Warhammer 40 000: Лёд не знает страха

Пролог

Тишина, пришедшая на смену адскому гулу боя, была оглушительной и неестественной. Она давила на уши, в которых всё ещё звенело от грохота взрывов и криков. Группа кадианских штурмовиков, осторожно переступая через груды обломков и оплавленного металла, продвигалась вглубь подземных казематов Крепости. Воздух был густым и едким, смертельная смесь запахов гари, озона, крови и чего-то сладковато-гнилостного — трупов, которые уже начали разлагаться в закупоренных тоннелях.

Свет их фонарей на лазганах выхватывал из мрака картины апокалипсиса. Стены были иссечены следами болтов и осколков, словно оспинами. Тёмные, почти чёрные пятна засохшей крови устилали пол, сливаясь в причудливые узоры. Повсюду валялись гильзы, обломки оружия, брошенные, разряженные батареи от лазганов. Но больше всего поражали трупы. Целые горы тел кхорнитов, грудами лежащих в узких проходах. Их убили не в честном бою, а методично, хладнокровно, используя каждую выемку, каждый поворот для смертоносной засады. Здесь, в темноте, ярость Хаоса столкнулась с ледяной, выверенной до автоматизма решимостью обречённых.

— Император всемогущий... — прошептал один из кадианцев, с трудом пробираясь через завал, в котором торчала окровавленная, сжатая в кулак рука в шинели вальхалльца.

Они шли дальше, и с каждым шагом ужас смешивался с растущим благоговейным трепетом. Они были свидетелями не отступления, не боя, а чего-то большего. Они шли по пути последней, отчаянной жертвы.

И вот они нашли его. Последний рубеж.

Вход в небольшое помещение, похожее на склад, был наглухо забаррикадирован. Но это была не просто баррикада из мешков с песком и обломков. Это была стена из тел. Мёртвые вальхалльцы в своих потрепанных шинелях были вмурованы в конструкцию, их окоченевшие руки всё ещё сжимали оружие, направленное в проход. Штурмовать эту позицию было бы безумием — каждый сантиметр простреливался, а сама баррикада требовала бы штыковой атаки, ценой десятков жизней. За ней царила мёртвая, звенящая тишина.

С большим трудом, стараясь не тревожить павших, кадианцы разобрали проход. И замерли.

Помещение было маленьким, душным. Красный свет аварийной лампы лился на картину, от которой кровь стыла в жилах.

У импровизированной амбразуры, пробитой в стене, застыл боец. Его руки намертво вцепились в разбитый станковый автоган, ствол которого был расплавлен в сплошной комок. Спину ему прошила очередь болтерных выстрелов, разворотив шинель и плоть. Рядом с ним другой защитник сидел, прислонившись к ящикам. Его лицо было спокойным, почти уставшим, если бы не пустая глазница, из которой на шинель стекал длинный, засохший сосулькой ручеёк крови. В его руке была зажата ручная граната, а палец всё ещё лежал на чеке — он не успел её дёрнуть.

Но взгляд каждого входящего невольно притягивало к центру комнаты.

Туда, где к стене прислонился лейтенант Алексий Нуждин, его имя и звание бойцы узнали из нашивок на форме мертвеца.

Он сидел, выпрямив спину, с невероятным, неестественным достоинством для того, кто был на грани смерти. Его лицо было страшно бледным, почти восковым, кожа обтянула скулы, но черты оставались твердыми и спокойными. Глаза были закрыты, словно он просто уснул, но всё остальное говорило о его нечеловеческих страданиях. Его форма была пропитана запёкшейся кровью, смешавшейся с грязью и потом. На груди зияло несколько страшных ран — одна от удара топором, другая, видимо, от когтей. Но поверх шинели он, как мантию, накинул на себя знамя крепости. Оно тоже было разодрано, пропитано кровью и копотью, но золотой аквила Империума всё ещё угадывалась в полусвете, символ, который он нёс до конца.

Его окоченевшая правая рука сжимала обломок штыка. Казалось, он врос в его ладонь.

У его ног, на полу, склонился медик. Он сидел в неестественной, скрюченной позе. В его костлявых, исхудалых пальцах замерли бинт и пузырёк с каким-то лекарством. Он был убит выстрелом в спину — предательской пулей, пришедшей из темноты, в тот момент, когда он пытался перевязать своего командира. Его мёртвое лицо было обращено к Алексию, а на застывших чертах читалась не боль, а лишь сосредоточенная досада — он не успел выполнить свой долг до конца.

Кадианцы молча осматривали склеп. Их фонари выхватили стену рядом с Алексием. Она была испещрена царапинами. Обломком штыка кто-то — они не сомневались, кто — выводил даты. Последние даты осады. А ниже, крупнее, глубже, будто вкладывая в каждую букву последние остатки силы, была выведена финальная надпись:

«Сражайтесь, братья. Убейте за меня ещё одного. Пусть знают: крепость пала, но гарнизон не сдался. Лейтенант Нуждин.»

Старший группы, сержант, снял с головы шлем. Его лицо было бледным. Он хотел что-то сказать, отдать команду, но слова застряли в горле. Он просто молча, по-строевому, отдал честь мёртвым.

В проёме появилась высокая фигура в офицерском мундире. Полковник, командир полка кадианцев, медленно вошёл внутрь, его сапоги гулко стучали по бетонному полу. Он окинул взглядом последний опорный пункт, тело Алексия, обмотанное знаменем, медика у его ног, надпись на стене. Его собственное, суровое и видавшее виды лицо, дрогнуло. Он снял с головы фуражку с имперским орлом и замер на несколько секунд, склонив голову. За ним, как один человек, замерли все кадианцы.

Тишина стала монументом.

Полковник подошёл к Алексию. Его взгляд упал на потрёпанную полевую сумку, всё ещё висевшую на ремне у лейтенанта. Осторожно, с почтением, он расстегнул её. Внутри лежал дневник. Полковник не стал его читать здесь, среди мёртвых. Просто прижал его к груди, понимая, что держит в руках не просто записи, а последнюю волю, завещание целого гарнизона.

Он обернулся к своим солдатам. Его голос, обычно громовый и командный, теперь был тихим и надтреснутым, но он нёсся в мёртвой тишине как набат:

— Крепость пала. Но честь её — нет. Они не сдались. Император примет своих солдат. Они этого достойны.

Он снова повернулся к Алексию, отдал ему последнюю, молчаливую честь и тихо добавил, уже обращаясь конкретно к нему:

— Спокойной ночи, солдат. Ваша война окончена.

Они оставили их там. В темноте и тишине. Оставили стоять вечный караул на руинах их крепости, обмотанными окровавленным стягом, с оружием в руках и волей к сопротивлению, вмёрзшей в самые сердца. Гарнизон не сдался. Он ушёл в вечность с боем.

Глава 1 Пришествие.

Ледяной ветер Вальгарда ударил в лицо, едва только грузовой люк транспорта с противным скрежетом опустился, упершись в обледеневший металл посадочной платформы. Воздух не просто холодил — он обжигал легкие, как раскаленный металл, и каждый вдох отдавался колющей болью в висках. Алексий Нуждин, плотнее закутавшись в подол своей новой, еще пахнущей складской пылью шинели, сделал первый шаг на планету, которая должна была стать его домом, могилой или и тем, и другим одновременно.

Его взгляд скользнул вверх по стенам, и дыхание перехватило уже не от холода. Крепость была большой, а для бывшего жителя подземного города Вальхаллы просто огромной. Гул был слышен даже здесь, на окраине посадочного поля: неясный, низкочастотный гул генераторов, перемежаемый далекими, приглушенными километрами льда и ракрита, взрывами. От этого места веяло мощью.

После того, как все солдаты нового пополнения, включая самого лейтенанта выгрузились из транспорта, они колонной направились в сторону низкого, приземистого бункера, над входом в который мигал тусклый красный глазок светильника. Алексий зашагал против ветра, чувствуя, как леденеют ресницы, но для него это было привычно, ему это даже нравилось, после душного и вонючего транспорта Имперского флота, свежий и ледяной ветер этого прекрасного снежного мира, был чем-то невообразимо милым и родным.

Внутри было ненамного теплее. Запах озона, перегоревшего металла и прогорклого машинного масла ударил в ноздри. За пультом из рифленого железа, уставленным мерцающими рубиновыми дисплеями, сидел дежурный офицер. Его лицо, освещенное снизу багровым светом, было неподвижной маской усталости. Он не поднял глаз, слушая сбивчивый доклад Алексия, и лишь когда тот замолк, тяжело, по-медвежьи, поднялся с скрипящего кресла.

— Капитан Волков ждет. За мной, лейтенант.

Его кабинет капитана роты оказался таким же аскетичным, как и все вокруг: голые металлические стены, лишенные даже образа Императора, грубый стол, два таких же грубых стула. За столом сидел сам капитан. Семён Волков. Человек, о чьей беспощадной эффективности Алексию рассказывали легенды еще до высадки. Он изучал рапорт на мониторе, и его лицо, изборожденное морщинами и старым шрамом через левую бровь, казалось, было высечено из того же льда, что и всё на этой планете.

Он поднял на вошедшего взгляд. Взгляд, лишенный всякого интереса, кроме сугубо профессионального.

— Нуждин? — голос был низким, хриплым, как скрежет камня о камень.

Капитан откинулся на спинку стула, оценивающе окинув Алексия с ног до головы. Его взгляд задержался на новеньких, еще не потертых погонах, на идеально подогнанной, еще не испачканной форме.

— Ваш предшественник, — капитан произнес это ровно, без эмоций, словно констатировал факт изменения давления за окном, — продержался два месяца. Неплохой результат, для здешних мест.

Он сделал паузу, дав этим словам повиснуть в промерзшем воздухе кабинета.

— Посмотрим, на что вы способны. Обедать будете с офицерами. Там и представитесь.

Волков снова уткнулся в монитор, ясно давая понять, что аудиенция окончена. Алексий, все еще пытаясь переварить услышанное, застыл на мгновение, прежде чем чётко щёлкнув каблуками, отрапортовал:

— Так точно, господин капитан!

Развернулся и вышел, чувствуя на своей спине тяжелый, непроницаемый взгляд командира, который, казалось, уже измерял его, как расходный материал. Как новую шестеренку, которую воткнули в страшный механизм войны, чтобы посмотреть, сколько она проживёт до того, как ее переломит и выплюнет.

Отлично. Продолжаем. Сцена в столовой — идеальное место, чтобы усилить давление и отчуждение, которые уже начались в кабинете капитана.

Дверь в офицерскую столовую отворилась, впустив Алексия в царство глухого, почти монастырского молчания, нарушаемого лишь мерными, механическими звуками еды. Воздух был густым и тяжелым, пропахшим дезинфекцией и чем-то неуловимо кислым — запахом пота, стресса и обреченности, въевшейся в сами стены.

Помещение было таким же утилитарным, как и все в крепости: длинные столы из металла, прикрученные к полу, такие же прикрученные скамьи. Никаких украшений, лишь на дальней стене поблескивал под слоем лака, потертый и потрескавшийся от холода акриловый образ Императора-Воина, смотрящего на своих офицеров суровым и неодобрительным взглядом.

Около четырёх десятков человек в офицерских мундирах, но без шинелей, молча сидели над своими мисками. Ни смеха, ни оживленных бесед, ни даже ворчания по поводу пайка. Только скрежет ложек по дну металлических мисок, да сдавленные покашливания. Их лица были масками усталости и отрешения. Некоторые ели, не глядя в тарелку, уставясь в одну точку перед собой, другие — с мрачной, животной сосредоточенностью, будто выполняя еще одну рутинную обязанность по обслуживанию своего тела.

Капитан Волков, сидевший во главе одного из столов, поднял глаза и жестом, не терпящим возражений, подозвал Алексия. Скрип его сапог по бетонному полу прозвучал невыносимо громко в этой гробовой тишине.

— Господа, — голос Волкова прорезал тишину, как пиломеч, — наш новый лейтенант. Нуждин. Будет командовать третьим взводом.

Все взгляды разом поднялись на Алексия. Но это были не взгляды любопытства или приветствия. Это был холодный, оценивающий сквозняк. Шестнадцать глаз измеряли его, взвешивали, ища изъяны, слабости, оценивая, как долго он продержится и сколько хлопот доставит им своей неизбежной гибелью. Ни кивков, ни улыбок, лишь несколько скупых, обезличенных кивков. Один из офицеров, точно такой же лейтенант, лишь хрипло крякнул и вернулся к своей миске.

— Садись, лейтенант. Пока не остыло, — Волков ткнул ложкой в сторону свободного места на скамье напротив себя.

Алексий неуклюже пробрался между скамьями и сел. Перед ним уже стояла стандартная офицерская миска с густой, серо-коричневой массой, по консистенции и цвету напоминающей клей. Питательный концентрат, подобие того, что ели жрецы бога Машины, ничего иного на этом мире не производили, а везти что-то с других было не целесообразно. Паёк не вызывал никаких эмоций, кроме чувства долга — его нужно было съесть, чтобы не умереть с голоду.

Он взял ложку и заставил себя сделать первый глоток. На вкус это было похоже на пережаренную крупу, замешанную на машинном масле. Глотать было тяжело.

Волков, не отрываясь от своей еды, произнес, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно:

— Лейтенант Дроздов продержался две недели. Неплохо. Отбил три атаки на нашем направлении. Еретики его… запомнили.

В столовой воцарилась еще более гнетущая тишина. Никто не отреагировал.

— Надеюсь, ты знаешь, как обращаться с взводом, новичок — раздался голос слева. Это говорил майор Панфилов, заместитель Полковника, с лицом источенным оспинами и старыми ожогами.

— Мои люди докладывают, что твои новые подопечные уже наводят красоту в казарме. Готовятся к смотру. — В его голосе прозвучала ядовитая насмешка.

Алексий почувствовал, как кровь ударила ему в лицо. Он хотел что-то сказать, что-то парировать, но слова застряли в горле, спрессованные давящей атмосферой этого места.

— Они выполняют устав, господин подполковник, — сухо парировал Волков, даже не взглянув на того. — А уставу их учил я, и могу вас уверить, знают они его на отлично.

Майор что-то буркнул себе под нос и умолк.

Больше никто не проронил ни слова. Обед продолжался в том же звенящем, невыносимом молчании. Алексий чувствовал себя так, будто он не с людьми, а с сервиторами, которые методично, винтик за винтиком, перемалывали пищу, чтобы получить топливо для дальнейшего функционирования. Он ел, не ощущая вкуса, смотря в свою тарелку и чувствуя на себе тяжелые, безразличные взгляды окружающих. Он был здесь чужим. Слишком молодым, слишком чистым, слишком… живым.

Когда он поставил пустую миску на стол, капитан Волков коротко кивнул.

Алексий встал, чётко, по уставу, отдал честь и вышел из столовой, спиной чувствуя, как эти взгляды проводили его до самого выхода. Дверь закрылась за ним, отсекая давящую тишину, но одиночество, поселившееся у него внутри, стало только громче.

Выход на плац был похож на выход в открытый космос без скафандра. Шквальный ветер, насквозь пропитанный ледяной пылью, ударил с такой силой, что Алексия на мгновение отбросило назад. Воздух вырвался из легких клубом пара, тут же разорванным и унесенным в свинцовую мглу.

И тогда он их увидел.

Не людей. Строй.

Четкие, недвижимые квадраты взводов, выстроенные на гигантском плацу, занесенном колючей снежной крупой. Сотни фигур в серых шинелях, подпоясанных ремнями, с лазганами у ног. Ни один человек не пошевелился. Ни один не кашлянул, не потер замерзшие руки. Они стояли, вмёрзшие в лёд, как древние статуи, и лишь пар, вырывающийся из-под ушанок, выдавал в них живых людей. Их лица под капюшонами были обращены вперед, бесстрастные и обветренные, будто высеченные из того же гранита, что и стены крепости.

Капитан Волков, будто не замечая убийственного ветра, твёрдой походкой повёл Алексия вдоль строя. Скрип их сапог по насту был единственным звуком, нарушающим завывание вьюги. Алексий чувствовал на себе тяжесть сотен взглядов, пустых и безразличных, будто смотрящих сквозь него. Он был для них не человеком, а событием. Ещё одной переменной в уравнении их службы Императору.

Волков остановился перед одним из квадратов. Сотня человек, стоящих так ровно, что сливались в единую серую стену.

— Пятая рота! — его голос, привыкший перекрывать гром сражений, рубил ветер, как нож. — Это ваш новый офицер. Лейтенант Нуждин. С сегодняшнего дня он принимает под командование третий взвод. Слушайте его, как слушали бы меня. Смерть за Императора — его первая и последняя команда для каждого из вас. Понятно?

Из груди пятидесяти человек вырвался единый, железный гул:

— ТАК ТОЧНО, ГОСПОДИН КАПИТАН!

Звук был не криком, а скрежетом механизма. В нём не было ни жизни, ни энтузиазма, только слепая, отточенная до автоматизма готовность.

И в этот момент из-за строя вышел он.

Комиссар Варух. Его черная шинель и фуражка с алым верхом и золотой кокардой выделялись на фоне серой массы, как ворон на снегу. Его лицо, худое и аскетичное, с горящими углями глаз, было обращено к солдатам. Он обвёл их взглядом, и даже ветер, казалось, стих на мгновение, затаив дыхание перед его словом.

— Братья и сёстры по оружию! — его голос был негромок, но он резал слух, как адамантовая проволока воткнутая в уши, и его было слышно до самого конца строя. — Я вижу перед собой не людей. Я вижу перед собой щит Императора! Щит, который создали в горниле Вальгаллы! Щит, который Император в руке Своей могучей держит, прикрывая миллиарды миров от ужаса вселенной.

Он сделал паузу, и в тишине было слышно, как скрипят зубы от холода у Алексия.

— Они говорят, мы умираем здесь, в этом ледяном аду! — Варух закричал вдруг, и его голос зазвучал металлом. — Они говорят, наша жертва напрасна! Но я говорю вам — каждая ваша смерть есть молитва! Каждая пролитая капля крови есть священный фимиам на алтаре Его величия! Ваша жизнь не принадлежит вам! Она принадлежит Ему! И отдать её — не долг, а величайшая честь, которую может даровать нам Бессмертный Император!

