Во имя Монолита!

Глава 1 Первая встреча.

Чернобыль. Где‑то на Дикой территории.

Он был здесь один, но ощущал ЕГО поддержку. Слышал всё, происходящее вокруг, и мог различить каждый шорох. Даже сквозь гул ветра, пробиравшийся сквозь ржавые каркасы цехов, он улавливал малейшие колебания воздуха — будто сама Зона шептала ему предупреждения.

Дикая территория жила своей мёртвой жизнью. Это была западная часть бывшего завода «Росток» — запутанная сеть полуразрушенных цехов, обвалившихся галерей и ржавых эстакад. Между бетонными плитами пробивались пучки сухой травы, окрашенной в болезненно‑бурый оттенок, будто впитавшей в себя радиацию. В воздухе висел тяжёлый запах озона и сырости — след аномалий, которые гнездились здесь, как ядовитые змеи в развалинах. То тут, то там вспыхивали слабые голубоватые искры: «электры» мерцали в тени провалов, а в узких коридорах между гаражами тянулись липкие пятна «холодца», застывшего, словно стекло из чужой реальности.

Старые рельсы, уходившие в темноту, обрывались посреди площадки — когда‑то по ним катались вагонетки, а теперь они служили лишь каркасом для паутины и гнёзд тушканов. Над руинами нависал проржавевший мостик, доски на нём прогнили, и каждый шаг отзывался протяжным скрипом, разносившимся по округе. Вдалеке, за покосившимися воротами, виднелся силуэт сбитого вертолёта — его фюзеляж наполовину ушёл в землю, а лопасти, изогнутые ударом, напоминали когти доисторического зверя.

Именно здесь, среди этих руин, проходил один из ключевых путей — проход на Юпитер. Он начинался в полузасыпанном тоннеле, который местные сталкеры прозвали «Вороньим горлом». Стены тоннеля были покрыты странными чёрными наростами — то ли плесенью, то ли следами пси‑воздействия. В глубине, где свет фонарей едва пробивался сквозь мрак, мерцали слабые огоньки «жарков»: они вспыхивали и гасли, будто подмигивая тем, кто осмеливался ступить на этот путь. Тоннель вёл к старой железнодорожной ветке, по которой когда‑то вывозили оборудование, а теперь она стала единственным относительно безопасным маршрутом к Юпитеру — если слово «безопасный» вообще имело смысл в Зоне.

Вокруг царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь редкими звуками: где‑то вдалеке скрежетали когти по металлу — снорки обшаривали очередной ангар в поисках добычи; где‑то ближе тихо шипела аномалия, выжигая воздух вокруг себя. Над территорией висел тонкий слой белёсого тумана, который стелился по земле, будто искал щели, чтобы проникнуть в каждый угол, в каждую трещину.

— Великий Монолит, я исполняю волю твою, я верен тебе...

Его молитву прервали осторожные шаги, приближающиеся к его месту нахождения. Настолько тихие и медленные, что любой другой бы и не заметил их, но только не воин Монолита. Он замечает всё и всех… Такая у них жизнь. Видеть всё, что может навредить великому камню, исполняющему желания.

Воин проверил наличие патронов и занял боевую позицию, готовясь защищать свою территорию любой ценой. Даже если придётся открывать огонь на поражение — он был готов. Монолит направляет его!

Место, где он стоял, было стратегически важным: отсюда открывался обзор на тоннель и на старую смотровую вышку, где раньше дежурили заводские охранники. Теперь вышка была пуста, но её ржавые перила всё ещё скрипели от ветра, напоминая о прошлом. Под ногами хрустели осколки стекла и куски бетона, а в воздухе чувствовался металлический привкус — след радиации, которая пропитывала каждый сантиметр этой земли.

Как только враг оказался в поле зрения его глаз, Страж выстрелил в землю, предостерегая непрошенного гостя от необдуманных поступков.

— Стой где стоишь, неверный! Если ты подойдёшь ближе — умрёшь.

Сталкер остановился, поднимая руки в примирительном жесте. О чём же он думал, приходя в это место?

— Я… Не враг! Не стреляй!… Я хочу… Просто поговорить с тобой.

— ГОВОРИТЬ?! С тобой?! У тебя есть 3 секунды, чтобы исчезнуть из моего поля зрения! Если не уйдёшь — открою огонь на поражение!

Страж осмотрел своего врага. Одежда одиночки… В руках ни пистолета, ни ножа… Зелёные глаза горят надеждой и теплом, которые он давно не видел у своих собратьев.

В этот момент ветер усилился, проносясь сквозь проёмы разрушенных зданий. Где‑то рядом, в глубине тоннеля, снова вспыхнула «электра», озарив на мгновение ржавые балки и осыпавшиеся стены. Свет аномалии лёг на лицо девушки, подчеркнув её усталость и решимость.

— Стой, стой… Ну не стреляй!

Столько надежды… Когда он последний раз видел такое? Когда‑то давно… Настолько, что даже не помнил.

Стоит ли дать этому юному сталкеру шанс? Он присмотрелся: форма лица… Глаза… Формы тела… Это не парень. Девушка? Что она забыла здесь, в Зоне? Во имя Монолита, он не хотел её убивать! Может, есть шанс её запугать? Может… Она уйдёт сама?

Но чем дольше он смотрел на неё, тем сильнее ощущал странную неловкость — будто сама Зона подталкивала его к чему‑то, чего он не понимал. Тени вокруг сгущались, а вдалеке, со стороны прохода на Юпитер, послышался тихий вой — вероятно, стая псевдособак вышла на охоту.

