одного за шиворот, дёрнул на себя и вбил короткий удар в солнечное сплетение. Парень сложился пополам и остался лежать, ловя воздух широко открытым ртом.

Последний, видя судьбу товарищей, попятился. Это был коренастый малый с бычьей шеей и сломанным когда-то носом — тоже боец с опытом.

— Да ладно, Бугор, мы же просто поговорить хотели, — начал он, отступая к стене. — Хромой велел передать…

Договорить он не успел. Михаил сделал два быстрых шага и отправил его в нокаут точным ударом в челюсть. Крепкий парень обмяк и съехал по стене на землю, оставляя на кирпичах кровавый след.

— Зверюга ты, Бугор, — с нескрываемым восхищением произнёс подошедший к нему мужчина в хорошем костюме и шляпе. — Чисто работаешь, без шума и пыли. За то и ценю.

Это был Корней Маркович, или просто Корней — человек, державший в своих руках многие нити теневой жизни района. Не бандит в привычном понимании, скорее делец, умевший договориться и с блатными, и с нужными людьми в милиции. Несмотря на свои пятьдесят, выглядел он моложе — щегольские усики, всегда чистые ногти и острый, цепкий взгляд, от которого многим становилось не по себе.

— Передай этим, — Корней кивнул на поверженных противников, — что с Хромым я всё обговорил. Территория за Яузой теперь наша, пусть не суются. А если будут упрямиться, в следующий раз я не Бугра пришлю, а ребят посерьёзнее.

Он повернулся к Михаилу:

— А ты, — он похлопал его по плечу, — заходи вечером в «Якорь», обмоем дело. Там и расчёт получишь. Может, даже премию накину, — он усмехнулся, показывая золотую коронку. — Хромой эту шпану ценит, будет сердиться.

Михаил кивнул, отряхнул пиджак и поднял с земли свою кепку. Несколько прохожих, оказавшихся свидетелями драки, поспешно отвернулись, когда он поднял на них взгляд. Никто не хотел связываться с людьми Корнея, особенно с его главным боевиком.

— Слышь, Корней, — вдруг сказал Михаил, останавливаясь. — Хромой ведь не отстанет. Он тебе эту территорию не простит.

Корней прищурился, тронул пальцем свои тонкие усики:

— Ты о моих делах не беспокойся, Бугор. Своё дело знай, и всё будет в шоколаде. Хромой — мелкая сошка, скоро его вообще не будет в городе.

Михаил не любил долгие разговоры после дела. Свою работу он сделал, остальное его не касалось. Но что-то в голосе Корнея ему не понравилось — какая-то новая нотка, которой раньше не было.

***

Сергей Воронин стоял, прислонившись к стене дома на углу Трёхпрудного и Малой Бронной, и курил. В свои 18 он выглядел старше — высокий, подтянутый, с серьёзным взглядом и упрямо сжатыми губами. На первый взгляд его можно было принять за студента — аккуратная рубашка, начищенные ботинки, светлые волосы аккуратно зачёсаны назад. Но натренированная фигура и характерно разбитые костяшки пальцев выдавали в нём боксёра.

Когда мимо проходили две девушки, Сергей приосанился, выпрямил спину. Одна из них, в ситцевом платье и с косой, уложенной вокруг головы, улыбнулась ему. Сергей кивнул, но не стал заговаривать — он ждал брата.

Увидев Михаила, идущего по противоположной стороне улицы, он затушил папиросу и пошёл наперерез.

— Опять с Корнеем промышляешь? — спросил он без приветствия, перехватывая брата у газетного киоска.

Михаил усмехнулся, остановившись:

— Ты что, следишь за мной?

— За тобой уследишь… Весь район уже знает, что Бугор пятерых Хромовских уложил у складов. Бабы на рынке только об этом и говорят.

Они пошли рядом по тихой улице. Вечерело. Где-то во дворах играли дети, из открытых окон доносились разговоры и звуки патефона. Проехал грузовик, подняв облако пыли. Обычный московский вечер конца тридцатых — тревожный и одновременно полный какой-то странной надежды.

— Кстати, слышал новость? — спросил Сергей, толкнув брата локтем. — Немцы в Чехословакию вошли. Говорят, скоро война будет.

— Типун тебе на язык, — ответил Михаил. — Одной войны на мой век хватило.

Он помнил Гражданскую не по кинохроникам и книжкам, как Сергей. Помнил настоящий голод, когда кору с деревьев ели. Помнил, как люди умирали прямо на улицах. Как отец, Пётр Воронин, приносил домой иногда кусок хлеба или горсть крупы, и это был праздник.

— Миш, — Сергей замедлил шаг, — с твоими талантами, давай в бокс. Хорош ерундой заниматься. Ты что, в тюрьме закончить хочешь?

Михаил остановился, посмотрел на брата сверху вниз. Несмотря на высокий рост Сергея, он всё равно был на голову выше:

— Ты давай-ка старших не учи, — в его голосе звучали отцовские интонации. — Мал ещё. Мне тридцать один, я своё место в жизни нашёл.

— Место у Корнея за спиной? — не отступал Сергей. — Или в камере, куда он тебя рано или поздно приведёт?

— Корней мне работу дал, когда никто другой не брал, — огрызнулся Михаил. — В двадцать восьмом, помнишь? Когда артель нашу разогнали, и я год без работы сидел. Кто нас кормил тогда? Я, а не бокс.

— Батя бы, думаешь, одобрил? — тихо спросил Сергей, глядя прямо в глаза брату. — Пётр Воронин, краснознамёнец, герой Перекопа… Одобрил бы он, что его сын на бандита работает?

На мгновение лицо Михаила дрогнуло. Он даже поднял руку, будто хотел ударить брата, но тут же опустил.

— Ты Батю не приплетай, — сказал он уже мягче. — Я его дольше твоего знал, и он понимал, что в этой жизни не всё так просто. Да и революции ты не видал, сопляк. Тебе что гражданская, что во всем мире — всё кино.

Сергей вдруг улыбнулся, поднял кулаки в боксёрской стойке и начал пританцовывать вокруг брата:

— Зато я тебя уделаю по очкам в любой день, Бугор. Спорим? Твои кабацкие замашки против моей школы — никаких шансов.

Он сделал несколько шутливых выпадов. Михаил усмехнулся, начал уклоняться, потом сам перешёл в стойку. Его движения были не такими техничными, как у брата, но быстрыми и точными. Они покружили немного прямо посреди улицы, обмениваясь лёгкими тычками.

Прохожие с интересом наблюдали за братьями. Кто-то даже остановился, думая, что началась настоящая драка, но, увидев улыбки на лицах мужчин, с облегчением шёл дальше.

Когда Сергей попытался провести хитрую комбинацию, Михаил легко прочитал манёвр, ушёл от удара и взъерошил брату волосы.

— Хорошая школа, — признал он. — Но тебе до меня ещё расти и расти, Серёжа.

— Не зря меня Молотом прозвали, — гордо ответил Сергей, поправляя причёску. — Никто в секции против меня больше двух раундов не выстаивает.

— Молот, значит? — засмеялся Михаил. — А меня вот Бугром кличут. Бугор и Молот — хороша парочка, а, Серый?

— Брат, ты хоть подумай, — уже серьезно сказал Сергей. — У нас тренер — отличный мужик, Петр Ильич, фронтовик, таких как ты сразу видит. Он говорит, талант не должен пропадать. Тем более у нас скоро областные соревнования, нам нужны хорошие тяжеловесы.

— Корней тоже так говорит, — хмыкнул Михаил. — Что талант не должен пропадать.

— Корней тебя в тюрьму приведёт, а Петр Ильич может до чемпиона довести. В тяжёлом весе у нас сейчас никого стоящего нет. А ты с твоей силищей…

Они дошли до своего дома — типичной московской двухэтажки с общим двором, где на верёвках сушилось бельё, а у крыльца сидели старики, обсуждая последние новости. Во дворе мальчишки гоняли самодельный мяч, а молодые женщины, собравшись у колонки, делились новостями.

— Вон Воронины идут, — донеслось до братьев. — Говорят, старший сегодня опять кого-то отметелил…

Михаил сделал вид, что не слышит, но плечи его напряглись. Сергей заметил это и тихо сказал:

— Видишь, даже бабы во дворе знают. Долго ли до участкового?

— Участковый сам к Корнею на поклон ходит, — буркнул Михаил, но без прежней уверенности.

— До поры до времени, — покачал головой Сергей. — Сейчас знаешь, какие времена. Вчера вон Митрича забрали, а ведь тихий был человек, счетоводом в артели работал. За что — никто не знает.

Михаил промолчал. Он знал, что брат прав. В последнее время органы начали всерьёз интересоваться теневой стороной жизни района. Несколько человек из их окружения уже исчезли бесследно.

— Подумаю, — неожиданно сказал Михаил, когда они поднимались по скрипучей лестнице. — Над твоим предложением.

Сергей просиял, хлопнул брата по плечу:

— Вот это другой разговор, брат! Петр Ильич будет в восторге!

***

В своей маленькой комнате Михаил долго сидел на кровати, глядя на фотографию отца на стене. Пётр Воронин, в будёновке и с суровым взглядом, смотрел на сына с пожелтевшего снимка 1920 года. Через два года его не стало — тиф во время голода унёс тысячи таких же недавних героев Гражданской.

Рядом висела ещё одна фотография — мать с двумя мальчиками, сделанная в двадцать третьем. Мать ещё молодая, но глаза уже уставшие, полные скрытой боли. Сергею тогда было всего два года, он стоял, вцепившись в её юбку. А сам Михаил, худой подросток с серьёзным лицом, стоял рядом, уже тогда осознавая свою ответственность за семью.

Михаил помнил отцовские наставления: «Держись, сынок, за своих. В этой жизни только свои не предадут. И помни — Воронины всегда были честными людьми. Бедными, но честными». И он держался, как мог. Кормил семью, поднимал младшего брата, помогал матери. Связался с Корнеем не от хорошей жизни — в двадцатые выжить иначе было сложно.

А теперь?.. Теперь мать стареет, здоровье уже не то. Работает уборщицей в школе, хотя Михаил давно просил её бросить, говорил, что он прокормит. Но Анна Воронина была гордой, не хотела сидеть на шее у сына.

Серёжка в бокс подался, подаёт надежды. Тренер хвалит, говорит, может до всесоюзных соревнований дойти. А если с ним, с Михаилом, что случится? Кто о них позаботится?

Да и Корней в последнее время какой-то нервный. Ходят слухи, что органы им интересуются. А от органов не убежишь, если уж взялись. Особенно сейчас, когда Ежова сняли, а новый нарком, Берия, говорят, ещё хватче будет.

Он встал, подошёл к маленькому мутному зеркалу на стене. Лицо бывалого человека, повидавшего всякое. Но глаза… глаза ещё живые. Не такие пустые, как у многих из тех, с кем он работал. У того же Костыля или Чуба — смотришь в глаза, а там пустота, будто душу вынули.

Из коридора послышались лёгкие шаги — мать вернулась с работы. Вскоре запахло щами — простыми, но такими родными. Когда после смерти отца они голодали, мать умудрялась из картофельных очисток и горсти крупы сварить что-то съедобное. Этим и жили.

Михаил подошёл к комоду, выдвинул нижний ящик. Под стопкой белья лежал свёрток — его доля от последнего дела Корнея. Неплохие деньги, на пару месяцев хватит, даже если он сейчас всё бросит.

А что, если правда всё бросить? Уйти от Корнея, начать с чистого листа? Может, и правда в этот бокс податься? Всё-таки спорт, уважаемое дело. Не то что… Да и здоровье пока позволяет, хоть тридцать один уже.

— Серёг! — крикнул он, открыв дверь. — Во сколько тренер ваш приходит?

Из-за соседней двери высунулась голова брата с растрёпанными волосами и счастливой улыбкой:

— В шесть, каждый день. А что, надумал?

— Ничего, — Михаил отвернулся, скрывая улыбку. — Просто спросил.

Из кухни донёсся голос матери:

— Мишенька, иди ужинать! И Серёжу зови. Щи поспели.

— Иду, мам.

Он постоял ещё секунду, вдыхая знакомые запахи дома. Почему-то вдруг вспомнился 1917-й, как отец впервые взял его с собой на митинг. Михаилу было девять, и он плохо понимал, что происходит, но хорошо запомнил лицо отца — воодушевлённое, полное надежды. «Новая жизнь начинается, Мишка, — сказал тогда отец, поднимая сына на плечи, чтобы тот лучше видел происходящее. — И от нас зависит, какой она будет».

Может, и для него еще не поздно начать новую жизнь? В конце концов, отец был бы рад видеть его честным человеком, а не подручным у такого, как Корней.

По радио снова заговорил диктор: «В Ленинграде завершились испытания нового советского истребителя И-16. Наши лётчики готовы защищать мирное небо Родины…»

Михаил выключил радио и пошёл ужинать. Завтра в шесть у него важная встреча. Нужно только придумать, что сказать Корнею. Но это завтрашняя забота, а сейчас — домашние щи и тихий семейный вечер.