Алексий смотрел на лица солдат. Каменные маски не дрогнули. Ни один мускул не шевельнулся. Но в глазах, прищуренных от ветра, что-то изменилось. В глубине этих уставших, промёрзших глаз загорелся тот самый фанатичный огонь, о котором он слышал. Тусклый, почти угасший, но живой. Это был не порыв, не ярость. Это была холодная, выстраданная уверенность. Вера в то, что их страдания и смерть имеют смысл. Единственный смысл, который у них остался.

— Они придут! — гремел Варух, и его слюна замерзала в воздухе прозрачными кристаллами. — Придут, чтобы разорвать вашу плоть! И вы улыбнётесь им в последний миг! Ибо вы уже мертвы! Вы умерли в тот день, когда присягнули Ему на верность! И сейчас вы — лишь орудие! Орудие Его воли! И да падёт эта воля на них, как молот!

Он выхватил из-за пояса свой болтпистолет и выстрелил в небо. Взрыв снаряда на мгновение осветил строй и пропала в снежной круговерти.

— За Императора! — один, но сорванный до хрипа крик вырвался из глотки комиссара.

И плац взорвался. Не криком, а рёвом. Рёвом не людей, а одного гигантского, разбуженного зверя.

— ЗА ИМПЕРАТОРА!

Эхо прокатилось по стенам крепости, заглушая на мгновение вой ветра. Алексий почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Это было страшно. Страшнее любой атаки. Это была бездушная, всепоглощающая машина веры, и он теперь был её винтиком.

Капитан Волков, стоявший рядом, не изменился в лице. Он лишь повернулся к Алексию и сказал на ухо, чтобы перекрыть грохот:

— Ну, вот и познакомились. Теперь иди к старшине, он покажет где и что ты будешь делать, твоих я сам отведу на ужин.

Рёв солдат стих так же внезапно, как и возник, сменившись привычным леденящим воем ветра и скрипом снега под сапогами рот, начинавших строиться для марша в столовые. Эйфория, вызванная словами комиссара, испарилась, сменившись будничной, механической дисциплиной.

Капитан Волков, не глядя на Алексия, резко кивнул куда-то в сторону тыловой части плаца.

— Иди, лейтенант. Познакомься с нашим хозяином роты.

Алексий подошел к низкому, зенесенному снегом бункеру с выцветшей надписью «ПХД, 5-я рота». У входа, прислонившись к косяку и куря самокрутку из дешёвой трубочной бумаги, стоял человек. Он не был старшим по званию — он был СТАРШИМ по всему. Его шинель была протерта до дыр на плечах от ремня амуниции, сапоги, хоть и начищенные, носили следы бесчисленных починок, а лицо… Лицо было похоже на карту боевых действий — все линии на нем были прочерчены усталостью, морозом и годами беспросветной службы. Это был старшина Григорий Иванов.

Он увидел лейтенанта, отдал честь двумя пальцами, касаясь самокруткой у козырька ушанки, и его взгляд, плоский и оценивающий, как у прицела, упёрся в Алексия.

Иванов медленно кивнул, выдохнув струйку едкого дыма.

Когда старшина докурил самокрутку, тщательно притушил её о подошву сапога и сунул окурок в карман.

— Ну, что ж, лейтенант, поехали, — он повернулся и вошёл в бункер, не проверив, идёт ли Алексий за ним.

Внутри пахло кожей, махоркой, оружейной смазкой и бумагой. Это было царство прагматизма. Стеллажи до потолка были забиты ящиками, рулонами ткани, деталями амуниции. Всё было пронумеровано, учтено и разложено с пугающей точностью.

Иванов, не садясь, подошёл к конторке, заваленной папками с отчётностью, и выдернул из стопки бланк.

— Фамилия, имя. Точный рост. Вес. Размер сапога. Номер личного кода. — Он говорил отрывисто, глядя на авторучку, которая уже готовилось внести данные в ведомость.

Алексий, немного опешив, выдал требуемую информацию. Старшина что-то черкнул в бланке, затем прошагал к одному из стеллажей и с нечеловеческой точностью, не глядя, выдернул оттуда комплект формы — ровно такую же серую шинель, но уже без заводского лоска, и пару сапог.

— Держите. Спишитесь. — Он сунул вещи Алексию в руки. — Казна не богадельня. Потеряете или испортите — следующий комплект из вашего жалования вычтут.

Затем он повёл лейтенанта вдоль стеллажей, тыкая толстым пальцем в различные ящики.

— Паёк сухой на трое суток для взвода получать здесь, по вторникам и пятницам, с шести, до шести тридцати. Опоздал — голодаешь. Оружие чистить в оружейке, ключ у дежурного. Со старшими офицерами не спорить, даже если идиоты. Со своими солдатами не панибратствовать, даже если герои. Донесения о потерях личного состава и техники — мне, в трёх экземплярах, в течение часа после боя. Больничные — только через меня и только с подтверждением медика. Вопросы есть?

Его взгляд говорил, что вопросов быть не должно. И что любой вопрос будет свидетельством слабости и некомпетентности.

Алексий, оглушённый этим шквалом инструкций, лишь молча покачал головой.

— Отлично, — без тени эмоций констатировал старшина. — Комната ваша в офицерском общежитии, второй этаж, дверь напротив уборной. Ключ вот. — Он сунул Алексию холодный железный ключ. — Завтра в семь тридцать построение взвода. Опоздаете — будете чистить сортиры со штрафниками. Сейчас проведу тебя в казарму твоего взвода.

Дверь в казарму третьего взвода отворилась с глухим стуком, и старшина Иванов шагнул внутрь, словно клинок, вонзающийся в плоть. Мгновенно — быстрее, чем лазразряд — сорок пять человек, секунду назад скопившихся вокруг нар, тумбочек и стеллажей с оружием, застыли по стойке «смирно». Запах ударил в нос — едкая смесь махорочного дыма, оружейной смазки, пота и влажной шерсти шинелей.

— Взвод, внимание! — голос старшины прозвучал негромко, но с металлической отточенностью, не терпящей возражений. — Новый командир взвода, лейтенант Нуждин. По документам значится. С сегодняшнего дня исполняет обязанности. Сержант Петров, к командиру!

Из первого ряда, не нарушая строя, чётким строевым шагом вышел старший сержант. Его лицо, испещренное морщинами и старыми шрамами, напоминало потрескавшуюся от мороза кожуру. Глаза, уставшие и внимательные одновременно, смерили Алексия беглым, профессиональным взглядом.

— Третий взвод пятой роты в составе пяти отделений по десять человек построен! — его голос был низким, хриплым, идеально выверенным и лишенным каких-либо интонаций. — Личный состав укомплектован, несение службы проходит в штатном режиме! Старший сержант Петров!

Алексий почувствовал, как под шинелью проступил холодный пот. Пятьдесят пар глаз, пустых и безразличных, уставились куда-то в пространство прямо перед его лицом. Он был для них абстракцией. Ещё одним элементом суровой реальности, которую нужно было пережить. Он хотел сказать что-то пламенное, вдохновляющее, что-то, что заставило бы этих обветренных, промерзших людей увидеть в нём лидера. Но слова, заученные в схоле, рассыпались в прах перед этой стеной молчаливого, стоического безразличия. Горло пересохло.

— Вольно, — выдавил он наконец, и его собственный голос показался ему писклявым и чужим. — Приступайте к занятиям.

Старшина Иванов бросил взгляд на Петрова.

— Сержант, представься офицеру. Обустрой его. — И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь с таким видом, будто только что сдал на склад исправный, но ненужный инструмент.

Алексий остался один. В центре казармы, в кольце чужих, недружелюбных спин.

Петров молча кивнул, и к нему немедленно подошли четверо других сержантов. Они образовали вокруг Алексия тесное, некомфортное кольцо. Он чувствовал их взгляды: тяжелый, давящий взгляд массивного Железнова; холодный, сканирующий, как прицел, взгляд Семёнова; нетерпеливый, горячий взгляд Козлова; и более нейтральный, но все равно отстранённый — Тихонова.

Представление заняло меньше десяти секунд. Каждый бросил свою фразу, как отчитался бы о расходе патронов.

— Железнов. Первое отделение.

— Семёнов. Второе.

— Козлов. Третье.

— Тихонов. Четвёртое.

— Пятое отделение — моё, — завершил Петров. — Вопросы будут, лейтенант — я здесь.

— Вольно! — скомандовал Петров взводу, и ледяная статуя ожила. Солдаты разом отвернулись, скрывая лица. Кто-то с преувеличенным рвением принялся за глажку брюк, кто-то — за штопку портянок. Ни один взгляд не задержался на новом командире. Гул голосов не возник. Звяканье металла и скрип нар — вот и весь звук. Его игнорировали. Тотально и безнадёжно.

Алексий стоял посреди этого ожившего муравейника, абсолютно одинокий. Он был незваным гостем, нарушившим их устоявшийся, суровый мирок. Временной помехой. Они ждали, не проявит ли он слабость, не сломается ли сразу, чтобы занять своё место в очереди на замену.

Испытание только началось.

Глава 2 Первый бой.

Ледяной ветер, больше похожий на удар обухом по лицу, встретил Алексия Нуждина на плацу крепости. Воздух был настолько холоден, что каждый вдох обжигал лёгкие, оставляя после себя густое облако пара, тут же застывшего алмазной пылью. Он стоял, стараясь не ежиться, и чувствовал себя нелепым, уязвимым щенком в новой шинели. Его встречал не старшина, а сам командир роты – капитан Волков. И в этом был свой, особый смысл.

Волков был не просто ветераном; он был монолитом, воплощением воли и стойкости Вальхаллы. Его лицо – не карта, а скорее летопись сражений. Глубокий шрам, начинавшийся у виска и терявшийся в седине волос, перебитый и криво сросшийся нос, густые брови, покрытые инеем. Но главное – его глаза. Они не были пустыми или безразличными. В них горел холодный, неизменный огонь фатализма, та самая уверенность человека, который давно заключил сделку со смертью и теперь лишь исполнял её условия, выжимая из отсрочки максимум пользы для Императора. Это был взгляд не живого мертвеца, а командира, ведущего в бой уже обречённых и превращающего их неизбежную гибель в оружие.

«Лейтенант Нуждин», – голос Волкова был низким, глухим, словно скрежет гусениц по промёрзшему грунту. В нём не было ни приветствия, ни неприязни – лишь констатация факта. – «Ваша подготовка завершилась. Теперь ваша единственная задача – этот лёд, этот ракрит и враг, который придёт, чтобы содрать с нас кожу. Поняли?»

«Так точно, господин капитан!» – выдохнул Алексий, стараясь вложить в голос твёрдость.

«Не «так точно». Или «понял», или «нет». Здесь нет места для уверений. Либо вы понимаете, либо вы – мясо. Пошли. Покажу, где вам предстоит молиться и умирать. Если повезёт – в обратном порядке».

Их «экскурсия» была лишена всякого намёка на парадность. Волков вёл его быстрым, энергичным шагом ветерана , для которого ледяной ветер – всего лишь фон.

«Северный бастион – бросил он, кивком указывая на массивную, низкую стену, вмёрзшую так, что казалось, она выросла из неё. – «Ключевая точка. Два тяжёлых болтера, расчёт – шесть человек. Сектор обстрела перекрывает подступ к главным воротам и восточный фланг. Запасные позиции – там и там, в ледяных нишах. Меняем расчёт при первом же намёке на вражеского снайпера или миномётный обстрел. Мёртвый пулемётчик – бесполезный пулемётчик. А бесполезное здесь не задерживается, ибо их расстреливает комиссар».

Они спустились вниз, в бетонированный артиллерийский погреб, где воздух был густым от запахов оружейной смазки, гари и пота. Несколько бойцов, не отрываясь от работы, кивнули капитану. Волков провёл рукой по холодному борту гаубицы.

«Это наш основной калибр. Прямое попадание снаряда врага сюда – и нам всем крышка, но еретикам, которые будут в радиусе пятидесяти метров, тоже не поздоровится. Вся наша оборона построена на этом принципе: сделать нашу смерть максимально дорогой для врага. Мы – кость в горле сил предателей. И наша задача – сломать им зубы».

Алексий смотрел на солдат. Они двигались с выверенной, почти машинной эффективностью. Ни суеты, ни лишних движений, ни разговоров. Чистка затворов, переноска ящиков, проверка кабелей. Их лица были спокойны и отрешены. Казалось, они были не людьми, а лишь функциональными деталями гигантского оборонительного механизма.

«Они… всегда такие молчаливые?» – не удержался Алексий.

Волков остановился и медленно повернулся к нему. Его взгляд был тяжёлым, как бейблейд.

«Что им говорить, лейтенант? О погоде? Она никогда не меняется. О том, как им холодно? Они с Вальхаллы. Для них это – лишь немного прохладный день. О том, как они скучают по дому? – он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Алексия. – Крепость – это и есть их дом. Последний. А мёртвым разговоры не нужны. Мы все здесь уже мертвы. Просто ещё не легли в снег. И наши голоса нужны лишь для передачи приказов и молитв Императору перед смертью».

Они поднялись на стену бастиона. Отсюда открывался вид на ледяную пустошь – мёртвую, безжизненную землю, усеянную торосами, напоминавшими скрюченные трупы, и острыми скалами. Тишина стояла гнетущая, нарушаемая лишь завыванием ветра.

Наблюдатель на вышке, закутанный в тулуп так, что видны были только глаза, прильнул к дальномеру. Его голос, хриплый от холода, донёсся сквозь ветер без намёка на эмоции: «Движение. У ледяного поля. Три сотни метров. Десять… пятнадцать целей. Несутся как угорелые».

Волков не изменился в лице. Он лишь кивнул и резким, отточенным жестом подал сигнал дежурному. Тот, не говоря ни слова, нажал на грушу ручной сирены.

Звук был негромким, больше похожим на хриплый, предсмертный вздох раненого зверя. Но эффект был мгновенным. По всей крепости, словно муравьи, потревоженные в муравейнике, солдаты бросились к своим позициям. Никакой паники, никакой суеты. Они занимали места у амбразур, снимали чехлы с орудий, заряжали лазганы, проверяли прицелы. Всё заняло меньше минуты. После этого снова наступила тишина, теперь уже напряжённая, звенящая.

Волков стоял рядом с Алексием, его старый, потрёпанный бинокль был направлен в сторону ледяного поля.

«Смотрите, лейтенант. Еретики. Псы Кхорна. Идут на разведку боем. Глупые. Ярость затмила их жалкий разум».

Алексий присмотрелся. Из-за ледяных глыб появились фигуры. Они не шли – они неслись, нестройной, безумной толпой. Даже на расстоянии было видно их убогое вооружение: окровавленные топоры, самодельные дробовики, дубины с шипами. Они бежали, время от времени останавливаясь, чтобы выпустить беспорядочную очередь в сторону крепости. Пули со свистом рикошетили от ледяных стен.

«Они… они даже не пытаются укрыться», – пробормотал Алексий, поражённый их безумием.

«Им не нужна тактика. Им нужна кровь. Их или наша – не важно. Ярость Кхорна – вот их доктрина. Глупость, возведённая в абсолют», – отчеканил Волков. – «Командуйте, лейтенант. Ваш первый приказ. Покажите, чему вас учили».

Алексий почувствовал, как у него пересохло в горле. Сердце заколотилось где-то в висках. Он видел врага. Настоящего врага Императора. Не на картинке, не на учебном гололите. Он сделал глубокий вдох, пытаясь заглушить дрожь в голосе.

- Взвод! Приготовиться! Цель – пехота на льду! Дистанция – двести метров! На поражение! Огонь!»

Его голос прозвучал чуть выше, чем он хотел, но приказ был отдан.

Раздались первые звуки выстрелов. Не грохот, а размеренный треск – чёткий, экономный. Вальхалльцы не палили очередями. Они вели прицельный, одиночный огонь. Алексий видел, как фигуры еретиков падали на ледяной наст, их тёмная кровь растекалась по белизне, создавая уродливые узоры. Атака захлёбывалась, так и не начавшись по-настоящему.

Один из молодых солдат, парень лет девятнадцати, с перекошенным от адреналина лицом, вдруг начал строчить длинной очередью по уже неподвижному телу.

«Я его! Я его, гада! Видишь, сука?!» – выкрикнул он срывающимся голосом. Болтер, наводчиком которого он являлся, злобно рычал, вторя своему наводчику.

Капитан Волков, стоявший до этого неподвижно, развернулся с поразительной скоростью. Он не кричал. Его голос, наоборот, стал тихим, шипящим, и от этого в тысячу раз страшнее.

«Рядовой Зайцев! – он подошёл к солдату вплотную. – Ты болты на мясо тратишь, щенок? Эти снаряды отольют на другом конце системы, погрузят на транспорты, которые могут быть перехвачены в Пустоте, их довезут сюда, и это займёт полгода. Каждый твой выстрел – это капля крови Империума. Твой следующий патрон, который ты выпустишь в труп, я выбью из тебя. Понял? Или тебе нужно более наглядное объяснение?»

Глаза солдата округлились от ужаса. Вся ярость моментально ушла из него, сменившись животным страхом перед капитаном.

«Понял, господин капитан!» – проскрипел он.

«Молодец. Сегодня ты драишь сортиры всей роты – в наказание».

Волков снова повернулся к бойнице, как ни в чём не бывало. Алексий почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Это был не просто урок солдату. Это был урок ему, лейтенанту. Война здесь велась не на эмоциях, а на холодном, железном расчёте. Ярость была уделом врага. Их же уделом была безжалостная эффективность, возведённая в абсолют.

Именно в этот момент раздался один-единственный, случайный выстрел отступающих еретиков. Пуля, выпущенная наугад, ударила в край амбразуры, срикошетила с пронзительным визгом и впилась в шею старому пулемётчику Семёну, стоявшему в паре метров от Алексия.

Это произошло так быстро, что Алексий даже не успел испугаться. Семён не закричал. Он лишь издал короткий, хриплый звук, похожий на «кхр…», и его глаза, такие же спокойные и уставшие, широко раскрылись от боли. Он схватился за горло, из которого хлестала алая струя, окрашивая его шинель и ледяную стену, потом осел на колени и замер, уткнувшись лицом в лёд.