— Поздно! Я уже решил, что ты — угроза для Монолита. Теперь твоя судьба — пасть перед моей волей!

— Пощади! Я буду полезна! Во имя Монолита, не делай необдуманные решения!

Страх. Он был естественнее для людей, но не для Монолитовцев.

— В последний раз предупреждаю: стой там, где стоишь! Монолит не нуждается в твоей помощи. Он сам решает, кому жить, а кому умереть.

Взгляд девушки забегал по окружающей их природе. Что она надеялась найти? То, что спасёт её от смерти? Наивно…

Она стоит в нерешительности, не убегает, смотрит на Стража, не смея отступить.

Уйти сейчас — значит больше никогда сюда не вернуться. Она не может этого допустить!

— Подумай сам… Если бы ты хотел меня пристрелить, то давно бы сделал это… Значит, Монолит верит, что я могу принести пользу вашей группировке. Ты будешь перечить воле Монолита?

Смешная девушка… Слишком самонадеянная. Верит в то, чего нет. Она пытается его уболтать… Он бы посмеялся, если бы не знал, что она — враг.

Ветер снова пронёсся по территории, взметнув пыль и сухие листья. Где‑то совсем близко треснула ветка — вероятно, мутант подкрадывался к месту стычки, привлечённый запахом страха и адреналина.

— Молчи, еретик! Не смей пытаться манипулировать мной именем Монолита! Только он знает, что правильно, а что нет.

Девушка всё‑таки медленно отступает назад, не опуская рук. Понимает, что ей ничего не светит?

Но ему теперь не хотелось её отпускать. Девушка в Зоне — редкий гость. Она интересная личность…

— Хватит! Ещё шаг назад — и я выпущу в тебя всю мощь Монолита!

Она вновь остановилась с непониманием, смотря на монолитовца.

— Тогда я совершенно не понимаю, что мне стоит делать… Идти вперёд — нельзя… Отступать и идти назад — тоже… Во имя Монолита, что происходит?

Страж ухмыльнулся, смотря на девушку. Что ему самому стоит делать? Позволить ей вступить в ряды служителей Монолита, или убить её на месте?

— Монолит говорит, что ты должна выбрать свою судьбу прямо сейчас! Или ты становишься частью его величия, или твой путь заканчивается здесь и сейчас! Выбирай. Другого пути тебе не дано…

Воин Монолита чуть опустил дуло своего оружия, но не ослабляя хватки на нём.

Ему было интересно, что же выберет девушка. Настолько ли сильно она дорожит своей жизнью? Или она для неё ничего не стоит?

А сможет ли он так легко её оборвать? Женскую жизнь… Видеть, как эти зелёные глаза мутнеют, а из груди вырывается последний вздох…

Он опешил. Когда это он сомневался в своих силах? Когда это он, Страж, не мог оборвать чужую жизнь и сомневался в правильности своего решения?

Никогда… И сейчас его рука не дрогнет, если девушка примет своё решение. Неверное, как считал монолитовец.

С каких пор он вообще разговаривает с нарушителями и неверными? Для них выход всегда один — смерть. Но сейчас иной случай, не так ли?

Оставалось лишь ждать, веря, что её кровь не прольётся на этой земле. Что она не падёт от его рук…

О Монолит, что же она с ним делает?!

Тоннель за её спиной снова озарился вспышкой аномалии, и на мгновение показалось, будто сама Зона затаила дыхание, ожидая ответа девушки. Где‑то вдали, со стороны Юпитера, послышался глухой гул — вероятно, очередной выброс прокатился по окрестностям, заставляя аномалии вспыхивать ярче и мутантов искать укрытие.

И в этой тишине, среди ржавых руин и мерцающих огней, судьба девушки висела на волоске, а Страж всё ещё не знал, какой путь ему предначертан.

Глава 2 Я была избрана Монолитом...

Страж замер, не опуская оружия, и вгляделся в девушку так, будто пытался прочесть её насквозь — словно между строчками её слов пряталась истина, которую он обязан был увидеть. Его палец лежал на спусковой скобе — не на самом спуске, но рядом, так близко, что один нервный импульс отделял тишину от выстрела. Лицо Стража было покрыто пылью и въевшейся копотью, а глаза — бледно-серые, почти обесцвеченные — смотрели из-под низко надвинутого капюшона с той особенной пустотой, что появляется у людей, слишком долго видевших вещи, которые невозможно забыть.

В его голове крутились обрывки догматов, заученных до автоматизма, вбитых в сознание ещё на первых порах посвящения, когда он был не Стражем, а просто мальчишкой с ржавым АКМ и горящими глазами: «Монолит не говорит с каждым. Монолит не выделяет. Монолит испытывает. Монолит не предлагает — он забирает. Монолит не объясняет — он показывает». Эти фразы стали частью его скелета, такой же неотделимой, как кости и сухожилия. Он повторял их, как другие повторяют молитвы, — не потому что верил, а потому что без них мир рассыпался бы на части, и от него самого осталась бы лишь оболочка.

А тут — она.

Не падает. Не молит о пощаде. Не ломается. Даже после двух выстрелов — двух выстрелов, которые в его опыте означали одно: разговор окончен, цель устранена, Зона получила ещё одну жертву. Он стрелял в неё из «Винтореза», почти в упор, с расстояния в пятнадцать шагов. Первая пуля ударила в плечо — он видел, как ткань её куртки дёрнулась, как по ткани расплылось тёмное пятно. Вторая — в бок, ниже рёбер, туда, где у любого человека начинается то, что нельзя прожить. Она качнулась, как от толчка, но устояла. И рана… рана не кровоточила так, как должна была. Кровь была, но — неправильная. Тёмная, густая, она выступила на ткани и будто замерла, не впитываясь, не стекая вниз. Как будто тело её не подчинялось тем законам, которым подчинялись тела всех, кого он убивал за последние шесть лет.