Когда он вошёл на кухню, мать хлопотала у плиты, а Сергей уже сидел за столом, нетерпеливо постукивая ложкой.

— Ну наконец-то, — проворчал он шутливо. — Думал, до утра ждать придётся.

Мать обернулась, ласково посмотрела на старшего сына:

— Присаживайся, Мишенька. Устал, небось? — В её голосе слышалась тревога. Она никогда не спрашивала, где он работает и чем занимается, но, конечно, догадывалась. И переживала.

— Нет, мам, не устал, — Михаил улыбнулся, усаживаясь за стол. — Просто… думал кое о чём.

— О чём же? — спросила она, разливая щи по тарелкам.

Михаил переглянулся с братом, и тот едва заметно кивнул, подбадривая.

— Да вот думаю… может, и мне в спорт податься? Серёжка говорит, у них тренер хороший.

Ложка в руке матери замерла на мгновение, глаза расширились от удивления. А потом она улыбнулась — светло, как не улыбалась уже много лет:

— Это было бы чудесно, сынок. Твой отец очень любил спорт. Он бы одобрил.

Михаил молча кивнул, чувствуя, как что-то тёплое разливается в груди. Может быть, надежда на новое начало.

Глава 2. Эхо славы

Москва, 1980 год

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тюлевые занавески, расчерчивали комнату золотистыми полосами. Михаил Петрович Воронин стоял перед полкой с фотографиями, бережно протирая каждую рамку чистой тряпочкой. Этот ритуал, неизменный уже много лет, успокаивал старика, соединял его с прошлым.

Вот он с однополчанами под Сталинградом — молодые, измученные, но с огнём в глазах. Вот свадебная фотография с Клавдией — её улыбка всё так же согревала душу, хоть и прошло уже столько лет. А вот и спортивные снимки — Воронин на ринге, с поднятыми в победном жесте руками. И, конечно, самая новая фотография — с того самого боя против Джексона месяц назад.

Телевизор «Рекорд» в углу комнаты был включен на невысокую громкость. По экрану шли кадры боксёрского поединка, а голос диктора с явным восхищением комментировал:

«…Сегодня в очередной раз вспоминаем легендарный бой, который вошёл в историю мирового спорта. Семидесятидвухлетний ветеран Великой Отечественной войны, заслуженный мастер спорта СССР Михаил Петрович Воронин не только простоял шесть полных раундов против действующего чемпиона мира Тайрона Джексона, но и сумел отправить его в нокдаун в третьем раунде. Этот момент стал символом несгибаемого духа советского человека…»

Экран показывал тот самый знаменитый эпизод — пожилой боксёр наносит неожиданно точный удар в печень молодому чемпиону, и тот опускается на колено. Трибуны взрываются овациями, а камера крупным планом показывает лицо Воронина — окровавленное, но полное решимости.

— Тьфу ты, опять эту чепуху крутят, — проворчал Михаил Петрович, бросив недовольный взгляд на экран. Он подошёл к телевизору и решительно выключил его. — Будто других новостей нет.

Но было заметно, что ворчит он больше для порядка. В глубине души ему было приятно, что его подвиг помнят и чтят. Хотя он никогда бы не признался в этом вслух.

Воронин вернулся к своему занятию, аккуратно протирая следующую фотографию — на ней он стоял с Алексеем после финального гонга того самого боя. Внук поддерживал его под руку, а сам Михаил Петрович, несмотря на разбитое лицо, стоял прямо, с гордо поднятой головой. А на следующей они вместе с Джексоном, с поднятыми руками.

Звонок в дверь прервал его размышления.

— Да чтоб вас, — недовольно буркнул старик. — Покоя совсем нет. То в газетах пишут, то по телевизору показывают, теперь ещё и домой ходят. Как там в мультике-то… «Вашего дядю и там и сям передавали!» Только не дядю, а деда…

Он медленно пошёл к двери, по пути накинув на плечи старый домашний кардиган. Годы всё-таки брали своё — движения стали ещё медленнее, в коленях при каждом шаге чувствовалась боль.

Открыв дверь, Воронин увидел молодого человека с блокнотом и диктофоном. Типичный журналист — костюм с претензией на модность, аккуратная причёска, умные глаза за стёклами очков.

— Михаил Петрович Воронин? — спросил он с явным волнением. — Здравствуйте! Я из газеты «Советский спорт». Можно задать вам несколько вопросов о вашем историческом поединке?

Старик хотел было отказать, но что-то в лице молодого человека — искренний интерес, почтение, даже некоторый трепет — смягчило его.

— Ладно, заходи, раз пришёл, — вздохнул Воронин, отступая в сторону. — В ногах правды нет. Присаживайся.

Журналист с явным восторгом переступил порог квартиры легендарного боксёра. Его взгляд сразу упал на стену с фотографиями и спортивными трофеями.

— Проходи на кухню, — сказал Воронин. — Чаю хочешь?

— Да, спасибо, — кивнул журналист, осторожно присаживаясь за небольшой кухонный стол.

Старик поставил чайник на плиту и достал из буфета вазочку с печеньем и банку варенья. Молодой человек тем временем подготовил диктофон и блокнот.

— Как вас зовут-то? — спросил Воронин, насыпая заварку в заварочный чайник.

— Игорь Семёнов, — с готовностью ответил журналист. — Я очень рад знакомству, Михаил Петрович. Вы для меня настоящая легенда. Я смотрел запись вашего боя с Джексоном, наверное, раз двадцать.

— И не надоело? — хмыкнул старик, расставляя чашки.

— Каждый раз нахожу что-то новое, — с энтузиазмом ответил Игорь. — Особенно меня впечатлил момент, когда вы отправили Джексона в нокдаун. Это был идеальный удар в печень!

Воронин не смог сдержать лёгкую улыбку.

— Повезло просто. Открылся он, ну я и попал.

— Это не везение, — уверенно возразил журналист. — Это мастерство. Вы же специально искали этот момент, верно? Выжидали, когда он откроется после джеба?

Старик удивлённо посмотрел на молодого человека. Не так уж много людей понимали тонкости боксёрской техники.

— А ты, смотрю, разбираешься, — с уважением сказал он, разливая чай. — Сам боксируешь?

— В институте занимался, — признался Игорь. — Но до серьёзного уровня не дошёл. Зато полюбил этот спорт всей душой.

Чайник свистнул, извещая о закипевшей воде. Воронин залил заварку, накрыл чайник полотенцем и присел за стол.

— Ну, спрашивай, раз пришёл, — сказал он, пододвигая гостю вазочку с печеньем. — Только не затягивай. Старый я уже для длинных разговоров.

Игорь включил диктофон и задал первый вопрос:

— Михаил Петрович, как вы решились выйти на ринг против чемпиона мира в вашем возрасте? Что вами двигало?

Воронин задумчиво посмотрел в окно, словно ответ был где-то там, за стеклом, среди московских многоэтажек.

— Знаешь, сынок, есть такие моменты в жизни, когда нельзя отступать, — наконец сказал он. — Неважно, сколько тебе лет и какие у тебя шансы. Нельзя — и всё тут.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— На войне было так же. Под Сталинградом нас окружили немцы. Патроны на исходе, еды нет, вокруг снег и мороз. Комбат говорит: «Будем держаться до последнего». И никто даже не подумал спросить — а зачем? Есть ли смысл? Потому что все понимали — отступишь здесь, покажешь слабину, и враг пойдёт дальше. И так во всём.

— Вы проводите параллель между войной и спортом? — спросил журналист.

— Не совсем, — покачал головой Воронин. — Война есть война, там цена другая. Но принцип тот же — нельзя показывать слабость. Когда эти товарищи из Спорткомитета пришли ко мне и сказали, что автобус с нашей сборной задержали и некому выйти против американца… Что я должен был ответить? «Нет, я старый, мне страшно»? — Он фыркнул. — Не для того мы страну защищали, чтобы потом прятаться за возрастом.

Игорь энергично кивал, записывая что-то в блокнот.

— А вы боялись перед боем? — спросил он.

— Конечно, боялся, — неожиданно прямо ответил Воронин. — Только дурак не боится. Я же понимал, что шансов почти нет. Джексон — молодой зверь, профессионал высшего класса. А я кто? Старик с артритом. — Он усмехнулся. — Но есть разница между страхом и трусостью. Страх — это нормально. Трусость — когда позволяешь страху управлять собой.

Они продолжили беседу. Воронин рассказывал о подготовке к бою, о том, как его семья пыталась отговорить, о своих ощущениях на ринге. Журналист слушал, затаив дыхание, изредка задавая уточняющие вопросы.

— И всё-таки, — сказал Игорь, когда разговор подошёл к финальным раундам того исторического боя, — тот нокдаун в третьем раунде… Это было невероятно! Даже сам Джексон потом признавал, что не ожидал такого мощного удара от вас.

— Удар был так себе, — скромно ответил Воронин. — Просто точный и своевременный. В молодости я бил куда сильнее.

— Кстати, о молодости, — оживился журналист. — Что скажете насчёт вызова Харрисона?

Воронин нахмурился, не понимая вопроса.

— Какой вызов? Какой Харрисон?

— Джим Харрисон, — пояснил Игорь с удивлением. — Ваш соперник с международного турнира 1957 года. Он вызвал вас на повторный бой.

Старик озадаченно покачал головой.

— Деточка, ты ещё под себя ходил, когда я его по рингу наматывал. Какой ещё бой? Ему сейчас, поди, уже за пятьдесят.

— Пятьдесят три, — подтвердил журналист. — И он хочет реванша. Сказал, что готов приехать в Москву.

Воронин только рукой махнул и налил себе ещё чаю. Он пододвинул вазочку с вареньем ближе к гостю.

— Угощайся. Клубничное, сам варил.

— Спасибо, — Игорь положил себе немного варенья в чай. — Так что вы думаете о вызове Харрисона?

— Ты на варенье-то не налегай, — проворчал старик, уходя от ответа. — Никаких боёв. Я своё отвоевал.

Он встал, слегка поморщившись от боли в коленях, и подошёл к окну.

— Два боксёра-пенсионера на ринге — это уже не спорт, а цирк. Нет, хватит. У меня внуку скоро тридцать, дочери седеют, правнуки на подходе. Какие тут бои?

Журналист не настаивал, понимая деликатность темы. Они поговорили ещё немного о современном боксе, об Олимпиаде в Москве, о том, как изменился спорт за последние десятилетия. Когда Игорь собрался уходить, Воронин протянул ему пакетик с печеньем.

— На дорожку возьми. Домашнее, не магазинное.

— Спасибо, Михаил Петрович! — искренне поблагодарил журналист. — Большое спасибо за интервью. Вы настоящая легенда.

Когда за гостем закрылась дверь, Воронин вернулся на кухню и задумчиво посмотрел в окно. Харрисон… Джим Харрисон… Имя, которое он не слышал уже много лет.

Память услужливо подкинула картинки того далёкого боя. Нью-Йорк, 1957 год. Международный турнир, полутяжёлый вес. Воронину было 53, Харрисону — около 30. Двенадцать изнурительных раундов, победа по очкам. Кто тогда верил в пожилого советского боксёра? Никто. И сам Харрисон к бою готовился спустя рукава, что в итоге сыграло Воронину на руку. Но что же имел в виду этот журналист?

Старик нахмурился и включил телевизор, принявшись щёлкать немногочисленными каналами. На одном из них показывали международные новости, и вдруг на экране появилось знакомое лицо — седовласый, но всё ещё подтянутый мужчина с характерным шрамом над левой бровью. Джим Харрисон.

«…Я считаю, что бой Воронина с Джексоном был чистой воды постановкой, — говорил Харрисон на ломаном русском с сильным акцентом. — Советы всё подстроили, чтобы создать пропагандистский миф. Я знаю Воронина, боксировал с ним в 57-м. Он победил меня тогда только потому, что я был слишком самоуверен и плохо подготовлен. Плюс получил травму во время боя. Но сейчас я готов биться с ним снова, с полной отдачей, и доказать, что весь этот спектакль с Джексоном — фарс.»

Воронин выключил телевизор и покачал головой.

— Да что же вам спокойно-то не сидится, — пробормотал он. — Старые кости давно просят покоя, а они всё в бой рвутся.

Он вернулся к прерванному занятию — протиранию фотографий. Вот снимок с того самого боя в Нью-Йорке: молодой Харрисон и Воронин, уже не молодой, но ещё полный сил, обмениваются рукопожатием перед началом поединка.

Воронин помнил тот день во всех деталях. Шум американской публики, недружелюбные взгляды, атмосфера холодной войны, разлитая в воздухе. Харрисон был фаворитом — молодой, атлетичный, с послужным списком громких побед. Воронина многие считали «слишком старым», списанным со счетов боксёром, которого СССР отправил за океан за неимением лучших кандидатур.

Первые раунды были тяжёлыми. Харрисон доминировал, его молодость и скорость давали преимущество. Но затем он начал уставать, стал допускать ошибки. А Воронин, боксёр старой школы, методично наращивал темп, переламывая ход боя. В девятом раунде Харрисон получил травму — растяжение связок левой руки. А в двенадцатом Воронин провёл блестящую серию ударов, едва не отправив американца в нокаут.