Алексий застыл в оцепенении, глядя на тело. Его первый мёртвый товарищ. Не враг. Свой.

Но никто больше не среагировал. Никто не бросился к нему. Боец, стоявший рядом, лишь бросил короткий, оценивающий взгляд, убедился, что помощь бесполезна, и молча оттащил тело Семёна в сторону, в тень, освобождая место у пулемёта. На его место тут же встал другой солдат, подхвативший ленту с патронами.

Тишину нарушил лишь тихий, бормочущий голос одного из ветеранов, не отрывавшего глаза от прицела:

«Император примет тебя в свою свиту, брат. Отдохни. Мы тут ещё постреляем за тебя».

И всё. Эмоций – Ноль. Слёз – Ноль. Паники – Ноль. Смерть была вписана в рутину, как пересменок караула.

Тревога отменилась тем же хриплым звуком сирены. Еретики отступили, оставив на льду с десяток тёмных, неподвижных пятен. Солдаты так же молча, методично начали проверять оружие, пополнять магазины.

Алексий стоял, не в силах отвести взгляд от тёмного пятна на снегу, где лежал Семён. Он чувствовал пустоту и лёгкую тошноту.

Волков подошёл к нему.

«Ваш приказ был правильным, лейтенант. Чётким. Без лишнего. Так и надо. Эмоции – потом. Если останется «потом».

Алексий покачал головой, глядя на капитана.

«Он… Семён… он же…»

«Он исполнил свой долг, – холодно перебил Волков. – Он умер на посту. Это хорошая смерть для солдата. Лучшая, какая здесь может быть. Он отдал свою жизнь, чтобы мы прожили ещё несколько секунд и убили ещё несколько ублюдков. Это – справедливый обмен».

«Но его же нужно похоронить, отдать почести…»

Волков посмотрел на Алексия своим тяжёлым, ледяным взглядом. В его глазах не было ни злобы, ни сочувствия. Лишь бесконечная, всепоглощающая уверенность.

«Лейтенант, – сказал он тихо, но так, что каждое слово вбивалось в сознание, как гвоздь. – Забудьте о почестях. Забудьте о могилах. Здесь нет могил. Есть только топливо для печей и удобрение для будущих поколений, если Империуму когда-нибудь снова понадобится эта ледяная пустошь. Здесь все уже мертвы. Мы все. Я. Вы. Они, – он кивнул на солдат. – Император лишь дал нам время, чтобы мы забрали с собой на тот свет как можно больше Его врагов. Мы – живые мертвецы на отсрочке. Наша единственная почесть – это счёт убитых нами еретиков. Наш единственный долг – поднять этот счёт как можно выше. Не жалейте их. И не жалейте нас. Жалейте пайки, что они больше не съедят, и патроны, что они больше не выпустят. Всё остальное – тлен и слабость, которую враг использует против нас».

Он развернулся и пошёл прочь, оставив Алексия одного с этой страшной, окончательной истиной. Лейтенант посмотрел на свои руки, на крепость, на солдат, которые уже тащили тело Семёна вглубь двора, к чёрному, закопчённому зданию крематория.

И он вдруг понял. Понял самую суть этих людей. Это был не героизм. Это была холодная, стальная, нечеловеческая решимость. Решимость умереть, но превратить свою смерть в высокоточное оружие возмездия. И в этот момент лёд в его душе стал чуть крепче, а боль – чуть острее. Он посмотрел на пятно крови Семёна и больше не видел там трагедии. Он видел цену. Цену, которую заплатили за несколько смертей врага. И он понял, что эта цена – приемлема.

Отлично. Добавляем необходимый эпизод, логично ведущий к следующей сцене.

Оставшееся время их дежурства прошло в напряжённой, звенящей тишине. Никаких новых атак. Лишь ледяной ветер да далёкие, невнятные крики еретиков, доносившиеся со стороны их лагеря. Для вальхалльцев это была рутина. Для Алексия – мучительное ожидание, каждый нерв был натянут как струна. Он ловил каждый звук, всматривался в каждую тень на льду, но враг больше не показывался.

Когда на смену пришла следующая рота, Алексий с облегчением, которое тут же сменилось чувством вины за это облегчение, отвёл своих людей с бастиона. Они шли тем же строем, тем же молчаливым, неспешным шагом. Никто не обсуждал смерть Семёна. Никто не выглядел потрясённым. Это было так же обыденно, как смена времени суток.

Столовая крепости была таким же аскетичным местом, как и всё остальное. Длинные металлические столы, скамьи, запах дезинфекции и питательной пасты — безвкусной, серой массы, которая, однако, давала все необходимые калории для выживания в этом холоде. Солдаты ели молча, быстро и эффективно. Разговоры были сведены к минимуму – короткие, сухие фразы о служебных делах. Алексий сидел со своими сержантами, но и их беседа ограничивалась обсуждением состояния амуниции и расхода боеприпасов.

После ужина – отбой. Казарма его взвода представляла собой длинное, низкое помещение с двухъярусными нарами, железными электрическими печами, которые едва справлялись с холодом, и столами для чистки оружия. Воздух был густым и спёртым, пахнущим дымом благовоний, потом, кожей и маслом. Солдаты молча готовились ко сну, снимали сапоги, протирали и точили штыки последний раз перед сном.

Алексий сидел на своем стуле в углу, отведенном для офицера. Он смотрел на этих людей, своих людей, которые сегодня приняли смерть товарища как нечто само собой разумеющееся. Он чувствовал пропасть между ними. Они всё ещё горели, в нём кипели злость, страх, ярость. Бойцы же казались выгоревшими изнутри, оставив лишь пепелище долга.

И тогда он принял решение. Офицерская фляга из толстого стекла с надписью «За Императора!», она была у него с самого выпуска. Он достал её из-под формы, где хранил вместе с немногими личными вещами. Внутри плескался амасек — крепкий, как удар грома, который гнали в казармах из всего, что хоть как-то бродило. Он встал и обошёл казарму, останавливаясь у коек своего старшего сержанта.

«Сержант Петров. Ко мне», – его голос прозвучал тише обычного, без командирской повелительности.

Сержант без возражений, поднялся и последовал за ним в небольшой подсобный отсек, где хранился инвентарь. Здесь пахло тряпьём и машинным маслом. Алексий поставил флягу на ящик из-под патронов.

«Присаживайтесь», – сказал он, указывая на другие ящики.

Он открутил крышку. Резкий, кисловатый запах ударил в нос.

«За Семёна. И за тех, кто будет следующим», – произнёс Алексий глухо и первым сделал большой глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри растеклась тёплым, согревающим волнами.

Он передал флягу Петрову, старому, видавшему виды сержанту, чьё лицо казалось высеченным из того же льда, что и стены крепости. Тот молча кивнул, поднёс ко рту, залпом хлебнул и, сморщившись, поставил её на стол.

Тишина повисла в воздухе, густая, как смоль. Она была красноречивее любых слов. Это был не весёлый кутеж, а мрачный, похоронный ритуал. Два офицера, запертые в ледяной ловушке, делили последние капли тепла перед лицом неминуемого конца. И в этой тишине, под аккомпанемент храпа уставших солдат и завывания вьюги за стенами, назревал тот самый разговор, который был нужен Алексию. Разговор, который мог состояться только здесь и только сейчас, после первого настоящего дня войны. Он посмотрел на Петрова, ожидая, что старый сержант нарушит молчание.

Петров: Они не звери, товарищ лейтенант. Со зверем можно договориться. Его можно приручить, убить, испугать. Это... другое. Это зараза. Душевная гниль. Они не пришли закрепиться или захватить склады. Они пришли, чтобы резать. Чтобы ломать. Чтобы осквернять. Им наши пайки не нужны. Им наша жизнь не нужна. Им нужны наши крики. Наша боль. Наш страх. Это для них... молитва.

Берёт флягу, снова отпивает, но на этот раз медленно, смакуя горечь.

Петров: Вы сегодня хорошо держались. Для первого раза. Приказ отдали чётко. Паниковать не стали. Это... хорошо. Но вы всё ещё думаете, что мы здесь воюем. Мы не воюем, товарищ лейтенант. Мы выполняем функцию. Мы – жернова. И враг – это зерно, которое нужно перемолоть. Чем дольше мы крутимся, тем больше зерна превратится в муку. Пока сами не рассыплемся. Не нужно к ним прислушиваться. Не нужно вглядываться. Только молоть.

(Передаёт флягу обратно Алексию. Его глаза сужены, взгляд устремлён в пустоту, будто он видит там что-то, чего не видит лейтенант.)

Петров: Капитан Волков... он прав. На все сто. Жалеть тут некого. Себя – тем более. Жалость размягчает. А нам нельзя быть мягкими. Лёд должен быть крепче стали. А мы и есть этот лёд. Мы держимся, пока не растаем. И всё. Ваша задача – не плакать по Семёну. Ваша задача – сделать так, чтобы его смерть, и моя, и ваша, и всех остальных – чтобы она чего-то стоила. Чтобы счёт был в нашу пользу. Больше трупов врага – дороже наша смерть. Вся наша философия, товарищ лейтенант, умещается в этот счёт. И больше ни в что.

Петров: Вы подождите, господин лейтенант, после первого крупного штурма и вы поймете, что велик Империум, а отступать некуда, между миллиардами невинных и этими тварями, только мы. Вам наверно не сказали, но мы здесь только для того, что бы давать тем тварям хорошую драку. Они видят врага и бегут на него, пока мы здесь, они тоже никуда не уйдут.

Глава 3 Грядёт

Лёд Вальгарда был не стихией, а состоянием бытия, вечным, безжалостным и молчаливым противником. Он скрипел под сапогами, покрывал инеем стёкла оптических прицелов, въедался в металл орудийных стволов холодом, способным расколоть адомант. Он высасывал тепло из самых утеплённых шинелей, напоминая каждому живому существу о его хрупкости. В эту предрассветную пору, когда звёзды ещё мерцали в чернильной бездне неба, лёд был главным врагом сменяющегося караула.

Рота в которой состоял лейтенант Алексий Нуждин выдвигалась на позиции строевым, отработанным до автоматизма шагом. Ни суеты, ни лишних звуков. Лишь мерный, утрамбовывающий снег скрип подошв да приглушённый лязг и звон подсумков, касок и примкнутых штыков. Бойцы, закутанные в серые шинели и поношенные ушанки, из-под которых виднелись лишь заиндевевшие ресницы и скулы, обветренные до состояния старой кожи, походили на отряд призраков, вышедших из самой толщи ледника. Их дыхание вырывалось короткими, экономными клубами пара, сразу же относимыми пронизывающим ветром.

Их сменили так же молчаливо. Замерзшая, покрытая слоем инея рота, занимавшая до этого участок, лишь кивнула в ответ на беззвучное приветствие и строевым шагом, чуть более быстрым, уставшим, потянулась вниз, по обледенелой тропе к казарменным бункерам, в промозглое, но хотя бы не пронизываемое вечным ветром тепло. Никаких слов о погоде, о тяготах. Лишь краткий взгляд, полный общего понимания, и смена на постах.

Алексий, сжимая в руке холодный корпус портативного вокса, прошёл вдоль линии укреплений. Его новый участок был впечатляющим инженерным сооружением, вмороженным прямо в скальную породу и лёд. Тяжёлые станковые стаберы на заклёпанных станинах, их длинные стволы зачехлены, чтобы уберечь от обледенения. Миномётные гнёзда, укрытые плитами из спрессованного ледяного кирпича, с аккуратными пирамидами мин у каждого. И грозные, с длинными излучателями лазпушки, чьи линзы были накрыты тканью. Отсюда, с высоты, открывался вид на ледяную пустошь, уходящую к горизонту, где чернели зубчатые пики спусковых ледников — естественных путей, ведущих к крепости. Белое безмолвие, нарушаемое лишь войнем ветра.

Смена заступила. Обстановка спокойная, — доложил он в трубку вокса, и его тихий, сдавленный морозом голос ушёл в эфир, чтобы быть повторённым по цепочке до командного пункта.

Ему ответила не ожидаемая лаконичная подтверждающая отсечка, а низкий, хриплый голос, знакомый до дрожи в коленях.

«Понял. На позициях».

Словно из самой тени каземата, где стояла лазпушка, вышел он. Капитан Волков. Командир роты. Его шинель была такого же серого цвета, что и у всех, но на ней, казалось, осела вся тяжесть Вальгарда, вся его вековая стужа. Он не носил ушанки, лишь тонкую меховую шапку-пилотку, и его седые, коротко стриженные волосы покрывались изморозью, словно иней на скале. Он двигался бесшумно, его сапоги, казалось, не оставляли следов на утоптанном снегу.

Он молча прошёл мимо Алексия, и тот, понурив голову, автоматически выпрямив спину, последовал за ним. Капитан обходил позиции, и бойцы замирали под его взглядом, выпрямлялись, будто от его присутствия становилось теплее. Он не произносил длинных речей. Его замечания были лаконичны и точны, как выстрел снайпера.

«Сектор два. Стаберная точка. Расчистить подходы от наносов снега. Заметает обзор. Хочешь, чтобы к тебе в гости зашли, не постучав?»

Часовой на вышке, молодой парень с обмороженными щеками, нервно поправил рукавицы. Волков остановил на нём свой холодный взгляд. «Сменись воин. Сейчас. Обморозишь пальцы — не сможешь стрелять. Мёртвый герой Империуму не нужен. Нужен живой стрелок».

Он остановился у миномётного гнезда, тронул сапогом ящик с минами, покрытый ледяной коркой. «Сектор три, минометное гнездо, очистить обледенение с минных ящиков. Замёрзшие мины — могила для расчёта. Мёртвый расчёт — дыра в обороне. Дыра в обороне — смерть для всех нас».

Алексий лишь кивал, повторяя про себя приказы, чтобы немедленно передать их сержантам. Создавалось ощущение выверенной, но напряжённой рутины, священного ритуала, повторяемого тысячу раз. Капитан Волков был верховным жрецом этого ритуала, а они — его молчаливой, непоколебимой паствой.

Волков закончил обход и встал рядом с Алексием на самом краю парапета, глядя вдаль, на постепенно светлеющую ледяную пустошь. Его дыхание вырывалось плотным, ровным паром.

«Спину держи прямо, лейтенант», — внезапно произнёс он, не глядя на Алексия. Его голос был тише, предназначен только для него. «Солдаты смотрят. Если их командир съёжился от холода, чего ждать от них? Холод — не враг. Холод — наш союзник. Он закаляет волю. Выжигает слабость. А волю врага он подтачивает. Они там, внизу», — он мотнул головой в сторону тёмных провалов между ледниками, — «мёрзнут и жгут костры из своего барахла, чтобы согреться. Тратят силы. Мы же просто терпим. И в этом наше преимущество. Мы — дети льда. А они — пришлые паразиты, которых надо выморозить».

Алексий выпрямился так, что кости затрещали, чувствуя, как стынет кровь в жилах, но подчиняясь воле капитана. «Так точно, господин капитан».

«Новая смена — это всегда тяжело, но помни, ты офицер, на тебя смотрят и равняются, дашь слабину хоть на секунду и бойцы теряют устойчивость. Тело ещё не привыкло. Но разум должен быть острее льда. Смотри и учись, лейтенант. Учись видеть тишину. В ней слышны шаги врага».

Прошёл час. Самый тяжёлый час дежурства, когда тело начинало коченеть от неподвижности, а веки тяжелели, предательски слипаясь. Бойцы на позициях по очереди отходили погреться у небольших переносных нагревателей, работавших на спрессованном топливе, жадно хватая глотки ледяного воздуха, который на самом деле казался почти тёплым после стужи на ветру. Тишина стояла гробовая, абсолютная, нарушаемая лишь завыванием ветра, скрипом льда под напором массы крепости и редкими, краткими докладами часовых по воксу.

И тогда это началось.

Сначала на горизонте, там, где свинцовые тучи встречались с зубчатыми пиками гор, вспыхнули багровые молнии. Но это были не молнии. Они били снизу вверх, разрывая небо неестественным, зловещим светом, который не освещал, а осквернял. От них веяло не энергией, а чем-то древним, оскверняющим, порочным. Они были тихими, лишь слабый треск долетал до укреплений, но каждый такой разряд заставлял сжиматься сердце.

«Колдовство еретиков», — хрипло, про себя, пробормотал один из старых сержантов, машинально касаясь пальцами имперского орла на своей груди.

Алексий взглянул на Волкова. Тот стоял неподвижно, как статуя, вглядываясь в даль через мощный стальной пбу, и его лицо в свете багровых всполохов стало похоже на высеченную из гранита макроскульптуру — непроницаемую и вечную.

Затем послышался гул. Низкий, нарастающий, исходящий не из воздуха, а из самой земли, из глубин планеты. Он походил на отдалённый ледниковый обвал, но не стихал, а лишь усиливался, обрастая новыми, чудовищными нотами: рёвом тысяч глоток, скрежетом металла по камню, гулом моторов, работающих не на топливе, а на ненависти и боли. Это был звук надвигающейся бури, звук конца мира.

«Часовые на вышках! Доклад!» — голос Волкова прорвал застывший, отравленный воздух, резкий и металлический, как удар клинка о лёд.

Голос в микрокамуникаторе Алексия затрещал, полный подавленного, животного ужаса, который боец старался пересилить: «Вижу движение! На спусковых ледниках! Тёмная масса! Очень много… Император всемогущий, их тысячи! Они… они повсюду!»

Волков выхватил у связиста стоящго рядом трубку его большого заплечного вокс аппарата, его палец в грубой перчатке с силой вдавил кнопку. Его голос громыхнул на всю округу, не нуждаясь в усилителе:

«Боевая тревога. Всем расчётам к орудиям. Пехота, к позициям. Готовиться к отражению атаки»

Его приказ был немедленно продублирован Алексием, и по укреплениям прокатилась волна оживления. Но это была не паника. Это был холодный, отлаженный механизм, щёлкнувший и пришедший в движение. Бойцы срывали с орудий брезент, стрелки и заряжающий с характерным металлическим лязгом вставляли первые звенья лент с патронами, миномётчики снимали с мин предохранительные колпачки и готовили заряды. Всё делалось молча, быстро, со смертоносной эффективностью. Ни криков, ни суеты. Лишь скупые команды сержантов, отдаваемые шёпотом. Алексий бежал вдоль линии, проверяя готовность, заглядывая в лица своих солдат. Ни страха, ни ярости, ни слепого фанатизма. Лишь сосредоточенность. Хмурая, ледяная решимость людей, которые знают своё дело и готовы делать его до конца.

