Выживший

Глава 1

Выживший Глава 1. Внеплановая командировка Полковник Степан Аркадьевич Мышкин закрыл папку из натуральной кожи с золотым тиснением «Дело № 402-Б: О нецелевом расходовании казенного спирта на объекте "Полярная Заря" (1986–1989 гг.)», аккуратно выровнял ее края о край стола и посмотрел в иллюминатор. Под брюхом старенького гидросамолета Л-410, который местные авиаторы ласково называли «Старым ведром», простиралась свинцовая гладь Северного Ледовитого океана. Ни одного айсберга. Ни одной льдины. Сплошной обман зрения и нарушение техники безопасности со стороны небесной канцелярии. — Чай будете? — стюардесса, девушка лет двадцати с уставшим лицом, протянула ему пластиковый стаканчик. Пар от остывшей воды даже не поднимался. Мышкин поправил узел идеального шелкового галстука. На архипелаге ГУРА-7 сейчас минус двадцать пять по Цельсию. Выходить на трап в недостаточно отглаженном воротнике было бы проявлением вопиющего непрофессионализма. — Если вас не затруднит, юная леди, повторите попытку заваривания, но снизьте температуру кипения до девяноста градусов. Кипяток убивает эфиры бергамота. И мятный лист у вас есть? Тот пакетик пахнет прошлогодним сеном. Стюардесса моргнула, молча забрала стаканчик и ушла в кабину пилотов. Пилотировать этот участок маршрута мог только абсолютно глухой человек, иначе он давно бы сошел с ума от бесконечных замечаний пассажира бизнес-класса. Самолет тряхнуло. Раздался звук, похожий на то, как если бы великан выстрелил из дробовика прямо по алюминиевому фюзеляжу. Левый двигатель вспыхнул праздничным фейерверком, выбросив сноп искр. В салоне завизжала женщина. Где-то сзади заплакал ребенок. Полковник Мышкин тяжело вздохнул. Он достал из внутреннего кармана пиджака портативный степлер, заправил в него новую кассету скоб и принялся методично скреплять страницы отчета об административном правонарушении. Работа предстояла большая: штраф за тот огнетушитель нужно было выписать по всей форме, а бланки строгой отчетности при крушении имеют свойство теряться или приходить в негодность. — Граждане пассажиры! — прохрипел динамик голосом командира корабля. Судя по интонации, командир только что выронил штурвал и теперь пытался найти его вслепую. — Наш рейс четыреста двенадцать совершает внеплановую посадку в связи с техническими... твою ж мать, оно горит! Держитесь за что-нибудь твердое! Л-410 клюнул носом. Пол ушел из-под ног. Сумка с сухим пайком пролетела через весь салон и впечаталась в дверь туалета. Мышкина вдавило в кресло. Он закончил скреплять пятнадцатую страницу, полюбовался ровным рядом металлических кружочков, спрятал отчет во внутренний карман, чтобы документы не промокли, пристегнулся дополнительным ремнем для парашютистов и вежливо обратился к побелевшему попутчику справа: — Не сочтите за труд, передайте вон ту кислородную маску. Только, пожалуйста, снимите ее с фиксатора плавным движением, направленным на себя и чуть вверх. Резкие рывки нарушают целостность гофрированного шланга. У авиакомпании потом замучаешься списывать амортизацию. Океан стремительно приближался. Когда соленая вода сомкнулась над кабиной, выбивая иллюминаторы, полковник Мышкин задержал дыхание, ухватился за подлокотники и подумал лишь об одном: ботинки ручной итальянской работы совершенно не предназначены для хождения по ледяной каше. Подошва сотрется за первые десять минут. Нужно будет обязательно зафиксировать это в рапорте как порчу служебного имущества по вине третьих лиц. Глава 2. Несоответствие ГОСТу Холод ударил так, словно кто-то выключил солнце. Вода была густой, тяжелой и пыталась залиться в легкие через нос. Мышкин вынырнул среди обломков крыльев и дымящихся чемоданов. До ближайшей земли — заснеженной скалы, торчащей из воды, как гнилой зуб, — было метров двести. Течение медленно, но верно относило полковника в открытое море. Рядом барахтался спасательный плот. Настоящий, оранжевый, советский, судя по облупившейся краске — выпущенный еще к Московской Олимпиаде. Мышкин подплыл к нему, элегантно забросил свое тело внутрь (намокший костюм-тройка весил примерно как кольчуга) и первым делом проверил содержимое штатной аптечки. Бинты на месте. Жгут на месте. Активированный уголь тоже присутствовал. Срок годности последнего истек в прошлом тысячелетии. — Нарушение условий хранения медицинских препаратов, — мрачно констатировал полковник, доставая свой верный блокнот в кожаном переплете. — Запишем. Ответственное лицо — Министерство здравоохранения СССР, расформированное в 1991 году. Ситуация патовая. Он погреб руками. Костюм тянул ко дну, дорогие туфли наполнились ледяной водой. Метров через пятьдесят Мышкин понял, что такими темпами звание Героя Российской Федерации ему присвоят посмертно, а отчет написать он не успеет. Это было недопустимо. На берегу стоял деревянный пирс. К нему был пришвартован ржавый катер, на борту которого белой краской было криво выведено: «Бесстрашный». Рядом с катером возвышалась фигура. Человек был одет в медвежью шкуру, надетую мехом наружу, резиновые сапоги разного цвета и противогаз времен Карибского кризиса. В руках существо держало гарпун. Мышкин зацепился окоченевшими пальцами за обледеневшее дерево причала, подтянулся, перевалился через край и встал. Его ноги подкосились, но спину он удерживал идеально прямой. Существо в противогазе издало утробный рык и подняло гарпун. — Добрый день, — четко произнес полковник, одергивая мокрые манжеты рубашки. — Федеральная Служба Контрразведки. Капитан второго ранга Мышкин. Предъявите ваши документы, разрешающие охоту в данной акватории. Гарпуны кустарного производства запрещены конвенцией ООН тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, статья семь, пункт «бэ». Существо замерло. Противогаз смотрел на гостя двумя круглыми стеклянными глазами. Затем рука в варежке из волчьей шерсти медленно почесала заросший затылок. Из фильтра противогаза вырвалось сиплое шипение: — Чаво? — Я говорю, разрешение на вылов биоресурсов имеется? — терпеливо повторил Мышкин. — И прекратите скалить зубы. Это выглядит крайне невежливо. Мы же с вами цивилизованные люди, а не стадо морских котиков. Существо снова зарычало, перехватило гарпун поудобнее и сделало шаг вперед. Похоже, стадия переговоров подходила к концу. Мышкин расстегнул боковой карман своего портфеля-сейфа, который каким-то чудом не выпустил из рук при крушении. Внутри, завернутые в промасленную ветошь, лежали они. Два пистолета Макарова. Полковник поморщился. Стрелять — это всегда такой шум, столько бумажной волокиты после баллистической экспертизы… Но выбора не оставалось. Он демонстративно снял оружие с предохранителя. Звякнули металлические части. — Последний раз спрашиваю по-хорошему, — сказал Степан Аркадьевич. — Вы протокол досмотра подписывать будете? Или мне составлять акт о вооруженном сопротивлении сотруднику при исполнении? Медвежья шкура взревела и бросилась на него. А Мышкин вдруг вспомнил, что забыл включить диктофон. Как теперь доказывать прокурору правомерность применения табельного оружия? Мышкин мысленно чертыхнулся. Ближний бой означал, что дорогой костюм из шерсти Super 150s придется списывать по статье «полное уничтожение». Химчистка такое уже не возьмет. Но устав ФСК был неумолим: если субъект проявляет агрессию и сокращает дистанцию до критической, сотрудник имеет право на нейтрализацию угрозы любыми доступными способами. Полковник вздохнул, перехватил портфель-сейф за ручку, выставив его перед собой как щит, и принял стойку, которой его учили инструкторы еще в девяносто четвертом. Существо в противогазе преодолело последние метры одним прыжком, замахиваясь гарпуном сверху вниз. Оружие со свистом рассекло морозный воздух. Для обычного человека это стало бы концом — три острейших стальных жала пробили бы грудную клетку навылет. Мышкин шагнул вправо, уходя с линии атаки плавным, почти танцевальным движением. Гарпун глубоко вошел в мокрую древесину пирса. Противник на секунду замешкался, пытаясь выдернуть оружие. Это была классическая ошибка необученного персонала. — Я же просил по-хорошему, — процедил полковник. Он отпустил портфель, позволив ему повиснуть на ремне через плечо, сделал резкий подшаг вперед и нанес два коротких удара. Левый кулак жестко впечатался в пластиковое забрало противогаза. Раздался глухой хруст треснувшего стекла. Правая ладонь ребром обрушилась на кадык противника. Рычание захлебнулось сипением. Существо схватилось за горло, выпуская гарпун, и попыталось сделать шаг назад. Мышкин не дал ему этого шанса. Он захватил запястье нападающего, провернул кисть против часовой стрелки, используя инерцию падения врага, и добавил коленом точно в солнечное сплетение. Медвежья шкура рухнула в ледяную кашу у края причала, подняв фонтан брызг. Полковник наступил тяжелым ботинком на древко гарпуна, намертво пригвоздив его к доскам, и наклонился над обездвиженным телом. Первым делом он поправил съехавший набок галстук. Вторым — достал из кармана пиджака носовой платок из египетского хлопка и аккуратно промокнул капельки воды с лица. Третьим — заломил здоровую руку существа за спину профессиональным приемом «двойной замок». — Гражданин, — тяжело дыша, но сохраняя идеальную осанку, произнес Мышкин. — Вы задержаны сотрудниками Федеральной Службы Контрразведки. У вас есть право хранить молчание, хотя после такого захвата гортани оно вряд ли вам понадобится в ближайшие сутки. Любое ваше слово может быть использовано против вас в суде. Если у вас нет средств на государственного адвоката, он будет предоставлен вам бесплатно. Хотя, глядя на ваш гардероб, я сомневаюсь, что государство захочет тратить бюджетные средства на вашу защиту. Противогаз издал булькающий звук. Степан Аркадьевич удовлетворенно кивнул. Мишени отработаны штатно, протокол задержания можно начинать заполнять прямо сейчас. Он огляделся. Над местом крушения поднимался столб черного дыма. Из обломков самолета никто больше не выбрался — температура воды в это время года сводила шансы на выживание к нулю. А вот катер «Бесстрашный» выглядел вполне рабочим. На корме стояла канистра с топливом. Полковник бросил взгляд на свой портфель. Тот все еще болтался на плече. Замок выдержал удар гарпуна, документы внутри остались сухими. Это было главным. Сухой отчет о командировке важнее сухой одежды. Мышкин взвалил бесчувственное тело на плечо. Весило существо килограммов сто двадцать, нести было неудобно, так как медвежья голова постоянно била полковника по затылку. — И запомните, — наставительно сказал Степан Аркадьевич пленнику, волоча его к катеру. — Бить сотрудника при исполнении ногами по голени во время прохода в узком пространстве — это моветон. К тому же, согласно пункту четыре приложения к приказу номер восемьдесят восемь дробь эс, это классифицируется как отягчающее обстоятельство. Мы увеличим срок вашего пребывания в колонии-поселении минимум на полтора года. Прыгайте в кокпит, только осторожно, тут скользко. Он затолкал связанного хозяина острова в тесную рубку катера, пристегнул его найденным на сиденье страховочным ремнем к ножке штурвала и начал методично проверять приборы. Компас крутился волчком, игнорируя магнитные полюса. Радиостанция шипела белым шумом. Зато двигатель завелся с пол-оборота, выпустив облачко сизого дыма. Мышкин снял правую перчатку, достал из портфеля чистый бланк протокола личного досмотра и щелкнул кнопкой ручки. — Итак, — сказал он, перекрикивая рев мотора и разворачивая катер прочь от горящих останков Л-410. — Имя, фамилия, звание? Отказываетесь сотрудничать со следствием? Ваше право. Тогда начнем с описи изъятого имущества. Предмет первый: одна единица самодельного холодного оружия типа «гарпун», три наконечника, общая длина два метра десять сантиметров. Оценочная стоимость материалов — рублей сорок. Записываем... Кстати, а где здесь включается обогрев сиденья? Простуда крайне негативно сказывается на почерке, а мне сегодня еще объяснительную писать по поводу утопления табельного оружия. Оно выскользнуло из кобуры во время броска. Очень неудачное стечение обстоятельств.