Победа по очкам, единогласное решение судей. Это было признание не только его мастерства, но и выносливости, умения держать удар, ментальной стойкости. В свои 53 года он превзошёл молодого американского чемпиона.

Телефонный звонок вырвал его из воспоминаний. Он неторопливо подошёл к аппарату и снял трубку.

— Слушаю.

— Папа, это Наташа, — раздался взволнованный голос дочери. — Ты видел интервью Харрисона? Это по всем каналам крутят!

— Видел, видел, — устало ответил Воронин.

— И что ты думаешь делать? — в голосе дочери звучала тревога.

— А что я должен делать? Сидеть дома и заниматься своими делами.

— Деда, только не вздумай соглашаться на всякие глупости! — голос Натальи стал строже. — Тебе семьдесят два года! После боя с Джексоном у тебя было сотрясение мозга и два сломанных ребра! Ты обещал, что это был последний раз!

— Наташа, успокойся, — терпеливо сказал Воронин. — Я никуда не собираюсь. Это всё пустая болтовня.

— Точно? Обещаешь?

— Обещаю. Всё, мне пора, — он мягко завершил разговор.

Не успел Михаил Петрович отойти от телефона и вернуться к уборке, как аппарат снова зазвонил. На этот раз звонила Елена, младшая дочь.

— Папа! Ты уже видел…

— Да, Ленка, видел, — перебил её Воронин. — И нет, я не собираюсь ни с кем боксировать. Что вы все на меня набросились?

— Просто мы знаем твой характер, — в голосе дочери слышалась смесь раздражения и любви. — Стоит кому-то тебя задеть, ты готов в бой кидаться, хоть тебе и восьмой десяток.

— Не преувеличивай, — проворчал старик. — Я уже давно остепенился.

После разговора с Еленой Воронин наконец смог вернуться к прерванному занятию. Но не прошло и получаса, как снова раздался звонок в дверь.

— Да сколько можно-то! — в сердцах воскликнул старик, направляясь к двери.

На пороге стоял ещё один журналист — молодая женщина с блокнотом и фотоаппаратом.

— Михаил Петрович? Я из «Вечерней Москвы», хотела бы…

— Приходите на мои похороны, — перебил её Воронин с неожиданной резкостью. — Там обо мне больше узнаете и детальнее опишете.

Он закрыл дверь, не дожидаясь ответа, и отключил дверной звонок. Хватит на сегодня разговоров. Ему нужно было подумать, осмыслить неожиданное появление Харрисона в его жизни.

Воронин прошёл в гостиную и тяжело опустился в кресло. Его взгляд упал на боксёрские перчатки, висящие на стене в рамке — те самые, в которых он провёл свой последний профессиональный бой перед уходом на тренерскую работу. Рядом — фотография с Джексоном после их исторического поединка. Американец, несмотря на победу, выглядел на ней потрясённым и измотанным, а в его взгляде читалось неподдельное уважение к пожилому сопернику.

И вот теперь Харрисон заявляет, что весь тот бой был постановкой? Что Джексон поддавался, что всё было подстроено советской пропагандой?

Воронин почувствовал, как внутри поднимается волна гнева — чувство, которое он не испытывал уже давно. Как смеет этот американец порочить его честь? Его достижение? Тот бой, который он провёл на пределе своих возможностей, рискуя здоровьем и даже жизнью?

Он встал и подошёл к окну. За стеклом простиралась Москва — современная, меняющаяся, родная, место в котором он жил с самого детства и точно никуда не собирался до самой смерти. Новые дома, новые лица, новая эпоха. А он, Михаил Петрович Воронин, был человеком из другого времени — из времени, когда честь значила больше жизни, когда данное слово было нерушимо, когда бой — на ринге или на поле сражения — вели до конца, не ища лёгких путей. Таким он был не всегда, но стал таким до конца жизни, благодаря брату Сергею и первому тренеру Петру Ильичу.

Может, он действительно устарел для этого нового мира? Может, нужно просто отпустить всё это, махнуть рукой на заявления Харрисона, закрыть дверь для журналистов и провести остаток дней в тихом созерцании?

Он снова посмотрел на фотографию боя с Джексоном. На свое окровавленное, но непреклонное лицо. На зал, взорвавшийся овациями после нокдауна. На американского чемпиона, поднимающегося с колена с выражением изумления и невольного уважения.

Это была его правда. Его победа — не в смысле результата боя, но победа духа, характера, воли. И он не позволит никому, даже Харрисону, опорочить это достижение.

Глава 3. Первые бои

Москва, июнь 1939 года

Спортивный зал Московского клуба «Динамо» гудел, как растревоженный улей. Десятки молодых боксёров разминались, прыгая на скакалках, работая с грушами, отрабатывая комбинации в воздухе. Сквозь высокие окна лился летний свет, освещая потёртый ринг в центре зала. В воздухе висел характерный запах — смесь пота, мази для растирания мышц и кожи боксёрских перчаток.

Михаил стоял у стены, наблюдая за братом. Сергей работал в паре с невысоким коренастым парнем, показывая ему, как правильно уходить от прямого в голову с последующей контратакой справа. Движения младшего брата были точными, выверенными — ни одного лишнего жеста.

— Вижу, ты уже освоился, — произнёс подошедший к Михаилу Петр Ильич, тренер Сергея, седовласый мужчина с выправкой военного. — Два месяца тренировок, а уже видно, что не зря пришёл.

Михаил пожал плечами:

— Стараюсь.

Он не привык к похвалам. В мире Корнея никто не хвалил за хорошо сделанную работу — это считалось само собой разумеющимся. А плохо сделанная работа могла стоить если не жизни, то здоровья точно.

— Через неделю городские соревнования, — продолжил Петр Ильич. — Думаю выставить вас обоих.

Михаил удивлённо поднял брови:

— Меня? Я же только начал.

— Начал ты, может, и недавно, — усмехнулся тренер, — но в кулачном бою явно не новичок. И, в отличие от многих, не боишься пропустить удар. Это важно. — Он внимательно посмотрел на Михаила. — Сколько лет на Корнея работал?

Воронин напрягся. Он никому не рассказывал о своей прошлой жизни. Даже брату говорил лишь в общих чертах.

— Откуда вы?..

— Я многое повидал, — мягко ответил Петр Ильич. — Узнаю людей, прошедших определённую школу. Но прошлое есть у каждого. Главное — что ты решил с ним делать дальше.

Он положил руку на плечо Михаила:

— Так что, идёшь на соревнования?

Воронин посмотрел на брата, который теперь отрабатывал серию ударов на груше, и кивнул:

— Иду.

***

Сергей обрадовался, узнав, что они с братом будут выступать вместе.

— Я же говорил! — воскликнул он, когда они возвращались домой по вечерней Москве. — Ты сразу всех впечатлил. Даже Петр Ильич сказал, что у тебя природный талант.

— Не преувеличивай, — отмахнулся Михаил. — Просто руки-ноги на месте, вот и всё.

Они остановились у киоска, где торговали газированной водой. День был жарким, и холодный напиток был очень кстати.

— С сиропом? — спросила немолодая женщина в белом халате.

— Мне с сиропом, — улыбнулся Сергей. — А брату без — он у нас спортивный режим соблюдает!

Михаил хмыкнул, но спорить не стал.

Купив воду, они продолжили путь. На каждом углу висели плакаты с призывами к бдительности, газеты пестрели заголовками о международной обстановке. Мимо прошёл патруль милиции, внимательно оглядев братьев.

— Слышал, что говорят? — понизив голос, спросил Сергей. — Наши с немцами договор какой-то подписывают. Неужели войны не будет?

— Это политика, — пожал плечами Михаил. — Наше дело маленькое. Но готовиться надо в любом случае.

— К чему?

— Ко всему, — серьёзно ответил старший брат. — Мы с тобой мужчины. Если что, придётся Родину защищать.

Сергей кивнул, глядя на старшего брата с восхищением. Несмотря на все свои шутки, он уважал Михаила безмерно. Воронин-младший помнил, как после смерти отца именно Михаил взял на себя заботу о семье, работал на износ, чтобы мать и младший брат не голодали.

— Знаешь, — вдруг сказал Сергей, — я рад, что ты в секцию пришёл. Вместе мы всех порвём.

Михаил улыбнулся, потрепав брата по волосам:

— Это точно, Молот.

***

Городские соревнования проходили в большом зале Дома культуры, переоборудованном под боксёрский ринг. Трибуны были заполнены до отказа — бокс в конце тридцатых пользовался огромной популярностью. В воздухе витал дух предвкушения, азарта, спортивной борьбы.

В раздевалке Михаил помогал Сергею наматывать бинты. Младший брат выступал первым, в полусреднем весе, и заметно волновался, хотя и пытался это скрыть.

— Спокойно, Серёжа, — говорил Михаил, туго обматывая запястье брата. — Ты хорошо подготовлен. Просто делай, как на тренировках.

— Я не боюсь, — возразил Сергей, хотя голос его слегка дрожал. — Просто мандраж перед выходом.

— Это нормально, — кивнул старший брат. — У меня тоже всегда так перед… — он осёкся, но Сергей понял.

— Перед работой на Корнея?

Михаил промолчал, затягивая последний виток бинта.

— Ты знаешь, что я про тебя всегда всё знал? — спросил Сергей с лёгкой улыбкой. — Я же видел, с кем ты общался, когда домой приходил. И синяки на костяшках замечал. И деньги эти…

— Молчи, — тихо, но твёрдо сказал Михаил. — Это в прошлом. Сейчас нам предстоит другой бой. Честный.

Сергей кивнул, понимая, что затронул больную тему. В этот момент в раздевалку заглянул Петр Ильич.

— Воронин-младший, на выход через пять минут. Твой соперник — Климов из «Спартака». Крепкий парень, но техники маловато. Работай на контратаках.

— Есть, — по-военному отчеканил Сергей, и Михаил невольно улыбнулся. Брат всегда копировал отцовские манеры, которые помнил больше по рассказам матери, чем по собственным воспоминаниям.

Когда Сергей вышел к рингу, трибуны взорвались аплодисментами. Михаил стоял у самого края, наблюдая за братом с волнением, которого сам не ожидал. Словно это он сам выходил биться под эти крики и свист.

Противник Сергея был широкоплечим парнем с низко посаженной головой и мощными руками. Лицо его выражало угрюмую решимость. Когда прозвучал гонг, он сразу же ринулся вперёд, атакуя размашистыми, тяжёлыми ударами.

Сергей легко уходил от атак, двигаясь по рингу с изяществом танцора. Михаил с удивлением отмечал, насколько техничным был его младший брат. Где он научился так двигаться? Наверное, всё-таки врождённый талант.

В середине первого раунда Сергей провёл великолепную комбинацию — уклонился от правого бокового, ответил джебом в голову и тут же добавил хлёсткий правый в корпус. Соперник охнул, но устоял.

— Так его, Молот! — крикнул Михаил, забыв о сдержанности.

Сергей мельком взглянул в его сторону и улыбнулся. Этот момент отвлечения стоил ему дорого — противник воспользовался им и нанёс мощный удар в челюсть. Сергей пошатнулся, едва не упав.

— Работай ногами! — закричал Петр Ильич. — Двигайся!

Сергей опомнился и начал двигаться по рингу, восстанавливая дыхание. До конца раунда он действовал осторожнее, не позволяя сопернику приблизиться.

В перерыве Михаил подскочил к углу брата:

— Ты как?

— Нормально, — Сергей сплюнул в ведро розоватую от крови воду. — Зубами прикусил щёку, когда он попал.

— Не смотри на меня во время боя, — строго сказал Михаил. — Сосредоточься на противнике.

Второй раунд Сергей начал более собранно. Он танцевал вокруг соперника, изматывая его, заставляя промахиваться и тратить силы впустую. А когда тот начал уставать, Воронин-младший перешёл в атаку.

Его удары были не такими мощными, как у противника, но точными и быстрыми. Один, второй, третий — каждый находил цель. К концу раунда спартаковец заметно сбавил обороты, его лицо покрылось синяками и ссадинами.

— Молодец, Серёжка, — похвалил Петр Ильич в перерыве. — В третьем работай так же. Он уже устал, добивай.

Третий раунд стал триумфом техники над силой. Сергей полностью контролировал ход боя, нанося удары с разных позиций, не позволяя сопернику опомниться. За тридцать секунд до конца он провёл блестящую трёхударную комбинацию, завершившуюся точным боковым в голову. Спартаковец рухнул на настил, пытаясь подняться, но рефери отсчитал до десяти раньше, чем тот смог встать на ноги.

— Победа нокаутом! — объявил судья, поднимая руку Сергея. — Сергей Воронин, «Динамо»!

Михаил ликовал вместе со всеми болельщиками их клуба. Когда брат спустился с ринга, он крепко обнял его, не обращая внимания на пот и кровь:

— Молодчина! Показал класс!