Он не хотел верить в то, что видел. Но Зона редко лгала так грубо. Зона умела обманывать — шёпотами в радиоэфире, тенями на периферии зрения, миражами в тумане над болотами. Но не так. Не так прямолинейно, не так… телесно. Если бы кто-то хотел его обмануть, он бы сделал это тоньше. Подбросил бы артефакт. Намекнул бы через рацию. Эта девушка — она не пыталась быть загадкой. Она просто была.

— Ты говоришь, что можешь управлять аномалиями… — голос Стража звучал глухо, будто он сам боялся спугнуть эту странную мысль, эту ниточку, которая могла оказаться единственным путём к ответу, а могла — последней ложью перед тем, как всё кончится. — Тогда докажи. Прямо сейчас. Не словами. Не обещаниями. Сделай что-нибудь, что я не смогу объяснить химией, артефактом или везением.

Он резко махнул стволом в сторону ржавого пролёта, где между бетонными плитами мерцала бледно-синяя «электра». Её свет дрожал, как пламя на ветру, и время от времени по воздуху пробегали тонкие искры, словно невидимая рука щёлкала выключателем. Аномалия была средней силы — не из тех, что убивают мгновенно, но и не из тех, мимо которых можно пройти без последствий. Любой сталкер, оказавшийся в её радиусе без должной защиты, получал заряд, от которого мышцы сводило так, что человек не мог даже закричать — лишь дёргался на земле, пока сердце не останавливалось. Страж сам видел такое — дважды. Первый раз на Агропроме, когда новички полезли через разлом, не проверив дорогу болтом. Второй — на Радаре, когда один из бойцов Монолита, возвращаясь с задания, свернул не туда в тумане и шагнул прямо в скопление «электр». Тогда они не успели даже обернуться на звук — просто услышали треск, а когда дошли до места, от человека остался только обугленный силуэт, вросший в бетон.

— Там, — повторил Страж, чуть кивнув в сторону аномалии. — Сделай так, чтобы она погасла. Или наоборот — заставь вспыхнуть ярче. Пусть Монолит покажет свою волю через тебя. Если ты действительно его проводник. Если между тобой и тем, чему я служу, есть связь — дай мне её увидеть. Глазами. Здесь. Сейчас.

Девушка на секунду прикрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя — к шёпоту, который слышала только она. Её ресницы чуть дрогнули, и Страж заметил, как напряглись мышцы на её шее — не от страха, а от сосредоточенности, как у снайпера перед выстрелом, когда весь мир сжимается в одну точку на мушке. Ветер, пробираясь сквозь руины, взметнул пыль и сухой мусор — обрывки газет, осколки пластика, чьи-то давно выбеленные солнцем кости мелких животных — и на миг даже воздух будто стал тяжелее, гуще, словно само пространство вокруг них задержало дыхание. Страж почувствовал, как у него зашевелились волосы на затылке — не от страха, а от того специфического ощущения, которое сталкеры называют «Зона смотрит». Это чувство невозможно описать тому, кто не бывал здесь. Это как стоять в тёмной комнате и вдруг осознать, что ты в ней не один.

А потом «электра» вдруг замерла.

Её мерцание остановилось, как если бы кто-то выключил ток. Дрожащие разряды, которые секунду назад хлестали по воздуху, словно бичи, застыли в неподвижности — застыли так, как не могло застыть ничто физическое, ничто подвластное законам электричества. Секунду она висела в этой невозможной паузе — синие нити света, замороженные в воздухе, как стеклянные нити в толще воды, — и Страж почувствовал, как его собственное дыхание остановилось в такт. Он видел много аномалий. Видел, как они гаснут от артефактов-глушителей. Видел, как их накрывает выбросом. Но он никогда не видел, чтобы аномалия просто… остановилась. Как будто время внутри неё отделилось от времени снаружи.

А затем она вспыхнула.

Ослепительно ярко — так, что Страж невольно прищурился и отвёл взгляд, а по его сетчатке остались гореть фиолетовые пятна. «Электра» рванула наружу, разрастаясь до размеров, втрое превышавших прежние, — синие разряды превратились в толстые жгуты плазмы, которые били во все стороны, как щупальца, и каждый удар оставлял на бетоне чёрную отметину. Воздух загудел — низко, вибрирующе, как гудит трансформаторная будка перед тем, как рвануть. Страж инстинктивно подался назад, его правая рука дёрнулась к гранате на поясе, но он остановил себя — не потому что не хотел, а потому что понял: если она хотела бы его убить, он был бы уже мёртв.

И тут же аномалия погасла окончательно. Резко, как задутая свеча. Не угасала постепенно, не тлела — просто исчезла, оставив после себя только запах озона, такой густой, что он першил в горле, и тонкую струйку дыма, поднимавшуюся от обугленного куска бетона, на котором секунду назад плясали разряды. Бетон почернел и оплавился — его поверхность стала гладкой и блестящей, как стекло, а в центре образовалась воронка размером с кулак, и из неё тянуло жаром, как из только что остывшего кострища.