Двигатель «Бесстрашного» чихнул, сбился с ритма и заглох. Посреди ледяного безмолвия наступила оглушительная тишина, которую нарушал только свист ветра в ржавых антеннах да жалобный стон привязанного к штурвалу пленника. Полковник Мышкин перестал писать. Он медленно положил ручку на бортик рядом с бланком протокола — строго параллельно краю, чтобы не нарушить эстетику рабочего места. — Так-так, — произнес Степан Аркадьевич, глядя на приборную панель. Стрелка датчика уровня топлива лежала на нуле уже добрых десять минут. Судя по всему, механизм был сломан еще при постройке катера. — Это крайне непредусмотрительно. Оставлять служебный транспорт в незаправленном состоянии. Вы понимаете, что это классифицируется как преступная халатность, повлекшая за собой вынужденную остановку движения? Он открыл дверцу бардачка. Внутри обнаружилась засохшая банка килек в томате, пачка «Беломора», разбухший от влаги томик Ленина и одинокий резиновый сапог. Топлива не было. Мышкин выглянул из рубки. До берега, откуда он так героически уплыл, оставалось метров триста. Ветер начал ощутимо крепчать, швыряя в лицо колючую снежную крошку. На скалах началось движение. Из темных расщелин, словно муравьи из потревоженного муравейника, полезли другие фигуры в шкурах и противогазах. Они размахивали обрезками труб, старыми костылями и одной явно рабочей бензопилой «Дружба». Кажется, соплеменники задержанного очень хотели познакомиться со спасшимся пассажиром гидросамолета. — Нападение организованной группой лиц, — автоматически занес полковник новую строку в протокол, хотя руки уже начинали мерзнуть без перчаток. — С применением моторизованного инвентаря. Отягчающие обстоятельства налицо. Бежать обратно к пирсу означало попасть в окружение. Оставаться на мертвом катере — замерзнуть насмерть или дождаться, пока его протаранят баграми. Мышкин посмотрел на канистру, стоявшую на корме. Она была подозрительно легкой. Он свинчивал крышку ровно три секунды. Понюхал горловину. Пусто. Кто-то забыл не только заправить катер, но и наполнить запасную емкость. Уровень некомпетентности местного персонала поражал воображение. Степан Аркадьевич перевел взгляд на своего пленника. Тот мычал через остатки разбитого противогаза и пытался ослабить узел страховочного ремня зубами. — Знаете, — задумчиво сказал Мышкин, закрывая портфель-сейф. — Я всегда считал, что физическое воздействие на подследственного — это признак дурного тона и профессиональной деградации. Но ввиду форс-мажорных обстоятельств... Приказ номер сорок четыре дробь ка допускает применение легких стимулирующих мер для получения оперативной информации. Полковник аккуратно повесил заполненный (пока лишь на треть) бланк протокола на гвоздик, вбитый в переборку. Затем он подошел к штурвалу, наклонился над связанным мужчиной и вежливо похлопал его по плечу. — Гражданин. Просыпайтесь. У меня к вам есть деловое предложение. Вы предоставляете мне карту архипелага с указанием резервных складов горючего Народно-хозяйственного флота СССР. Взамен я обещаю включить ваше имя в список свидетелей защиты, когда дело дойдет до трибунала. Если же вы откажетесь... Мышкин выпрямился. Его глаза за стеклами очков смотрели совершенно невозмутимо, но правый уголок рта едва заметно дернулся вверх. Полковник снял свой дорогой кожаный ремень, на котором висела пустая кобура. — ...то я буду вынужден использовать ваш позвоночник в качестве рычага переключения передач, а вашим черепом играть в боулинг с вашими друзьями на берегу. Выбор за вами. Только, пожалуйста, отвечайте четче. Ваша текущая артикуляция из-за поврежденной гортани напоминает звук неисправного сливного бачка. Мне трудно вести протокол показаний. Пленник замер. Его маленькие глазки за мутным пластиком забегали от лица полковника к медленно приближающемуся берегу, где бензопила «Дружба» уже завелась с оглушительным треском. Существо начало отчаянно, почти исступленно мотать головой, издавая булькающие звуки согласия. — Чудесно, — кивнул Мышкин. — Всегда уважал людей, идущих навстречу следствию. Разрежьте-ка его путы, товарищ капитан. Ой, простите, ножа у меня нет. Забыл в брюках, которые сейчас покоятся на глубине трехсот метров. Придется грызть веревки самому. У вас пять минут, пока они заводят вторую пилу. Шевелитесь, время пошло. Полковник отошел к борту катера, достал из портфеля тяжелый никелированный термос, налил в крышку-чашку остывшего чая и сделал глоток. Руки больше не мерзли. Адреналин — лучший согревающий крем. Главное теперь — не поскользнуться на обледенелой палубе во время абордажа. Берег стремительно приближался. Берег встретил их градом камней. Один из булыжников размером с кулак звонко ударил по кожаному портфелю, который Мышкин держал перед собой как ростовой щит. — Попытка порчи имущества при исполнении, — на автомате пробормотал полковник, делая шаг назад и прижимая пленника к штурвалу. — Штраф от пятисот до тысячи рублей. Плюс компенсация морального вреда. Толпа в медвежьих шкурах ревела. Бензопила «Дружба» захлебывалась и чихала, но упорно отказывалась заводиться. Кажется, у местного инженера-моториста замерзла свеча зажигания. Это дало полковнику лишних тридцать секунд форы. — Карта! — рявкнул Мышкин прямо в ухо булькающему от ужаса проводнику. — Где склад ГСМ? Пленник замычал, указывая подбородком куда-то за спину полковника, на самую высокую сопку острова, вершину которой венчало огромное металлическое блюдце радиолокационной станции. Из трубы станции валил густой черный дым. — Радарная? — Степан Аркадьевич нахмурился. — Там же должен стоять дизельгенератор. И бочки. Десятки бочек авиационного керосина или дизеля. Логично. Если эти господа не топят печи обогащенным ураном, топливо должно быть там. Проблема заключалась в том, что между катером и базой пролегала полоса припая — смерзшегося, скользкого, как стекло, льда. А единственный путь наверх шел через узкое ущелье, которое сейчас перегораживала толпа островитян. Мышкин оценил диспозицию. У него есть один полуживой свидетель, портфель-сейф, пачка промокших бланков строгой отчетности и туфли ручной работы, которые уже начали пропускать воду. Против них — человек двадцать агрессивных дикарей с ледорубами. Шансы примерно равны, если правильно использовать фактор внезапности и знание административного кодекса. — План меняется, — сообщил полковник своему конвоируемому, хватая его за шиворот медвежьей шкуры. — Мы идем на прорыв. Держитесь за мой ремень и не отставайте. Если упадете — оформлю как попытку побега с летальным исходом. Для вас. Он разбежался и прыгнул на льдину. Подошвы дорогих туфель разъехались в разные стороны. Полковник взмахнул руками, совершил невероятный пируэт, восстанавливая центр тяжести, и покатился вперед, словно заправский фигурист, только вместо коньков у него была итальянская кожа, а вместо музыки — матюги преследователей. Пленник, привязанный ремнем за пояс, волочился следом на животе, собирая лицом всю мелкую ледяную крошку. Они врезались в ноги первой линии обороны. Островитяне явно не ожидали, что завтрак сам придет к ним в руки, да еще и на такой высокой скорости. Ближайший мужчина в противогазе замахнулся острой пешней. Мышкин отпустил ремень свидетеля ровно на одну секунду. Он нырнул под руку нападающего, используя инерцию скольжения. Его правый локоть жестко вошел точно в диафрагму противника. Второго он просто толкнул плечом в грудь. Сто килограммов тренированной плоти, помноженные на скорость несущегося поезда, сбили дикаря с ног. Тот рухнул навзничь, приложившись затылком об лед так, что треснуло не только мутное стекло маски, но, кажется, и сама черепная коробка. Полковник поймал брошенный конец ремня, намотал его на кулак и дернул пленника на себя, буквально выдергивая его из-под удара ржавым багром. — Бегом! — скомандовал Мышкин, снова переходя на бег. Теперь это был странный, рваный аллюр: бежать по льду в мокрых кожаных подошвах было невозможно, поэтому полковник бежал по людям. Он перепрыгивал с одного плеча в медвежьей шкуре на другое, отталкиваясь от голов, использовав противников как живые трамплины. Местные жители сталкивались друг с другом, падали, образуя кучу-малу, а Степан Аркадьевич мчался вверх по склону, элегантно перепрыгивая через торчащие камни. Ущелье они проскочили за минуту до того, как бензопила наконец-то завелась. Протяжный вой мотора прозвучал для полковника как финальный свисток судьи. Вход на базу представлял собой массивную стальную гермодверь с огромным колесом-штурвалом посередине. Рядом со штурвалом красовалась красная звезда и надпись сурового советского шрифта: «Пост №1. Вход строго по пропускам серии "А"». Мышкин тяжело выдохнул. Пар изо рта тут же превратился в иней на его ресницах. Он обернулся. Толпа выбегала из ущелья. Впереди всех несся огромный детина с той самой работающей бензопилой. До базы оставалось метров пятьдесят подъема по крутому заснеженному склону. — Без пропуска, значит, — констатировал полковник, поправляя съехавшие набок очки. — Что ж. В таком случае мы воспользуемся пунктом устава о действиях в условиях чрезвычайной ситуации при отсутствии технической возможности идентификации личности. Он перехватил портфель обеими руками, разбежался и со всей силы впечатал угол тяжелой никелированной емкости прямо в центр красной звезды. Металл загудел. Звезда прогнулась внутрь, выламывая механизм замка. Раздался оглушительный скрежет лопающихся шестеренок. Многотонная гермодверь дрогнула и медленно, невероятно медленно начала открываться наружу. Из темноты пахнуло сухим теплом, запахом машинного масла и сгоревшей солярки. Спасение было в трех