***

Собственный выход на ринг Михаил помнил смутно. Нервное возбуждение, гул толпы, яркий свет прожекторов — всё слилось в один сплошной поток ощущений. Он даже не запомнил лица своего соперника — какой-то грузный мужчина с заплывшими жиром щеками, но неожиданно быстрыми руками.

Первый раунд был скомканным. Михаил двигался неуклюже, не мог найти дистанцию, пропустил несколько неприятных ударов. В перерыве Петр Ильич жёстко отчитал его:

— Ты что творишь? Где твоя техника? Дерёшься как в подворотне!

— Я не привык к правилам, — пробормотал Михаил, сплёвывая кровь.

— Тогда не думай о них, — неожиданно сказал тренер. — Просто бей его. Только без фолов.

Второй раунд начался так же неудачно. Противник, почувствовав неуверенность Михаила, усилил давление. Воронин пятился, пропускал удары, аудитория разочарованно гудела.

— Бугор, врежь ему! — донёсся до него крик Сергея. — Как ты умеешь!

Что-то щёлкнуло в голове Михаила. Он вспомнил свои уличные бои, работу на Корнея, те моменты, когда приходилось драться не за медали, а за жизнь. И перестал думать о технике.

Он просто начал бить — мощно, страшно, вкладывая в каждый удар всю свою силу. Его соперник не ожидал такого напора и растерялся. Правый боковой Михаила попал точно в челюсть, и грузный боксёр рухнул на настил, как подкошенный. Трибуны взорвались восторженным рёвом. Рефери начал отсчёт, но было ясно, что противник не поднимется — он лежал с остекленевшим взглядом, пытаясь понять, что произошло.

— Нокаут! — объявил судья, поднимая руку Михаила. — Победа Михаила Воронина, «Динамо»!

Сергей первым подскочил к брату, когда тот спустился с ринга:

— Ты видел? Ты его одним ударом! Как в кино!

Михаил смущённо улыбался, не зная, что ответить. Петр Ильич подошёл к нему с серьёзным лицом: — Хороший удар, — сказал он сдержанно. — Но во втором раунде ты открывался так, что любой приличный боксёр отправил бы тебя в нокаут трижды. Над защитой надо работать.

— Буду работать, — кивнул Михаил, понимая, что тренер прав.

К ним подошёл седой мужчина в строгом костюме — один из организаторов соревнований.

— Братья Воронины? — спросил он, оглядывая их с профессиональным интересом. — Интересный дуэт. Техника и сила. Если будете так продолжать, скоро увидим вас на чемпионате СССР.

Петр Ильич с гордостью положил руки на плечи обоим братьям:

— Обязательно увидите, Василий Степанович. Эти ребята далеко пойдут.

***

После соревнований братья шли домой, возбуждённо обсуждая свои победы. Летний вечер наполнял московские улицы особым уютом — пахло липой, из открытых окон доносились звуки патефонов, дети гоняли мяч во дворах.

— Знаешь, что самое удивительное? — сказал Сергей, на ходу подбрасывая в воздух медаль за первое место. — Я даже не устал. Мог бы ещё с парой таких справиться.

— Не хвастайся, — усмехнулся Михаил. — Первый бой всегда так кажется. А на самом деле завтра всё тело будет болеть.

— А у тебя будет?

— Конечно. Я же не железный.

Они остановились у небольшого сквера, где на скамейках сидели люди, наслаждаясь тёплым вечером. Где-то играла гармонь, молодёжь танцевала на маленькой площадке.

— Миш, — вдруг серьёзно сказал Сергей, — я думаю поступать в военное училище.

Михаил удивлённо посмотрел на брата:

— С чего вдруг? Я думал, ты в институт хотел.

— Хотел, — кивнул Сергей. — Но сам видишь, что творится. В газетах каждый день пишут про немцев, про их подготовку к войне. А у нас в школе военрук говорит, что стране нужны офицеры.

— И ты решил стать офицером? — Михаил внимательно посмотрел на брата.

— Да. Как отец.

Воронин-старший задумчиво потёр подбородок. Его брат всегда мечтал быть похожим на отца, которого почти не помнил. Пётр Воронин был для него не столько реальным человеком, сколько героическим образом — бесстрашным краснознамёнцем, защитником Родины.

— Наш отец, — медленно произнёс Михаил, — был очень хорошим человеком. Но война — это страшно, Серёжа. Отец никогда не рассказывал мне всего, что видел на Гражданской. Только иногда, когда выпивал, говорил такое… — он покачал головой. — В общем, хорошо подумай, прежде чем решаться.

— Я подумал, — твёрдо сказал Сергей. — Если будет война, я всё равно пойду. Так лучше пойти подготовленным офицером, чем рядовым, который винтовку в руках не держал.

Михаил не нашёл, что возразить. В словах брата была своя логика. Да и сам он в глубине души чувствовал, что война неизбежна. Слишком быстро менялся мир вокруг, слишком явственно ощущалось приближение грозы.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но давай договоримся: ты обязательно продолжишь заниматься боксом.

— Конечно! — просиял Сергей. — В военных училищах ценят спортсменов. А с моими победами…

— Какими победами? — перебил его Михаил. — Одну городскую победу одержал и уже в чемпионы метишь? Впереди ещё много работы.

— Знаю, — не обиделся Сергей. — Но мы с тобой ещё всех удивим. Братья Воронины! Звучит, а?

Глава 4. Американский вызов

Москва, 1980 год

Телефон разорвал утреннюю тишину. Михаил Петрович, кряхтя, поднялся из-за стола, где расставлял фигурки для очередной шахматной задачи — занятие, помогавшее ему сохранять ясность ума после ухода из активного спорта.

— Слушаю, — произнёс он в трубку, поморщившись от прострелившей плечо боли. Старые травмы давали о себе знать с каждым годом всё сильнее.

— Михаил Петрович! — раздался возбуждённый голос Коробова, председателя городской федерации бокса. — Вы видели утренние программы? Срочно включите телевизор!

— Сергей Иванович, сейчас только семь утра, — проворчал Воронин, глядя на старые настенные часы. — Какие программы?

— Включите! Первый канал! Американцы совсем обнаглели!

Воронин, не торопясь, прошёл в гостиную и щёлкнул переключателем допотопного «Рубина». Экран постепенно засветился, показывая международный раздел новостей. Диктор зачитывал сообщение о японско-советских переговорах, но Воронин понял, что речь не об этом. Он терпеливо ждал, разминая затёкшую шею.

Наконец, сюжет сменился. На экране появилось лицо, которое Михаил Петрович не видел вживую почти четверть века — Джим Харрисон, американский боксёр, которого он победил в далёком 1957 году. Годы изменили его: некогда атлетичный блондин превратился в грузного пожилого мужчину с редеющими седыми волосами, но шрам над левой бровью остался прежним — память об их историческом поединке.

«…считаю, что так называемый „подвиг“ советского ветерана был не чем иным, как хорошо срежиссированным спектаклем», — переводил советский диктор слова Харрисона. — «Джексон специально поддавался, это было видно любому профессионалу. Весь этот фарс был затеян, чтобы создать пропагандистский миф о непобедимости советского духа. Я знаю Воронина лично, боксировал с ним в 57-м, и хочу сказать, что и тогда он выиграл нечестно…»

Михаил Петрович медленно сжал кулаки. Он редко выходил из себя, десятилетия спортивной дисциплины научили его контролировать эмоции, но сейчас почувствовал, как внутри поднимается волна гнева.

«…вызываю Михаила Воронина на повторный бой. Уверен, что в честном поединке с равными условиями я докажу превосходство американской школы бокса. Я готов приехать в Москву и выйти против него на ринг в любое время…»

Телефон снова зазвонил. Воронин, не глядя, снял трубку.

— Да, я смотрю, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— Что будем делать? — голос Коробова звучал возмущённо. — Это же прямое оскорбление не только вас, но и всего советского спорта!

— Ничего не будем делать, — ответил Воронин, выключая телевизор. — Мне семьдесят два года. Я своё отбоксировал.

— Михаил Петрович, но ведь это вызов!

— Я своё доказал в бою с Джексоном. Пусть этот старик сам ищет, кому что доказывать.

Положив трубку, Воронин тяжело опустился в кресло. Что же случилось с его соперником, что спустя столько лет он решил бросить такой отчаянный вызов?

***

В тот же день, ближе к вечеру, к Воронину приехал внук Алексей — высокий, подтянутый молодой человек с такими же, как у деда, выразительными голубыми глазами. В отличие от большинства сверстников, он проявлял неподдельный интерес к рассказам старика о войне и спортивных победах. Алексей всеми правдами и неправдами, отпросился из военного училища.

— Деда, все училище только об этом и говорит, — взволнованно сказал Алексей, быстро проходя в кухню. — Этот американец совсем обнаглел!

— Не стоит придавать этому значения, — ответил Воронин, ставя чайник. — Уже тысячу раз позвонили с этим вопросом. Журналисты одолели.

— Звонили к нам в училище, спрашивали мой комментарий как твоего внука, — сказал Алексей. — Я сказал, что Харрисон просто завидует и пытается нажиться на твоей славе.

— Молодец, правильно сказал, — одобрил Михаил Петрович. — Как служба?

— Да нормально, — отмахнулся внук. — Деда, ты вправду не собираешься отвечать на его вызов?

Воронин достал из шкафа банку с печеньем:

— Лёша, мне семьдесят два. Ему пятьдесят три. Какой бой? Это будет не спорт, а цирк для зевак.

— Но он же оскорбил твою честь! И честь всей страны!

— Честь, — усмехнулся Воронин, — она не в словах, а в делах. Я своё дело сделал — шесть раундов против чемпиона мира выстоял, даже в нокдаун его отправил. Что я ещё должен доказывать?

Алексей хотел что-то возразить, но в дверь позвонили. На пороге стоял сосед Петрович — бывший фронтовик, с которым Воронин дружил много лет.

— Заходи, Иван, — кивнул Михаил Петрович. — Чай будешь?

— Не до чая сейчас, — взволнованно произнёс Петрович, с трудом маневрируя в узком коридоре на своём протезе. — Слышал, что этот американец наговорил?

Воронин вздохнул:

— Слышал, слышал. Весь мир, кажется, слышал.

— И что думаешь делать? — Петрович тяжело опустился на стул, вытянув негнущуюся ногу.

— Ничего, — пожал плечами Михаил Петрович. — Пусть говорит, что хочет.

— Как это — ничего? — возмутился сосед. — Он тебя грязью обливает, весь наш бокс унижает! Мы на Кёнигсберг вместе шли, ты что, забыл, как кровь проливали? А теперь какой-то американец будет нас поучать?

Алексей согласно кивал, поддерживая Петровича. Воронин молча разливал чай, обдумывая ответ.

— Война — это одно, — произнёс он наконец. — А спорт — другое. На войне мы защищали Родину, и если бы потребовалось, я бы снова пошёл. Но выходить на ринг в моём возрасте второй раз, против профессионала — это глупость.

— Ты не смотрел до конца интервью, — сказал Петрович. — Там этот Харрисон ещё и о нашей Победе высказался. Мол, без американской помощи мы бы немцев не одолели.

Лицо Воронина потемнело. Он медленно поставил чашку на стол.

— Это он сказал?

— Да, — кивнул Петрович. — В самом конце. И ещё добавил, что русские вообще не умеют воевать, только числом берут.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

***

Нью-Йорк, 1980 год

Джим Харрисон выключил телевизор и откинулся на диване в своей маленькой съёмной квартире. Бутылка виски на журнальном столике была почти пуста. Он сделал ещё один глоток прямо из горлышка.

— Ну что, Воронин, — пробормотал он в пустоту. — Теперь-то ты меня не проигнорируешь.

Его жизнь разваливалась на части. После поражения от Тайрона Джексона несколько недель назад он потерял все рекламные контракты. Тренерская работа в престижном спортивном клубе тоже закончилась — никто не хотел брать уроки у человека, которого унизительно нокаутировал молодой боксёр в показательном бою.

А две недели назад Барбара забрала детей и ушла к сестре в Бостон. «Ты превратился в жалкого пьяницу, Джим, — сказала она на прощание. — Позвони, когда снова станешь тем мужчиной, за которого я выходила замуж».

Харрисон поднялся и подошёл к зеркалу. Отражение показывало осунувшееся лицо с мешками под глазами и редеющими волосами. Куда делся тот красавец-атлет, чьи фотографии украшали обложки спортивных журналов? Пятьдесят три — не такой уж и преклонный возраст, но он выглядел на все шестьдесят пять.

Зазвонил телефон. Харрисон с трудом добрался до аппарата.

— Да?

— Джим, это Рон Спенсер из «Спортс Иллюстрейтед», — раздался энергичный голос. — Хотим взять у тебя интервью о твоём вызове Воронину. Это сенсация недели!

Харрисон усмехнулся. План работал. Его провокационное выступление на телевидении сделало то, чего он добивался — привлекло внимание. Теперь журналисты сами звонят ему, а не он умоляет их о внимании.

— Конечно, Рон. Когда удобно встретиться?

— Завтра в полдень? В нашем офисе?

— Буду, — коротко ответил Харрисон и положил трубку.