Страж сглотнул, не сводя глаз с места, где только что бушевала энергия. Его горло пересохло так, что глоток отдался сухим щелчком. Он видел это. Он стоял в пяти метрах и видел каждое мгновение — каждую искру, каждый разряд, каждую долю секунды этой невозможной последовательности. Это не был фокус. Не был артефакт. Артефакты не останавливают аномалии — они гасят их, подавляют, рассеивают. Но ни один артефакт не способен сначала заморозить аномалию, а потом разбудить её с десятикратной силой, а затем убить. Это было что-то другое. Что-то, для чего у него не было догмата.

Он мысленно перебрал всё, что знал. «Медуза» — глушит «электру», но не так. «Капля» — усиливает, но не гасит. «Искра» — питает, но не управляет. Ни один из известных ему артефактов не работал так, как то, что он только что видел. А значит, это был не артефакт. Это была… воля. Чья-то воля, пропущенная через тело этой девушки, как ток пропускается через провод.

— Ещё, — хрипло бросил он, и сам удивился тому, как звучит его голос — не как приказ, а как просьба. Просьба человека, который отчаянно хочет верить, но слишком долго учился не верить. — Выброс. Ты сказала, что можешь его пережить. Не укрыться, не переждать в бункере — а пережить. Снаружи. На открытом воздухе. Расскажи, как это происходит. Не общими словами, не так, как рассказывают у костра новичкам. Каждую деталь: что чувствуешь, когда небо чернеет, когда воздух становится жидким, когда земля дрожит так, будто сама реальность трескается. Расскажи так, чтобы я поверил, что ты стояла посреди этого и осталась собой. Не телом — собой. Потому что я видел людей, которые пережили выброс на открытом месте. Некоторые из них до сих пор дышат. Но ни один из них не остался тем, кем был до.

Девушка чуть наклонила голову, и в её зелёных глазах мелькнуло что-то, похожее на тень воспоминаний — не страха, а усталости. Той глубокой, вдавленной в кости усталости, что появляется у людей, которые слишком много видели и слишком мало смогли забыть. Она помолчала несколько секунд — не подбирая слова, а будто решая, стоит ли открывать это. Стоит ли отдавать ему нечто, что она до сих пор держала внутри, как держат осколок под кожей — больно, но привычно.

— Когда начинается выброс, — наконец заговорила она, и её голос стал тише, медленнее, будто она шла по дну колодца собственных воспоминаний, — Зона будто перестаёт быть местом. Это не просто буря. Не просто выброс радиации и энергии, не просто небесный фейерверк, от которого прячутся в подвалах. Это… перестройка. Ты чувствуешь, как меняется сама ткань пространства — не метафорически, а физически, как чувствуешь ногой трещину в полу. Воздух становится другим. Не плотнее, не тяжелее — другим. Как будто ты стоишь на границе двух миров, и тот, другой, начинает просачиваться в этот, продавливаясь сквозь каждую трещину, каждую пору.

Она чуть повела плечом, где была рана, но не как от боли — скорее как от холодного воспоминания.

— Сначала холод. Такой, что пробирает до костей, даже если ты в самой тёплой броне, даже если ты в экзоскелете с работающими нагревателями. Холод идёт не снаружи — изнутри. Как будто твой собственный костный мозг замерзает. Я стояла в «Свароге», полном комплекте, с тремя «колобками» на поясе — и всё равно чувствовала, как лёд поднимается от ступней к коленям, от колен к бёдрам, от бёдер к позвоночнику. Не физический лёд. Что-то другое. Что-то, что замораживает не тело, а… суть. То, что делает тебя тобой. И ты понимаешь — вот оно, вот граница. Ещё шаг, и тебя не станет. Не умрёшь — не станешь. Как будто тебя сотрут.

— Потом — давление, — продолжила она, и её взгляд стал далёким, как у человека, смотрящего на горизонт, которого больше нет. — Оно нарастает, будто тебя сжимает невидимый кулак. Не снаружи — изнутри наружу. Как будто что-то в твоей грудной клетке начинает расширяться, и ты не можешь это остановить, не можешь вдохнуть, не можешь выдохнуть. Рёбра не ломаются — они гнутся, как будто становятся резиновыми. И в этот момент ты слышишь звук. Его невозможно описать словами — не гул, не вой, не свист. Это как если бы все звуки, которые когда-либо существовали, зазвучали одновременно, а потом замолчали на одной ноте. И эта нота — она внутри тебя. В каждом нерве, в каждой клетке. Ты либо раскалываешься по этой ноте, как хрусталь, либо…

Она сделала паузу. Ветер шевельнул её волосы, и Страж заметил, что у неё дрожат руки — едва заметно, так, что заметил бы только тот, кто привык читать по телам людей, как по книгам.

— А потом приходит свет. Не тот, что от солнца. Не тот, что от осветительных ракет или пожаров на небе. Он внутри. Он в венах, в каждом ударе сердца. Ты открываешь глаза — и видишь, что твои руки светятся. Не снаружи — изнутри. Как будто кровь стала фосфорной. И ты чувствуешь, как этот свет пульсирует в такт чему-то огромному, что находится за пределами всего, что ты можешь увидеть, потрогать, измерить. И в этот момент ты либо растворяешься — просто перестаёшь быть отдельным, как капля, упавшая в океан, — либо становишься частью чего-то большего, но с краями. С границами. С именем. Ты — часть, но ты — ты. Я не растворилась. Я осталась. Но я… изменилась. Не внешне. Внутри. Как будто в тебе появляется комната, которой не было раньше, и в этой комнате стоит что-то, что ты не можешь увидеть, но знаешь, что оно там. И оно знает, что ты там.