шагах. Бензопила взревела совсем близко. Полковник схватил своего спутника за воротник и швырнул его в темноту бункера, как мешок с почтой. Затем развернулся, подобрал с земли увесистый обломок базальта и метнул его точно в лицо пилота «Дружбы». Островитель упал. Пила заглохла, воткнувшись зубьями в снег. Мышкин рыбкой нырнул в закрывающийся проем двери. Тяжелая сталь с лязгом встала на место, отрезая рев ветра, треск мотора и звуки проклятий. Степан Аркадьевич посидел пару секунд на полу, привалившись спиной к холодному железу. Достал платок. Вытер лоб. Затем он встал, нашел на стене рубильник аварийного освещения и щелкнул тумблером. Под потолком бетонного коридора замигали тусклые лампы дневного света. Впереди, в свете ламп, виднелись ряды огромных зеленых бочек. На каждой белой краской было аккуратно выведено: «ДТ. ГОСТ 305-82». Полковник улыбнулся краешком губ. Дизельное топливо. Соответствие государственному стандарту. Наконец-то хоть что-то в этом сумасшедшем мире пошло по правилам. — Ну что, гражданин хороший, — бодро сказал Мышкин поднимающемуся с пола пленнику. — Предлагаю начать инвентаризацию. Нам нужно литров четыреста. И найдите мне какой-нибудь карандаш, протокол сам себя не заполнит. Кстати, форма одежды здесь тоже нарушает нормы СанПиН. Но этим мы займемся после того, как заведем генератор. Ведите. Я за вами. В двух метрах сзади и чуть правее. Оптимальный угол обзора для предотвращения удара в спину. Коридор уходил вглубь скалы, изгибаясь под тупым углом. Стены были выложены пожелтевшим кафелем, а пол покрыт слоем серой пыли и замерзших нечистот. Пахло озоном, застарелой сыростью и чем-то сладковато-гнилостным — смесью дешевого спирта и консервированной капусты. — Направо, — просипел проводник, указывая на массивную дверь с трафаретной надписью «Склад ГСМ. Посторонним вход воспрещен». Руки у него все еще мелко дрожали после ледяного купания и скоростного спуска по склону. Мышкин достал из портфеля тяжелый латунный ключ-трехгранник, который висел у него на шее вместе с жетоном сотрудника ФСК. — У вас удивительная архитектура, — заметил полковник, вставляя ключ в прорезь замка. — Сплошные запреты без должного контроля доступа. Любой дикарь с топором может зайти куда угодно. Это вопиющая халатность службы безопасности объекта. Мы обязательно поднимем архивы, чтобы выяснить, кто подписывал акт приемки этого форта. Замок щелкнул. Склад встретил их ровным гудением трансформаторов и тусклым светом дежурных ламп. Вдоль стен действительно стояли зеленые бочки с дизельным топливом, но центр помещения занимал огромный пульт управления, мигавший десятками красных транспарантов: «АВАРИЯ», «РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ СЕКТОРА 4», «ПАДЕНИЕ ДАВЛЕНИЯ». Но внимание полковника привлекла не техника. Справа от входа, возле ржавой двухсотлитровой бочки, стоял накрытый стол. На клеенке в синюю клетку лежала надкушенная банка тушенки «Великая стена», полбуханки черного хлеба и стояла трехлитровая стеклянная банка, до краев наполненная мутной жидкостью. Рядом валялись две алюминиевые кружки. — А вот это уже интересно, — Мышкин подошел к столу. Он аккуратно, двумя пальцами, взял одну из кружек, понюхал содержимое и сморщился так, словно наступил в лужу ацетона. — Технический спирт класса "Экстра". Денатурированный. С добавлением керосина для запаха. Вы понимаете, что употребление внутрь данной субстанции влечет за собой токсическое поражение печени? Я обязан составить протокол об административном правонарушении. Распитие суррогатов в неположенном месте. Пока Степан Аркадьевич доставал свой неизменный блокнот, пленник медленно пятился назад. Его глаза больше не смотрели на полковника. Они были прикованы к темному углу склада, где штабелями лежали старые автомобильные покрышки. Из-за покрышек послышался тихий, сухой кашель. Совершенно человеческий. Мышкин мгновенно перестал писать. Медленно, очень медленно он положил блокнот на край стола, стараясь даже краем кожаной папки не издать ни звука. Затем его правая рука плавно опустилась к пустой кобуре. Оружия там, разумеется, не было — оно покоилось на дне океана. Полковник замер, превратившись в статую. Кашель повторился. Из-за резины показалась сначала седая всклокоченная борода, затем выцветшая шапка-ушанка с облезлой кокардой советского флота, а потом и весь человек целиком. Старик был одет в засаленный ватник, на ногах у него красовались обрезанные валенки, а в правой руке он сжимал тяжелое пожарное ведро, доверху набитое промерзшей картошкой. Старик прищурился, разглядывая гостей сквозь толстые линзы очков, перемотанных синей изолентой. — Живые? — хрипло спросил он, опуская ведро на бетон с глухим стуком. — Надо же. А я уж думал, эти шерстяные макаки совсем оголодали, раз перестали швыряться камнями в вентиляционную шахту. Третью неделю тишина была. — Гражданин, — голос Мышкина снова стал идеально ровным, приобретя те самые металлические нотки, от которых бледнели проштрафившиеся лейтенанты. — Предъявите документы. И объясните наличие нелегального самогонного аппарата. Судя по осадку вон в той банке, змеевик у вас выполнен из медной трубки тормозной системы автомобиля ЗИЛ-130. Это нарушение технологии производства крепких алкогольных напитков. Вас ждет конфискация оборудования. Старик моргнул. Посмотрел на побагровевшего от унижения и холода пленника. Перевел взгляд на идеальный, хоть и мокрый костюм полковника. Хмыкнул. — Документы, говоришь... — старик почесал бороду. — Были документы. До того, как доктор Палыч решил проверить теорию Дарвина на практике и выпустил газ через общую систему кондиционирования. Меня Егорычем зовут. Бывший главный энергетик базы. Единственный, кто успел надеть общевойсковой защитный комплект, потому что сидел в противогазе — жена по видеосвязи звонила, ругалась. Так что насчет аппарата ты, мил человек, угадал. Только пить эту дрянь я вам не дам, она у меня для промывки контактов реле используется. Иначе радиорубка сгорит к чертям, а мне «Шансон» дослушать надо. Егорыч подошел к пульту управления, мимоходом ткнул пальцем в кнопку сброса тревоги. Гудение трансформаторов выровнялось. — Вы бы разделись, товарищ начальник, — кивнул он на струйки воды, стекающие с пальто Мышкина на пол. — А то простудитесь, помрете, а мне опять бумажки заполнять о падеже личного состава. Гарнизон и так три человека всего остался: я, этот олень в шкуре, которого вы притащили... — Эдуард, — булькнул пленник, пытаясь восстановить кровообращение в затекших руках. — ...да доктор Палыч, который сейчас медведя своего выгуливает. Кстати, мужики, а чего вы натворили? Обычно они просто воют и кострами кидаются, а тут целую авиацию сбили. Полковник проигнорировал предложение раздеться. Мокрая шерсть костюма неприятно холодила кожу, но снимать форму в присутствии постороннего лица (пусть даже энергетика со стажем) было нарушением устава внутренней службы. — Я здесь по вопросу инвентаризации имущества Министерства обороны, — отрезал Мышкин. — Огнетушитель марки ОУ-2, списанный в девяносто втором году. Где он? Егорыч посмотрел на него долгим взглядом ветерана психиатрических лечебниц, вздохнул и махнул рукой в сторону дальней стены: — Там ваша солярка. Краны открыты, можете сливать. Бак катера литров на сто потянет, плюс канистры найдете под лестницей. Только воронку свою ищите, моя дырявая. Но учти, фээскэшник, пока мы топливо льем, ты мне расскажешь правду. Потому что единственный человек, который мог прилететь сюда ради старого огнетушителя — это либо святой, либо полный псих. Святых вертолетами МЧС забирают. Значит, вариант два. Рассказывай. Что за ерунда творится на Большой земле, если начальство решило вспомнить про наш забытый всеми богами ГУРА-7? Мышкин поправил очки. Достал из портфеля чистый лист бумаги. — Хорошо. Но предупреждаю: всё сказанное вами будет занесено в протокол добровольного опроса свидетеля. Итак. Дата моего рождения — четырнадцатое июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Место рождения — город Воронеж. Образование — высшее юридическое. Начнем с самого начала. Утром предыдущего дня мой непосредственный руководитель вызвал меня в кабинет и положил передо мной папку... Егорыч закатил глаза, схватил банку с техническим спиртом, сделал большой глоток прямо через край и поплелся открывать задвижку топливопровода. За стеной бронированной двери вновь завыла бензопила, пытаясь перегрызть сталь, но полковнику Мышкину наконец-то стало тепло и уютно. Порядок возвращался в мир. По крайней мере, на этом квадратном метре бетона. Егорыч открыл массивный латунный вентиль. Внутри трубы что-то громко ухнуло, задрожало, и в гофрированный шланг, который старик сунул в горловину катера «Бесстрашный», ударила тугая, черная струя дизельного топлива. — Двести литров вам за глаза хватит, — прокричал энергетик сквозь нарастающий гул насосов. — А если экономно идти, то до Шпицбергена дотянуть можно! Только учтите, солярка сейчас пошла летняя, цетановое число низкое. При минус тридцати замерзнете прямо на ходу. Хотя вам, костюмным, мороз не страшен, у вас кровь, небось, с антифризом. Полковник Мышкин сидел на перевернутом ящике из-под снарядов. Перед ним стояла портативная пишущая машинка «Москва» (он всегда носил ее в специальном отсеке портфеля для фиксации показаний без задержек на поиск канцелярии). Сухие пальцы полковника стремительно порхали над клавишами. «...Свидетель Егоров И.Г., позывной "Энергетик", пояснил, что причиной биологической деградации персонала базы послужил несанкционированный выброс экспериментального препарата "Праймер-7" через общую систему приточной вентиляции. Согласно показаниям свидетеля, инициатором выброса выступил руководитель биохимической лаборатории доктор Павловский (далее — Палыч), действовавший под воздействием паров этилового спирта кустарного производства...» Мышкин нажал на рычаг перевода строки. Каретка звякнула и вернулась в исходное положение. — Вы мне тут протокол по всей форме шьете? — усмехнулся Егорыч, вытирая руки ветошью. Он подошел к пульту управления и щелкнул тумблером. Где-то под потолком натужно загудели старые вентиляторы, вытягивая запах гари и кислой капусты наружу. — Бросьте, товарищ полковник. Мы же понимаем друг друга. Никакого огнетушителя не существует. Иначе бы вы прилетели на ржавой барже снабжения, а не угробили турбовинтовой самолет ради одного штрафа. Сюда просто так никто не летает. ГУРА-7 стерли со всех карт еще при Ельцине. Так что колитесь: это тюрьма особого режима была? Или склад обогащенного плутония? Степан Аркадьевич перестал печатать. Он поднял взгляд на старика. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, но правый уголок рта едва заметно дернулся вверх. — Иван Григорьевич, — очень мягко произнес Мышкин. — Я ценю ваш профессиональный цинизм. Но давайте вернемся к фактам. Факт первый: я промок. Факт второй: мои туфли ручной работы безнадежно испорчены солью. Факт третий: ваша база находится в состоянии полнейшей антисанитарии. У вас крысы размером с собаку бегают по кабель-каналам. Я видел одну, когда мы бежали от бензопилы. Она пыталась перегрызть высоковольтный кабель. Это нарушение правил устройства электроустановок. Если она вызовет короткое замыкание, погибнет уникальный генофонд местной фауны. Мне придется составить акт. Егорыч замер с открытым ртом. Затем он запрокинул голову и захохотал. Это был сухой, лающий смех человека, который пять лет не слышал нормальной человеческой речи, кроме собственного бормотания. — Акт! На крысу! По статье о защите животных! Ой, не могу... Да эта крыса, между прочим, бывший младший научный сотрудник Сидорчук! Тоже любил кабели грызть, пока газ его не накрыл. Теперь вот мстит энергосистеме. В этот момент пленник Эдуард, которого они оставили сидеть у стены (связывать его после демонстрации самбо Мышкин посчитал излишним — куда тот денется с подводной лодки), издал странный звук. Полузадушенный булькающий хрип. Он смотрел на пишущую машинку расширенными от ужаса глазами. Эдуард медленно поднял дрожащую руку и указал пальцем на бумагу, выползающую из аппарата. Его противогаз давно сполз набок, открыв бледное, заросшее щетиной лицо. Губы беззвучно шевелились, пытаясь выговорить одно слово. Мышкин проследил за направлением пальца Эдуарда. Там, где каретка пробивала текст через красящую ленту, темнели ровные строчки букв. Полковник нахмурился. Что могло напугать дикаря в стандартном бланке протокола ФСК? Разве что размер шрифта Courier New... Он перевел взгляд чуть выше. На лицевую панель машинки. На стандартной советской портативной пишущей машинке «Москва» клавиши располагались в русской раскладке. Буква «Й». Буква «У». Буква «К». Но палец Эдуарда указывал не на клавиатуру. Он указывал на металлический логотип завода-изготовителя, выбитый справа от рычага включения. Эмблема представляла собой стилизованное изображение шестерни, внутри которой скрестились два молотка. Под ними шла надпись: ГОСТ 205-68. Ниже мелкими буквами было выбито клеймо ОТК: Контролер: Павловский Л.С. Год выпуска: 1984. — Леонид Сергеевич... — прохрипел Эдуард, глядя на Мышкина так, словно увидел призрака. — Доктор биологических наук. Лауреат госпремии. Мой... мой научный руководитель. В восемьдесят четвертом. Повисла тяжелая тишина, нарушаемая только шипением дизельного топлива, льющегося в бак катера, и далеким воем ветра за бетонными стенами. Даже Егорыч перестал смеяться и медленно потянулся к пожарному багру, прислоненному к стене. Мышкин аккуратно вынул лист из машинки. Пробежал его глазами. Обычный рапорт. Никаких упоминаний Павловского. — Интересное совпадение, — наконец нарушил молчание полковник. Голос его стал тише обычного, почти ласковым. Таким голосом обычно вызывают санитаров в палату. — Степан Аркадьевич меня зовут. Не Леонидом. И премию мне давали другую. За оптимизацию документооборота в Приволжском округе. Очень скучная награда. Он положил лист на ящик рядом с машинкой. — Однако раз уж вы вспомнили мою трудовую биографию, гражданин Эдуард, пора переходить к официальной части. Ваша очередь давать показания. Как именно назывался проект вашего научного руководителя? Газ ведь имел название, верно? «Веселье»? «Радость»? Судя по тому, как вы радуетесь жизни на этом леднике, вариант «Эйфория» тоже подойдет. Жду чистосердечного признания. Время пошло. Каждая минута простоя насоса будет записана как саботаж государственной важности. Мышкин снова занес руки над клавишами. Стук металла по металлу в пустом складе ГСМ прозвучал как выстрел стартового пистолета. Эдуарда начало трясти крупной дрожью. Кажется, перспектива общения с бюрократией пугала бывшего физикаядерщика гораздо больше, чем толпа с бензопилой. — Хорошо-хорошо! — сдался он, закрывая голову руками. — Проект назывался «Глас Божий»! Они хотели создать идеального солдата! Который ничего не боится, потому что ему очень весело убивать! Егорыч перекрестился левой рукой, продолжая держать правой багор. Мышкин удовлетворенно кивнул и нажал на клавишу возврата каретки. Раздался громкий, успокаивающий звон стали. — «Глас Божий», — повторил Мышкин, и клавиши машинки снова сухо защелкали. — Весьма претенциозное название для программы по созданию психотронного оружия массового поражения. Должно быть, финансирование шло по линии Министерства культуры? Или РПЦ проспонсировала в качестве гуманитарной помощи? — Вы не понимаете! — Эдуард вскочил на ноги, но тут же сел обратно, наткнувшись на тяжелый взгляд Егорыча с багром. — Это была ошибка расчетов! Палыч искал способ подавить инстинкт самосохранения у бойцов спецназа. Чтобы они шли на пулеметное гнездо с улыбкой. Газ должен был стимулировать выработку дофамина при виде опасности. Но формула оказалась нестабильной. При контакте с низкими температурами цепочка аминокислот инвертировалась! — То есть замерзла и стала превращать людей в идиотов-берсерков, — закончил за него полковник, выдергивая готовый лист из каретки. — Вместо того чтобы радостно бежать на амбразуру, ваши ученые теперь радостно пытаются скрестить белого медведя с пылесосом. Я правильно понимаю суть научного прорыва? И где сейчас оригинал формулы? Эдуард затравленно оглянулся на бочки с топливом. — Уничтожен! В восемьдесят девятом особисты сожгли все журналы опытов в печи крематория. Остались только копии в головах разработчиков. Палыч... он сошел с ума окончательно. Он считает, что газ очищает мир от скверны уныния. Что страх — это грех. Поэтому он выпускает его дозированно через вентиляцию каждый раз, когда кто-то начинает паниковать или грустить. Егорыч сплюнул на бетон. — Так вот почему, когда я пытался починить дизель после смерти Барсика, меня чуть ломом не прибили. Мне было тоскливо, потому что кот помер. А этим шерстяным ублюдкам стало весело меня гонять. Высокодуховная наука, мать ее так. — Логично, — кивнул Мышкин, аккуратно складывая протокол пополам и пряча его во внутренний карман пиджака. Бумага приятно холодила грудь сквозь мокрую рубашку. — Эмоциональный дисбаланс как катализатор агрессии. Эдвард, посмотрите на меня. Полковник снял очки. Его глаза оказались неожиданно светлыми, почти прозрачными, лишенными всяких эмоций. Взгляд человека, который видит перед собой не бывшего коллегу доктора наук, а просто дефектную деталь механизма, подлежащую списанию. — Формула уничтожена, говорите? — переспросил Степан Аркадьевич. — Журналы сгорели. Печально. Значит, восстановить антидот невозможно. Следовательно, очаг инфекции необходимо локализовать и уничтожить вместе с носителями измененного генома. Согласно инструкции ФСК о борьбе с неконтролируемыми биологическими агентами, пункт четырнадцать точка два: «Если лекарство недоступно, пациент подлежит эвтаназии во избежание пандемии». Эдуард побледнел еще сильнее, хотя секунду назад казалось, что это невозможно. Он начал отползать назад, загребая руками пыльный пол. — Нет-нет, вы не можете! Я ценный свидетель! Я единственный нейробиолог здесь! Я могу синтезировать блокатор рецепторов, если доберусь до Большой земли! Мне нужны только базовые реактивы... — Безусловно, можете, — перебил его Мышкин. Он застегнул портфель-сейф на оба замка и щелкнул кодовым диском. — Именно поэтому руководство приняло решение оставить вас здесь. Навсегда. Егорыч замер с канистрой в руках. — Чего? Оставить его? Да этот хмырь нас завтра этой бензопилой на шашлык пустит, стоит нам отвернуться! Он же под газом ходит постоянно, у него кукуха давно безвизовый режим с Канарскими островами имеет. — Успокойтесь, Иван Григорьевич, — полковник поправил воротник промокшего пальто. — Никто никого не оставит. Ситуация изменилась. Изначально моей задачей было лишь формальное закрытие дела об огнетушителе. Теперь моя задача — полная санация архипелага ГУРА-7. Мы имеем дело с оружием, которое делает врага абсолютно счастливым в процессе вашего поедания. Это идеальная машина для убийства. Такое нельзя оставлять без присмотра. Кому-то очень захочется забрать эту технологию себе. Китайцам, например. Или нашим западным партнерам. Они пришлют сюда авианосец, заберут Палыча, и через год мы получим армию клоуновтерминаторов под стенами Кремля. Мышкин подошел к пульту управления дизельной станцией. Нажал большую красную кнопку. Гудение насосов прекратилось. Шланг выплюнул последнюю порцию солярки и тяжело упал на палубу катера. Бак был полон. — План действий следующий, — продолжил полковник, возвращаясь к своим спутникам. — Первое: заправка завершена. Второе: гражданин Эдуард поступает в распоряжение товарища Егорыча. Выделите ему место в подсобке, привяжите к трубе отопления и не давайте острых предметов. Если попытается перегрызть проводку зубами — разрешите применить физическую силу. Третье: мне нужен план коммуникаций базы. Шахты вентиляции, кабельные каналы, система сброса давления. Четвертое: где доктор Павловский держит основной резервуар с концентратом газа? Не те баллоны, которые он пускает в общую сеть для настроения, а главный бак. Тонн на пятьсот. Егорыч посмотрел на полковника как на сумасшедшего, потом перевел взгляд на трясущегося Эдуарда, затем снова на Мышкина. — Основной бак… — старик задумчиво поскреб бороду. — Под реакторным залом. Там старый свинцовый контейнер остался, еще с тех времен, когда мы плутоний ждали. Только туда просто так не попадешь. Реактор заглушен, но автоматика заблокировала гермолюк изнутри. Открыть можно только из операторской рубки. А она находится на самом верху радара. Как раз там, где эти макаки костры жгут и человечину коптят. Прямо под тарелкой. — Отлично, — лицо Мышкина впервые за весь день озарилось чем-то похожим на искреннюю радость. — Люблю высокие точки обзора. Оттуда лучше видно ошибки подчиненных. Ведите, Иван Григорьевич. Покажите мне кратчайший путь в шахте воздухозаборников. Нам нужно попасть наверх незамеченными. Желательно до заката. Ночью им становится совсем весело, я читал отчеты метеорологов. Полковник надел на голову кепку, которую успел вытащить из запасов Егорыча (она была размера на три меньше нужного и плотно обтягивала череп), взял портфель под мышку и направился к выходу из склада ГСМ. — Кстати, Эдуард, — бросил он через плечо, уже открывая внутреннюю дверь. — Раз уж вы теперь официально числитесь консультантом экспедиции, внесите в ваш мозговой реестр важную информацию. Когда мы будем подниматься по скоб-трапу на внешнюю обшивку радара, постарайтесь не смотреть вниз. Высоты боитесь? Ничего, страх полезен. Он стимулирует выработку адреналина, а не дофамина. По крайней мере, пока действие остаточного газа в ваших легких не закончится. Бегом вперед. И попробуйте только споткнуться — оформлю прогул внеплановой проверкой пожарной безопасности. Старик Егорыч