Он снова взял бутылку и отхлебнул. Виски обжёг горло, но не смог заглушить горечь внутри. Харрисон знал, что говорит неправду о Воронине. Советский боксёр победил его честно в 1957-м — сражался как лев все двенадцать раундов и заслуженно получил решение судей. И бой с Джексоном был настоящим — Джим видел его своими глазами и, как профессионал, понимал, что никакой постановки там не было.

Но что ему оставалось делать? Карьера разрушена, семья ушла, деньги заканчиваются. Этот скандал — его последний шанс вернуться в мир бокса, пусть даже таким сомнительным способом. Если Воронин примет вызов, будет огромный интерес к их повторному поединку. А Харрисон надеялся, что старый советский боец не выдержит оскорблений и согласится.

— Прости, Михаил, — прошептал он, глядя на старую фотографию, где они стояли вместе после боя в 1957-м — окровавленные, измученные, но с взаимным уважением в глазах. — Мне очень нужна эта победа.

Глава 5. Непрошенная слава

Москва, 1980 год

Михаил Петрович встал затемно, как привык за долгие годы. Старые привычки не отпускали — тело само просыпалось в пять утра, требуя движения. Он быстро оделся в спортивный костюм и вышел во двор.

Утренняя пробежка стала короче — возраст брал своё. Теперь вместо пяти километров он едва осиливал два, да и то с остановками. Но дело было не столько в годах, сколько в усталости, накопившейся за последние недели.

После появления скандального интервью Харрисона жизнь перевернулась. Воронин надеялся, что шумиха быстро утихнет, но случилось обратное — интерес только разгорался. Телефон не умолкал, журналисты дежурили у подъезда, письма приходили мешками.

Вернувшись домой, он поставил чайник и устало опустился на стул. Пустая кухня встретила его привычной тишиной. После смерти жены Михаил Петрович так и не научился справляться с этой утренней пустотой, хотя научился жить один.

Он машинально взглянул на телефон — аппарат словно ждал момента и тут же разразился звонком.

— Воронин слушает, — произнёс он с плохо скрываемым раздражением.

— Михаил Петрович, доброе утро! Это Сидоров из программы «Время». Мы хотели бы пригласить вас на интервью в прямом эфире сегодня вечером.

— Я уже давал интервью вашей программе на прошлой неделе, — устало ответил Воронин. — Что нового я могу сказать?

— Ситуация изменилась. Харрисон дал новое интервью американскому телевидению, где он…

— Не интересует, — перебил Михаил Петрович. — У меня тренировка с молодёжной группой, которую я уже неделю не могу провести из-за всей этой шумихи.

— Но ведь это важно для престижа нашего…

Воронин положил трубку, не дослушав. Он знал, что это невежливо и даже может иметь последствия, но сил терпеть больше не было. Молодёжная группа, которую он тренировал в «Динамо», действительно нуждалась в его внимании. Там подрастали талантливые ребята, которым нужен был именно его опыт, а не интервью и фотосессии.

Телефон зазвонил снова. Воронин не стал поднимать трубку — пусть звонит. Заварив крепкий чай, он сел у окна, глядя на просыпающийся город. Что-то нужно было делать с этим безумием, но что?

Звонок в дверь прервал его размышления. На пороге стоял внук Алексей с пакетом продуктов.

— Дед, ты чего трубку не берёшь? — с порога спросил он. — Я полчаса звоню!

— Отключил телефон от этих журналистов, — буркнул Михаил Петрович, пропуская внука в квартиру. — Ты чего так рано?

— Зашёл проверить, как ты. И завтрак принёс, — Алексей прошёл на кухню и начал выкладывать продукты. — Знаю, что ты опять не поел нормально.

В свои двадцать пять Алексей был уже совсем взрослым мужчиной — высоким, широкоплечим, с той же воронинской упрямой складкой между бровей. Он собирался жениться этой осенью.

— Не нужно за мной присматривать, — проворчал Михаил Петрович, но в глазах его мелькнула теплота. — Я не немощный старик.

— Конечно, нет, — согласился Алексей, ставя сковородку на плиту. — Ты бы видел, как вчера в спортшколе все обсуждали твой бой с Джексоном. Записи крутят, спорят до хрипоты. Ты снова национальный герой, дед.

— Вот только этого не хватало, — вздохнул Воронин. — Мне бы просто вернуться к моим тренировкам.

— Кстати, — Алексей повернулся к деду, разбивая яйца на сковородку, — ты видел утреннюю газету? Там новое заявление Харрисона.

Михаил Петрович покачал головой:

— Не видел и видеть не хочу. Что там ещё выдумал этот старый пьяница?

Алексей помрачнел:

— Он перешёл на личности, дед. Говорит, что ты не только в ринге жульничал, но и в жизни был нечестным человеком. Намекает на какие-то тёмные дела в твоём прошлом.

Воронин замер. Это был удар ниже пояса. Неужели Харрисон что-то узнал о его юности? О тех временах, когда он связался с бандой Корнея? Но это было невозможно — никто за пределами СССР не мог знать тех деталей.

— Дед, что с тобой? — встревоженно спросил Алексей, заметив, как изменилось лицо деда.

— Ничего, — Михаил Петрович с усилием взял себя в руки. — Просто удивлён, до какой низости может опуститься человек.

— Там ещё фотографии какие-то старые, где вы с Харрисоном после того боя в 57-м, — продолжил Алексей. — И он комментирует, что уже тогда заметил в тебе что-то фальшивое.

— Чушь, — отрезал Воронин. — После боя мы пожали руки, и он признал поражение как мужчина. Даже поздравил меня.

Звонок в дверь прервал их разговор. Алексей выглянул в окно.

— Опять журналисты, — сказал он с досадой. — Целая толпа. И фотографы с камерами.

— Не открывай, — устало произнёс Михаил Петрович. — Пусть стоят там хоть весь день.

Алексей нахмурился:

— Дед, так нельзя. Надо что-то решать с этой ситуацией. Может, дать одно большое интервью и расставить все точки над «И»? Чтобы потом отправлять всех к этому материалу и не повторяться.

Воронин задумался. В словах внука был резон — бесконечно избегать журналистов не получится, а одно исчерпывающее интервью могло бы снизить накал.

— Может, ты и прав, — неохотно согласился он. — Но кому дать такое интервью? Все эти писаки только и ищут сенсации.

— Лазарев из «Советского спорта», — не задумываясь, ответил Алексей. — Он старой закалки, уважает тебя и спорт понимает. Не станет перевирать и додумывать.

В дверь снова позвонили, на этот раз настойчивее.

— Хорошо, — кивнул Михаил Петрович. — Позвони Лазареву, договорись на завтра. А сейчас давай завтракать и уходить. У меня тренировка в десять, и я не намерен её пропускать из-за этих стервятников.

— Как будем выбираться? — усмехнулся Алексей, кивая в сторону окна, за которым маячили журналисты.

— Через чёрный ход, — Воронин улыбнулся впервые за утро. — Не привыкать.

***

В спортзале «Динамо» Михаил Петрович наконец почувствовал себя в своей стихии. Здесь не было ни журналистов, ни телекамер — только он, ринг и десяток молодых боксёров, жадно ловящих каждое его слово.

— Колобков, выше локоть при защите! — командовал Воронин, наблюдая за спаррингом. — Быстрее на ногах, Семёнов! Не стой как вкопанный!

Зал наполнялся привычными звуками — глухими ударами перчаток о груши, шарканьем ног по настилу, тяжёлым дыханием спортсменов. Здесь Михаил Петрович чувствовал себя нужным, здесь был смысл его жизни, а не в дурацких интервью и околоспортивных скандалах.

Тренировка подходила к концу, когда в зал неожиданно вошёл Иван Петрович, опираясь на трость. Его появление вызвало удивление — с того дня, как они обсуждали вызов Харрисона, сосед практически не выходил из дома.

— Иван, — Воронин подошёл к нему, — что ты здесь делаешь?

— Захотелось посмотреть, как ты тренируешь молодёжь, — ответил тот, с интересом разглядывая зал. — Скучно дома сидеть.

Что-то изменилось в его взгляде — исчезла та безжизненная пустота, которая поселилась в последние годы. Появился интерес, искра.

— Присаживайся, — Михаил Петрович указал на скамейку. — Только учти, у нас тут не санаторий — шумно.

— Это то, что мне нужно, — кивнул Иван Петрович и, опустившись на скамью, с явным удовольствием стал наблюдать за тренировкой.

После занятий, когда молодые боксёры разошлись по раздевалкам, Воронин присел рядом с соседом:

— Выкладывай, зачем на самом деле пришёл? Не поверю, что просто так.

Иван Петрович помолчал, постукивая тростью по полу.

— Михаил, — наконец произнёс Иван Петрович, — я хочу тебе помочь с этими журналистами. Может, стоит всё-таки ответить этому американцу? Не в смысле боя, конечно. Но сказать что-то, чтобы закрыть тему.

— Уже решили с Алексеем, — кивнул Воронин. — Завтра даю большое интервью Лазареву из «Советского спорта».

— Правильно, — одобрил Иван Петрович. — А то этот Харрисон совсем распоясался. Читал я его последние высказывания — до личных оскорблений дошёл.

Воронин напрягся:

— Что именно он говорил?

— Что ты якобы был связан с какими-то тёмными делами в молодости, — Иван Петрович махнул рукой. — Чушь собачья, конечно. Я-то тебя знаю с фронта — честнее человека не встречал.

Михаил Петрович отвёл взгляд. Иван не знал всей правды о его юности, о тех годах, проведённых в банде Корнея. Никто не знал, кроме давно умершего Петра Ильича и брата Сергея, вытащивших его из той трясины.

— Спасибо, Иван, — только и сказал он.

Глава 6. На фронт

Москва, июнь 1941 года

Воскресный день выдался теплым и безоблачным. Михаил проснулся рано — старая привычка, оставшаяся ещё со времён работы на Корнея. Осторожно, чтобы не разбудить младшего брата, он выскользнул из постели и прошёл на кухню.

Мать уже хлопотала у плиты, готовя завтрак. Её некогда красивое лицо осунулось от постоянной работы и забот, но в движениях по-прежнему сохранялась удивительная грация.

— Доброе утро, — тихо сказал Михаил, подходя к ней и целуя в щёку.

— И тебе доброе, сынок, — улыбнулась Анна Ивановна. — Как плечо? Не болит?

Михаил машинально потёр правое плечо, повреждённое на последней тренировке. Травма была неприятной, но терпимой.

— Всё в порядке, заживает.

Они привычно говорили вполголоса, оберегая воскресный сон Сергея, который допоздна засиделся вчера за учебниками. Школу он заканчивал через неделю, и выпускные экзамены требовали усиленной подготовки.

— Пойду за свежим хлебом, — сказал Михаил, накидывая лёгкую куртку.

— Возьми в буфете талоны, — напомнила мать.

Выйдя во двор, Михаил глубоко вдохнул утренний воздух. В такие моменты он особенно остро чувствовал, насколько изменилась его жизнь за последние два года. Больше не нужно оглядываться по сторонам, опасаясь бывших «коллег» или ищеек Корнея. Больше нет постоянного страха и необходимости всегда быть настороже. Теперь у него была нормальная работа на авиационном заводе, регулярные тренировки в «Динамо» и даже отложенные на сберкнижку деньги — честно заработанные, а не добытые разбоем.

В булочной было немноголюдно. Михаил взял свежий хлеб и, заметив, что остаётся ещё немного времени до открытия газетного киоска, решил пройтись до парка. Здесь, неподалёку от их дома, находился небольшой сквер, где они с Сергеем часто тренировались по утрам, когда не было тренировок в «Динамо».

Парк был почти пуст, только несколько пожилых людей сидели на скамейках да молодой лейтенант с девушкой медленно прогуливались по центральной аллее. Михаил сел на свободную скамейку и прикрыл глаза, подставляя лицо раннему солнцу.

Мысли его неизбежно вернулись к Сергею. Младший брат настойчиво готовился к поступлению в военное училище, хотя Михаил всё ещё надеялся отговорить его. Не то чтобы он не уважал выбор брата — напротив, офицерская карьера была почётной и достойной. Но в последнее время международная обстановка становилась всё более тревожной, и Михаил не мог отделаться от мысли, что военная форма сделает Сергея одной из первых мишеней, если начнётся война.

А в том, что война приближается, Воронин не сомневался. Слишком много говорили об этом шёпотом на заводе, слишком часто мелькали тревожные сообщения в газетах между строк, слишком много военной техники перемещалось в западном направлении.

— Товарищ! — окликнул его молодой голос, прервав размышления.

Михаил открыл глаза. Перед ним стоял тот самый лейтенант, что прогуливался с девушкой.

— Не подскажете, который час? — спросил военный с вежливой улыбкой.

— Без четверти восемь, — ответил Михаил, взглянув на наручные часы — подарок от Петра Ильича за победу в городском чемпионате.

— Благодарю, — кивнул лейтенант и, взяв девушку под руку, продолжил прогулку.

Михаил поднялся. Пора было возвращаться домой — мать будет волноваться, да и Сергей, наверное, уже проснулся.