Страж медленно кивнул, будто проверяя каждое слово на вес — взвешивая его на тех внутренних весах, которые у него были настроены не на граммы, а на правду и ложь. Он слышал десятки описаний выброса — от сталкеров, от учёных, от бойцов Монолита, которые пережили его в бункере и вышли с пустыми глазами и дрожащими руками. Но никто из них не говорил так. Никто не описывал холод изнутри. Никто не говорил о свете в венах. Они описывали внешнее — небо, тряску, гул, волну. Она описывала то, что происходило внутри. А это было нечто, что невозможно выдумать, не пережив.

— И последнее, — его голос стал жёстче, холоднее, и он сам почувствовал, как стягивается что-то в груди — последнее сопротивление, последняя стена между верой и капитуляцией. — Здесь, на Дикой территории, рядом с проходом на Юпитер, всегда кишат снорки. Они чуют слабость за сотню метров — чуют страх, кровь, усталость, неуверенность. Я видел, как стая из пяти особей разорвала группу из шести вооружённых сталкеров за тридцать секунд. Они не боятся огня, не боятся шума, не боятся боли — они боятся только одного: силы, которую нельзя победить. Если мутанты на тебя не нападают — покажи это. Пройди по тропе до того ржавого контейнера, где обычно гнездится пара особей. Без оружия. Без криков. Просто иди. Если Монолит тебя защищает — пусть он защитит тебя сейчас. Прямо здесь, передо мной. Не в виде вспышки света или запаха озона — в виде того, что знает каждый мутировавший зверь в Зоне: кто хозяин, а кто добыча.

Девушка посмотрела туда, куда он указывал: к покосившемуся контейнеру, чьи стенки были исцарапаны когтями так глубоко, что металл скрутился лепестками, а рядом на земле темнели пятна засохшей крови — не одной, а многих, наслоившихся друг на друга, как кольца на спиле дерева. Тропа к контейнеру шла через узкий проход между двумя бетонными стенами, и в тени этих стен виднелись обрывки тряпья, обглоданные кости и чёрные следы на бетоне — следы, которые Страж узнал сразу: следы снорков, их характерные вмятины от деформированных ног, с которых содрана кожа и мясо, но кости продолжают ходить.

Она не вздрогнула. Не отступила. Только на секунду задержала дыхание, будто настраиваясь — не на страх, а на что-то, чему Страж не мог подобрать названия, — а потом спокойно шагнула вперёд, туда, где тень от руин становилась гуще, а тишина — опаснее. Её шаги были ровными, неторопливыми. Не демонстративно спокойными — просто спокойными. Так идёт человек, который точно знает, что ему ничего не угрожает, но не потому что надеется на это, а потому что знает.

И в тот момент, когда её нога коснулась тропы — босой, Страж вдруг осознал, её нога была без обуви, она потеряла ботинки где-то по дороге, и кожа на ступнях была изрезана и покрыта ссадинами, но шла она так, будто не чувствовала этого, — из-за контейнера донёсся низкий, гортанный рык. Не вой, не визг — именно рык, глубокий, вибрирующий, от которого воздух в проходе между стенами задрожал, как от басовой ноты из гигантского динамика. Снорк вышел на край тени — его силуэт был страшен тем особенным видом страшного, который не вызывает крика, а вызывает оцепенение. Тело, когда-то бывшее человеческим, теперь было перекручено, вытянуто, деформировано, как будто кто-то взял глиняную фигурку человека и сжал её в кулаке, а потом бросил — и она затвердела в этой новой форме. Лицо… то, что от него осталось, — не лицо, а маска из шрамов, обнажённых мышц и зубов, слишком длинных и острых для человеческого рта. Глаза — мутные, налитые кровью, без зрачков — смотрели из тени с той слепой яростью, что не знает ни сомнений, ни страха. Снорк всегда нападает. Это его закон. Это его суть. Так было всегда.

Но.

Снорк замер. Его искажённая фигура дрожала, будто он разрывался между инстинктом нападения — тем инстинктом, который вёл его с того самого момента, когда он перестал быть человеком и стал тем, чем стал, — и чем-то ещё. Чем-то, что удерживало его на месте, как невидимая рука, сжимающая загривок. Он оскалился, обнажив острые зубы — зубы, на которых ещё виднелись засохшие следы последней трапезы, — сделал шаг вперёд, и его когти скрежетнули по бетону с тем звуком, от которого у любого сталкера сжимается сердце. Ещё один шаг. И ещё. Он приближался к девушке — медленно, как будто пробуя невидимую границу, как собака, осторожно тянущая нос к краю электрического забора.

И вдруг резко отпрянул. Так резко, что его задние лапы скользнули по бетону, и он чуть не упал. Он отскочил назад, вжавшись в стену контейнера, и из его горла вырвался звук, которого Страж никогда не слышал от снорка — не рык, не вой, не визг. Скулеж. Тихий, подавленный, как у собаки, которая наткнулась на то, чего боится больше боли. Снорк оскалился снова — но этот оскал был другим. Не угроза. Жалоба. Его мутные, налитые кровью глаза на мгновение встретились с взглядом девушки — и в этом взгляде Страж увидел то, чего не могло быть: в глазах мутанта мелькнуло что-то похожее на узнавание. Не её — того, что было в ней. Того, чего он боялся. Того, от чего отступал. Того, что было сильнее голода, сильнее ярости, сильнее всех инстинктов, которые заставляли его убивать всё, что движется.

Снорк отступил. Не убежал — отступил. Медленно, не поворачиваясь спиной, как будто боялся потерять из виду то, что заставило его отступить. Он растворялся в полумраке за контейнером, и его силуэт становился всё менее различимым, пока не слился с тенью окончательно. Последним исчез звук — тихое поскуливание, затихшее в глубине руин, как эхо забытого воспоминания.