И ад приближался. Из тумана и снежной круговерти, поднятой странным, тёплым и пахнущим пеплом ветром, вырывались первые фигуры. Это не была армия в имперском понимании. Это было нашествие, потоп из плоти и безумия. Орда фанатиков, культистов Проклятого Бога Кхорна. Они были жалко одеты в лохмотья и обрывки доспехов, их лица и тела были испещрены свежими, сочащимися кровью символами Ненавистного Бога. Они бежали по открытому льду, нестройной, безумной толпой, спотыкаясь и падая, но поднимаясь и снова рвясь вперед. Они были вооружены топорами, зазубренными мечами, самодельными ружьями и просто обломками железа. Они несли перед собой на древках чудовищные идолы из скреплённых костей и запёкшейся плоти, и их дикие, нечленораздельные вопли сливались в один сплошной, оглушительный рёв ярости, который уже перекрывал гул моторов и скрежет гусениц.

«Орудия! Огонь на поражение! Дальние цели! Бить одиночными, наверняка! Боезапас экономить! Ни одного выстрела впустую!» — скомандовал Волков, его голос резал воздух, как лезвие, не оставляя места для сомнений.

Раздался первый, оглушительный залп. Лазпушка выплюнула сгусток чистой, ослепительной энергии, который прочертил в наступающей толпе мгновенно испарившуюся борозду из пара, пепла и кусков тел. Вслед за ней загрохотали миномёты. Снаряды с воем уходили в багровое небо и обрушивались на скопления еретиков, разбрасывая обледеневшие обломки тел и окрашивая снег в цвет ржавчины и крови. Тяжёлые стаберы заработали, ведя методичный, экономный огонь. Болты срывались с лент и разрывали плоть, выкашивая целые шеренги, но безумцы шли дальше, по трупам своих собратьев, захлёбываясь собственным рёвом, не обращая внимания на потери.

Алексий занял позицию рядом со своими бойцами, прильнул к холодному прицелу своего лазгана. Его палец в рукавице лёг на спусковой крючок. Перед ним мелькало месиво искажённых лиц, разинутых в немом крике ртов, занесённых топоров. Он поймал в перекрестие бегущего прямо на него культиста с горящими глазами и окровавленным шрамом на шее. Он сделал первый выстрел. Луч энергии прожёг грудь еретику. Тот кувыркнулся в снег, замертво. Алексий перевёл прицел, выстрелил ещё раз. И ещё. Его мир сузился до перекрестия прицела, отдачи оружия в плечо и скупых команд, которые он сам отдавал своим людям. Он слышал вокруг себя ровную, частую стрельбу своего взвода, хриплые, спокойные команды сержантов, взрывы мин и дикий, неумолкающий рёв наступающей орды.

Но волна была слишком велика. Потери еретиков были чудовищны, поля перед крепостью усеялись чёрными, дымящимися пятнами тел, но они не останавливались. Они добежали до убийственной дистанции, и теперь Волков отдал новую команду, его голос прорвался сквозь грохот:

«Все стволы! Кинжальный огонь! Остановить их здесь! Шквальным огнём! Коси этих ублюдков!»

Рота ответила единым, сокрушительным залпом. Относительная тишина сменилась оглушительным, непрерывным грохотом. Залпы стали частыми, яростными. Лазганы стреляли короткими, точными очередями, стаберы строчили не переставая, выкашивая целые шеренги атакующих. Снег перед позициями стал розовым от крови, а затем и алым, и багровым. Воздух наполнился не только рёвом и грохотом, но и сладковато-приторным, тошнотворным запахом горелой плоти, разорванных внутренностей и пороха.

И всё же, ведомые своими берсерками, не детьми безумного примарха Ангрона, но огромными, искалеченными уродами в окровавленных, шипастых доспехах, с механическими имплантами, ревущими как раненые звери, — кхорниты прорвались к самым укреплениям. Они карабкались по обледеневшим скалам, цепляясь когтями и шипами, забрасывая позиции гранатами, которые разрывались с оглушительным треском, разбрасывая осколки.

«Огнемёты! Сектор четыре! Вызываю огнемёты!» — закричал Алексий в вокс, видя, как десяток берсерков уже почти вскарабкались на парапет прямо напротив него, их окровавленные топоры сверкали в тусклом свете.

Ответил Волков, его голос был на удивление спокоен, почти будничен: «Вызываю. Держитесь, лейтенант. Очистим».

С тыла, из скрытого бункера, замаскированного под ледяную скалу, появились три фигуры в тяжёлых, пропылённых огнеупорных костюмах, с массивными баками за спиной. Они двигались неторопливо, величаво, как жрецы, готовящиеся к священному обряду очищения. Их шланги тянулись за ними как ритуальные змеи.

«Очищающим пламенем! Во Имя Императора!» — раздалась их команда, и три густые, жирные струи жидкого прометия ударили по скалам ниже.

Ад разверзся в его самом буквальном смысле. Море огня, такого яркого, что больно было смотреть, поглотило атакующих. Языки пламени лизали каменные стены, снег и лёд вокруг мгновенно испарялись с шипением, обнажая чёрную, обугленную породу. В этом огне корчились, кричали и горели заживо десятки еретиков. Их вопли были нечеловеческими, пронзительными, полными такой агонии, что даже у самых стойких вальхалльцев скулы напрягались от усилия не реагировать. Берсерки, объятые пламенем, ещё несколько секунд метались, пытаясь броситься вперёд, но затем падали, превращаясь в угли и расплавленный металл. Тепло от пожара било в лицо, странное, чуждое, почти оскорбительное в этой ледяной пустоши.

Атака захлебнулась. Оставшиеся в живых кхорниты, опалённые, потерявшие безумный запал, откатывались назад, подгоняемые точными, методичными выстрелами вальхалльцев, которые били их, как в тире.

Наступила временная, звенящая передышка. Стояла оглушённая тишина, нарушаемая лишь треском горящих тел и конструкций, натужным, хриплым дыханием защитников и стонами раненых, которых санитары уже тащили в укрытие.

Алексий опустил лазган, чувствуя, как дрожат его руки, и не от страха, а от чудовищного напряжения. Он обернулся, чтобы отдать приказ проверить потери, сменить расчёты, подать боеприпасы.

К нему подошёл капитан Волков. Он взглянул на тела убитых, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Не было ни жалости, ни гнева. Была лишь холодная констатация факта. Он повернулся к двум бойцам из ближайшего расчёта миномёта.

«Унесите это. Быстро. Их места займут другие. Немедленно».

Бойцы молча, без возражений, без тени эмоций на лицах, подхватили тело за плечи и ноги и потащили к выходу с позиции, к люку, ведущему вниз. А на место погибших уже садился другие солдаты, их лица были бесстрастны. Они молча взяли ленты со стаберов, один из них проверил затвор, другой прильнул к прицелу, сканируя подступы. Без слов. Без прощаний. Без эмоций. Как будто так и должно быть. Деталь сломалась — её заменили. Винтик вышла из строя — взяли новую.

Алексий смотрел на это, и внутри у него всё замирало, цепенело. Это не было жестокостью или безразличием. Это был холодный, безжалостный, математический расчёт. Война как высшая форма арифметики. Потерял бойца — немедленно заменил его другим. Нельзя позволить ослабнуть ни одной точке огня. Нельзя дать врагу ни секунды передышки. Нельзя тратить время на скорбь, пока идёт бой. Скорбь — это роскошь, которую они не могли себе позволить. Это была не жестокость. Это была необходимость, возведённая в абсолют.

Он посмотрел на Волкова. Тот уже снова смотрел вдаль, в свой пбу. Его спина была абсолютно прямая, его рука, держащая акуляры, не дрожала. Он знал, что только что десяток человек пол его командованием погибли. И он знал, что они сделают это снова. И снова. И ещё тысячу раз. Пока либо не кончатся враги, либо не кончатся его люди. И он принял это. Принял как данность.

И в этот момент Алексий Нуждин понял. Понял всё. Понял суть Вальхаллы. Понял суть этой войны, этого долга. Это не было геройством в романтическом смысле. Это было терпение. Терпение и принятие. Принятие жертвенности как единственно возможной аксиомы бытия. Они были не солдатами. Они были функцией. Функцией обороны. И функция должна выполняться безупречно, пока есть хоть одна возможность.

Он выпрямил спину, как учил его капитан. Перезарядил лазган, щёлкнув новым энергоблоком. Его лицо, отражённое в заиндевевшем стекле прицела, стало таким же каменным, непроницаемым, как у его бойцов, как у Волкова. Лёд сомкнулся вокруг его сердца, сделав его крепким и безжалостным.

Неподалёку, с воем, упала граната, присланная с новой волной обстрела. Осколок со свистом пролетел в сантиметре от его головы. Алексий даже не вздрогнул, не отпрыгнул. Он лишь медленно повернул голову, провёл рукой в рукавице по лицу, стряхнул лёд и осколки, и продолжил смотреть вдаль, в свой пбу.

Там, на подступах к ледникам, собиралась новая, ещё более многочисленная и организованная волна. Среди рваной толпы виднелись фигуры в полных доспехах, двигающиеся строем. Над ними реяло огромное, отвратительное багровое знамя, на котором был выведен символ Кхорна — знак ненависти и убийства. И перед ними шла огромная, могущественная фигура в багровых, залитых кровью и увенчанных черепами доспехах. Он был ещё далеко, но его ненависть, его ярость уже можно было почувствовать физически, как давление на барабанные перепонки, как металлический привкус во рту. Бешеный Пророк, сын безумного примарха, пожиратель миров. Он вёл свою паству на убой.

Капитан Волков опустил бинокль. Он посмотрел на Алексия, и в его прищуренных глазах читалось нечто похожее на усталое удовлетворение. Ученик понял урок.

«Готовьтесь, лейтенант», — сказал он тихо, но чётко. «Отдых окончен. Сейчас будет по-настоящему худо».

Лейтенант Алексий Нуждин кивнул. Его голос был спокоен, низок и твёрд, как вальхалльский лёд.

«Так точно, господин капитан. Будем стоять. Пока не кончатся патроны. Или они».

Лёд крепче адаманта. И они были льдом.

Глава 4 Штыкова

Лейтенант Алексий Нуждин прислонился спиной к холодной стали огневой точки, пытаясь перевести дыхание. Воздух на северном бастионе крепости был густым от запаха озона, гари и крови — характерный аромат войны. Его лазган все еще дымился, ствол раскалился до почти невозможной температуры после отражения первой атаки кхорнитов.

"Статистика, лейтенант," — раздался рядом глухой голос старшего сержанта Петрова. Ветеран стоял неподвижно, словно вмороженный в ледяной пол бастиона, его лицо — живая маска из шрамов и стоицизма. — "Семьдесят три процента первой волны уничтожены. Наши потери: двенадцать убитых, двадцать девять раненых. Боеготовность снижена на восемнадцать процентов."

Алексий кивнул, стараясь скрыть дрожь в руках. Он все еще помнил лица тех, кого унесли в лазарет — или в морг. "Время до следующей атаки?"

"Неизвестно. Кхорниты не следуют стандартной тактике." Петров указал обрубком пальца в сторону ледяной равнины за стенами. — "Но они вернутся. Для них это не война — это молитва."

По бастиону метались фигуры в серо-белых шинелях Вальхалльских ледяных воинов. Санитары с красными крестами на нарукавных повязках продолжали эвакуацию раненых в подвальные лазареты, где уже работали медики Прокофьева. Бойцы укрепляли позиции — таскали мешки с песком, устанавливали дополнительные тяжелые болтеры, проверяли системы энергопитания для орудийных батарей.

Алексий прошелся вдоль стены, ощущая под ногами хруст разбитого стекла и замерзшей крови. Его взгляд упал на молодого бойца, не старше его самого, который методично чистил свой лазган. Солдат поднял голову, и в его глазах Алексий увидел то же, что чувствовал сам — смесь страха и решимости.

"Имя, солдат?"

"Рядовой Дмитрий Чернов, господин лейтенант!" — боец вскочил по стойке смирно, почти роняя оружие.

"Расслабься, Дмитрий. Как твои первые впечатления от гостеприимства кхорнитов?"

Чернов нервно улыбнулся: "Ну, как минимум конкурсы у них интересные, да и визжат они весьма забавно."

Внезапно воздух снова задрожал — сначала тихо, как отдаленный гром, а затем нарастая, пока не превратился в оглушительный рёв. Снаряды начали падать на стены, выбивая куски камня и льда.

"В укрытие!" — закричал Алексий, но Петров оставался неподвижным, словно не замечая обстрела.

"Их артиллерия," — прокомментировал он спокойно. — "Бьют по тем же секторам. Ждут, пока мы дрогнем."

Но вальхалльцы не дрогнули. Бойцы занимали позиции, заряжали оружие, проверяли броню. Никто не бежал, не кричал — лишь изредка раздавались короткие команды сержантов.

"Лейтенант! Смотрите!" — крикнул кто-то из бойцов.

Алексий взглянул в пбу. Со стороны ледяных равнин двигалась новая волна еретиков — больше, плотнее, яростнее предыдущей. Впереди бежали берсерки с окровавленными топорами, за ними — толпы фанатиков с импровизированными знамёнами Кхорна. А в центре...

"Смертник," — прошептал Петров. — "Видите? Обвешан взрывчаткой. Хотят проделать дыру в стене."

Алексий увидел его — высокого, мутировавшего человека, чье тело было покрыто руническими татуировками и цепями. Он нёс на себе груз взрывчатки, достаточно мощный, чтобы разрушить часть укреплений.

"Огнемётчики! На переднюю линию!" — скомандовал Алексий.

Но было уже поздно. Смертник добежал до стены прежде, чем по нему успели открыть прицельный огонь. Раздался оглушительный взрыв — свет такой яркости, что на мгновение ослепил всех, кто смотрел в ту сторону. Когда зрение вернулось, Алексий увидел, что секция стены рухнула, образовав груду обломков и брешь шириной в несколько метров.

"Прорыв!" — закричал Петров.

Из бреши уже хлынули кхорниты — первые из них карабкались по обломкам, рыча и размахивая оружием. Их глаза наливались красным светом кхарнитского безумия, а тела были покрыты символами ненависти.

Именно тогда появился комиссар Варух. Он шёл по позициям, не пригибаясь, его чёрная форма контрастировала с белым льдом и серым камнем. Его лицо было искажено не яростью, но холодной решимостью.

"Войны! Задержать их!"

Он не отдавал приказов — он констатировал факт. И бойцы отреагировали мгновенно. Расчёт огнемётчиков — двое мужчин, чьи лица были скрыты за масками — бросился вперёд без единого слова. Они заняли позицию за грудой обломков, и струи пламени ударили по первой волне кхорнитов.

Еретики встретили огонь с животным ужасом — их ярость исчезла, уступив место страху перед чистым, очищающим пламенем. Огнемётчики работали методично, словно на учениях, но Алексий видел, что они в ловушке — отступать некуда, а врагов слишком много.

Один из них, старший боец, обернулся и крикнул что-то товарищу — но его слова пропади в грохоте боя. Затем он был сражён выстрелом — но даже падая, он продолжал жечь врагов, пока пламя не поглотило его самого. Второй боец продержался на несколько секунд дольше, прежде чем его накрыла волна берсерков.

Но их жертва не была напрасной — прорыв был остановлен на критические минуты, и вальхалльцы получили время перегруппироваться.

Комиссар Варух взобрался на парапет — прямо над брешью, под огнём врага. Его форма развевалась на ветру, и он стоял там, словно статуя из льда и адоманта.

"Братья!" — его голос гремел, заглушая хаос. — "Они думают, что могут сломить нас своей яростью? Наша стойкость вечна, как лёд! Они кровью своей захлебнутся, пока будут биться о наши стены!"

Он говорил о Вальхалле. О их доме. О мире, который пережил комету и орков. О предках, которые выжили под льдом, сражаясь за каждый кусок пищи.

"Каждый из нас — гвоздь в гробу еретика! И сегодня мы забьём его до конца!"

Его слова были не вдохновением — они были Клятвой. Напоминанием о том, кто они такие: не люди, но оружие. Орудие воли Императора.

Алексий почувствовал, как холодная ярость заполняет его. Он больше не боялся — он был полон ярости и готов к действию.

"В штыки!" — скомандовал он, поднимаясь. — "За мной!"

Петров был уже рядом, его лазган стрелял без перерыва. Бойцы его взвода поднялись — не с криками, но с молчаливой уверенностью. Они бросились в контратаку, оттесняя уцелевших кхорнитов обратно в брешь.

Рукопашная была короткой и жестокой. Алексий колол как автомат — его штык находил цели, его тело двигалось без мысли. Рядом с ним Петров был похож на скалу — непоколебимый, смертоносный.

Когда последний еретик умер, наступила тишина — прерываемая лишь стонами раненых и треском пожаров. Брешь была частично заблокирована — мешками с песком, телами врагов, обломками.

Потери были ужасны — более половины роты были убиты или ранены. Алексий, испачканный в крови и копоти, смотрел на обугленные трупы огнемётчиков. Они были обуглившиеся, их чёрная от ожогов плоть потрескалась, обнажив красное мясо, уже замёрзшее — вечный памятник их жертве.

Он больше не чувствовал ужаса — лишь ледяную решимость. Они не отступят. Ни шагу назад.

В подвале бастиона пахло кровью и дезинфицирующим раствором. Медик Прокофьев ходил между носилками, его руки были испачканы в крови до локтей. Он не говорил — лишь кивал или жестами отдавал короткие команды санитарам.

Раненые лежали на носилках — некоторые тихо, некоторые стонали. Один из них, молодой солдат с ампутированной ногой, смотрел в потолок стеклянными глазами.

Прокофьев остановился возле него, проверяя жгут и перевязки. "Жив ещё, солдат?"

Солдат медленно кивнул. "Да, дока."