Подходя к дому, он заметил необычное оживление. Люди стояли группами, что-то взволнованно обсуждая. У подъезда соседнего дома толпились жильцы, а из открытого окна на первом этаже доносился звук радио, включённого на полную громкость.

— Что случилось? — спросил Михаил у пожилого соседа, стоявшего с потерянным видом у входа.

— Война, — глухо ответил тот. — Германия напала на рассвете. Бомбят Киев, Минск, Севастополь…

Михаил замер, не веря своим ушам. Несмотря на все предчувствия и опасения, известие о начале войны оглушило его как удар. Хлеб выпал из ослабевших пальцев.

— Точно? — глупо переспросил он.

— Молотов выступал по радио, — кивнул сосед. — В двенадцать будет повторное обращение.

Не говоря больше ни слова, Михаил бросился в свой подъезд и взбежал на третий этаж. Ворвавшись в квартиру, он увидел мать, сидевшую за столом с окаменевшим лицом, и Сергея, лихорадочно застёгивавшего рубашку.

— Ты слышал? — выпалил младший брат, увидев Михаила.

— Да. Только что узнал.

— Я иду в военкомат, — решительно сказал Сергей.

— Куда? — не понял Михаил. — Зачем?

— Записываться добровольцем, — Сергей говорил быстро, избегая взгляда матери. — Сейчас каждый боец нужен.

— Но ты же ещё школу не закончил, — растерянно произнёс Михаил.

— Экзамены на следующей неделе. Успею сдать, а потом — на фронт.

Анна Ивановна молчала, беззвучно шевеля губами, словно в молитве. Михаил понимал её состояние — потерять мужа в Гражданскую, а теперь отправлять на войну младшего сына… Это было выше человеческих сил.

— Серёжа, давай не будем спешить, — осторожно сказал Михаил. — Сначала закончи школу, потом поступай в военное училище, как планировал. Станешь офицером, а не обычным солдатом в первых рядах.

— Какое училище, Миша? — почти с раздражением ответил Сергей. — Немцы на нашей земле! Пока я буду учиться, война может закончиться.

— Не закончится она быстро, — мрачно произнёс Михаил. — Немцы сильны, подготовлены. Да и Европа вся под ними. Это надолго.

— Тем более нужно идти сейчас, — упрямо сказал Сергей, затягивая ремень. — Ты со мной?

Этот простой вопрос поставил Михаила в тупик. Конечно, он должен был идти защищать Родину. Но травма плеча… Боль была терпимой для обычной жизни и даже для тренировок, но сможет ли он нормально стрелять? Держать винтовку? Бросать гранаты?

— Я… — Михаил замялся. — Я пойду, но сначала нужно долечить плечо.

Сергей внимательно посмотрел на брата:

— Ты прав, с твоей травмой тебя всё равно не возьмут. Мать одну оставлять нельзя. Значит, я пойду, а ты останешься.

— Сынок, — впервые подала голос Анна Ивановна, — может, подождёшь повестки? Не торопись…

— Мама, — Сергей подошёл к ней и обнял за плечи, — я должен. Отец бы так поступил.

Она не нашла что возразить. Пётр Воронин действительно был из тех, кто всегда шёл защищать свою страну, не дожидаясь приказа.

***

Следующая неделя прошла как в тумане. Сергей, верный своему слову, всё-таки сдал выпускные экзамены — школа организовала их досрочно для тех, кто собирался на фронт. Потом было короткое прощание в военкомате, куда пришли мать, Михаил и несколько друзей из боксёрской секции.

— Береги себя, — только и смог сказать Михаил, крепко обнимая брата.

— Ты тоже, — Сергей улыбался, но глаза его были серьёзны. — Не забрасывай тренировки. Когда я вернусь, мы с тобой должны быть в форме.

— Будем, — кивнул Михаил. — Обязательно.

— Тогда я спокоен, — Сергей крепко сжал плечо брата. — А теперь позаботься о маме.

В последний момент, уже садясь в грузовик с другими новобранцами, Сергей вдруг спрыгнул обратно на землю и быстро подбежал к Михаилу.

— Слушай, я забыл тебе сказать самое важное, — произнёс он, понизив голос. — Стать чемпионом мира за нас двоих! Побеждай всех и всегда!

— Сергей! По машинам! — раздался командный голос.

— Иду, товарищ сержант! — крикнул Сергей и, ещё раз коротко обняв брата, побежал к грузовику.

Михаил смотрел, как брат запрыгивает в кузов, как машина трогается, поднимая облако пыли, как Сергей машет рукой, пока грузовик не скрывается за поворотом. Внутри была пустота и странное чувство вины — словно это он должен был сидеть сейчас в том грузовике.

— Пойдём домой, сынок, — тихо сказала мать, беря его под руку.

Они медленно побрели по улице, не замечая ни других людей, ни начавшегося дождя.

***

Прошло две недели. Михаил получил повестку в военкомат, но после медицинского осмотра его признали временно негодным к службе из-за травмы плеча и направили работать на авиационный завод, который переходил на военные рельсы.

— Ваша работа здесь не менее важна, чем на фронте, — сказал ему седой военком. — Каждый самолёт, выпущенный заводом, приближает победу.

Михаил кивнул, но внутри клокотала злость на себя. Если бы он не повредил плечо на той дурацкой тренировке, если бы был внимательнее… Сейчас он был бы рядом с братом, прикрывал бы его.

От Сергея пришло только одно письмо — короткая записка из учебной части под Смоленском. Он писал, что их готовят ускоренными темпами, что кормят хорошо, и что настроение в части боевое. В конце была приписка: «Отправь фотографию с чемпионским поясом»

Глава 7. Кровь на могиле

Москва, 1980 год

День начинался как обычно. Михаил Петрович встал рано, сделал зарядку и собирался отправиться на кладбище. Эта традиция была неизменной — в любую погоду, при любых обстоятельствах.

За окном накрапывал мелкий дождь, но Воронин не взял зонт — небольшая сырость его не пугала. Он сложил в сумку свежие цветы, инструменты для уборки могилы и термос с чаем. По дороге заглянул в магазин за свечами.

В автобусе было немноголюдно. Двое пожилых женщин негромко беседовали о ценах, молодой парень дремал у окна, прижимая к груди потрёпанный портфель. Никто не обращал внимания на пожилого мужчину с букетом гвоздик.

Эта анонимность радовала Михаила Петровича. После интервью в «Советском спорте» интерес к его персоне несколько снизился, хотя полностью не угас. Журналисты всё ещё звонили, но уже не так настойчиво. И всё же Воронин чувствовал себя спокойно только дома или на тренировках, где его защищала непробиваемая охрана спорткомплекса «Динамо».

Кладбище встретило его тишиной и безлюдьем. В такую погоду мало кто решался навестить усопших. Михаил Петрович неторопливо шёл по знакомой аллее, кивая редким встречным. Здесь, среди могил, мирская суета отступала, и даже мысли о Харрисоне и его вызове теряли свою остроту.

Однако сегодня умиротворение длилось недолго. Когда Воронин свернул на боковую тропинку, ведущую к семейному участку, его что-то насторожило. Возле оградки с тёмно-серым гранитным памятником маячила какая-то фигура. Высокий мужчина в тёмном плаще стоял, опустив голову, словно в глубоком раздумье. Заметив приближающегося Воронина, незнакомец быстро отступил и исчез за соседними памятниками.

«Странно», — подумал Михаил Петрович, ускоряя шаг. Когда до могилы оставалось метров десять, он замер, не веря своим глазам.

На кресте была надпись, сделанная чем-то похожим на краску. Крупные буквы латинского алфавита складывались в короткую фразу: «COWARD DIES THOUSAND TIMES» — «Трус умирает тысячу раз».

Цветы выпали из рук Воронина. Он бросился к могиле и с ужасом понял, что это не краска. Надпись была сделана чем-то похожим на кровь — тёмной, уже начинающей подсыхать по краям, но ещё свежей.

Внезапно он вспомнил о незнакомце. Михаил Петрович резко обернулся, пытаясь разглядеть между памятниками фигуру в тёмном плаще, но никого не увидел. Кладбище казалось пустынным.

Руки Воронина дрожали от гнева и боли. Кто мог сделать такое? Кто посмел осквернить могилу Клавдии? Ответ пришёл мгновенно — Харрисон. Точнее, не сам Харрисон, но кто-то из его окружения. Недаром надпись была на английском.

Михаил Петрович опустился на колени перед крестом, достал платок и попытался стереть мерзкие буквы. Краска размазалась, но не исчезла, а лишь превратилась в бурые потёки по древесине. Выглядело ещё хуже.

В груди что-то сжалось, горло перехватило. Не от физической боли — от острого, почти невыносимого чувства бессилия и оскорбления. Даже в самые тяжёлые моменты жизни, даже на войне Воронин не испытывал такой всепоглощающей ярости.

Он не знал, сколько времени провёл так, на коленях перед испоганенной могилой, пытаясь оттереть следы кощунства. Его вывел из оцепенения звук шагов.

— Дед! — раздался встревоженный голос Алексея. — Что случилось? Ты пропал, хоть понятно где ты, если не дома.

Воронин поднял глаза. Внук стоял у оградки. Его взгляд переместился на крест, и лицо исказилось от шока.

— Кто это сделал? — хрипло спросил Алексей, подходя ближе. — Когда?

— Только что, — ответил Михаил Петрович, поднимаясь с колен. — Я видел человека, но он скрылся.

Алексей быстро огляделся по сторонам:

— Нужно вызвать милицию.

— Нет, — твёрдо произнёс Воронин. — Никакой милиции.

— Но дед, это же…

— Я сказал — нет, — отрезал Михаил Петрович. — Только шумиху поднимут. Завтра все газеты напишут об этом. Именно того он и добивается.

— Харрисон? — быстро спросил Алексей.

— Кто же ещё, — горько усмехнулся Воронин. — Точнее, кто-то из его людей.

Алексей достал из кармана носовой платок и тоже принялся оттирать надпись:

— Нужна вода и щётка. У тебя есть в сумке?

— Есть термос с чаем, — Михаил Петрович протянул внуку термос. — Но этого мало. Надо будет красить, или заказывать новый крест.

Они молча работали следующие полчаса, пытаясь хоть как-то очистить памятник. С помощью чая, платков и старой зубной щётки, которую Воронин всегда брал для уборки мелких щелей в ограде, им удалось значительно уменьшить следы, но полностью избавиться от них не получилось.

Михаил Петрович смотрел на фотографию Клавдии, на кресте — мягкая улыбка, внимательные глаза, аккуратно уложенные волосы. Такой он запомнил её в лучшие годы их жизни.

— Прости, Клавдушка, — прошептал он. — Не уберёг.

Алексей положил руку на плечо деда:

— Это не твоя вина. Это сделали подонки.

— Моя, — твёрдо сказал Воронин. — Если бы не мой отказ от этого цирка с Харрисоном, ничего бы не случилось. Они ударили по самому больному.

— Что теперь будешь делать? — тихо спросил Алексей.

Михаил Петрович долго молчал, глядя на испорченный крест. Наконец он повернулся к внуку:

— Поехали домой. Нужно всё обдумать.

Они вернулись в квартиру Воронина около полудня. Алексей настоял, чтобы дед выпил валидол — его беспокоило, как тот побледнел на кладбище. Сам Михаил Петрович был необычно молчалив и сосредоточен.

— Позвоню Наташе, — сказал Алексей, набирая номер матери. — Она должна знать.

Пока внук разговаривал по телефону, Воронин сидел в кресле, глядя в одну точку. Внутри него что-то изменилось — словно переключился какой-то рубильник. Боль и гнев никуда не делись, но теперь к ним добавилась холодная, расчётливая решимость.Звонок в дверь прервал его размышления. На пороге стоял Иван Петрович.

— Я всё знаю, — сказал он, проходя в квартиру. — Алексей позвонил. Миша, это переходит все границы. Надо обращаться в милицию.

— Бесполезно, — отмахнулся Воронин. — Что они сделают? Поставят наряд на кладбище? Будут искать иностранца по всей Москве?

— Но нельзя же это так оставлять!

— И не оставлю, — в голосе Михаила Петровича прозвучала сталь. — Я принял решение.

Алексей, закончивший разговор с матерью, присоединился к ним:

— Какое решение, дед?

— Я принимаю вызов Харрисона, — спокойно сказал Воронин.

В комнате повисла тишина.

— Ты с ума сошёл, — первым нарушил молчание Иван Петрович. — Тебе семьдесят два! Какой бой?

Глава 8. Дорога в Нью-Йорк

Москва — Нью-Йорк, 1980 год

Шереметьево встретило их промозглым осенним утром. Михаил Петрович и Алексей прибыли за три часа до вылета — слишком рано, но лучше так, чем опоздать. К тому же, как пояснил сопровождавший их представитель Спорткомитета, требовалось время на «протокольные формальности».

— Всё-таки первый официальный визит советского спортсмена в США после объявления бойкота Олимпиады, — многозначительно заметил он, помогая оформлять документы. — Придётся соблюсти все формальности.