Страж смотрел на это, не веря своим глазам. Его пальцы побелели на прикладе — он сжимал его так, что дерево скрипнуло, — но он больше не целился. Не потому что решил доверять, а потому что его тело сделало выбор раньше разума. Тело знало. Тело всегда знает раньше, и лишь голова отказывается принять.

Он видел снорков сотни раз. Стрелял в них, подрывал, отгонял дымовыми шашетами, наблюдал, как они нападают и как их отгоняют. Он видел, как снорки отступают перед огнем — от боли, от шума, от того, что причиняет страдание. Он никогда не видел, чтобы снорк отступал от спокойствия. От присутствия. От того, что не угрожало, не пугало, не причиняло — просто было. И это было страшнее всего, что он видел за последние годы. Потому что это означало, что в этой девушке есть что-то, чему подчиняется сама Зона — не артефакты, не аномалии, а живая, искажённая, мутировавшая плоть, которая ходит по её земле и убивает по её законам. И это «что-то» — не сила в обычном смысле. Не оружие, не радиация, не энергия. Что-то более фундаментальное. То, ради чего, собственно, и существовал Монолит.

— Ладно, — наконец выдохнул Страж, и это «ладно» прозвучало не как согласие, а как капитуляция — тяжёлая, горькая, неохотная, но окончательная. Он опустил оружие чуть ниже, но не убрал его полностью — ствол смотрел в землю, а не в девушку, но палец оставался на скобе, а палец на скобе означал: я ещё не закончил. — Этого… достаточно. Пока. Но знай: если это обман, если ты используешь артефакт или химию, чтобы имитировать эти способности — какой-то «симбионт», которого я не знаю, или психотроп, действие которого я не могу распознать, — Монолит всё равно узнает. Не сегодня, не завтра — но узнает. Зона не терпит лжи, а Монолит не терпит тех, кто использует его имя для своих целей. И тогда твоя судьба будет хуже, чем пуля. Пуля — это быстро. А то, что сделает Монолит с тем, кто его предал, — это медленно. Очень медленно. И долго. Дольше, чем ты можешь себе представить.

Девушка остановилась, повернулась к нему — медленно, без резких движений, с той спокойной грацией, что бывает у людей, которые не боятся угроз, потому что слышали их слишком много, чтобы принимать всерьёз, — и чуть улыбнулась. Не торжествующе, не самодовольно, не с вызовом — а скорее устало, как человек, который доказал то, что и так знал, но от этого не стал счастливее. В её улыбке было столько же радости, сколько в заходе солнца над кладбищем: красиво, но грустно, и знаешь, что завтра будет то же самое.

— Я не обманываю, — сказала она, и её голос был ровным, без нажима, без убеждения, без той ноты, которую добавляют, когда хотят, чтобы им поверили. Она просто констатировала. — Но и не жду, что ты сразу поверишь. Верить — это не то, что делается за минуту. Я знаю. Я тоже не сразу… поняла, что со мной. Просто дай мне шанс доказать это делом. Не водкой, не шутками, не байками у костра… а тем, что я могу сделать для Монолита. Для того, чему ты служишь. Для того, что связывает нас всех — и тебя, и меня, и Зону, и то, что за ней.

Страж снова вздохнул — на этот раз без гнева, без угрозы, без той свинцовой тяжести, что лежала на его плечах с тех пор, как он поднял оружие. Он вздохнул с тяжёлым, горьким пониманием того, что привычный порядок вещей только что треснул — как трескается бетон от землетрясения: не сразу, не целиком, но трещина уже есть, и её не заделать. Мир, в котором он жил последние шесть лет, был простым: Монолит — в центре, враги — по периметру, Зона — вокруг всего, и всё на своих местах. А теперь в этом мире появилась она, и она не была ни врагом, ни другом, ни на своём месте, и от этого всё остальные места тоже сдвинулись.

— Жди здесь, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего не было раньше — не приказ, а просьба, замаскированная под приказ, как маскируются под камень артефакты, чтобы их не нашли раньше времени. — Ни шага в сторону. Я свяжусь с базой. С теми, кто решает, кто достоин говорить от имени Монолита, а кто — нет. И молись, если умеешь молиться. Или делай то, что заменило тебе молитву. Потому что если твои слова оказались правдой, тогда, может быть, Зона наконец дала нам то, чего мы ждали. А если нет…

Он не закончил. Не потому что не знал, что сказать, а потому что знал слишком хорошо. Зона не прощает тех, кто играет с её тайнами. Она не мстит — она просто перестаёт тебя замечать, а для того, кто живёт в Зоне, быть незамеченным означает одно: стать частью ландшафта. Стать ещё одной тенью среди теней, ещё одной костью среди костей, ещё одним молчаливым свидетелем того, как кто-то другой проходит тропу, которую ты не прошёл.

Страж развернулся, не оглядываясь — не потому что не боялся выстрела в спину, а потому что если бы она хотела, он бы уже лежал. Его шаги гулко отдавались в проходе между бетонными стенами, и звук его дыхания постепенно растворялся в гуле Зоны — том ровном, низком, вечном гуле, который слышен только тогда, когда замолкает всё остальное. Гуле, что говорит: я здесь. Я всегда была здесь. Я буду здесь и после того, как вы все исчезнете. А вы — исчезнете. Все.