хмыкнул, подобрал с пола монтировку и пошел вслед за полковником, бросив напоследок: — Сумасшедший дом. Командир-психопат, ученый-заложник и база, полная счастливых людоедов. Знал бы, что пенсия будет такой насыщенной, уволился бы раньше. Тяжелая стальная дверь склада закрылась за ними, отрезая тусклый свет ламп и оставляя Эдуарда одного в темноте. Где-то в недрах базы протяжно и тоскливо завыла собака. Или бывший младший научный сотрудник Сидорчук. На острове ГУРА-7 отличить их друг от друга становилось всё труднее. Глава 3. Вертикальный предел Вентиляционная шахта встретила их запахом озона и тихим, утробным гулом старых советских турбин, которые вращались по инерции уже третий десяток лет. Полковник Мышкин полз первым. В своем мокром, сморщенном от воды костюме-тройке он напоминал огромную черную гусеницу, упорно штурмующую вертикальный ствол трубы. Портфель-сейф он привязал к поясу альпинистским репшнуром, найденным в рюкзаке Егорыча. — Левее берите, товарищ полковник, — сипел снизу энергетик. — Там арматурина торчит, костюм зацепится — будете висеть как консервная банка на крючке. Хотя вам не привыкать, вы же у нас рыбак-документалист... Впереди забрезжил тусклый серый свет. Выход на технический уровень радарной решетки. Мышкин подтянулся на руках, выбрался на ржавый металлический балкон и замер. Мышкин замер, прижавшись спиной к холодной обшивке радара. Ветер на высоте двухсот метров выл так, что закладывало уши, но полковник слышал не его. Он слушал тишину. Технический балкон представлял собой узкий решетчатый карниз, опоясывающий гигантскую чашу антенны. Под ногами зияла пустота — если сделать неверный шаг, полет до скалистого основания базы займет ровно четыре секунды. Впереди, метрах в десяти по карнизу, виднелась квадратная дверь операторской рубки. Именно там, за свинцовыми переборками, доктор Павловский держал главный вентиль «Гласа Божьего». И именно сейчас из этой двери клубами валил густой, сизый дым. Пахло жареным мясом, жженым сахаром и паленой шерстью. — Пикник устроили, интеллигенция, — процедил Егорыч, выкарабкиваясь из шахты следом. Старик двигался удивительно ловко для своих лет, прижимая к груди монтировку. — Опять Элеонору коптят. — Какую еще Элеонору? — одними губами спросил Мышкин, медленно стягивая с плеч мокрое пальто. Оставаться в тяжелой намокшей ткани было равносильно самоубийству — порыв ветра просто сдунет его с балки. Полковник остался в жилетке, рубашке и галстуке. Одежда тут же начала дубеть от ледяного арктического сквозняка. — Местную медведицу, — пояснил энергетик, доставая из-за пазухи початую банку килек. — Была местной достопримечательностью. Добрая была баба, пока газ ее окончательно разума не лишил. Теперь они ее едят и радуются тому, какие у нее кости крепкие. Слушайте, товарищ фээскэшник, а может, ну его? Запрем их снаружи, пусть веселятся, пока солярка не кончится? У меня там самогонный аппарат... Мышкин проигнорировал предложение. Он аккуратно сложил пальто вдвое, обмотал им портфель-сейф и положил конструкцию на край балкона. Затем он достал из жилетного кармана тактическую ручку. Не обычную пластиковую подделку, а массивный стержень из вольфрамовой стали с титановым зажимом. — Иван Григорьевич, — голос полковника был едва слышен сквозь гул ветра. — Вы когда-нибудь работали в цирке? — Клоуном только если, — буркнул старик, выглядывая из-за угла. — Жаль. Сейчас бы пригодилось умение ходить по канату. План такой: я иду первым. Моя задача — отвлечь внимание. Эти люди сейчас находятся в состоянии абсолютной эйфории. Их критическое мышление отключено выбросом эндорфинов. Они будут смеяться даже над собственной смертью. Это делает их предсказуемыми, но крайне хаотичными. Вы ждете здесь тридцать секунд. Если услышите мой условный сигнал... — Какой сигнал? — уточнил Егорыч. Полковник посмотрел на него абсолютно серьезным взглядом. — Я крикну вам: «Попрошу соблюдать очередь при составлении протокола!». После этого бросаете мне монтировку. Целиться лучше в голову, ветер сильный, снесет вниз. И молитесь, чтобы я поймал ее правой рукой. Левая сегодня плохо реагирует на вращательные моменты после переохлаждения. Не дожидаясь ответа, Степан Аркадьевич вышел из тени. Он вышел на самую середину открытого участка карниза, где порывы ветра били прямо в грудь, расправил плечи, одернул помятую манишку рубашки и громко, во весь голос, произнес: — Граждане отдыхающие! Попрошу предъявить путевки на территорию режимного объекта! Реакция последовала мгновенно. Из дверей операторской высунулось три головы в противогазах. Еще двое сидели прямо на краю чаши антенны, болтая ногами над пропастью и передавая друг другу дымящийся берцовый сустав Элеоноры. Они увидели человека в строгой офисной одежде, стоящего на ржавой балке на пронизывающем ветру. Сначала наступила пауза. А затем остров взорвался хохотом. Это был не злой смех преследователей. Это был истерический, захлебывающийся гогот людей, которым показали лучшую комедию в их жизни. — Мужики! Гляди! — завопил один из них, тыча в Мышкина пальцем в толстой перчатке. — Инспектор Санэпидемстанции прилетел! На планерку! Ой, не могу, живот болит! Самый крупный из дикарей, тот самый детина с бензопилой (судя по всему, это и был мутировавший Палыч), спрыгнул с края антенны прямо на карниз. Зубья пилы лязгнули о металл в сантиметре от ботинка полковника. Детина согнулся пополам, упершись руками в колени, пытаясь вдохнуть воздух сквозь фильтры. — Штраф! — выдавил сквозь смех полковник, делая крошечный скользящий шаг назад, подальше от визжащей цепи. — За нарушение статьи двести тринадцать прим! Использование режущего инструмента в общественных местах без защитного кожуха! Распишитесь в получении копии постановления! Он швырнул в лицо Палычу свою тактическую ручку. Вольфрамовая сталь ударила точно в стекло противогаза. Стекло покрылось сеткой трещин, но выдержало. Смех гиганта перешел в обиженный рев. Он замахнулся бензопилой, собираясь располовинить «инспектора» вместе с его бюрократией. В этот момент Мышкин сделал то, чего от него никто не ждал. Вместо того чтобы уклониться или попытаться отобрать оружие, он резко подался вперед, сокращая дистанцию вплотную. Цепь пилы прошла в миллиметрах от его уха, срезав верхнюю пуговицу на рубашке. Полковник схватился левой рукой за горячий цилиндр двигателя пилы, игнорируя ожог, а правой со всей силы нанес удар открытой ладонью по ушам доктора Павловского. Классическая техника лопанья барабанных перепонок. Палыч взвыл уже по-настоящему. Бензопила выпала из его ослабевших рук и улетела в бездну. Доктор биологических наук рухнул на колени, обхватив голову руками. Его идеальный мир звуков и смеха рассыпался на миллионы острых осколков боли. — Сигнал принят! — прохрипел Мышкин, падая сверху на оглушенного ученого и используя его спину как щит. Из-за угла вентиляционной шахты вылетела тяжелая монтировка. Ветер подхватил ее, закрутил в спираль, но Егорыч рассчитал траекторию верно. Тяжелый кусок железа упал полковнику точно в подставленную правую ладонь. Мышкин перевернулся в воздухе, уходя от удара обрезком трубы следующего охранника, приземлился на носки (балансируя над пропастью) и с размаху опустил монтировку на замок операторской рубки. Старый советский чугун треснул с первого удара. Степан Аркадьевич рванул на себя тяжелую дверь, втолкнул внутрь оглушенного Палыча, нырнул следом сам и впечатал подошву туфли в затылок пытающегося подняться доктора, припечатывая его лицом к металлическому полу. Внутри пахло озоном, перегретым пластиком и старым кофе. Огромная панель управления радиолокационной станцией мигала сотнями зеленых лампочек. А посреди комнаты, прикованный титановыми скобами к бетонному постаменту, стоял объект размером с промышленный дизель-генератор. Черный матовый корпус, ряды латунных манометров и толстый красный рычаг сброса давления посередине. Главный бак «Гласа Божьего». Мышкин тяжело дышал. По щеке текла кровь — зацепило-таки куском арматуры. Галстук съехал набок. Но глаза горели азартом охотника, загнавшего зверя. — Ну здравствуйте, Леонид Сергеевич, — сказал он, переводя взгляд с бесчувственного тела Палыча на камеру видеонаблюдения в углу потолка. — Давно хотел обсудить с вами вопросы оптимизации расходов министерства обороны. Начнем с вашего изобретения. Ручка внизу, кстати. Будьте добры, подпишите акт изъятия опытного образца. Снаружи, за бронированной дверью рубки, раздался глухой удар. Затем еще один. Островитяне перестали смеяться. Им стало обидно, что представление закончилось так быстро. Кто-то начал методично бить чем-то тяжелым в стальной косяк. Егорыч задвинул тяжелый засов. — Засов говно, — констатировал старик, опираясь на монтировку. — Минут пять продержится, потом погнут. Что делаем, командир? Крутим кран? Мышкин подошел к панели управления. Достал из портфеля чистый бланк акта утилизации опасных веществ. Сел за стол оператора. Щелкнул ручкой. — Сначала оформим документы, Иван Григорьевич. Порядок должен быть везде. Даже на руинах человеческой цивилизации. Итак. Объект: резервуар химический типа РХ-500. Количество: одна единица. Причина списания: несанкционированное применение, повлекшее массовое слабоумие... Да, и включите, пожалуйста, чайник. Горло пересохло от этих криков. Удары в дверь усилились. Металл начал жалобно стонать. Где-то наверху, сквозь вой ветра, прорвался звук работающего громкоговорителя — кто-то из выживших догадался запустить систему оповещения базы. Над архипелагом ГУРА-7 поплыл искаженный динамиками, радостный детский голос, поющий песню «Голубой вагон бежит-качается». Удары в дверь прекратились. На секунду наступила звенящая, неестественная тишина, сквозь которую пробивался только свист ветра в решетках вентиляции. А затем из динамиков под потолком операторской вместо детского голоса грянул густой, бархатистый бас: — Степан Аркадьевич! Какая встреча! Не ожидал увидеть вас так скоро. Я думал, вы еще лет десять будете гоняться за тем несчастным огнетушителем по инстанциям. Мышкин замер с занесенной над бланком ручкой. Его пальцы, сжимавшие вольфрамовую сталь, побелели от напряжения. Полковник медленно поднял голову к черной сетке динамика интеркома. — Леонид Сергеевич? — голос Мышкина звучал ровно, но Егорыч, стоявший у стены, заметил, как дернулся кадык на шее полковника. — Вы же должны были находиться лицом... вниз. В операторской рубке. Под моими ногами. — Обижаете, товарищ полковник, — хохотнул Палыч через динамики. — Это был мой заместитель по хозяйственной части. У него и допуска-то к главному вентилю нет. Настоящий доктор Павловский находится в Центре управления полетами. Или, как мы его называем между собой, «Комната смеха». Сюрприз! Пол задрожал. Но это была не вибрация от ударов дикарей в дверь. Где-то глубоко внизу, в основании скалы, зарокотали древние механизмы. Егорыч