Воронин лишь кивнул. За последние две недели он устал от «формальностей» — бесконечных инструктажей, разговоров о «высокой ответственности» и «необходимости достойно представлять страну». Всё, чего он хотел сейчас — поскорее улететь и заняться делом.

На другом конце зала ожидания сидели Наталья и Юра, прилетевшие первым же рейсом и теперь провожавшие их. Иван Петрович не приехал — сослался на плохое самочувствие, хотя Воронин знал настоящую причину. Старый фронтовик никогда не любил прощаний.

— Папа, может, всё-таки не стоит? — тихо спросила Наталья, когда Воронин подсел к ним. — Ты же понимаешь, что это… небезопасно.

— Безопаснее некуда, — улыбнулся Михаил Петрович. — Нас будет сопровождать целая команда дипломатов и журналистов. К тому же Алексей рядом — он не даст меня в обиду.

— Конечно, не дам, — подтвердил внук. — Только боюсь, мне придётся защищать не деда, а американцев от него.

Эта шутка немного разрядила атмосферу, но тревога не покидала глаз Натальи. Она слишком хорошо знала отца — под маской спокойствия кипела решимость, а порой и ярость, которую он научился скрывать за десятилетия тренерской работы.

— Обещайте звонить каждый день, — попросила она. — Хотя бы телеграммы отправляйте.

— Обещаю, — кивнул Воронин. — Не волнуйся, всё пройдёт хорошо.

— Дед, ты же его победишь? — серьёзно спросил Юра. — Того американца?

Михаил Петрович внимательно посмотрел на мужа своей дочери:

— Я еду не побеждать, Юра. Я еду восстановить правду. И защитить память бабушки.

Объявили регистрацию на рейс. Последние объятия, обещания быть осторожными, поцелуи.

Когда они с Алексеем уже проходили паспортный контроль, Михаил Петрович обернулся. Наталья и Юра стояли у стеклянной перегородки, махая руками. Он помахал в ответ, стараясь выглядеть бодрее, чем чувствовал себя на самом деле.

***

Полёт оказался долгим и утомительным. Сначала до Парижа, затем длительная пересадка, и, наконец, многочасовой перелёт через Атлантику. Воронин почти не спал, глядя в иллюминатор на бескрайний океан внизу.

— Дед, тебе нужно отдохнуть, — говорил Алексей. — В Нью-Йорке нас ждёт плотный график.

— Высплюсь на месте, — отмахивался Михаил Петрович. — Не могу заснуть в этом грохочущем ящике.

Дело было далеко не в шуме самолёта. Воронин думал о предстоящей встрече с Харрисоном, прокручивал в голове возможные сценарии. Согласно договорённости, достигнутой через дипломатические каналы, им предстояло провести «встречу-дискуссию» в одном из спортивных клубов Нью-Йорка через неделю после прилёта. Неделя — на акклиматизацию и подготовку.

Но перед этим была ещё одна встреча, которую Воронин ждал с особым волнением. Джексон — с которым он бился недавно — предложил свою помощь в подготовке. Этот жест удивил многих, но только не Михаила Петровича. Он помнил глаза Джексона после того боя — в них не было ненависти, только уважение к сопернику и он несколько раз посещал советский союз и они отлично поладили.

Самолёт приземлился в аэропорту имени Кеннеди поздним вечером. Нью-Йорк встретил их моросящим дождём и яркими огнями. Пока они проходили таможенный контроль и получали багаж, Воронин чувствовал на себе любопытные взгляды. Их прибытие не осталось незамеченным — у выхода из зоны прилёта уже толпились журналисты с камерами и микрофонами.

— Готов? — спросил Алексей, поправляя спортивную сумку на плече.

— Всю жизнь готовился, — усмехнулся Михаил Петрович.

Они вышли в зал прилёта, и сразу же вспыхнули фотовспышки. Десятки голосов одновременно выкрикивали вопросы:

— Мистер Воронин, как вы относитесь к заявлениям Харрисона?

— Вы действительно собираетесь драться в своем то возрасте?

— Что вы скажете о бойкоте Олимпиады?

Спасение пришло неожиданно. Сквозь толпу журналистов решительно протиснулся высокий чернокожий мужчина в элегантном пальто.

— Джентльмены, дайте людям хотя бы выйти из аэропорта, — громко произнёс он с характерным нью-йоркским акцентом. — У нас будет пресс-конференция завтра, сейчас мистеру Воронину нужен отдых после длительного перелёта.

Михаил Петрович сразу узнал этот голос. Тайрон Джексон.

— Тайрон, — Воронин шагнул вперёд и протянул руку.

— Михаил, — Джексон крепко пожал его ладонь. — Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Они смотрели друг на друга с нескрываемым уважением, и что-то в этом взгляде заставило репортёров на мгновение притихнуть.

Джексон пожал руку Алексею. — У меня машина ждёт снаружи. Пойдёмте, пока эти парни не опомнились.

Он ловко провёл их через толпу к выходу, где действительно стоял просторный чёрный автомобиль с водителем. Журналисты последовали за ними, но Джексон был непреклонен:

— Завтра, господа, завтра. В спортивном клубе «Чемпион» в полдень. Все детали у вашего пресс-атташе.

Когда они наконец оказались в машине и тронулись с места, Воронин с облегчением выдохнул:

— Спасибо, Тайрон. Не ожидал такой встречи.

— Чего ты ожидал? — усмехнулся Джексон. — Это Америка, Михаил. Здесь репортёры как акулы — почуют кровь и набрасываются всей стаей.

— У нас не лучше, — заметил Алексей. — Особенно в последнее время.

— Вы остановитесь в отеле «Плаза», — сообщил Джексон, глядя в окно на проплывающие мимо огни города. — Хороший выбор. Оттуда удобно добираться до тренировочного зала, который я для вас приготовил.

— Ты действительно хочешь помочь мне? — прямо спросил Воронин. — Несмотря на всё, что говорит Харрисон

Джексон повернулся к нему, и в его глазах мелькнула искра:

— Именно поэтому и хочу. Харрисон всегда был мастером болтать, но никогда не умел достойно проигрывать. Я видел наш бой сотни раз на видео — все было честно. И если этот старый лис думает, что может переписать историю, пусть готовится к разочарованию.

— Ты знаешь, что произошло в Москве? — осторожно спросил Алексей. — С могилой?

Лицо Джексона помрачнело:

— Знаю. Это переходит все границы. Никакое спортивное соперничество не оправдывает такого. И, поверь, многие здесь так считают.

Машина въехала в центр Манхэттена. Воронин с интересом разглядывал небоскрёбы, яркие вывески, потоки людей на улицах даже в поздний час.

— Нью-Йорк никогда не спит, — заметил Джексон, перехватив его взгляд. — Будет шумно, но к этому быстро привыкаешь.

— В Москве тоже любят пошуметь, — улыбнулся Михаил Петрович. — Расскажи лучше, что ты приготовил на эту неделю?

— План простой, — Джексон выпрямился. — Два дня на акклиматизацию и лёгкие тренировки. Потом три дня интенсивной подготовки в моём зале. И день отдыха перед встречей с Харрисоном. Я буду рядом всё это время.

— Не понимаю, почему ты это делаешь, я понимаю мы с тобой поладили, но как же твоя репутация? Помогать Советскому спортсмену? — покачал головой Воронин.

— Потому что бокс должен оставаться честной игрой, — просто ответил Джексон. — Даже за пределами ринга. Особенно за пределами ринга.

Машина остановилась у величественного здания отеля «Плаза». Швейцар поспешил открыть дверцу.

— Отдыхайте, — Джексон пожал руки Воронину и Алексею. — Завтра в десять я заеду за вами. Покажу зал и обсудим детали.

Когда они поднимались в номер, Алексей заметил:

— Похоже, у тебя здесь есть настоящие друзья, дед.

— Похоже на то, — кивнул Михаил Петрович. — Джексон всегда был настоящим спортсменом.

Глава 9. Фронтовые дороги

1941 год, Восточный фронт

Сентябрьский ветер гнал по небу рваные тучи, обещая скорый дождь. Воздух пах прелыми листьями и пороховой гарью. Размытая осенними дождями фронтовая дорога петляла между воронками от авиабомб, а вдали, за линией леса, то и дело гремела артиллерия.

Михаилу Воронину шёл тридцать третий год. Крепкий, с выцветшими голубыми глазами, он сидел на борту полуторки, которая, натужно ревя мотором, пробиралась через грязь к линии фронта. Левое плечо нещадно ныло — недавняя травма, давала о себе знать, но Михаил скрыл её от медкомиссии, твёрдо решив попасть на фронт. В кузове вместе с ним ехали ещё пятеро новобранцев — разношёрстная группа пополнения для 137-й стрелковой дивизии.

— Эй, Воронин, — окликнул его худощавый парень с простым деревенским лицом, которого все звали Ванюшей. — А правда, что тебя раньше «Бугром» звали? В Москве-то?

Михаил пристально посмотрел на парня:

— Кто тебе такое сказал?

— Да земляк мой. Говорит, до войны вы с Корнеем Марковичем дела имели.

Михаил нахмурился, но ответить не успел — их прервал пожилой солдат с седыми висками, представившийся Степанычем:

— На фронте прошлое не считается, сынок. Здесь каждый с чистого листа начинает. Хоть ты до войны директором был, хоть грузчиком — важно только, как ты в бою себя покажешь.

Машина подпрыгнула на выбоине, и все вцепились в борта. Михаил невольно поморщился от прострелившей плечо боли, но виду не подал.

— А что, в сто тридцать седьмой много обстрелянных? — спросил он, когда тряска немного утихла.

— Да немало, — отозвался Степаныч. — Хоть дивизия и молодая, но с первых дней войны в боях. Потери, правда, большие…

Михаил понимающе кивнул. Он знал, что 137-я формировалась в спешке в первые дни войны. Знал это не понаслышке — именно в эту дивизию в июне 1941 года записался его младший брат Сергей.

***

Когда началась война, Михаила не взяли из-за травмы плеча. Сергей же, несмотря на то, что тоже мог получить освобождение от призыва как перспективный спортсмен, в первый же день войны пошёл добровольцем.

— Не могу я в тылу отсиживаться, Миша, — сказал он тогда. — Ты понимаешь?

Михаил понимал. И хотя его место тоже было на фронте, он не мог попасть из-за травмы.

Добиться отправки, да ещё и именно в 137-ю дивизию было непросто. Михаил использовал все свои связи, даже старые контакты из теневого прошлого. Когда-то он работал на Корнея Марковича — теневого дельца со щегольскими усиками и золотой коронкой. Именно тогда за Ворониным и закрепилось прозвище «Бугор». Все это осталось в прошлом в 1939 году, когда Сергей привёл его к своему тренеру Петру Ильичу, и Михаил впервые надел боксёрские перчатки.

Письма от Сергея приходили редко. В последнем, датированном началом сентября, он сообщал, что их часть готовится к серьёзным боям под Смоленском.

А потом письма перестали приходить вовсе.

***

Расположение дивизии представляло собой сеть наспех вырытых окопов на опушке большого лесного массива. После тяжёлых оборонительных боёв под Смоленском фронт временно стабилизировался, и бойцы укрепляли позиции, готовясь к новым сражениям.

Пополнение распределили по разным ротам. Михаил попал во вторую роту первого батальона — именно там, по его сведениям, служил Сергей. Командир роты, капитан Бережной, плотный мужчина с обветренным лицом и свежим шрамом через щеку, встретил новобранцев на наблюдательном пункте — в наспех отрытом блиндаже, укреплённом сырыми бревнами.

— Значит, так, — сказал капитан, оглядывая пополнение. — Времени на раскачку нет. Завтра на рассвете возможна немецкая атака, так что сегодня знакомьтесь с позициями и расположением огневых точек.

Когда остальные вышли, Михаил задержался:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться.

— Слушаю, боец.

— Я ищу своего брата, рядового Сергея Воронина. По моим сведениям, он служил в вашей роте.

Лицо капитана изменилось, глаза потемнели.

— Воронин? «Молот», боксёр?

— Да! — Михаил подался вперёд. — Вы его знаете?

— Знал, — тихо сказал Бережной. — Он был отличный солдат, храбрый, толковый.

Сердце Михаила сжалось от предчувствия.

— Был?

— Погиб под Смоленском в середине сентября. Лично поднял взвод в атаку, когда рота залегла под огнём. Взяли высоту, но… — капитан тяжело вздохнул. — Прямое попадание миномётной мины.

Михаил стоял, оглушённый этой новостью. Где-то глубоко внутри он готовился к такому известию, но одно дело предполагать, и совсем другое — услышать наверняка.

— У нас хранятся его вещи, — продолжил Бережной. — Немного, походный минимум. Мы хотели отправить семье, но в той суматохе, сами понимаете…

— Я… я заберу, — с трудом выговорил Михаил. — Спасибо, товарищ капитан.

Бережной внимательно посмотрел на него:

— Воронин, я вижу, у вас с плечом что-то. Медкомиссия пропустила?