Девушка осталась стоять на тропе. Ветер шевельнул её волосы, и она прикрыла глаза — не от усталости, а от чего-то другого. Может быть, прислушиваясь к тому шёпоту, который слышала только она. Тому, что звучал не в ушах, а глубже — в том месте, которое она описала как комнату, которой раньше не было. Комнату, в которой стояло что-то, что нельзя увидеть, но можно почувствовать. Что-то, что знало о ней всё — и всё равно не отвернулось.

Где-то вдалеке, за бетонными стенами и ржавыми перекрытиями, хрипло каркнул детектор аномалий. Зона жила. Дышала. Смотрела. И, кажется, в первый раз за очень, очень долгое время — ждала.

Глава 3.1 Путь

Она смотрела, как он удалялся от неё. Его фигура, закутанная в потрёпанный плащ с капюшоном, постепенно сливалась с серо‑ржавой палитрой руин: бетон, проржавевшая арматура, лоскуты выцветшей ткани, обломки плит — всё это тянулось бесконечной чередой, будто сама Зона нарочно подкидывала новые заслоны, чтобы скрыть его из виду. Спина Стража вскоре скрылась из поля её зрения, а вскоре и затихли его шаги, растворяясь в посторонних звуках — в скрипе покосившейся балки, в далёком металлическом лязге, в хриплом карканье вороны, которая кружила над развалинами, высматривая добычу.

Тишина, наступившая после его ухода, была не мирной, а настороженной, как пауза перед грозой. Девушка посидела ещё мгновение на шершавом камне, ощущая, как холод пробирается сквозь ткань куртки, и вдруг резко поднялась.

— Я не стану здесь сидеть и мириться со своей судьбой! — прошептала она, но голос прозвучал громче, чем она хотела, и эхом скользнул по проёмам пустых окон.

Одиночка встала с камня и, проверив наличие патронов в пистолете — щёлкнула магазином, убедилась, что он полон, передернула затвор, чтобы патрон встал на место, — пошла следом за монолитовцем. Она старалась не подходить к нему слишком близко, ступала по краю тропы, где бетон раскрошился в щебень, чтобы шаги не отдавались гулким эхом. Каждый раз, когда под ногой хрустел осколок стекла или камешек, она замирала, прислушиваясь, не обернулся ли он. Её движения были отточены привычкой выживать: не спешить, не делать лишних жестов, сливаться с фоном, становиться тенью среди теней.

Но Зона, казалось, имела свои планы.

— Стой! — громкий крик ударил по нервам, как разряд «электры», и заставил девушку застыть на месте, подпрыгнув от неожиданности. Сердце на секунду пропустило удар, а потом заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Этот монолитовец нашёл её? Обнаружил, хотя она была очень… аккуратна?

— Я чувствовал твоё присутствие позади меня, — голос Стража прозвучал не издали, а почти рядом, и она поняла, что он не уходил далеко — просто замер за углом полуразрушенной стены, давая ей шанс проявить себя. — Неужели ты действительно думала, что сможешь скрыться от глаз Монолита?

Вновь эта наивность… Она была настолько проста, что даже веселила и бесила. В его интонации слышались и раздражение, и едва уловимая усмешка — будто он смотрел на ребёнка, который пытается обмануть взрослого, прячась за занавеской.

Она подняла глаза и встретилась с его взглядом — холодным, внимательным, изучающим каждую деталь: как дрожат пальцы, как напряжены плечи, как в зелёных глазах вспыхивает упрямое пламя, которое она не могла и не хотела гасить.

— Я тебе ничего не сделаю, — продолжил он уже спокойнее, будто смирившись с её непокорностью. — А так хоть не придётся идти за мной обратно, чтобы привести к старшим.

Девушка улыбнулась — искренне, без притворства, и эта улыбка повергла Стража в ещё большее замешательство. Он на мгновение растерялся, будто не знал, как реагировать на такую реакцию: на то, что её не напугали его слова, не заставили опустить глаза.

— Ведьма! — бросил он, скорее в шутку, чем всерьёз, но в этом слове прозвучало что-то большее — признание её необычности, её чуждости всему привычному.

Он бросил взгляд на её коротко обрезанные рыжие волосы — неровные пряди, торчащие в разные стороны, будто их стригли в спешке, на бегу, ножом или обломком стекла. По-настоящему ведьма… С зелёными глазами, в которых отражался не просто свет, а что-то живое, беспокойное, будто внутри них плясали искры самой Зоны.

Страж тряхнул головой, отбрасывая мысли о девушке. Он должен был оставаться верным себе, своим клятвам, своему долгу. «Она — враг, — твердил он себе, — и, возможно, находится здесь, чтобы заполучить их секреты и уничтожить Монолит!» Но где-то в глубине сознания шевелилось сомнение: враги не улыбаются так открыто, не идут следом, не рискуют, чтобы сократить путь.

— Твоя наглость поражает меня, — процедил он, стараясь вернуть голосу прежнюю твёрдость.

— Я ещё многим могу удивить, — ответила она, и улыбка снова коснулась её губ, а в глазах заиграли озорные искры.

И вновь эта улыбка, которая затронула и глаза. В этих зелёных лесах плясало опасное пламя, в котором можно было сгореть заживо — не от жара, а от силы, от энергии, от той самой уверенности, которая бывает только у тех, кто уже прошёл через ад и вышел оттуда не сломленным.

— Монолит, убереги меня от опасности и соблазнов, — прошептал Страж, закрывая глаза на мгновение, словно пытаясь отгородиться от этого странного, почти гипнотического взгляда. — Я сказал тебе ждать меня там, — он резко указал направление, откуда они пришли, туда, где между бетонными плитами всё ещё витал запах озона от погасшей аномалии. — Почему ты здесь? Почему последовала за мной?