бросился к пульту, отталкивая Мышкина плечом. — Мать честная! Он активировал систему аварийного сброса балласта! Старик лихорадочно защелкал тумблерами. — Эта тарелка — не просто радар! Это гигантский лифт! Мы сейчас провалимся в преисподнюю вместе со всей базой! — Не суетитесь, Иван Григорьевич, — Мышкин поднялся из-за стола оператора. Он аккуратно положил тактическую ручку в карман жилетки, поправил съехавший набок галстук и достал из портфеля-сейфа новый лист бумаги. — Если лифт едет вниз, значит, нам туда и нужно. Центр управления — это даже удобнее, чем лезть по скобтрапу. Доктор сам привез нас к себе в гости. Только сначала... Полковник подошел к титановому резервуару. Красный рычаг манил своей простотой. Одно движение — и концентрированный газ «Глас Божий» вырвется в вентиляцию базы. Островитяне внизу перестанут смеяться навсегда. Они умрут счастливыми, захлебываясь собственным весельем. Для большинства оперативников ФСК это было бы идеальным решением проблемы: тихо, быстро и без бумажной волокиты. Но Мышкин работал в архивном отделе. Он знал цену отчетам. Если нажать на рычаг сейчас, лаборатория будет уничтожена. Формула газа распылится в ледяном воздухе Арктики. Никто и никогда не сможет создать антидот. Миллионы доз останутся плавать в стратосфере, ожидая попутного ветра до материка. Проект закроют, списав всё на трагическую случайность, а настоящий заказчик — те самые люди, которые профинансировали разработку «идеального солдата», — останется в тени. Степан Аркадьевич любил завершать дела красиво. С полными папками доказательств. — Отставить демонтаж оборудования, — приказал он Егорычу, который уже тянулся к пожарному багру, чтобы сбить пломбу с рычага. — Приказываю обеспечить сохранность вещдока. Мы заберем бак с собой. — Да вы спятили! — взвыл старик. — Нас там внизу ждут человек пятьдесят этих ряженых психов! Нам эту дуру вдвоем не утащить, она тонну весит! — Монтировкой работать умеете? — спросил Мышкин, не оборачиваясь. — Всю жизнь на северах... — Отлично. Тогда занимайтесь эвакуацией ценного имущества. Складируйте его возле лифта. А я пока проведу разъяснительную беседу с хозяином дома. Пол под их ногами резко накренился. Гигантская чаша антенны начала плавно опускаться вдоль внешней стены скалы, скрываясь в специально выдолбленном колодце. Свет из единственного узкого окна-амбразуры померк, сменившись мертвенным сиянием дежурных ламп. Лифт пошел вниз. Вместо того чтобы помогать старику цеплять тросы лебедки к резервуару, полковник подошел к стальной двери операторской. За ней слышался нарастающий гул — сотня глоток радостно ревела, приветствуя начало спуска. Им казалось, что они едут на самый веселый аттракцион в мире. Мышкин посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев были содраны о челюсть Палыча-младшего, на скуле наливался багровый синяк. Дорогой костюм превратился в мокрую тряпку. Идеальный порядок был нарушен. Он вздохнул. Достал из кармана брюк ключи от автомобиля. Обычные, автомобильные ключи с брелоком сигнализации, которые совершенно случайно оказались в кармане вместо табельного ножа. Положил их на ладонь. Сжал кулак. Металл впился в кожу. — Гражданин Павловский, — произнес полковник очень тихо, зная, что микрофон в потолке передаст каждое слово прямо в уши ученому. — Согласно статье двести семьдесят шесть Уголовного кодекса Российской Федерации, разглашение государственной тайны карается длительным сроком лишения свободы. Но поскольку вы уже находитесь в месте лишения свободы, мы применим другую статью. Халатность. Вы испортили мне костюм. Вы утопили мое табельное оружие. И вы заставили меня ползти по вентиляционной шахте, нарушив все нормы охраны труда. Раздался лязг открывающихся засовов. Тяжелая гермодверь, отделявшая операторскую от главного зала, дрогнула. Кто-то снаружи отключил магнитные замки. — Знаете, что бывает за халатность, повлекшую тяжкие последствия, Леонид Сергеевич? — улыбнулся Мышкин одними губами. Он спрятал ключи обратно в карман и шагнул к выходу. — Бывает инвентаризация личного имущества. До последней пуговицы. Дверь распахнулась с пневматическим шипением. Прямо перед полковником стоял доктор Павловский. Но это был не безумный ученый в медвежьей шкуре. Перед ним стоял импозантный мужчина в идеально сидящем дорогом костюме-тройке, белоснежной рубашке и шелковом галстуке. Ни единого пятнышка грязи. Единственное, что выдавало его принадлежность к острову — глаза. Абсолютно пустые, стеклянные глаза человека, которому бесконечно, невыносимо весело смотреть на то, как рушится мир. Рядом с ним стояли его лучшие образцы. Здоровенный детина с бензопилой (теперь уже окончательно молчаливый) и Эдуард, чьи губы были растянуты в блаженной, идиотской улыбке. В руках Эдуарда был портфель-сейф Мышкина. — Прошу, Степан Аркадьевич, — Павловский сделал приглашающий жест рукой. — Присоединяйтесь к нашей вечеринке. Мы как раз обсуждали квартальные отчеты. Очень увлекательное чтиво. Особенно раздел про ваши премии за экономию канцелярских скрепок. Эдуард протянул портфель своему новому хозяину. Мышкин перевел взгляд с лица Павловского на свой портфель. Затем снова на лицо доктора. — Верните вещь, — спокойно сказал полковник. — Она казенная. Вы за нее расписывались? Павловский театрально вздохнул, словно учитель, уставший от глупого вопроса нерадивого ученика. — Расписывался ли я? Степан Аркадьевич, вы же сами согласовывали ведомость на выдачу мне портфельной фурнитуры в девяносто восьмом. У вас феноменальная память на цифры и полное отсутствие фантазии. Вы посмотрите вокруг! Мы создали новый вид человека. Homo Ridens. Человек Смеющийся. Ему не страшны ни ядерная зима, ни инфляция, ни смерть близких. Он просто смеется! Он щелкнул пальцами. Эдуард шагнул вперед и раскрыл портфель-сейф прямо у ног Мышкина. Внутри, среди промокших бланков строгой отчетности, лежал тот самый огнетушитель ОУ-2. Только теперь он был вскрыт. Вместо тушащего состава внутри плескалась та самая мутная жидкость из банки Егорыча — технический спирт с керосином. К вентилю была привязана ручная граната Ф-1 с уже разогнутыми усиками чеки. Леска от чеки тянулась к рукаву пиджака Павловского. — Видите, как всё элегантно? — доктор улыбнулся еще шире. — Если вы сейчас попытаетесь меня арестовать или хотя бы коснуться пальцем... Бум! Огонь очистит бумаги, а газ накроет весь архипелаг. Моя последняя шутка. Грандиозный финал. Все умрут счастливыми, включая нас с вами. Ну, кроме вашего друга-энергетика. Он заперт внизу, в машинном отделении. Там вентиляции нет, так что ему будет просто очень грустно умирать. Какая досада. Мышкин посмотрел на леску. Затем на свои руки. Двери лифта за спиной Павловского начали закрываться. Еще минута, и они опустятся на нижние уровни базы, где сотни людей в шкурах ждут начала главного карнавала. Полковник медленно поднял взгляд на доктора. — Леонид Сергеевич, — произнес он абсолютно будничным тоном. — Я всегда говорил: смешивать работу и алкоголь — первый шаг к профнепригодности. А использовать казенное имущество для самогоноварения... Мышкин сделал крошечный шаг в сторону, уходя с линии натяжения лески, если Павловский вдруг решит дернуть рукой. Но полковник смотрел не на лицо врага. Он смотрел на его галстук. На идеально завязанный виндзорский узел. — ...это хищение государственного имущества в особо крупных размерах, — закончил полковник. Одним молниеносным движением, которого никто не ожидал от человека в мокрой рубашке, Степан Аркадьевич выбросил руку вперед. Это был не удар кулаком. Пальцы полковника сложились в жесткую «вилку» и со скоростью плети ударили точно в адамово яблоко доктора. Павловский хрюкнул. Его идеальный мир вечного веселья разбился о физиологию. Глаза вылезли из орбит, лицо посинело. Хрипя и пытаясь вдохнуть спазмированную гортань, он начал заваливаться назад. Рука инстинктивно дернулась к горлу, спасая жизнь. Леска натянулась. Граната выпала из открытого горла огнетушителя и покатилась по стальному полу операторской. До взрыва оставалось три секунды. Эдуард радостно взвизгнул: — Кувырок! — и попытался броситься к гранате, чтобы поиграть с ней. Егорыч, стоявший за резервуаром с монтировкой, грязно выругался и метнул свой инструмент. Монтировка пролетела через всю комнату и ударила Эдуарда точно в висок. Физик-ядерщик рухнул как подкошенный, даже не успев понять, что веселье закончилось. Мышкин не стал тратить время на благодарность. Он прыгнул. Портфель-сейф остался лежать открытым на полу. Полковник всем весом обрушился на падающего Павловского, вбивая его лицом в стальной настил. Правая рука полковника змеей метнулась к шее доктора, перехватывая кисть, которая уже тянулась к спасительному кольцу чеки, чтобы остановить падение. Они упали тяжело. Лязгнули зубы. Одной рукой удерживая голову Павлова носом вниз (чтобы кровь залила глаза и тот ничего не видел), второй рукой Мышкин шарил по гладкому металлу пола в поисках цилиндра гранаты. Палцы скользили по маслу и пыли. Тик. Пальцы сомкнулись на ребристом корпусе. Полковник подтянул гранату к себе, прижимая ее локтем к боку, мертвой хваткой фиксируя рычаг предохранителя. Тик. Павловский бился под ним, как выброшенная на берег акула. Из его рта шла пена, но губы всё еще пытались растянуться в улыбке. Он наслаждался этим хаосом. Мышкин перекатился, подмяв доктора под себя окончательно. Свободной рукой он дотянулся до своего пояса. Достал оттуда не пистолет. Достал ту самую тактическую ручку из вольфрама. Тик. Степан Аркадьевич занес ручку острием вниз. Прижал левой ладонью плечо доктора, намертво припечатав его руку с чекой к полу. И с хирургической точностью вонзил стальной стержень прямо в дельтовидную мышцу Павловского, пробивая ткани до кости. Доктор взвыл. Рефлекторный болевой шок заставил пальцы разжаться. Чека осталась вжатой в мякоть ладони, закрепленная ручкой. Рычаг предохранителя гранаты всё еще был прижат телом полковника. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание, свист ветра в шахте опускающегося лифта и тихий скулеж поверженного гения. Мышкин выдохнул. Медленно, миллиметр за миллиметром, он перенес вес тела, освобождая рычаг гранаты. Ничего не произошло. Только раздался глухой щелчок бойка, вставшего на место. Полковник сел на пятки, держа в руке дымящуюся смертью железяку. Посмотрел на свои ладони. Они были целы. Ни одного лишнего движения. — Вот видите, Леонид Сергеевич, — прохрипел Мышкин, вытаскивая ручку из плеча ученого. Доктор потерял сознание от болевого шока, обмякнув на полу бесформенной грудой. — Всё можно решить без взрывов. Главное — правильно заполнить форму извещения о травме на производстве. Сейчас мы оформим вам инвалидность. Вторая группа, профессиональное заболевание — острый приступ бюрократии. Егорыч подошел к полковнику, протягивая ему открытый термос. — Живой? — спросил старик, глядя то на гранату, то на вырубленного Эдуарда. — Крепкий ты мужик, фээскэшник. Другой бы обделался, а ты ручки расписываешь. Мышкин взял термос дрожащими от адреналина пальцами. Сделал глоток холодного чая. Вернул сосуд. — Порядок восстановлен, — констатировал полковник. Он достал из кармана мокрых брюк ключи от машины. Те самые, с брелоком сигнализации. Нажал кнопку. Где-то далеко внизу, на подземной парковке базы, которую они проезжали этажом ранее, истошно взвыла сирена старого «УАЗа-Буханки», брошенного здесь еще военными. — Транспорт есть, — удовлетворенно кивнул Мышкин. — Иван Григорьевич, помогите мне пристегнуть нашего общего друга к лебедке. Мы спускаемся. Нужно успеть оформить опись конфискованного спирта до того, как сюда поднимется волна цунами от падения этой железной тарелки в океан. Кажется, наш веселый отпуск переходит в стадию принудительных работ. Ведите к лифту. Спуск на «УАЗе» по наклонным направляющим бывшего лифта напоминал поездку на американских горках, спроектированных безумцем. Егорыч вцепился побелевшими пальцами в руль, пытаясь удержать тяжелую машину между ржавыми рельсами, пока Мышкин одной рукой удерживал бессознательное тело Павловского на пассажирском сиденье, а другой прижимал к полу так и не разорвавшуюся гранату. — Левее! Левее руля! — орал полковник, когда задний бампер машины со скрежетом высек искры из бетонной стены шахты. — Вы сейчас снесете мне зеркало заднего вида! Это государственное имущество! — Да держите вы своего психа крепче! — огрызнулся старик, выкручивая баранку. — Он мне всё плечо искусал! И почему он до сих пор улыбается? У него же рука пробита насквозь! Мышкин мельком взглянул на лицо доктора. Павловский действительно улыбался сквозь пену у рта. Даже находясь в глубоком обмороке от болевого шока, лицевые мышцы застыли в гримасе абсолютного, идиотического блаженства. Газ «Глас Божий», циркулирующий в его крови, отказывался отпускать хозяина. — Профессиональная деформация, — пояснил Степан Аркадьевич, перехватывая портфель-сейф, который катался по полу вместе с банкой тушенки. — Человек привык радоваться жизни вопреки всему. Восхитительная сила духа. Запишем это как смягчающее обстоятельство... Держите левее, я сказал! Мы теряем топливный бак! Снизу пахнуло ледяным ветром и запахом гниющих водорослей. Шахта закончилась. Машина вылетела из темноты прямо под своды огромного подземного дока. Здесь их уже ждали. Вся нижняя база ГУРА-7 превратилась в импровизированную набережную. Сотни людей в медвежьих шкурах стояли вдоль кромки черной воды, размахивая факелами из смолистого плавника. В центре зала возвышался трон, сваренный из арматуры и старых лодочных моторов. На троне сидел Палычмладший. Его противогаз был разбит вдребезги, обнажив совершенно счастливое, слюнявое лицо деревенского дурачка. Рядом с ним стояла детская ванночка, наполненная доверху конфискованным Егорычем спиртом. Завидев выезжающий из шахты «УАЗ», толпа взревела от восторга. — Гости! К нам приехали гости! — ревел детина внизу. — Папочка вернулся! Привез друзей! Наливай всем! Егорыч ударил по тормозам. Машину занесло юзом. Полковник едва успел накрыть гранату своим телом, чтобы отдача от удара не вырвала рычаг предохранителя. — Так, план меняется, — абсолютно спокойно произнес Мышкин, глядя через треснувшее лобовое стекло на приближающуюся орду. — Иван Григорьевич, ваш самогонный аппарат еще функционирует? — А куда он денется? — пропыхтел старик, нашаривая монтировку. — Отлично. Приказываю: перегоните содержимое вон той детской ванночки в топливный бак этого автомобиля. Немедленно. Нам нужно октановое число повыше. Толпа пришла в движение. Островитяне, радостно повизгивая, бросились к машине. Кто-то полез на капот, кто-то начал раскачивать двери. Эдуард, пришедший в себя после удара монтировкой, висел на ручке задней двери, пытаясь ее выломать, и счастливо булькал какую-то мелодию. — Граждане! — Мышкин открыл свою дверь изнутри. Толпа замерла, ожидая продолжения фразы. — Попрошу соблюдать социальную дистанцию в полтора метра согласно постановлению главного санитарного врача! Нарушители будут привлечены к административной ответственности! Он швырнул в ближайшую группу дикарей свой пустой термос. Те поймали его на лету и начали передавать друг другу, смеясь над звонкостью металла. Этого замешательства полковнику хватило. Он выпрыгнул из машины, схватил Эдуарда за шиворот и рывком втянул обратно в салон, захлопнув дверь перед носом лезущего внутрь Палыча. Затем обошел капот. Егорыч уже возился сзади, откручивая крышку бензобака самодельным ключом. — Шланг есть? — спросил Мышкин. — Только капельница для дизеля, узкая. — Сойдет. Перекачивайте вручную. Я обеспечу периметр. Полковник достал из портфеля последний чистый бланк протокола. Окунул палец в лужицу вытекшего из бака дизельного топлива и использовал его как чернила. Писать было неудобно, но почерк оставался каллиграфическим. «Протокол задержания № 402-Б/1 (продолжение)...» Первый нападающий прыгнул на него сверху, занося над головой кусок стальной трубы. Мышкин даже не поднял головы от бумаги. Он просто шагнул в сторону. Нападающий пролетел мимо, споткнулся о колесо «УАЗа» и с громким плеском упал в воду дока. — Употребление алкоголя при управлении плавсредством запрещено, — прокомментировал полковник, делая пометку в графе «Примечания». — Штраф пятьсот рублей. Второй попытался зайти сбоку. Мышкин выставил вперед портфель-сейф. Тяжелый металлический угол угодил точно в солнечное сплетение нападающего. Тот сложился пополам. Полковник аккуратно опустил ему на затылок ребро ладони. Тело обмякло. — Оказание сопротивления... Вокруг машины быстро рос круг из неподвижных тел. Мышкин двигался механически, словно робот-уборщик, собирающий мусор. Никаких криков, никакой ярости. Только сухие, экономные движения хирурга или бухгалтера, сводящего дебет с кредитом. Каждое действие имело целью минимизацию ущерба казенному имуществу и максимальную эффективность нейтрализации. — Готово! — крикнул Егорыч, отбрасывая пустую канистру из-под спирта. — Бак полон этой дряни! Заводится с пол-оборота, только клапана стучат, как швейная машинка Зингера! Палыч-младший понял, что веселье заканчивается. Его игрушку хотят отобрать. Он издал рев раненого мамонта и пошел напролом, расталкивая собственных людей огромными кулаками. В руках он сжимал пожарный багор. Мышкин закончил писать. Сложил протокол вдвое и убрал во внутренний карман. Посмотрел на несущегося гиганта. Затем посмотрел на ключи от машины, которые всё еще сжимал в левой руке. — Иван Григорьевич, — позвал полковник. — Будьте любезны, пересядьте на заднее сиденье. И пристегните нашего друга Леонида Сергеевича ремнем безопасности. Ему предстоит очень быстрая поездка, не хотелось бы, чтобы он разбил голову о приборную панель. Техника безопасности прежде всего. Старик нырнул в салон. Мышкин остался стоять посреди расступающейся толпы один на один с вождем мутантов. Палыч замахнулся багром, целясь в грудь полковника, намереваясь пригвоздить его к борту «УАЗа», как жука в коллекции. Степан Аркадьевич сделал то, чего никто не ожидал. Вместо того чтобы уклоняться, он шагнул вперед, сокращая дистанцию вплотную. Прямо под опускающийся наконечник багра. Вождь победно оскалился, чувствуя, как сталь входит в плоть... Но наконечник прошел мимо, лишь слегка зацепив рукав пиджака. Голова Мышкина оказалась на уровне груди гиганта. Правая рука полковника молниеносно взлетела вверх. Не для удара. Пальцы сомкнулись на кольце чеки гранаты, которая всё это время была закреплена в плече Павловского. Мышкин дернул кольцо на себя. Рычаг запала щелкнул и отлетел в воду. Полковник бросил горячую железяку прямо в открытый рот Палыча, который все еще собирался рассмеяться, и одновременно нанес сокрушительный апперкот правой рукой точно под дых вождю. Гигант подавился гранатой, согнулся пополам от удара в диафрагму и ослеп от вспышки боли. Мышкин развернулся на пятках, рыбкой нырнул в открытую водительскую дверь «УАЗа» и крикнул: — Жмите на газ, дед! До отказа! Егорыч воткнул передачу. Задние колеса бешено провернулись на мокром бетоне, забрасывая пытающихся ухватиться за машину островителей комьями грязи и снега. Раздался глухой хлопок. Бум. Машину подбросило на рессорах, но взрыв получился каким-то жалким, влажным — вода внутри корпуса гранаты погасила основную мощь взрыва, превратившись в паровую бомбу. Палычу снесло половину лица, но он остался жив и теперь стоял, счастливо пуская кровавые пузыри и пытаясь найти свои выбитые зубы. — Номерной знак потеряли! — доложил Егорыч, переключая передачу и выводя тяжелый внедорожник из дока в темный тоннель подземных коммуникаций. — И антенна отвалилась! — Оформим как боевые потери, — выдохнул Мышкин, ощупывая карманы. Портфельсейф был на месте. Внутри лежал главный бак «Гласа Божьего», снятый с кронштейнов лебедки. Полковник закрыл глаза. Впереди в луче единственной работающей фары «УАЗа» показалась развилка. Темнота тоннеля дышала холодом. Где-то далеко позади, в главном зале базы, завыла сирена затопления — гигантская тарелка радара наконец рухнула в Северный Ледовитый океан, обрушив миллионы тонн воды на подземелья ГУРА-7. — Куда дальше, штурман? — спросил полковник, открывая глаза. — Прямо до вентиляционной станции, там направо, выйдем к старой штольне. Она выводит на плато, — прохрипел Егорыч. — Если эта керосинка нас по дороге не разорвет. Спирт с соляркой — та еще смесь. Движок сейчас выплюнет поршни наружу. Мышкин кивнул. Достал из портфеля очередную ручку. — Что ж, — философски заметил он, прислушиваясь к металлическому лязгу в моторе. — По крайней мере, командировочные расходы на топливо мы сократили почти до нуля. Ведите, Иван Григорьевич. Время пошло. Мне нужно успеть отправить отчет в Москву до начала магнитной бури. Тоннель вывел их в старую угольную штольню. Здесь было суше, но потолок нависал так низко, что Егорычу приходилось пригибать голову, а с потолка постоянно сыпалась угольная крошка, оседая на идеально выбритом затылке Мышкина. — Выгружаемся, — скомандовал полковник, когда «УАЗ», последний раз чихнув сизым дымом из выхлопной трубы, заглох посреди заваленного шпалами тупика. Двигатель издал прощальный металлический скрежет и затих навсегда. — Дальше пешком. До поверхности три километра подъема по серпантину. Егорыч крякнул, вытаскивая свое грузное тело с водительского места. Он посмотрел на небо сквозь пролом в своде шахты. Над Арктикой занимался серый, безрадостный рассвет. — Три километра? Да я после такого спуска до весны не разогнусь. А этот хмырь как себя чувствует? Мышкин обернулся к заднему сиденью. Павловский сидел ровно, пристегнутый ремнем. Из его плеча всё еще торчала тактическая ручка, заменившая чеку. Доктор блаженно пускал слюни и смотрел куда-то сквозь бетонную стену. Кажется, он