Михаил выпрямился, стараясь не показать боль:

— Всё в порядке, товарищ капитан. Пустяковая травма, уже заживает.

Бережной покачал головой:

— Здесь не место для подобного рода геройств, Воронин. На фронте любая травма может стоить жизни — не только вашей, но и тех, кто рядом. Но… — он помолчал, — я понимаю, почему вы здесь. Ваш брат тоже был упрямым.

***

Первую ночь на фронте Михаил провёл в полузабытьи. В блиндаже, рассчитанном на отделение, было тесно и душно. Бойцы храпели, ворочались, время от времени кто-то вскрикивал во сне. А Михаил лежал с открытыми глазами, сжимая в руке потёртую фотографию, которую нашёл среди вещей брата — на ней Сергей и Он стояли, прислонившись к рингу, с боксёрскими перчатками на руках. На обороте выцветшими чернилами было написано: «Всегда идем до конца. Братья Воронины! 1940».

Под утро Михаил всё же забылся тяжёлым сном, но уже через час его разбудил хриплый голос сержанта Корнеева:

— Подъём! Новенькие, особенно не разлёживаться. Немец наступает, всем по позициям!

Ещё не рассвело, когда рота заняла оборону. Михаилу определили место в окопе с пулемётным расчётом — он должен был подносить патроны и помогать корректировать огонь. Плечо ныло всё сильнее, но он стиснул зубы и делал, что приказано.

С первыми лучами солнца начался артобстрел. Немцы били из тяжёлых орудий, методично перепахивая позиции советских войск. Земля дрожала, осколки визжали в воздухе, а новички, включая Михаила, вжимались в стенки окопов, стараясь стать как можно меньше.

— Не трусь, Воронин, — прокричал ему сквозь грохот сержант Корнеев. — Страх — это нормально. Трусость — когда позволяешь страху управлять собой.

После двухчасового обстрела немцы пошли в атаку. Михаил впервые увидел врага вживую — серо-зелёные фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Пулемётчик рядом с ним открыл огонь, длинными очередями выкашивая наступающие цепи противника. Михаил подавал ленты, следил за флангами, и в какой-то момент заметил группу немцев, пытающихся обойти их позицию справа.

— Справа! — крикнул он пулемётчику, но тот не успел развернуть ствол.

Не раздумывая, Михаил схватил винтовку убитого бойца и открыл огонь, несмотря на пронзившую плечо боль. Первый выстрел дался ему тяжело — палец словно прирос к спусковому крючку. Но когда рядом разорвалась мина и осколком ранило молодого бойца, с которым он только вчера делил махорку, что-то внутри перещёлкнуло. Страх ушёл, сменившись холодной яростью.

Атаку отбили, но потери были существенными. Вечером, когда раненых уже эвакуировали, а погибших похоронили, капитан Бережной собрал оставшихся.

— Держимся, как держались, — сказал он. — За каждым из вас — Москва, Ленинград, родные деревни. За каждым — семьи, которые ждут.

Михаил смотрел на усталые, покрытые копотью и грязью лица товарищей и думал о том, что теперь это и его семья. Фронтовое братство, о котором так часто писали в газетах, оказалось не пустыми словами.

***

В ту ночь Михаила вызвали к капитану. Бережной сидел над картой, в тусклом свете керосиновой лампы его лицо казалось высеченным из камня.

— Садись, Воронин, — сказал он, не поднимая глаз от карты. — Сегодня ты неплохо держался. Особенно для новичка.

— Спасибо, товарищ капитан. Разрешите вопрос, товарищ капитан?

— Спрашивай.

— Сергей… как он погиб? Подробнее, если можно.

Бережной отложил карандаш и посмотрел Михаилу в глаза:

— Это было под Смоленском, в середине сентября. Немцы прорвали оборону соседней дивизии, и нас бросили латать дыру. Твой брат был со взводом на левом фланге. Когда мы попали под перекрёстный огонь, многие растерялись, залегли. А Сергей… — Бережной помолчал. — Он поднялся во весь рост, крикнул: «За Родину! Вперёд!» И пошёл. И взвод поднялся за ним. Они взяли ту высоту, отбросили немцев, но твой брат… прыгнул на гранату врага.

Глава 10. Чикагская школа

Нью-Йорк — Чикаго, 1980 год

— Предлагаю небольшое изменение в планах, — сказал Джексон за завтраком на четвёртый день их пребывания в Нью-Йорке. — Как насчёт поездки в Чикаго?

Воронин отложил вилку и вопросительно взглянул на американца:

— Чикаго? Зачем?

— У меня там школа бокса, — объяснил Джексон, отпивая кофе. — «Золотые перчатки Чикаго». Вчера говорил с директором — он был бы счастлив, если бы ты провёл пару мастер-классов для ребят. Да и ты на красной площади обещание давал.

— Но встреча с Харрисоном через три дня, — напомнил Алексей. — Успеем ли мы вернуться?

— Полтора часа на самолёте, — пожал плечами Джексон. — Вылетаем сегодня, возвращаемся завтра вечером. У нас ещё будет целый день на финальную подготовку.

Воронин задумался. С одной стороны, график был плотным, и любое отклонение от плана могло повлиять на исход предстоящей встречи. С другой — он уже неплохо акклиматизировался, тренировки шли успешно, а мысль о работе с молодыми боксёрами казалась привлекательной, да и слово офицера — закон.

— Ребята в Чикаго многое бы отдали, чтобы поучиться у легенды, — продолжал Джексон. — Особенно у советской легенды — такая экзотика.

— Хорошо, — кивнул он. — Поедем в Чикаго. Но всего на сутки, не больше.

Джексон просиял:

— Отлично! Я уже забронировал билеты на два часа дня. Успеем собраться?

— У нас почти ничего нет, — усмехнулся Воронин. — Мы налегке.

***

Чикаго встретил их пронизывающим ветром с озера Мичиган. «Ветреный город» полностью оправдывал своё прозвище, и Михаил Петрович был рад, что надел тёплую куртку.

— Всегда так дует? — спросил он, когда они вышли из здания аэропорта О’Хара.

— Почти всегда, — кивнул Джексон, поднимая воротник пальто. — Привыкаешь со временем. Машина ждёт нас вон там.

У выхода их встречал плотный мужчина средних лет с открытым, добродушным лицом.

— Майк Томпсон, — представился он, энергично пожимая руки. — Директор школы «Золотые перчатки». Для нас большая честь принимать такого гостя, мистер Воронин.

— Для меня тоже честь посетить вашу школу, — вежливо ответил Михаил Петрович. — Наслышан о традициях чикагского бокса.

— О, у нас действительно богатая история, — с гордостью сказал Томпсон, провожая их к автомобилю. — Многие чемпионы начинали в наших стенах. Надеюсь, сегодня родится ещё несколько будущих чемпионов — после вашего мастер-класса.

Дорога от аэропорта до школы заняла около сорока минут. Воронин с интересом разглядывал городские пейзажи Чикаго — огромные небоскрёбы в деловом центре, уютные районы с кирпичными домами, широкие улицы с интенсивным движением.

— Вот и приехали, — объявил Томпсон, когда машина остановилась у двухэтажного кирпичного здания с вывеской «Золотые перчатки Чикаго. Школа бокса с 1923 года».

Внутри школа оказалась гораздо просторнее, чем выглядела снаружи. Большой зал с тремя рингами, десятки груш, тренажёры, раздевалки. Всё выглядело не новым, но ухоженным, с атмосферой места, где выросло не одно поколение боксёров.

— Наша гордость, — с любовью сказал Томпсон, обводя рукой помещение. — Одна из старейших школ бокса в стране.

Когда они вошли, тренировка была в самом разгаре. Десятки мальчишек разного возраста — от совсем юных до подростков — работали в парах, отрабатывали удары на грушах, прыгали через скакалки. Некоторые оглянулись на вошедших, но большинство оставались сосредоточенными на своих занятиях.

— Внимание! — громко хлопнул в ладоши Томпсон. — Минутная пауза!

Тренировка остановилась, все повернулись к директору.

— Ребята, у нас сегодня особенный гость, — объявил он. — Михаил Воронин, олимпийский чемпион, многократный чемпион Европы, Советского Союза и мира. Легенда бокса. Он любезно согласился провести для вас мастер-класс.

По залу пронёсся взволнованный шёпот. Мальчишки с любопытством разглядывали Воронина — многие явно никогда не видели живого советского человека, не говоря уже о знаменитом боксёре.

— Сейчас все идут переодеваться и через пятнадцать минут возвращаются для особого занятия, — скомандовал Томпсон. — Подготовьте зал, уберите лишнее оборудование!

Пока юные боксёры выполняли указания, Томпсон провёл гостей в небольшой кабинет, где на стенах висели фотографии выпускников школы — многие в чемпионских поясах.

— Вот наша история, — с гордостью сказал директор. — Некоторые из этих ребят выросли в самых неблагополучных районах, но бокс изменил их жизнь. Воронин внимательно рассматривал фотографии. Среди них была и достаточно свежая — молодой чернокожий парень с поясом чемпиона держал в руках табличку с надписью «Спасибо, Золотые перчатки!»

— Это Джеймс Уилсон, — пояснил Томпсон, заметив интерес Воронина. — Два года назад стал чемпионом в полутяжёлом весе. Начинал у нас мальчишкой, которого привела полиция после очередной уличной драки.

— Знакомая история, — кивнул Михаил Петрович, вспоминая и свой путь от банды Корнея, до боксерских перчаток. — У нас в Москве тоже многие ребята приходят в бокс из трудных ситуаций.

— Проблемные подростки одинаковы во всём мире, — философски заметил Джексон. — И бокс одинаково помогает им найти себя.

Через пятнадцать минут они вернулись в зал. Там уже собрались все ученики, выстроившись полукругом — около сорока мальчишек разных возрастов и национальностей, от белокожих ирландцев до темнокожих афроамериканцев, от совсем юных до почти взрослых парней.

— Готов? — спросил Джексон, хлопнув Воронина по плечу.

— Всегда готов, — с улыбкой ответил Михаил Петрович, используя знаменитый пионерский девиз. Он вышел в центр зала, оглядывая собравшихся. Алексей встал рядом, готовый помогать деду с демонстрацией приёмов.

— Здравствуйте, ребята, — начал Воронин рядом с переводом помогал Джексон. — Меня зовут Михаил Воронин, я из Москвы. Я был профессиональным боксёром, а последние годы тренирую молодых спортсменов. Сегодня хочу поделиться с вами некоторыми секретами советской школы бокса.

Мальчишки слушали внимательно, с нескрываемым интересом разглядывая пожилого, но всё ещё подтянутого и крепкого русского тренера.

— Главное в боксе — не сила удара, а умение думать, — продолжил Воронин. — Бокс — это шахматы, где фигуры двигаются со скоростью пули.

Он повернулся к Алексею:

— Покажем?

Следующий час пролетел незаметно. Воронин демонстрировал базовые техники советской школы — знаменитую защиту с уклонами, скоростные комбинации, работу ног. Алексей помогал, выполняя роль спарринг-партнёра. Затем Михаил Петрович начал приглашать мальчишек по одному, исправляя их стойку, показывая правильное положение рук, объясняя нюансы техники.

— У тебя хороший правый прямой, — говорил он темнокожему подростку лет пятнадцати. — Но ты слишком открываешься после удара. Смотри, как надо.

И он показывал — медленно, затем в полную силу. Несмотря на возраст, движения Воронина оставались чёткими и точными, вызывая восхищённые взгляды мальчишек. Особенно их впечатлила демонстрация знаменитой комбинации, которую Воронин использовал в бою с Джексоном — серия ударов, завершающаяся неожиданным боковым слева.

— Это та самая комбинация? — спросил один из старших учеников, глядя то на Воронина, то на Джексона.— Именно она, — подтвердил Тайрон с улыбкой. — До сих пор помню.

— Но главное не в самих ударах, — пояснил Михаил Петрович. — Главное в подготовке — как заставить соперника открыться, как создать ложное впечатление, чтобы он не ждал решающего удара.

Постепенно первоначальная скованность учеников исчезла. Они задавали вопросы, просили показать те или иные приёмы, некоторые даже рискнули провести короткие спарринги с Алексеем под руководством Воронина.

— Ты прирождённый тренер, — заметил Джексон, когда они сделали небольшой перерыв. — Смотри, как они тебя слушают.

Действительно, мальчишки буквально ловили каждое слово советского тренера. Даже самые шумные и непоседливые становились серьёзными и внимательными, когда Воронин начинал объяснять очередной элемент техники.

— Я просто люблю свою работу, — пожал плечами Михаил Петрович. — И этих ребят. Они напоминают мне моих московских мальчишек.

После двухчасового мастер-класса Томпсон пригласил всех на небольшой фуршет, организованный в столовой школы. Там Воронина окружили не только ученики, но и их родители, пришедшие на необычное событие.

— Мистер Воронин, это правда, что в России боксёры тренируются в снегу? — спросил веснушчатый мальчик лет двенадцати.

— Только самые ленивые, — с серьёзным видом ответил Михаил Петрович. — Обычно мы предпочитаем лёд.