"Хорошо." — Голос Прокофьев был спокойный, без эмоций. — "Император ещё хранит тебя."

Он шёл дальше, к следующему раненому. Его работа была ещё далека от завершения — как только одного уносили, приносили следующего.

В углу сидел комиссар Варух, его лицо было серым от потери крови — он был ранен во время штыковой атаки, но отказался покидать пост.

"Прокофьев," — сказал он, его голос был спокоен. — "Сколько ещё можем держаться?"

Медик поднял голову к потолку, прикидывая что-то в голове. "Пока есть патроны и люди, комиссар. Или пока все не умрут."

Варух кивнул. "Тогда мы будем держаться."

На стенах Алексий и Петров оценивали ущерб. Ночь пала, но не принесла покоя — вдали виднелись огни лагеря кхорнитов, и слышались выстрелы нарушавшие тишину.

"Они атакуют уже на рассвете," — сказал Петров. — "Нужно укреплять брешь."

Алексий кивнул. "Мы используем всё, что есть. Даже тела."

Петров посмотрел на него — впервые с подобием одобрения. "Вы учитесь, лейтенант."

Вдали, за равнинами, послышался страшный рёв — не артиллерия, но что-то большее. Жуткие, неестественные звуки варпового колдовства.

"Что это?" — спросил Алексий.

Лицо Петрова стало ещё суровее. "Их тяжелые машины. Возможно, что-то для инженерной подготовки наших позиций, разнесут стены и выдавят нас в катакомбы."

Алексий почувствовал холод в животе. "Мы выдержим?"

Петров посмотрел на него. "Мы должны. Ни шагу назад."

Они стояли молча, смотря как огни врага двигаются в темноте.

Комиссар Варух, чья речь была не просто словами — она была направлением их судьбы. Как вальхалльцы, они были детьми льда и крови. Их мир был жесток, их жизнь сурова. Но их воля была крепка.

И как их предки, которые использовали ледяные буры против орков, они будут стоять до конца.

За Вальхаллу. За Императора.

Спустя несколько часов, когда луна Вальгарда поднялась высоко в небе, Алексий обходил дозорные посты. Солдаты стояли на своих позициях, их фигуры силуэтами вырисовывались на фоне звездного неба. Никто не спал — все ожидали новой атаки.

В импровизированной столовой, развернутой в одном из уцелевших помещений бастиона, повар разливал густой питательный суп — безвкусную, но калорийную массу, предназначенную для поддержания сил бойцов. Алексий взял свою порцию и присоединился к Петрову, который методично поглощал пищу, словно заправляя машину.

"Лейтенант," — обратился к нему один из сержантов, — "боеприпасы для средств усиления на исходе, если из складов не доставят дополнительные, то мы будем только с лазганами"

Алексий кивнул. "Собирайте патроны у убитых. И готовьтесь к рукопашной."

Он закончил свой скудный ужин и поднялся на стену. Отсюда было видно, как в лагере кхорнитов зажигались костры — огромные, кроваво-красные пламени, вокруг которых танцевали искаженные фигуры еретиков. Доносились обрывки их варварских песнопений, смешанные с дикими криками.

"Они готовят что-то," — сказал Петров, появившийся рядом. — "Какую-то ритуальную дикость."

Алексий вздохнул. "Пусть готовят. Мы встретим их как всегда."

Ночная тишина была обманчивой. Временами слышались отдельные выстрелы — то ли кхорниты убивали пленных, то ли просто развлекались. Алексий старался не думать о том, что произошло с теми ранеными, которых не успели эвакуировать с передовой.

Он спустился в лазарет, чтобы проверить состояние комиссара. Варух сидел на ящике из-под боеприпасов, пока Прокофьев перевязывал его рану.

Прокофьев покачал головой. "Он потерял много крови. Ему нужен отдых."

"Отдых подождет," — возразил Варух. — "Пока хоть один солдат Императора сражается на этих стенах, я буду с ним."

Алексий видел, что комиссар едва держится на ногах, но спорить не стал. Они все были смертельно уставшими, но останавливаться было нельзя.

Когда он вернулся на позиции, то заметил группу бойцов, собравшихся вокруг одного из болтерных гнезд. Они что-то горячо обсуждали.

"В чем дело?" — спросил Алексий, подходя ближе.

Один из бойцов, сержант с повязкой на глазу, указал в сторону вражеского лагеря. "Смотрите, товарищ лейтенант. Они что-то строят."

Алексий взял пбу. В свете костров он разглядел, как кхорниты сооружали какую-то огромную конструкцию — нечто вроде осадной башни, но увенчанную знаком Кхорна и украшенную черепами и цепями.

"Осадное орудие," — заключил Петров. — "Они попытаются штурмовать стены напрямую."

"У нас есть противотанковые средства?" — спросил Алексий.

"Осталось два ракетных установки. И несколько магнитных мин."

Алексий кивнул. "Подготовьте их. И найдите добровольцев — если эта штука приблизится, нам нужно будет подорвать ее."

Он не сомневался, что добровольцы найдутся. Среди вальхалльцев не было недостатка в готовых к самопожертвованию.

Ночь тянулась медленно. Алексий делал обходы, проверял посты, разговаривал с бойцами и своим непосредственным начальником, капитаном Волковым. Некоторые из них были совсем молодыми, почти детьми. Другие — ветеранами многих кампаний. Но всех их объединяла одна черта — та самая ледяная стойкость, которая делала Вальхалльских воинов легендой.

Когда уже почти рассвело, и взвод наконец сумел привести свои укрепления в божеский вид, в небольшой отдельной комнате, которая служила заглублённым кп северного бастиона, Алексий склонился над трубкой полевого вокса, который позволял ему связаться с командиром роты, но только при почти идеальных погодных условиях, ведь даже слабая снежная буря мешала связи настолько, что невозможно было разобрать, что говорит человек по ту сторону эфира. Буря же, которая бушевала большую часть ночи, была далеко не слабой. Как только связист смог докричаться до кп роты, лейтенант вышел в эфир.

- Господин капитан, врагов слишком много, я не уверен что мы сможем выдержать ещё один накат еретиков.

- Нуждин, сейчас всем плохо, а на нашем участке относительно тихо и пристойно, но я тебя понимаю. Сейчас к тебе пойдет четвертый взвод, он тебя поддержит, но они будут идти до утра, да и это в лучшем случае. Крепись лейтенант, это твоя первая серьёзная заварушка, на местах соприкосновения с соседними взводами можешь рассчитывать на их поддержку, но помни, у них тоже жизнь не варенье с дольче ягодой. После того, как еретики начали настолько активные действия, мы используем все резервы, лишь бы удержать периметр, так что на отдых и смену не рассчитывайте.

Под утро, когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь туман, раздался тревожный крик: "Они идут!"

Алексий взбежал на стену. Из лагеря кхорнитов выдвигались новые силы — на этот раз впереди шли огромные, мутировавшие создания, несущие гигантские щиты из костей и металла. За ними двигалась осадная башня, скрипя и грохоча на ледяной поверхности.

"Готовьтесь!" — скомандовал Алексий. — "Огнемётчики на переднюю линию! Противотанковые расчёты занять позиции!"

Бойцы заняли свои места. На лицах не было страха — лишь холодная решимость. Они знали, что многие из них не переживут этот день, но это не имело значения. Важно было только одно — выполнить свой долг.

Первый залп прозвучал, когда враг был еще в сотне метров от стен. Противотанковые ракеты пронеслись над ледяной равниной, но большинство из них не достигли цели — щиты кхорнитов оказались прочнее, чем казалось.

Осадная башня продолжала приближаться. Уже были видны фигуры еретиков на ее платформах — они размахивали оружием и выкрикивали проклятия в адрес защитников.

"Добровольцы, вперед!" — крикнул Алексий.

Группа из пяти бойцов с магнитными минами бросилась из бреши в стене. Они бежали, пригнувшись, используя неровности местности как укрытие. Кхорниты открыли по ним шквальный огонь, и двое пали, не добежав и половины пути.

Остальные трое продолжали движение. Один за другим они достигали основания башни, прикрепляли мины и пытались отойти. Двоих убило взрывами, но последний, молодой боец с обожженным лицом, успел активировать все мины и побежал обратно.

Раздалась серия взрывов. Осадная башня накренилась, затем рухнула на лед, похоронив под обломками десятки кхорнитов.

Но победа была недолгой. Пока все внимание было приковано к башне, основные силы врага достигли стен. Снова закипела рукопашная схватка.

Алексий сражался как в тумане. Его штык входил в плоть врагов, его лазган стрелял почти без остановки. Рядом с ним Петров был подобен машине смерти — каждый его выстрел достигал цели, каждое движение было смертельным.

Но врагов было слишком много. Они лезли на стены, карабкались по обломкам, пробивались через бреши. Казалось, что их бесконечный поток никогда не иссякнет.

В самый критический момент, когда казалось, что оборона вот-вот рухнет, снова появился комиссар Варух. Он был бледен как смерть, но его глаза горели неистовым огнем.

"За Вальхаллу! За Императора!" — крикнул он, вступая в бой.

Его появление придало бойцам новые силы. С криком "За Императора!" они бросились в контратаку, отбрасывая кхорнитов от стен.

Бой длился еще несколько часов. Когда последний еретик был отброшен, солнце уже стояло высоко в небе. Стены бастиона были залиты кровью, воздух наполнен дымом и смертью.

Алексий прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Его форма была изорвана, броня помята, лицо покрыто кровью и сажей. Рядом стоял Петров, перевязывающий рану на руке.

"Потери?" — спросил Алексий.

"Тяжелые," — ответил Петров. — "Но мы удержались."

Алексий кивнул. Они удержались. И будут держаться дальше. Потому что отступать было некуда. Потому что за их спинами была Вальхалла. И потому что они дали клятву — ни шагу назад.

Он посмотрел на остатки своей роты. Из трехсот бойцов в строю осталось меньше сотни. Но в их глазах он видел ту же решимость, что и в начале боя.

Они были вальхалльцами. Ледяными воинами. И они не знали страха.

Глава 5 Подкрепление

Воздух завыл. Это был не просто звук — это был предсмертный стон самой планеты, низкий, пронзительный, заполняющий собой всё мироздание. За ним не последовало взрыва. Следовал грохот небесный, орудия еретиков имели ужасающий калибр. Небо над Бастионом разорвалось на куски.

Это была не пристрелка, не попытка подавить — это был акт тотального уничтожения. Мир сузился до огня, грома и содрогающейся земли. Казалось, что не снаряды падают с неба, а небо само обрушивается на них кусками раскаленного металла и адского пламени.

Алексий Нуждин, прижавшись к стене окопа, чувствовал, как его зубы стучат от каждого близкого разрыва. Земля срывалась с бруствера и осыпалась за воротник шинели, обжигая кожу ледяной сыростью. Он кричал что-то своим бойцам, но его собственный голос тонул в этом вселенском грохоте. Он видел, как молодой солдат, Власов, поднял голову над бруствером — и в следующее мгновение его не стало. Просто не стало. Красный туман и клочья шинели, прилипшие к исковерканной стене.

— Держаться! — хрипел Алексий, но его приказ пожирала оглушающая канонада.

Он увидел, как рядовой Карпов, пулеметчик, метнулся через траншею. Не к своему посту, а прочь, глаза его были полны безумия, рот открыт в беззвучном крике. Паника. Та самая, против которой их готовили, которую выжигали в них комиссары и старшины. Она была здесь, среди них, заразная и смертельная.

— Стой! — заорал Алексий, выбираясь из своего укрытия.

Он должен был остановить его. Нельзя было позволить страху расползтись. Он рванулся за беглецом, скользя по обледенелому дну траншеи. Карпов, споткнувшись о тело товарища, упал, забился в истерике, уткнувшись лицом в ледяную грязь.

— Встать! — Алексий наклонился к нему, пытаясь схватить за плечо. — Приказ! Встать, солдат!

В этот миг мир вспыхнул ослепительно-белым светом. Алексий не услышал взрыва. Он почувствовал его — чудовищный удар в спину, шквал раскаленного ветра, подхвативший его и швырнувший, как щепку. Его тело ударилось о что-то твердое, ребра затрещали, в ушах зазвенела абсолютная, оглушительная тишина. Он пролетел сквозь развороченный вход в блиндаж и рухнул во тьму. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание уплыло, — это кусок неба в дыре над головой, кроваво-красный от зарева пожаров и дыма.

Тишина была первым, что он ощутил. Глубокая, звенящая, давящая. Он лежал на спине, и на него сыпалась земля. Он попытался пошевелиться — тело отозвалось тупой, разлитой болью. Голова раскалывалась. Он открыл глаза.

Над ним, в развороченном потолке блиндажа, висело то самое кровавое небо. Но теперь оно было неподвижным, застывшим, как мазок на холсте безумного художника. Дыма не было. Не было и звуков боя. Только звенящая тишина.

И тогда он их увидел.

Они стояли вдоль стен разрушенного бункера. Молчаливые, недвижимые. Солдаты его взвода. Рядовой Власов, от которого минуту назад остались лишь клочья, стоял целый и невредимый. Но его лицо было бледным, восковым, а глаза смотрели пусто и пристально, прямо на Алексия. Рядом с ним стоял старый служака Сидоров, убитый на прошлой неделе при первом штурме. Сквозь его грудь зияла дыра от болта, но крови не было. Только чернота.

Они все смотрели на него. Все погибшие. Они не обвиняли. Они просто смотрели. Их молчание было страшнее любого вопля. Оно спрашивало: «Почему ты жив? Почему мы здесь, а ты там?»

Алексий попытался подняться, но тело не слушалось. Он был парализован этим безмолвным судом.

За спиной призраков что-то зашевелилось. Тени отделились от стен и приняли ужасающие формы. Это были уже не его солдаты. Это были они. Еретики. Но не живые, а какие-то сюрреалистичные, словно сошедшие с икон проклятых храмов, написанных кровью и безумием.

Один, с бычьим черепом вместо головы, методично, с тупым упоением, отрубал голову трупу бойца огромной секирой. Другой, его кожа была покрыта шевелящимися руническими татуировками, нанизывал отрубленные пальцы на кожаный шнурок, бормоча хриплые молитвы Кровавому Богу. Третий, тучный, окровавленный, с раздувшимся животом, сидел на обломке стены и… ел. Он отрывал куски от лежащего перед ним тела в шинели цвета вальхалльского льда и жадно запихивал их в рот, чавкая и рыча от удовольствия. Кровь текла по его подбородку, капала на снег, где застывала черными звездами.

Алексий хотел закричать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Чудовища не замечали его. Они были поглощены своим священным актом осквернения. Они не просто убивали — они уничтожали саму память, саму суть павших. Они превращали солдат Императора в мясо, в трофеи, в жертвоприношение.

К нему подошел один из призраков. Это был молодой связист Леонов, разорванный на части минометным взрывом три дня назад. Теперь он был цел. Он наклонился над Алексием. Его лицо было спокойным, почти умиротворенным.

— Держись, господин лейтенант, — прошептал он беззвучно. — Нам уже все равно. А вам… вам еще есть что терять.

За спиной Леонова возник другой образ — старший сержант Петров. Но не настоящий, а тоже призрачный. Его лицо было искажено не яростью, а холодным, безграничным презрением. Он смотрел не на Алексия, а на пирующих еретиков. Он поднял свою ладонь, и Алексий увидел, что она пронзена насквозь, но вместо крови из раны струился чистый, холодный свет.

— Видишь? — сказал призрак Петрова, и его голос был похож на скрежет льдин. — Они боятся. Боятся нашей памяти. Поэтому и стараются стереть. Но лед крепче, лейтенант. Лед не стирается. Он… преломляет свет.

Призрак сжал пронзенную ладонь в кулак, и свет вспыхнул так ярко, что ослепил Алексия. Кошмарные видения дрогнули, поплыли и начали таять.

Реальность вернулась куском ржавой стали, впившейся ему в бок. Он снова почувствовал боль — острую, жгучую, конкретную. И голос. Хриплый, прокуренный, знакомый до боли.

— …тащи его сюда! Живо! Прокофьев! Ко мне!

Алексий застонал. Его веки дрогнули, и он увидел склонившееся над ним лицо. Суровое, обветренное, с щетиной на щеках и глазами, в которых застыла вечная вальхалльская зима. Старший сержант Петров.

— Очнулся? — Петров не выражал ни радости, ни облегчения. Его тон был сугубо деловым. — Лежи смирно. Прокофьев, смотри ему в голову прилетело.

Рядом возникло другое лицо — длинное, аскетичное, с глазами, в которых читалась усталая профессиональная компетентность. Медик Прокофьев. Его пальцы, ловкие и цепкие, несмотря на перчатки, прощупали голову Алексия, потом принялись резать ножом его шинель и мундир в области плеча и бока.

— Осколок, — бесстрастно констатировал Прокофьев. — Сквозное в мякоти плеча. Ребра, кажется, целы, хороший ушиб. Контузия. — Он посветил Алексию в глаза фонариком. — Зрачки реагируют. Повезло, лейтенант. Сейчас обработаю.

Алексий попытался сфокусироваться. Он был в том же блиндаже, но его теперь занимали еще несколько человек. Двое бойцов стояли у входа, готовые к бою. Сам Петров, окровавленный, с перевязанной рукой, отдавал тихие, четкие приказы.

— Семерых не досчитались, — говорил он, глядя куда-то поверх головы Алексия. — Иванов исполнил долг. Суки, и Мишку, и Серого всех наших сержантов кроме меня убило. Так, бойцы, соберите все патроны, все гранаты. Проверьте болтеры — если заклинило, бросить, пусть Прокофьев раненых вглубь оттащит. Новую атаку ждать с минуты на минуту.

Его слова были просты и страшны. «Исполнил долг.». Не «погиб», не «убит». Исполнил долг. Фатализм этой фразы пронзил Алексия острее, чем осколок. Это было то самое, настоящее, вальхалльское. Он видел это в глазах Петрова — не ожидание смерти, но полное, ледяное принятие ее неизбежности. И готовность дорого продать свою жизнь.

Прокофьев, тем временем, лил на рану Алексия жгучую жидкость из фляги. Боль заставила Алексия выругаться.