видел там нечто невероятно смешное. — Леонид Сергеевич находится в состоянии глубокой медитации, — констатировал полковник. — Оставьте его. Если пойдет сам — хорошо. Нет — потащим волоком. Образец нужен мне целым. Желательно со всеми конечностями, иначе комиссия по списанию будет придираться к инвентарным номерам. Они выгрузили главный бак. Тяжелая черная махина легла на самодельные волокуши из сорванных дверей «УАЗа». Мышкин взялся за веревку спереди, Егорыч уперся сзади. — И как мы эту дуру через сугробы попрем? — простонал старик. — Она же весит больше, чем моя бывшая жена с тещей! — Оптимизация физических усилий, — пропыхтел в ответ полковник, делая первый шаг вверх по заснеженной осыпи. — Согласно методичке ФСК о транспортировке негабаритных грузов в условиях пересеченной местности, основной упор делается на использование инерции и углов наклона. Толкайте на счет «три». Подъем превратился в бесконечную пытку. Ветер на плато сбивал с ног. Бак примерз к полозьям волокуш, и каждые сто метров им приходилось останавливаться, чтобы оббить лед монтировкой. Павловский шел сам. Вернее, переставлял ноги, ведомый невидимым поводырём своего безумия. Время от времени он начинал тихо хихикать, глядя на то, как Егорыч падает лицом в снег, поскользнувшись на льду. Когда они наконец выползли на вершину сопки, перед ними открылась картина полного опустошения. База ГУРА-7 скрылась под толщей воды. На месте гигантской антенны радара теперь бушевал черный водоворот, уходящий в бездну. Но главное ждало их у старой вертолетной площадки. Там стоял Ми-8. Настоящий, целый, готовый к взлету. Лопасти медленно вращались на холостом ходу, разгоняя снежную пыль. Рядом с машиной курил человек в летном комбинезоне МЧС России. Увидев выходящих из пурги полковника, старика, безумного ученика и танк с газом, спасатель даже не пошевелился. Только бровь удивленно поползла вверх. — Опаздываете, товарищ Мышкин, — сказал пилот, бросая окурок в лужу застывающего авиационного керосина. — Я думал, вы вплавь добираться будете. Вода нынче холодная. Степан Аркадьевич отпустил веревку. Руки его мелко дрожали от усталости, но голос оставался стальным. — Задержка произошла ввиду непредвиденного затопления объекта силами природы, — отчеканил он, подходя к вертолету. — Где контейнер для транспортировки опасных веществ класса «А»? Пилот молча кивнул на открытую боковую дверь салона. Внутри действительно стоял титановый термобокс размером с гроб, подключенный к бортовой сети. — Грузите доктора туда, — приказал Мышкин. — Живьем. Иван Григорьевич, помогите специалистам закрепить бак в хвостовом отсеке. Стяжками, крест-накрест. Мне не нужны утечки концентрата во время набора высоты. Пока Егорыч вместе с двумя спустившимися из вертолета техниками возились с лебедкой, полковник подошел к Павловскому. Тот стоял на краю площадки, раскачиваясь с пятки на носок, и счастливо улыбался ревущему ветру. — Полетели домой, Леонид Сергеевич, — мягко сказал Мышкин, доставая из кармана жилетки наручники. Не обычные оперативные браслеты, а старые, советские, из воронёной стали. — Вас ждет уютная одиночная камера в институте имени Сербского. Окна во двор, трехразовое питание. Никакого газа, только галоперидол по расписанию. Обещаю, вам там будет очень... познавательно. Он защелкнул один браслет на запястье доктора. Павловский никак не отреагировал. Лишь когда второй замок щелкнул вокруг трубы фюзеляжа вертолета, доктор впервые моргнул. Его глаза прояснились на долю секунды. Боль, страх и абсолютная ясность ума вернулись в них. Он посмотрел на свои руки, потом на полковника. — Степан... — прошептал он. Голос был сухим, как осенний лист. — Что ты наделал... — Я восстановил баланс, — ответил Мышкин, проверяя надежность замка. — Веселье закончилось. Начинается суровая реальность. Пора платить по счетам. За огнетушитель, за самолет, за испорченный костюм и за Элеонору. Павловский закрыл глаза и снова начал раскачиваться. Но теперь это была не радость. Это была нервная дрожь человека, которого вытащили из теплой ванны на мороз. Полковник поднялся по трапу в салон. Снял мокрую, замерзшую рубашку, оставшись в одной майке. Достал из портфеля сухую смену белья (идеально сложенную) и чистую рубашку. Начал переодеваться прямо посреди гула турбин. Егорыч заглянул внутрь, тяжело дыша: — Всё закрепили. Эта штука греется, кстати. Манометры прыгают. Как бы не рванул от перепада давления. — Не рванет, — Мышкин застегнул верхнюю пуговицу свежего воротника. — Там стоят немецкие клапаны сброса. Качество. Садитесь рядом с кабиной, Иван Григорьевич. Вы заслужили отдых. Мы летим в Мурманск. Оттуда я свяжусь с Москвой. Нам нужно подготовить следственный изолятор. Очень большой следственный изолятор. Вертолет качнуло. Машина оторвалась от земли, поднимаясь над уничтоженным архипелагом. Мышкин сел на откидное сиденье, положил портфель-сейф на колени и достал свой неизменный блокнот. Светодиодный фонарик кабины осветил страницу. «Дело № 402-Б: Заключительный отчет. Резолюция: Объект "ГУРА-7" ликвидирован. Агентурная угроза нейтрализована. Протоколы задержания составлены в четырех экземплярах. К акту прилагаются: 1 живой свидетель, 1 образец биологического агента, 500 литров концентрированного топлива типа "Глас Божий".» Полковник поставил жирную точку. Подпись. Дата. Время. Затем он убрал блокнот, откинулся на вибрирующую стенку салона и закрыл глаза. Впереди было восемь часов полета. Самое время немного поспать. Завтра утром его ждала новая командировка. Говорят, на Курильских островах кто-то потерял казенную геодезическую треногу. Дело пахло международным скандалом. В Мурманске их встречали не как героев, а как курьеров, доставивших тикающую бомбу. Вертолетная площадка областного управления ФСБ была оцеплена тройным кольцом людей в костюмах химзащиты. Как только лопасти Ми-8 замедлили вращение, к борту подъехал бронированный фургон с надписью «ГРУЗ 200» на бортах — циничная шутка местного начальства. Мышкин вышел первым. Он выглядел так, словно вернулся с корпоративного выезда на природу: идеально выбрит, рубашка свежая, галстук повязан безупречным полувиндзорским узлом. Только глубокие тени под глазами и то, как он механически прижимал к груди портфель-сейф, выдавали двое суток без сна. — Полковник, — навстречу шагнул генерал-майор из оперативного отдела. Лицо у генерала было цвета мокрого асфальта. — Москва на прямой линии. Министр рвет и мечет. Говорит, мы угробили стратегический объект ради бумажки об огнетушителе. Требует бак немедленно отправить в Новосибирск, а вас... — Меня ждет горячий душ и рапорт формы А-семь, — перебил его Мышкин, даже не повернув головы. Он смотрел только на черный термобокс, который техники выкатывали из вертолета. — Где представитель Института медико-биологических проблем? Павловского нельзя везти в обычном автозаке, у него начнется ломка от отсутствия эндорфинов. Вы хотите, чтобы он перегрыз решетку зубами и заразил всю трассу Мурманск — Петербург весельем? Генерал осекся. От полковника веяло такой спокойной, ледяной угрозой, что спорить перехотелось. — ИБМП уже здесь. Вон тот синий микроавтобус. Степан Аркадьевич... там это... насчет горючего для обратного рейса... — Списывайте по акту форс-мажора, — бросил Мышкин через плечо, направляясь к фургону. — Формулировка: «Уничтожено при ликвидации очага биологической опасности». И пусть бухгалтерия готовит премию экипажу. Посмертно или нет — разберемся после инвентаризации личного состава. Когда задние двери броневика закрылись за титановым контейнером с газом и смирительной рубашкой доктора Павловского, Егорыч подошел к полковнику. Старик был закутан в казенное одеяло, на ногах красовались чьи-то чужие резиновые сапоги сорок шестого размера. — Ну что, контора, расходиться будем? — хрипло спросил энергетик. — Мне бы до дому доехать. На Печенгу. Там кот некормленый, наверное, уже обои дерет. Мышкин остановился. Повернулся к старику. Впервые за весь этот ад на его лице промелькнуло нечто похожее на человеческое тепло. — Иван Григорьевич. За проявленное мужество, спасение сотрудника Федеральной Службы Контрразведки и содействие в изъятии особо опасного препарата... объявляю вам благодарность перед строем. Он протянул руку. Егорыч секунду смотрел на ладонь полковника, затем сплюнул на бетон, растер плевок валенком и крепко пожал сухую кисть Мышкина. — Благодарность — это хорошо, — сказал старик. — Но ты мне скажи честно, полковник. Ты ведь знал. Знал с самого начала, зачем летишь. Никакой огнетушитель не стоит сожженного самолета. Степан Аркадьевич поправил манжету. Его взгляд снова стал пустым и официальным. — Огнетушитель действительно существовал, Иван Григорьевич. Модель ОУ-2. Инвентарный номер четырнадцать тысяч двести восемь. Он числился пропавшим без вести с девяносто второго года. Я нашел его на дне затопленного дока. Вот. Полковник расстегнул боковой карман портфеля. Достал оттуда почерневший от воды, покрытый илом металлический баллон. Поставил его прямо на асфальт между собой и генералом. — Теперь моя совесть чиста. Дело № 402-Б закрыто полностью. Все пункты приказа выполнены. Генерал посмотрел на ржавую железку, потом на черного монстра-бак в фургоне, потом снова на Мышкина. У генерала нервно дернулось веко. К ним подъехал черный седан с правительственными номерами. Задняя дверь открылась сама. — Полковник Мышкин, — раздался из салона голос, лишенный всяких эмоций. Голос человека, привыкшего двигать армиями по карте одним щелчком пальцев. — Садитесь. Нас ждут в Москве. Через три часа совещание в Кремле. Мы должны объяснить Президенту, почему половина Арктики теперь пригодна для жизни только дельфинов-эксгибиционистов, а наш лучший нейрофизиолог пускает слюни в коробке из-под пиццы. Мышкин аккуратно поднял с земли баллон огнетушителя, стер с него грязь краем рукава новой рубашки и бережно положил в портфель. Закрыл замок. — Кремль подождет пять минут, — ровно ответил он. — Мне нужно дописать объяснительную записку по поводу потери табельного оружия. Стечкин утонул вместе с самолетом. Это серьезное нарушение инструкции по ношению. Без этой бумаги мой отпуск не подпишут. Не дожидаясь ответа, полковник обошел машину, сел на пассажирское сиденье и захлопнул дверь. Седан сорвался с места, визжа покрышками по бетону. Егорыч остался стоять посреди разгромленной вертолетной площадки. В одной руке он держал казенное одеяло, в другой — банку килек в томате, которую успел прихватить из запасов базы. Старик посмотрел вслед уезжающей машине, перевел взгляд на свой родной северный горизонт, где сквозь тучи пробивалось тусклое солнце, и громко расхохотался. Смех был искренним, громким и совершенно свободным от всякого газа. — Псих, — ласково сказал Егорыч сам себе, разворачивая фольгу на банке. — Чистый псих. Но порядок любит. Этого у них в конторе не отнять