— Терпи, лейтенант, — безразлично сказал медик, затягивая бинт. — Плохая рана, грязи там полно.

Алексий кивнул, с трудом сел, опираясь на спину. Голова кружилась, но сознание было ясным. Кошмары отступили, оставив после себя горький, металлический привкус. Он был жив. Он был командиром. И его очередь — стоять.

Он посмотрел на своих оставшихся бойцов. Их было тринадцать. Тринадцать из пятидесяти . Они были грязные, изможденные, с пустыми глазами. Но они проверяли оружие, подтягивали ремни, кивали на приказы Петрова. Они не сдавались. Они исполняли свой долг перед Императором.

Именно в этот момент с тыла, со стороны внутренних укреплений крепости, донесся новый звук. Не дикий вой кхорнитов, не свист снарядов. Это был низкий, нарастающий гул двигателей. Гул имперской техники.

На мгновение в блиндаже воцарилась ошеломленная тишина. Потом один из бойцов, Савельев, молоденький парень, робко улыбнулся.

— Это… это же наши? Подкрепление?

На лицах остальных появилась робкая, почти недоступная надежда. Даже у Петрова дрогнула бровь. Они продержались. Они выстояли. Им прислали помощь.

Алексий, превозмогая боль, поднялся на ноги и, пошатываясь, двинулся к выходу из блиндажа. Он должен был встретить их. Доложить о ситуации.

Он выбрался на разрушенный позиционный двор. С тыла, из-за поворота разрушенной стены, выползла «Химера». За ней вторая, третья… Пять бронетранспортеров с тактическими номерами 4-го взвода. На их броне сидели пехотинцы в таких же, как у них, шинелях.

— Свои! — крикнул кто-то сзади. — Ребята, выручайте!

Несколько бойцов его взвода, не выдержав, вылезли из окопов, махая руками. Алексий хотел их остановить — что-то было не так. Машины шли слишком быстро, слишком прямо. Стволы их автопушек и тяжелых болтеров не были развернуты в сторону предполагаемого противника. Они смотрели прямо на них.

Ледяная дрожь пробежала по спине Алексия.

— Стой! Ложись! — закричал он, но его голос, ослабленный раной, потерялся в грохоте моторов.

Башня головной «Химеры» резко развернулась. Ствол автопушки нашел свою цель — группу его солдат, стоявших на открытом месте.

Мир снова вспыхнул огнем. Но на этот раз огнем предательства.

Залп был ужасающим. Тяжелые болты и снаряды буквально разорвали в клочья троих его бойцов, не успевших даже понять, что происходит. Остальные в панике бросились назад, в окопы, но огонь уже бил по их позициям. «Химеры» встали и методично, с чудовищной точностью, начали перепахивать их и без того разрушенные укрепления.

— Что они делают?! — закричал Савельев, его лицо было белым от ужаса. — Свои же! Свои!

Алексий стоял, парализованный. Это не укладывалось в голове. Он видел тактические номера. Это был их 4-й взвод. Их люди. Они стреляли по своим. Его мозг отказывался верить.

И тогда случилось то, что вернуло его к реальности.

На бруствер, прямо под ливнем огня, вскочила высокая, худая фигура в черной комиссарской шинели и фуражке с золотым знаком Империума. Комиссар Варух. Его лицо было не искажено яростью — оно было ледяной маской абсолютной, безоговорочной власти.

Он не кричал. Он не прятался. Он встал во весь рост, выхватил из кобуры лазу пистолет и выстрелил в воздух. Звук выстрела был жалким щелчком на фоне автопушек и болтеров, но жест был настолько властным, что на мгновение все замерли.

Затем Варух поднес к губам портативный усилитель голоса. И его голос, низкий, стальной, пронизывающий, прорвался сквозь грохот, ударив по ушам с силой очередного взрыва.

— Лейтенант Четвёртого взвода! Немедленно прекратить огонь! Вы бьёте по своим! Я вижу ваши тактические номера! Я — комиссар Варух! Прекратить огонь, или я лично приду к вам и отправлю вашу душу Императору для суда за трусость и предательство!

Его слова повисли в воздухе. Казалось, сама война затаила дыхание. Огонь с тыла прекратился так же внезапно, как и начался. Наступила звенящая, неловкая пауза, нарушаемая лишь далекими взрывами и треском пожаров.

Люк на башне головной «Химеры» откинулся. Из него выбрался молодой лейтенант, бледный как полотно. Его глаза были округлены от ужаса, руки дрожали. Он выглядел совершенно потерянным.

— Господин комиссар… — его голос срывался. — Мы… мы получили приказ… поддержать оборону Северного Бастиона… Нам доложили, что позиции пали… что здесь одни еретики…

Он замолчал, его взгляд скользнул по телам расстрелянных им же солдат, по изуродованным окопам, по лицам выживших, смотрящих на него с немым укором и ненавистью. Он понял. Понял всю чудовищность своей ошибки.

Комиссар Варух спрыгнул с бруствера и медленно, неспешной, хищной походкой пошел к «Химере». Его черная шинель развевалась за ним, как крылья ворона. Он не сводил с лейтенанта ледяного взгляда.

— Ваш приказ, лейтенант, — прошипел Варух, подходя так близко, что тот отпрянул, — был держать оборону. Не стрелять по первым же силуэтам, которые вам показались подозрительными. Вы проявили некомпетентность, граничащую с изменой. Из-за вашей трусости и глупости погибли солдаты Императора.

Он обвел взглядом прибывшие машины, солдат на броне, которые смотрели в землю, не в силах выдержать его взгляд.

— Вы — подкрепление, — голос Варуха снова стал громким и металлическим. — Теперь вы здесь. И вы будете подчиняться лейтенанту Нуждину, — он кивнул в сторону Алексия, — потому что доказали свою полную непригодность к самостоятельному командованию.

Лейтенант Четвертого взвода пытался что-то сказать, оправдаться, но из его горла вырывались лишь бессвязные звуки.

Варух подошел к нему вплотную.

— Вы займете эти окопы, — сказал комиссар тихо, но так, что слышно было каждое слово. — Вы будете держать их до последнего патрона, до последнего вздоха. Вы искупите свою вину кровью. И если я увижу, что вы или кто-то из ваших людей отступил хотя бы на шаг… — Комиссар положил руку на рукоять своего цепного меча. — …я лично, своими руками, отправлю вас на суд Императора. Понятно?

Лейтенант молча кивнул, его лицо было мокрым от слез или пота.

Варух развернулся и пошел обратно к позициям Алексия. Его взгляд встретился с взглядом Нуждина. В глазах комиссара Алексий увидел не гнев, а нечто худшее — ледяное разочарование и презрение ко всей этой ситуации. Ко всей этой бессмысленной бойне, усугубленной человеческой глупостью.

Подкрепление прибыло. Но оно принесло с собой не облегчение, а горечь, стыд и новые гробы. Алексий посмотрел на растерянных, испуганных солдат 4-го взвода, начинающих занимать позиции рядом с его оставшимися ветеранами. Он посмотрел на трупы своих ребят, расстрелянных своими же.

Он почувствовал, как что-то в нем окончательно затвердевает, превращается в лед. Лед, который не чувствовал боли, не знал страха, не верил в спасение. Только долг. Только месть.

— Петров, — хрипло сказал он, поворачиваясь к старшему сержанту. — Распределите их по участкам.

Петров молча кивнул. Его глаза говорили все: они понимали друг друга. Теперь их было больше. Но враг был не только там, впереди. Он был здесь, внутри — в виде ошибки, страха, безумия этой войны. И с этим врагом тоже предстояло сражаться.

Глава 6 Что есть долг?

Тишина, наступившая после приказа комиссара, была густой и тяжёлой, как спрессованный снег перед лавиной. Её нарушали лишь треск пожаров, далекие взрывы и сдавленные стоны раненых. Воздух пах гарью, кровью и смрадом предательства.

Алексий, всё ещё опираясь на груду обломков, наблюдал, как солдаты ненавистного Четвёртого взвода, подчиняясь ледяной воле Варуха, начинали с неловкой поспешностью занимать позиции. Они двигались как марионетки, избегая взглядов ветеранов. Стыд и страх витал над ними осязаемой пеленой.

— Петров, — голос Алексия прозвучал хрипло, но твёрдо. Боль от раны стала тупой, давящей, но ясность мысли вернулась. — Расставь «Химеры». Две — на фланги, для фланкирующего огня. Оставшиеся три — в центр, за главный бруствер. Пусть бьют прямой наводкой. Все боеприпасы, все гранаты, всё — распределить.

Старший сержант кивнул, его лицо не выразило ни одобрения, ни удивления. Он уже отдавал те же приказы своим оставшимся в живых.

— Савельев, Ткачёв — к левой «Химере», указывайте им сектор обстрела. Они будут в жопе ковырятся, и понятно дело врага проебут, а вы смотрите в оба! Остальные — ко мне, окопы приводить в порядок. Живым тут сидеть, мёртвым — лежать.

Закипела работа. Стук прикладов, вбивающих в землю новые колья, лязг металла, приглушённые команды. Бойцы Четвёртого взвода, под надзором мрачного Петрова, выкатывали «Химеры» на указанные позиции. Массивные машины, теперь служившие спасению тех, кого они едва не уничтожили, глухо урчали моторами, занимая свои места. Стволы автопушек и тяжёлых болтеров медленно поворачивались, нацеливаясь в сторону врага, с этой стороны на них вот-вот должна была хлынуть новая волна ярости.

Комиссар Варух стоял в стороне, его чёрный силуэт вырисовывался на фоне зарева. Он наблюдал. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, скользил по солдатам, заставляя их работать быстрее, собраннее. Он был живым воплощением кары, и его молчаливое присутствие было действеннее криков.

Молодой лейтенант Четвёртого взвода, бледный и трясущийся, метался у своей «Химеры», пытаясь командовать, но его голос терялся в общем гуле. Его солдаты смотрели на него с немым вопросом, и в их глазах читался уже не страх перед комиссаром, а презрение к своему командиру.

Алексий, превозмогая боль, подошёл к нему.

— Как фамилия, лейтенант? — спросил он ровным, лишённым эмоций голосом.

Тот вздрогнул, вытянулся.

— Лейтенант Семёнов, господин лейтенант!

— Ваши люди будут прикрывать левый фланг, Семёнов. Ваша «Химера» — главная ударная сила там. Автопушка бьёт по скоплениям, тяжёлый болтер — по знаковым целям. Понятно?

— Так точно! — в голосе Семёнова слышалась истеричная готовность загладить вину любой ценой.

— Цена ошибки теперь будет выше, — холодно заметил Алексий и, не дожидаясь ответа, пошёл проверять позиции.

Он чувствовал, как с каждым шагом внутри него нарастает та самая ледяная ярость. Боль, страх, ужас — всё это замораживалось, превращаясь в холодную, безразличную решимость. Он видел лица своих мёртвых бойцов. Он видел пустые глаза Власова. Они ждали. Они смотрели на него. И он не мог их подвести.

Воздух снова завыл. Но на этот раз это был не оглушительный рёв тяжёлых орудий, а знакомый, леденящий душу звук — рёв сотни глоток, извергающих имя своего бога.

— Кхорн! Черепа для Трона Черепов КХОРН!, Кровь Богу Крови!

Из дымной пелены на противоположной стороне поля, из траншей, которые ещё недавно были имперскими, хлынула лавина тел. Берсерки. Они не бежали — они неслись, спотыкаясь о трупы, размахивая окровавленными топорами и мечами. Их доспехи были покрыты паутиной рун, их глаза пылали красным светом нечеловеческой ярости.

— К БОЮ! — прогремел голос Варуха, и в нём не было ничего, кроме стальной уверенности.

Мир снова сузился до прицельной мушки, спускового крючка и волны безумия, накатывающей на них.

— Огонь! — скомандовал Алексий, и его голос, к его удивлению, прозвучал громко и чётко.

«Химеры» ответили дружным залпом. Автопушки выплеснули в наступающую толпу снаряды. Первые ряды еретиков взорвались, разлетаясь на куски, но следующие шли по их телам, не замедляясь. Тяжёлые болтеры принялись косить их очередь за очередью. Берсерки падали, сражённые крупнокалиберными болтами, но их было слишком много. Их ярость была сильнее страха смерти.

— Гранатомётчики! По центру! — крикнул Петров, его перевязанная рука сжимала станину болтера.

Алексий, прильнув к прицелу своего лазгана, стрелял короткими, точными очередями. Он не думал. Он действовал. Выбрать цель. Выстрел. Следующая цель. Выстрел. Его плечо горело огнём, но боль была где-то далеко, за слоем льда, который сковывал его изнутри.

Еретики достигли первых заграждений из колючей проволоки. Они не останавливались, резали её своими топорами, рвали руками, гибли на ней, проклиная всё на свете, и по их трупам перебирались следующие.

— Огнемёты! Жги их! — прохрипел Алексий.

С флангов ударили струи очищающего пламени. Воздух наполнился вонью горелого мяса и воплями агонии. Но даже охваченные пламенем, некоторые берсерки делали несколько шагов вперёд, пытаясь броситься в окопы.

Левый фланг, где стояла «Химера» Семёнова, принял на себя основной удар. Автопушка била без остановки, ствол раскалился докрасна. Вдруг её огонь прекратился.

— Заело! — донёсся отчаянный крик наводчика.

В этот миг группа еретиков, воспользовавшись затишьем, ринулась вперёд. Они были уже в двадцати метрах от окопов. Солдаты Семёнова запаниковали, начали отступать к своей «Химере».

И тогда случилось то, чего никто не ожидал.

Лейтенант Семёнов, который ещё минуту назад дрожал от страха, вдруг выпрямился во весь рост. Его лицо исказила не ярость, а какое-то странное, просветлённое отчаяние. Он видел бегущих к нему своих солдат и надвигающихся на них берсерков.

— Вперёд! В атаку! За Императора! — закричал он своим, выхватывая штык-нож и вставляя его в рукоять болтера.

Но его люди, охваченные паникой, не слышали его. Они бежали.

Семёнов оглянулся. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Алексия. И в его глазах Алексий увидел не страх, а решимость. Решимость искупить вину. Единственным возможным способом.

— Я исправлю! — крикнул он, и это прозвучало как клятва. — Простите!

Он развернулся и побежал. Но не назад. Он побежал навстречу лавине берсерков. Один. С болтером в руках.

— Семёнов! Стой! — заорал Алексий, но было поздно.

Лейтенант сделал несколько выстрелов на ходу, уложив ближайшего еретика, и сам врезался в толпу. Его сразу же окружили. Он отбивался прикладом, штыком, кричал что-то, что тонуло в рёве врагов.

Алексий видел, как один из берсерков, огромный детина с двойным топором, занёс его над головой Семёнова.

И в этот миг Семёнов сделал последнее, что он мог. Он выдернул чеку из гранаты на своём поясе.

Яркая вспышка осветила окопы. Взрыв разбросал группу еретиков, на мгновение образовав брешь в их строю.

Этот момент оказался решающим. Солдаты Семёнова, увидев смерть своего командира, застыли в ошеломлении, а затем их охватила не паника, но холодная, всепоглощающая ярость стыда и мести. Они развернулись и бросились назад к своим позициям, открывая шквальный огонь по ошеломлённым взрывом еретикам.

— Вперёд! За лейтенанта! — закричал кто-то из них, и этот клич подхватили остальные.

На левом фланге закипела яростная рукопашная. Но теперь имперцы дрались с отчаянием обречённых, которых их командир ценой своей жизни вытащил из пучины позора.

Алексий, стиснув зубы, вёл огонь, прикрывая их. Он видел, как падают солдаты с обеих сторон. Он видел, как Прокофьев, с пистолетом в одной руке, тащил раненого в укрытие под шквальным огнём.

Вдруг он увидел движение сбоку. Группа берсерков, пользуясь суматохой, прорвалась по крайней правой оконечности и теперь заходила им в тыл, прямо на позицию, где стоял комиссар Варух.

Варух, стреляя из пистолета с одной руки и размахивая цепным мечом с другой, отступал, прикрывая группу раненых, которых пытались эвакуировать.

— Правый фланг! К комиссару! — закричал Алексий, но его голос потерялся в грохоте.

Он рванулся вперёд, но острая боль в плече приковала его к месту. Он увидел, как один из еретиков, с окровавленной секирой, занёс её над головой Варуха.

Выстрел.

Еретик рухнул с дымящейся дырой в виске.

Выстрел. Второй. Третий.

Ещё двое упали.

Алексий обернулся.

На бруствере, с дымящимся снайперским длинностволом в руках, стоял старший сержант Петров. Его перевязанная рука была примотана к прикладу ремнём для устойчивости. Его лицо было спокойно. Он стрелял медленно, методично, без суеты. Каждый его выстрел находил цель.

Под прикрытием его огня бойцы кинулись в контратаку и отбросили прорвавшихся еретиков.

Атака захлебнулась. Берсерки, не выдержав шквального огня с флангов и понеся огромные потери, начали откатываться назад, устилая поле своими телами.

Тишина, наступившая после боя, была оглушительной. Её нарушали лишь крики раненых, треск горящей «Химеры» на левом фланге и тяжёлое дыхание выживших.

Алексий, опустошённый, опустился на ящик из-под патронов. Его руки дрожали. Перед глазами стояло лицо лейтенанта Семёнова в последний миг его жизни. «Я исправлю».

Комиссар Варух, вытирая окровавленный клинок цепного меча, подошёл к нему.

— Он искупил вину, — сказал комиссар без всяких эмоций. — Он умер как воин Императора. Один из немногих достойных поступков этого взвода.

Алексий молча кивнул. Он смотрел на поле, усеянное трупами. Трупами еретиков. Трупами своих. Трупами тех, кого он не смог уберечь.

Петров спрыгнул с бруствера и подошёл к ним.

— Отбили. Ненадолго. Потери… тяжёлые. — Он посмотрел на Алексия. — Что прикажете, лейтенант?

Алексий поднял голову. Он посмотрел на своих оставшихся бойцов — грязных, израненных, но непокорённых. Он посмотрел на Варуха. На Петрова. Он почувствовал холод внутри, который больше не был просто помехой. Он был силой. Он был решимостью.

— Надо отходить, мы больше ничего тут не высидим, нужно отходить ближе к цитадели, соседние взвода тоже понесли тяжелые потери, я связывался с Волковым, он согласен с моими выводами, нужно отходить.

Он поднялся и пошёл вдоль окопов, к группе выживших бойцов Четвёртого взвода. Они смотрели на него с новым чувством — в нём уже не было страха. Был вопрос.

Алексий остановился перед ними.

— Ваш командир пал смертью храбрых. Он спас вашу честь. Не запятнайте её снова.

Приказ прозвучал не как поражение, а как холодная констатация факта. Слова Алексия повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые, как приговор. «Надо отходить». Никто не спорил. Не было ни вздохов облегчения, ни стонов отчаяния. Был лишь молчаливый кивок Петрова и ледяной взгляд комиссара Варуха, который видел в этом лишь переход к следующему этапу битвы.

Закипела новая, отчаянная работа — работа отступления, которая для вальхалльца куда горше, чем атака.

— По машинам! — прохрипел Петров, его голос был похож на скрежет камня по льду. — Раненых — в первую очередь! Остальные — прикрывать! Забирать только оружие и патроны! Всё остальное — бросить!

«Всё остальное» — это звучало как плевок на могилы товарищей. «Всё остальное» — это были тела. Тела парней из их взвода, которых они оставляли на растерзание еретикам. Но приказ был приказом. Логика войны — неоспорима.

Алексий, стиснув зубы, наблюдал, как бойцы, не глядя друг на друга, подхватывали на плечи раненых и бежали к ждущим «Химерам». Никто не смотрел на поле, усеянное знакомыми шинелями. Смотреть было нельзя. Смотреть — значило сломаться.

Он сам подошёл к телу молодого Савельева, того самого, что улыбался при виде подкрепления. Парень лежал на спине, уставившись в кровавое небо Вальгарда. Алексий наклонился, чтобы поднять его, но чья-то сильная рука грубо отдернула его за воротник.

— Нельзя, лейтенант, — старшина Петров смотрел куда-то ему за спину, его лицо было каменным. — Не успеем. Уже идут.

На горизонте, за дымом, снова зашевелились тени. Новая волна. У них были считанные минуты.

— Но мы не можем… — начал Алексий, и в его голосе впервые зазвучала не командирская сталь, а человеческая боль.

— Можем, — отрезал Петров. — И должны. Он свой долг исполнил. Мы свой — ещё нет.

Это был не цинизм. Это был единственный способ сохранить рассудок. Фанатичный фатализм, превращавший невыносимое в необходимость.

Алексий отступил. Он видел, как последнего раненого втащили в люк «Химеры». Он видел, как Прокофьев, весь в чужой крови, прыгнул за ним, хлопнув по броне ладонью — сигнал «пошёл».

— Лейтенант! — крикнул Варух, уже стоявший у головной машины. Его цепной меч был убран, в руке он сжимал свой болтпистолет.

Алексий бросил последний взгляд на окопы, на трупы, на место, которое они так упорно обороняли и которое теперь навсегда оставалось в лапах врага. Он не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Он кивнул и рванул к «Химере», вскарабкался в люк. Петров втащил его за собой.

— Всем пристегнуться! Водила, газуй! — рявкнул лейтенант, и бронетранспортёр дёрнулся с места, набирая скорость.

Они мчались по развороченным улицам внешнего пояса крепости. «Химеры» прыгали на кочках, продирались сквозь завалы, оставляя позади дым и руины. Из открытого люка было видно, как горит их прежний сектор обороны. Туда уже вливались новые толпы еретиков, и над всем этим висел победный рёв, посвящённый Кхорну.

Внутри машины царила гробовая тишина. Никто не говорил. Раненые стонали, стиснув зубы. Здоровые сидели, уставившись в пол, куда угодно, лишь бы не встречаться взглядами. Они отступали. Они оставили своих. Это был позор, который не смыть даже кровью. Лицо лейтенанта Семёнова, его последний крик — «Я исправлю!» — витал в воздухе, как укор каждому выжившему.

Алексий чувствовал их взгляды на себе. На нём теперь лежала ответственность за это отступление. Он отдал приказ. Он был командиром. И он должен был вести их дальше.

Цитадель росла впереди, монолитная, испещрённая шрамами обстрелов, но всё ещё несокрушимая. Мощные ворота, увитые балками, медленно раздвинулись, пропуская маленький караван из трёх уцелевших «Химер». Как только последняя машина вкатилась внутрь, ворота с грохотом захлопнулись, отсекая внешний ад.

Тишина цитадели была иной — глухой, давящей, наполненной гулом генераторов, отдалёнными командами и тяжёлым воздухом, пахнущим озоном, маслом и страхом.

Машины остановились на плацу перед главным командным блоком. Бойцы стали выгружаться, медленные, заторможенные, словно лунатики. Их встречали другие защитники цитадели — такие же измождённые, с пустыми глазами. Никто не улыбался. Никто не хлопал по плечу. Процессия победителей это не напоминала. Это было больше похоже на приём новой партии обречённых.

— Нуждин! — окликнул его голос Варуха. Комиссар указывал на массивную дверь командного блока. — С докладом к капитану. Я зайду позже. Мне нужно к старшему комиссару гарнизона.

Алексий кивнул и, бросив Петрову распоряжение разместить людей и организовать помощь раненым, направился к двери. Его сапоги гулко стучали по металлическому полу узкого коридора. Стены были голые, лишь кое-где висели портреты Императора и пропагандистские плакаты, призывающие стоять насмерть. Ирония была горькой.

Дежурный солдат у тяжёлой двери с символом роты молча пропустил его. Кабинет капитана Волкова оказался небольшим, душным помещением, заставленным картами и заваленным бумагами. Воздух густо пах лизолом, дешёвыми травами и болью.

Капитан Волков сидел за столом. Вернее, он был пристёгнут к своему массивному креслу. Его ног не было. Шинель была аккуратно заштопана ниже пояса. На его лице — морщины, шрамы и глаза, в которых жила такая усталость, что её, казалось, можно было взвесить на весах. Перед ним стоял простой деревянный костыль.

— Лейтенант Нуждин, — произнёс Волков. Его голос был негромким, хриплым, но в нём чувствовалась стальная пружина воли. — Докладывайте.

Алексий, вытянувшись по стойке «смирно», скрипучим от усталости голосом начал доклад. Он говорил чётко, без эмоций: о занятии обороны, о первой атаке, о «дружественном огне», о контратаке, о потерях, о последнем бое и о принятом решении отступить. Он не оправдывался и не просил снисхождения.

Волков слушал, не перебивая. Его пальцы медленно барабанили по столу.

— Семёнов… — пробормотал он, когда Алексий закончил. — Жаль пацана. Горяч был. Глуп. Но честь нашёл. — Он посмотрел на Алексия. — Вы правильно сделали, что отошли. Удерживать тот сектор смысла не было. Здесь, в цитадели, каждый штык на счету. Ваши люди?

— Двадцать человек способны держать оружие, господин капитан, это остатки моего и четвёртого взвода. Четверо тяжелораненых.

— Вливайтесь в оборону. Вам сектор «Дельта» на восточной стене. Там тяжёло. Артиллерия еретиков бьёт по ним не переставая. Командир участка убит два часа назад.

— Так точно.

— К старшине Иванову за снаряжением. Он вас ждёт. — Волков сделал паузу и вдруг спросил: — Тяжело было оставлять своих?

Вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Прямота капитана была ошеломляющей.

Алексий замолчал на секунду, подбирая слова.

— Невыносимо, господин капитан.

— Это правильно, — кивнул Волков. — Если станет легко — значит, ты уже мёртв внутри. А мёртвые Императору не нужны. Идите, лейтенант. Умрёте позже. Сейчас — служить.

Алексий отдал честь, развернулся и вышел. Фраза «Умрёте позже» звучала не как угроза, а как единственная доступная здесь форма одобрения.

Склад старшины находился в глубоком подвале, куда вела узкая, крутая лестница. Воздух там пах пылью, оружейной смазкой и старой кожей.

Старшина Иванов и правда будто не изменился со дня их первой встречи. Та же каменная маска лица, те же всевидящие глаза, оценивающие каждого с ног до головы. Он стоял за грубым деревянным прилавком, заваленным ящиками с патронами, гранатами и запчастями.

— Нуждин, — бросил Иванюк, сверяясь с каким-то грязным планшетом. — Слышал, тебя потрепало. Потери?

— Большие, товарищ старшина.

— Здесь у всех потери большие, — безразлично ответил Иванюк. — Что надо?

— Два болтера. Шесть касок. Боезапас. Гранаты. Всё, что дадите.

Старшина молча кивнул и начал, не торопясь, собирать заказ. Его движения были выверенными, экономичными. Он не суетился. Казалось, даже если бы цитадель рушилась у него над головой, он бы продолжал выдавать имущество с одинаковой неторопливой точностью.

— Держи, — он протянул Алексию первый ящик. — С болтерами туго. Дай бог, чтобы хватило. Не стреляйте зря. Цените каждый патрон. Он теперь дороже вашей жизни.

В этой фразе была вся суть Вальхаллы. Человек — расходный материал. Патрон, оружие, укрепление — это ценности, которые нужно беречь.

— Понял, старшина.

— И вот, — Иванов протянул ему новую, чистую шинель. — Со своей похоже пора прощаться. Негоже офицеру в лохмотьях.

Алексий взял шинель. Она была грубой, холодной, но целой. Символ того, что система работает. Что Империум, даже в аду, обеспечивает своих солдат тем, что им положено.

Снаружи его ждали Петров и двадцать семь оставшихся в строю бойцов. Они уже получили своё снаряжение и теперь молча, автоматически проверяли его. На них были надеты новые каски, но под ними — те же самые усталые, постаревшие лица.

— Готовы, лейтенант, — доложил Петров. В его глазах не было вопроса «куда?» или «зачем?». Был лишь готовый к исполнению приказ.

— Сектор «Дельта». Идём.

Они двинулись по узким, заполненным оборванными проводами и шлангами коридорам цитадели. Стены вибрировали от постоянных ударов по внешним стенам. С потолка сыпалась пыль. Время от времени рядом раздавался взрыв, и здание содрогалась — это еретики вели методичный обстрел.

Сектор «Дельта» оказался участком высокой стены, изрешечённым прямыми попаданиями. Здесь пахло гарью, озоном и смертью. Несколько тел под брезентом лежали в стороне. Оставшиеся в живых защитники — человек десять — смотрели на прибывшее подкрепление с пустыми, ничего не выражающими глазами. Они были на грани истощения.

— Лейтенант Нуждин. Прибыл на смену, — представился Алексий старшему по званию, сержанту с перемотанной головой.

Тот молча кивнул и махнул рукой в сторону позиций.

— Вон ваши окопы. Там простреливается, но укрытие есть. Их артиллерия бьёт каждые двадцать минут. Пехоту ждите к ночи.

Больше ему нечего было сказать. Он был рад, что его сменяют. Рад, что кто-то другой теперь будет принимать решения.

Алексий с его людьми заняли указанные позиции. Они были хуже прежних. Хуже укреплены, хуже прикрыты. Вид отсюда открывался жуткий: море руин, усеянное трупами и горящей техникой, и на фоне всего этого — бесконечные орды врага, копошащиеся у подножия цитадели, как муравьи.

Петров молча начал расставлять посты, указывать сектора обстрела, организовывать систему огня. Бойцы, не говоря ни слова, заняли свои места. Они вставляли магазины в лазганы, расчехляли гранаты, укладывали батареи для лазганов под руку.

Алексий прислонился к холодной стали бруствера и посмотрел на своих людей. На Петрова, который уже стал частью этой стены. На бойцов Четвёртого взвода, в глазах которых теперь горел не стыд, а жажда мести за своего лейтенанта. На своих ветеранов, смотревших в даль с ледяным спокойствием обречённых.

Он надел новую шинель. Ткань была жёсткой и колючей. Он взял свой лазган. Он был знакомым, почти родным весом в руках.

Они снова были на рубеже. Другом. Более страшном. Более безнадёжном.

Где-то внизу, в руинах, которые они оставили, лежали их товарищи. Их не похоронили. Их не почтили. Их оставили.

Алексий почувствовал, как лёд внутри него сковывает не только страх, но и всё остальное. Боль. Сомнения. Жалость. Оставалась только воля. Воля стоять. Потому что отступать больше было некуда. Потому что за спиной была только цитадель. И потому что это был их долг.

Он посмотрел на заходящее кровавое солнце Вальгарда, на тени, сгущающиеся в руинах, откуда скоро должна была хлынуть новая волна атаки.

— Держаться, — тихо сказал он, и его слова унесло ветром. Но он знал, что его люди и так это поняли. Они были вальхалльцами.

Глава 7 Последнее отступление

Тишина на секторе «Дельта» была обманчивой и тяжёлой, словно спрессованный снег перед сходом лавины. Она состояла не из отсутствия звука, а из приглушённых, искажённых расстоянием шумов: далёкого гуда пожаров где-то на западе, навязчивого скрежета остывающего металла, треска лазганов на соседних участках и приглушённых стонов, доносившихся из импровизированного лазарета, устроенного за грудой мешков с песком.

Алексий Нуждин, прислонившись спиной к ледяному краю амбразуры, смотрел на это поле, усеянное смертью. Его плечо ныло тупой, привычной болью, но это была уже не острая, режущая агония, а часть его самого, как шрам на душе. Тот самый внутренний лёд, что сковал когда-то страх и сомнения, теперь мешал и жить. Он стал функцией, автоматом, выдающим приказы и вычисляющим углы обстрела. Он почти не позволял себе думать о тех, кого оставили в окопах. Почти.

Его люди — два с половиной десятка выживших из двух взводов — сидели и стояли на позициях. Они были похожи на изваяния, высеченные из усталости и воли. Старший сержант Петров, его неизменная скала, с каменным лицом чистил затвор своего болтера, каждое движение выверенное и экономичное. Рядом, прислонившись к стене, дремал молодой боец Саенко, его лицо, покрытое пылью и копотью, казалось детским в недолгом покое. Братья-близнецы Гордеевы, Игнат и Леонид, неразлучные и молчаливые, проверяли друг у друга снаряжение, их движения были зеркальны. У стабера замер в готовности могучий богатырь Борис «Молот» Кузнецов, его шинель была прожжена в нескольких местах, а на щеке алел свежий шрам. Медик Прокофьев, худой и вечно сосредоточенный, с руками по локоть в чужой крови, перевязывал голову бойцу по имени Степан, тот молча терпел, стиснув зубы.

Тишину разорвал хриплый, прерывающийся голос из вокса Алексия, настроенного на общий командный канал.

*«…взорвали северный вход! КРИТИЧЕСКИЙ ПРОРЫВ! Они везде! Командный… АААААРГХ!… За Импера…»* — отчаянный крик оператора связи был заглушён треском ближнего боя, воплями агонии и яростными, гортанными рёвами, которые не могли принадлежать человеку.

Алексий замер, стиснув вокс так, что костяшки пальцев побелели. По спине пробежал ледяной холод, не имеющий ничего общего с вальхалльской стужей.

Затем, сквозь шум резни, пробился другой, знакомый до боли голос. Хриплый, сдавленный, но исполненный невероятной воли. Капитан Волков.

*«НУЖДИН… СЛЫШИШЬ?.. КОМАНДОВАНИЕ… РОТОЙ… ПРИКАЗЫВАЮ… ЦИТАДЕЛЬ… ДЕРЖ…»*

Голос оборвался. Раздался оглушительный, приглушённый корпусом КП взрыв. Потом — короткий, металлический скрежет — и наступила мёртвая, абсолютная тишина в эфире. Связь умерла.

Алексий медленно опустил вокс. Он поднял взгляд и встретился с глазами Петрова. Тот уже смотрел на него, отложив в сторону болтер. В глазах старшины не было ни вопроса, ни паники. Был лишь мгновенный, безжалостный анализ ситуации, вывод из которого был один и неизбежен. Он кивнул Алексию, один единственный, короткий кивок, означавший: «Понял. Принимаю».

Командный пункт пал. Капитан Волков убит. Старшее командование уничтожено. Цепочка, скреплявшая их мир сталью уставов, оборвалась. И теперь она вела к нему. К лейтенанту Алексию Нуждину.

Ледяное бремя ответственности обрушилось на него, не оставляя места сомнениям или горю. Он сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал низко и ровно, без единой дрожи, заглушая гул боя:

— Петров. Собирай всех. Оставляем стену. Отходим в нижние казематы. Будем драться в тоннелях.

— Так точно, — голос Петрова был похож на скрежет камня. Он развернулся к бойцам. — Тревога! Сворачиваемся! Боезапас, гранаты, раненых — забираем! Всё лишнее — бросить! Быстро, но без паники! Гордеев, Кузнецов — обеспечить прикрытие!

Никаких вопросов, никаких стонов. Лишь мгновенная, вымуштрованная реакция. Бойцы сорвались с мест, их движения стали резкими и точными. Зазвучали приглушённые команды, лязг магазинов, скрежет ящиков по бетону.

Их поредевший отряд — тридцать один человек, включая пятерых, кто мог передвигаться с посторонней помощью, — двинулся вглубь цитадели. Это было не бегство, а перегруппировка. Смена позиции с невыгодной на смертельную.

Они спускались по узкой, почти тёмной винтовой лестнице, ведущей в подбрюшье крепости. Воздух менялся: с продуваемого ледяными ветрами на спёртый, густой, пахнущий озоном от генераторов, старой смазкой, сыростью векового камня и… страхом. Гул боя сверху доносился сюда приглушённо, как отдалённый гром, но ему вторили другие, куда более близкие звуки: крики, бестолковая стрельба, гулкое эхо по бетонным коридорам.

— Куда мы, лейтенант? — тихо спросил молодой Саенко, идущий прямо за Алексием.

— Где будем больнее кусаться, — так же тихо ответил Алексий, не оборачиваясь.

— Нас же там всех порвут, в этих тоннелях, — пробормотал кто-то сзади, и в голосе слышалась дрожь.

— Меня — может быть, — обернулся Петров. Его лицо в полумраке казалось вырезанным из гранита. — А ты, Кольцов, сдохнешь ещё на этой лестнице, если будешь ныть. Закрыл пасть и шагай.

Кольцов сглотнул и замолчал.

Их путь лежал через центральную транспортную артерию — широкий забаррикадированный коридор, ведущий к складам. И здесь царил настоящий ад. Хаос, рождённый известием о падении КП, достиг своего пика. Службы обеспечения, оставшиеся без командования, метались как раненые звери. Двое санитаров тащили на плащ-палатке тяжелораненого, его нога была почти оторвана, и он безумно кричал. Какой-то техножрец в заляпанной мазутом форме в панике пытался в одиночку сдвинуть с места ящик с пайками, бессмысленно упираясь в него плечом. Рядовой состав, отрезанный от своих подразделений, сидел на корточках вдоль стен, уставившись в пустоту, или бесцельно брёл, не зная куда.

Увидев организованную группу Алексия, несколько человек бросились к нему.

— Командир! Что происходит? Где капитан? Где приказы? — к ним пристал тот самый бледный, трясущийся техножрец, его глаза были полны ужаса.

— Капитан погиб, — голос Алексия прозвучал как удар скребка по льду. — Стены цитадели прорваны. Все, кто может держать оружие — с нами. Остальные — отойти в сторону и не мешать.

— Но… но я не солдат! Я чиню воксы! — завопил техножрец, и в его голосе зазвучала истерика. — Мы все умрём здесь! Надо сдаться, пока не поздно!

Его крик подхватили другие. Паника, как зараза, начала расползаться по коридору.

— Сдаться? Еретикам? — Алексий сделал шаг вперёд. Он не повысил голос, но его тихая, ледяная речь прорезала гул словно клинок пиломеча. — Ты видел, что они делают с пленными? Ты видел, как они едят плоть тех, кого убили? Иди и сдавайся. Посмотрим, как долго ты будешь кричать, пока они будут отрывать тебе руки и ноги.

Техножрец побледнел ещё больше и отшатнулся, словно от удара.

— А вы… вы куда? — тихо спросил один из сидящих у стены солдат, поднимая на Алексия потухшие глаза.

— Мы идём убивать их, — просто сказал Алексий. — Каждого, кто попадётся на пути. Пока можем. Пока не легли. Кто хочет умереть с оружием в руках, а не на обеденном столе у ублюдков Кхорна — вставайте и присоединяйтесь.

Он не ждал ответа. Он уже развернулся, чтобы вести своих людей дальше. Но из толпы поднялись трое. Молодые, испуганные, но сжавшие свои лазганы. Они молча влились в хвост колонны. Техножрец же, рыдая, отполз в сторону и закрыл лицо руками.

Цель была ясна. Не защитить крепость — её сердце было уже вырвано. Цель была заставить врага заплатить максимальную цену. За каждый шаг. За каждый сантиметр.

Петров, двигавшийся в авангарде с парой самых опытных бойцов, резко поднял сжатый кулак. Колонна замерла. Впереди, из перекрёстка двух тоннелей, доносились приглушённые, хриплые голоса. Грубый смех, похабные ругательства, лязг металла о камень и гортанные выкрики: «Кровь для Кровавого Бога!»

Кхорниты. Они уже здесь, чувствуя запах добычи.

Алексий жестами отдал беззвучные приказы. Братья Гордеевы скользнули вперёд, как тени, чтобы оценить обстановку. Через мгновение Игнат вернулся.

— Человек десять. Идут нашу сторону. Не спешат, чуют лёгкую добычу, — доложил он шёпотом.

— Отлично, — так же тихо ответил Алексий. — Пусть подойдут поближе.

Они не ждали смерти в засаде. Они сами стали засадой. Они стали смертью, ожидающей ярость.

Когда первая группа еретиков, пятясь и смеясь, появилась из бокового тоннеля, Алексий резко опустил руку.

Мир взорвался огнём и сталью.

Огнемёт выплюнул длинную, жадную струю очищающего пламени. Он слизал первую тройку берсерков, которые даже не успели понять, что происходит. Их вопли были короткими и ужасными. Вслед за огнем, с глухими хлопками, ушли две гранаты, разорвавшиеся в глубине прохода, в только подходящей второй волне врага. Затем застрочили лазганы и болтеры, выкашивая тех, кто уцелел в этом аду. Борис «Молот» Кузнецов встал во весь рост и поливал коридор из стабера короткими, точными очередями, его лицо было искажено не яростью, а холодной концентрацией.

Бой был яростным, скоротечным и односторонним. Еретики, не ожидавшие организованного сопротивления в, как они думали, уже захваченных тоннелях, были застигнуты врасплох и уничтожены. Когда стрельба стихла, в воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь треском горящих тел, шипением расплавленного металла и тяжёлым дыханием бойцов.

— Потери? — бросил Алексий, перезаряжая свой лазган.

— Никак нет! — отозвался Петров, уже проверяющий результат работы. — Все целы. Один осколок царапнул Кольцова, но Прокофьев уже ковыряется.

Это была маленькая, но очень важная победа. Она доказывала, что их тактика верна. В аду узких коридоров их дисциплина и выучка были страшнее слепой ярости Кхорна.

— Вперёд. Не задерживаемся, — скомандовал Алексий, и группа снова пришла в движение, перешагивая через обугленные, дымящиеся трупы и лужи расплавленной плоти.

Через несколько минут они нашли то, что искали: массивный бронированный люк с затертым символом вентиляционной системы. Петров и Кузнецов взломали простой кодовый замок несколькими ударами приклада. За люком открылся просторный железобетонный бункер — старый фильтрационный узел. Здесь было чисто, пусто и относительно безопасно. Мощные вентиляторы молчали, громадные трубы уходили вверх, в темноту. Воздух пах пылью и холодным металлом.

— Периметр обороны! Петров, организуй посты на всех подступах, — отдал приказ Алексий, скидывая с плеча тяжёлый планшет. — Прокофьев, вот твой угол. Оборудуй лазарет. Остальные — отдых, проверка оружия, распределение боезапаса. У нас десять минут.

Он разложил на ящике из-под патронов карту цитадели из планшета который ему перед выходом на дежурство дал капитан Волков. Она была испещрена пометками, линиями обороны, которые уже пали, крестиками уничтоженных огневых точек. Он водил пальцем по схемам, пытаясь сориентироваться. Генераторы? Возможно, некоторые ещё работали. Арсеналы? Большинство либо захвачено, либо уничтожено. Узлы связи? Мёртвы.

И тогда его взгляд упал на главный инженерный узел — энергореактор, что находился в самом сердце цитадели, практически прямо под ними. Мощный, как сердце исполина. Если он взорвётся… он унесёт с собой добрую половину крепости вместе со всеми, кто в ней находился. Это будет погребальный костёр такого масштаба, что его увидит сам Кхорн.

Лёд внутри Алексия сдвинулся, приняв новую, чудовищную, окончательную форму. Форму последнего аргумента. Форму абсолютного отрицания.

Он поднял голову. Его взгляд был абсолютно спокоен. Он поймал взгляд Петрова и кивнул ему подойти.

— Сержант. Нужно сделать два дела. Первое — найти склад со взрывчаткой. Инженерный, скорее всего, на уровень ниже. Второе — спуститься к самому реактору, к главным опорным колоннам.

Петров молча слушал, его глаза сузились. Он всё понимал.

— Взорвём? — уточнил он лишь одно, его голос был низким и глухим.

— Если прорвутся сюда — мы их всех заберём с собой, — ровным, бесстрастным тоном ответил Алексий Нуждин. Его слова прозвучали в гробовой тишине бункера. — Никто не захватит цитадель. Мы обратим её в общую могилу. Собери группу. Самых надёжных. Иди.

Петров замер на секунду, затем резко кивнул. Его лицо не выразило ничего, кроме готовности.

— Гордеевы, Кузнецов, Саенко, со мной. Остальные — охранять лазарет и командира.

Приказ был отдан. Точка невозврата — пройдена. Алексий посмотрел на своих бойцов. Они слышали всё. Они понимали всё. И в их глазах он не увидел страха. Он увидел ту же ледяную решимость. Ту же готовность. Они пришли сюда умирать. И они сделают так, чтобы их смерть что-то значила.

Они будут держаться. Пока не прийдёт время нажать на спусковой крючок.

Глава 8 Конец

Возвращение группы Петрова было похоже на выход призраков из преисподней. Они возникли из мрака тоннеля нестройной, спотыкающейся процессией. Патроны у них кончились, стволы лазганов и болтеров дымились, штыки были черны от запекшейся крови и каких-то вязких, нечеловеческих сгустков. Двое – брат Гордеев, Игнат, и богатырь Кузнецов – несли на сцепленных руках тело Саенко. Лицо молодого бойца было мертвенно-бледным, из-под самодельной повязки на животе сочилась алая струйка, капая на бетонный пол раз в секунду, словно ход песочных часов, отсчитывающих его жизнь.

Петров шёл впереди. Его шинель была разорвана в клочья, на лице присохла рана, но он держался прямо, сжимая в руке окровавленный тесак. За ними, из тёмной пасти туннеля, доносился отдалённый, но неумолимо приближающийся гул – лязг металла, гортанные крики, тяжёлые шаги. Погоня.

– Лейтенант, – голос Петрова был хриплым, как скрежет камня по камню. Он не отдавал честь, не тратил силы на лишние движения. – Задание выполнено. Взрывчатка здесь.

Он кивком указал на ящик, который Кузнецов с глухим стуком опустил на пол. В нём аккуратными рядами лежали кирпичи взрывчатки и катушки детонирующего шнура.

– Они знают, что мы тут. Идут по пятам. Готовься, – старший сержант перевел дух, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губ.

Алексий молча кивнул. Его ледяное спокойствие было заразительным. Ни паники, ни лишних вопросов. Только действие.

– Прокофьев! К Саенко!

Медик, уже почти автоматически, схватил свой потрепанный кофр и бросился к раненому, которого осторожно опустили на пол. Он разрезал окровавленную ткань, заглянул под повязку – и его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. Он поднял на Алексия взгляд, полный профессиональной беспомощности. Кивок был едва заметен, но он значил всё. Пулевое ранение, разорванная селезёнка, внутреннее кровотечение. В условиях убогого полевого лазарета – приговор.

Саенко застонал, его веки затрепетали. Он ненадолго пришёл в себя, его взгляд, мутный от боли, метнулся по сторонам, нашел лицо Алексия.

– Командир?.. Взрывчатку… принесли… – прошептал он, и в уголке его рта выступила розовая пена.

– Молодец, боец. Задание выполнил, – ровно ответил Алексий, опускаясь на одно колено рядом с ним.

– Холодно… – просто сказал Саенко и выдохнул. Вместе с этим выдохом из его глаз ушёл последний свет. Тело обмякло.

Тишину, длившуюся две секунды, разорвал оглушительный рёв. Он шёл отовсюду – из вентиляционных шахт, из тоннелей, он вибрировал в самых стенах. Лязг сотен металлических подошв по бетону, дикие, нечленораздельные крики, гортанные выкрики на испорченной готике: «Кровь! Черепа! Кхорн!»

– Они здесь! Ко мне! К входу! – зарычал Петров, срывая с плеча болтер. Но было уже поздно.

Массивная бронированная дверь, которую они едва успели забаррикадировать, содрогнулась от чудовищного удара. По её центру появилась вмятина, потом ещё одна. Металл заскрежетал, скуля, буд живое существо. Сварные швы поползли.

– Готовься к близкому! Штыки! Гранаты! – скомандовал Алексий, его голос перекрыл адский гомон. Его люди – горстка измученных, израненных теней – встали в полукруг, уперев приклады в плечи, направив острия штыков на дверь. Их было так мало. Гордеевы, Кузнецов, Прокофьев, сам Алексий и ещё трое бойцов из четвёртого взвода, чьих имён он не знал.

Дверь не выдержала. Её сорвало с петель и отшвырнуло внутрь помещения с оглушительным грохотом. В проеме, заливаемом алым светом аварийных фонарей, возникла грубая масса тел, металла и ярости. Это были уже не люди, а лишь сосуды для гнева Кровавого Бога. Их глаза горели красным, с доспехов свисали окровавленные трофеи, в руках они сжимали топоры, мечи и цепы.

– За Императора! Огонь! – крикнул Алексий.

Залп лазганов был коротким и губительным. Первые ряды берсерков рухнули, прошитые множеством энергетических разрядов. Но тех, кто шёл позади них, это не остановило. Они шли по телам своих же собратьев, их рёв от ярости стал лишь громче.

Расстояние исчезло за считанные секунды.

Ад начался в тесных стенах фильтрационного узла.

Это не был бой. Это было взаимное истребление. Вспарывание животов, дробление черепов прикладами, предсмертные хрипы. Борис Кузнецов, могучий «Молот», размахивал своим оружием, круша им черепа и грудные клетки, пока какой-то тварь с лицом как у паука не вонзила ему в спину зазубренный клинок. Братья Гордеевы, сражаясь спиной к спине, отбивались штыками, пока их не смяли и не растоптала общая масса.

Петров был везде. Его тесак описывал смертоносные дуги, отсекая руки, вскрывая глотки. Он был не солдатом, а самой смертью, воплощением вальхалльской стойкости.

– Нуждин! – закричал он, отрубая руку с топором одному берсерку и тут же всаживая штык в горло другому. – Отходи! В тоннель за мной! Глубоко! Уводи оставшихся!

Алексий, отстреливаясь из пистолета, видел, что сержант прав. Удержать здесь было невозможно. Это была бойня.

– Отход! Ко мне! – скомандовал он, хватая за плечо Прокофьева, который пытался вытащить из-под тел раненого.

Горстка выживших – Алексий, Прокофьев и ещё двое бойцов – начала отступать вглубь комплекса, к узкому служебному проходу, который вел к реакторным залам. Петров остался прикрывать их отход. Он встал в проёме, где секунду назад была дверь, его фигура на фоне рвущихся внутрь орд выглядела одинокой и величественной.

– Бегите, черти вальхалльские! – проревел он, швырнув в набивающихся в проём еретиков последнюю гранату. Взрыв на мгновение очистил пространство перед ним.

Алексий видел его последний бой. Петров дрался как демон, его тесак уже был сломан, и он отбивался прикладом, потом кулаками, потом зубами. Его закидали телами, он исчез под грубой мычащей массой. И тогда, в самый последний момент, из самой гущи этой свалки, раздался его хриплый, победоносный крик:

– За Вальхаллу! За Импера…

Крик оборвался, заглушённый взрывом. Не гранаты. Мощного, направленного заряда. Петров, уже умирая, смог подорвать одну из шашек взрывчатки, что они принесли. Пол тоннеля обрушилось, погребая под собой и его, и десятки кхорнитов. Проход был завален.

Цена была заплачена. Они получили несколько минут.

Алексий, не оглядываясь, побежал по тёмному тоннелю, ведя за собой трёх оставшихся в живых. Позади, из-за завала, доносился яростный рёв обманутых берсерков, удары по камню – они пытались пробить новую дорогу.

Массивная бронированная дверь в зал была распахнута настежь – кто-то уже побывал здесь. Алексий втолкнул Прокофьева внутрь и сам заскочил за ним, с силой захлопнув дверь. Защёлка сработала, но это был ненадёжный заслон.

Снаружи послышались удары. Сначала редкие, потом чаще. По металлу двери застучали тяжёлые молоты. Она начала прогибаться внутрь.

Удары стали яростнее. Верхний край двери начал загибаться, в образовавшуюся щель просунулось нечто, похожее на окровавленный механический коготь, и принялось раздирать металл.

Щель расширялась. Алексий увидел за ним десятки безумных глаз, полных ненависти и жажды крови. Он поднял лазган и дал очередь прямо в щель.

С громким скрежетом дверь окончательно поддалась. Её отшвырнуло внутрь, и в проём хлынула лавина тел.

И в этот момент очередь из стабера, выпущенная из толпы ворвавшихся еретиков, прошила спину Прокофьева. Он вздрогнул, его глаза расширились от боли. Он сделал шаг, пытаясь удержаться на ногах, потом медленно, почти благоговейно, опустился на колени.

Алексий видел это, как в замедленной съёмке. Он видел, как к медику уже бежит один из берсерков с поднятым топором.

Он был слишком далеко. Он не успевал.

Тогда Алексий перевел дуло лазгана. И выстрелил.

Выстрел, не убил, а привлёк внимание твари. Берсерк, уже занёсший топор над головой Прокофьева, обернулся. Его взгляд упал на Алексия. Он оставил медика и ринулся к лейтенанту.

Алексий отстреливался, отходя к стене. Он был в тупике. Еретики, обходя, окружали его.

Он был один. Последний. Его лазган щёлкнул, израсходовав последнюю энергоячейку.

Он швырнул его в наступающих врагов и выхватил пистолет. Сделал ещё несколько выстрелов. Пистолет тоже замолчал.

Он отшвырнул и его. Выпрямился во весь рост. Его глаза встретились с бешеным взглядом предводителя группы еретиков – огромного урода в растёкшейся коже с символами Кхорна.

Тишина в зале была оглушительной после грохота боя. Слышен был только гул реактора и тяжёлое дыхание берсерков.

Алексий медленно, почти церемониально, повернулся к ближайшей гладкой металлической панели. Он достал из ножен обломок штыка – тот самый, что когда-то принадлежал одному из его павших бойцов.

И начал царапать. Металл панели, сопротивляясь, но буквы появлялись одна за другой. Кривые, неровные, высеченные с нечеловеческим усилием. Каждое слово было актом сопротивления. Актом веры. Актом презрения.

Он чувствовал, как к нему подходят сзади. Слышал их тяжёлое дыхание, чувствовал их ненависть. Он не оборачивался.

Он закончил. Надпись была готова.

«Сражайтесь, братья. Убейте за меня ещё одного. Пусть знают: крепость пала, но гарнизон не сдался. Лейтенант Нуждин.»

Только тогда он обернулся.

И тогда Алексий улыбнулся. Ледяной, без единой капли страха улыбкой.

– За Вальхаллу, – прошептал он.

Он уже не видел, как полок обвалился и завалил еретиков, как догорала крепость, как еретики проводили свои ритуалы, как астартес вместе к кадианцами очищали планету, как новый гарнизон занял их место.