— Потому что я избранная! — выпалила она, не раздумывая, будто эти слова давно жгли ей язык и наконец вырвались наружу. — Думаешь, Монолит просто так решил со мной поболтать, со скуки? Нашёл левого сталкера и айда с ним болтать о погоде?

— Ты… вообще в своём уме? — его голос дрогнул от смеси гнева и недоверия. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Как можно так порочить Монолит? Монолит ни с кем не болтает, и ему некогда скучать! Если он действительно с тобой заговорил, что нам ещё предстоит выяснить, то это великая честь!

Нервы заканчивались у обоих. И каждый из них начинал повышать голос, будто громкость могла придать вес их словам, сделать их более убедительными в этом безумном мире, где аномалии меняли законы физики, а мутанты следовали инстинктам, которые люди давно забыли.

— Да я же тебе, дураку, помочь пытаюсь! — выкрикнула она, теряя терпение. — Чтобы ты не топал туда-сюда каждый раз, когда тебе скажут! Он знает, что мне можно доверять! Поверь и ты, если поистине верен Монолиту!

В этот момент в её коротких волосах забегали едва заметные молнии — тонкие, серебристые вспышки, быстро перебегающие от одной пряди к другой, словно по ним скользили разряды статического электричества. Это было настолько мимолётно, что Страж мог бы списать на игру света, на усталость глаз, на галлюцинацию от радиации… Но он видел. Видел и понимал, что это не игра.

Страж не желал сдаваться, не сейчас. Но слова девушки в какой-то мере были разумными: если она действительно связана с Монолитом, если её слова — не бред и не хитрость, то зачем гонять её туда-сюда, тратить время, подвергать опасности? Время здесь ценилось дороже золота, а жизнь — дешевле патрона.

— Отдай мне своё оружие, — произнёс он твёрдо, не оставляя места для споров.

Сталкер нахмурилась, неохотно доставая пистолет и нож. Она сжимала рукоять ещё несколько мгновений, будто не хотела расставаться с единственной защитой в этом враждебном мире, но потом всё же протянула их. Что удумал этот монолитовец? Лишь то, чтобы дойти в спокойствии, а не в опасении за свою жизнь.

— Держи, — сказала она, вкладывая оружие в его руки, и в этом жесте было больше гордости, чем покорности.

Оружие перешло под контроль Стража, который убрал его за пазуху, предварительно разрядив огнестрел и проверив предохранитель. Он действовал быстро, привычно, не сводя с неё глаз ни на секунду — будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, как мираж.

— Это пока побудет у меня, — пояснил он. — Здесь тебе ничего не грозит, и защищаться не от кого. Но помни: малейшее подозрение — и ты умрёшь быстрее, чем успеешь моргнуть.

Девушка нахмурилась и прошептала, едва слышно, так, что он едва уловил слова:

— Я уже сомневаюсь, что тебе можно доверять.

Страж резко развернулся к сталкеру лицом, пытаясь словно бы прожечь её взглядом, проникнуть сквозь эту дерзкую улыбку, сквозь зелёные глаза, сквозь рыжие пряди, чтобы увидеть, что скрывается внутри.

— Что ты сказала? — голос его прозвучал низко, угрожающе, но в нём не было настоящей ярости — скорее обида, боль от того, что его доверие, пусть и хрупкое, уже ставится под сомнение.

— Ничего, — она опустила глаза, но лишь на мгновение, а потом снова подняла их, встречая его взгляд прямо. — Веди.

И он повёл её туда, куда не могла бы ступить нога обычного сталкера — на базу монолитовцев. Это место было скрыто от посторонних глаз, защищено не только стенами и ловушками, но и самой логикой Зоны: она сама подталкивала чужаков в сторону, заставляла их сворачивать, терять дорогу, возвращаться назад. Лишь те, кого Зона допускала, могли пройти этот путь без потерь.

Шли молча. Ветер гулял между руинами, поднимая пыль и сухие листья, и казалось, что сама Зона наблюдает за ними, оценивая, достойны ли они пройти дальше. Страж шёл впереди, держа оружие наготове, но уже не направляя его на девушку — скорее как часть своей защиты, как продолжение собственной руки. Девушка шагала следом, засунув руки в карманы, и периодически оглядывалась по сторонам, запоминая каждую мелкую деталь: расположение бетонных блоков, ржавые указатели, следы когтей на стенах, едва заметные метки на камнях. Нужно было запоминать всё, пока есть такая возможность. Ведь её могли выкинуть отсюда пинком под зад, если старшие решат, что она недостойна пополнить их ряды… Но если такова воля самого Монолита, как они смеют ему перечить?

С этим всем она разберётся как-нибудь потом. Сейчас стоило наслаждаться моментом, впитывать каждую секунду, потому что больше такого может и не представиться.

— Слушай… — нарушила она тишину спустя некоторое время их пути, и голос её прозвучал неожиданно мягко, без прежней дерзости, почти по-человечески. — Давай мы попробуем доверять друг другу? Не сразу, не полностью… но хотя бы попробуем.

Страж бросил на девушку изучающий взгляд — долгий, внимательный, будто пытался прочитать в её лице ответ на все вопросы, которые мучили его с момента их встречи. Потом медленно кивнул, нехотя, но искренне.

— Давай попробуем, — ответил он, и в этих словах было больше, чем простое согласие: это был маленький шаг, хрупкий мост над пропастью недоверия, который они оба боялись строить, но который был им обоим необходим.

— Ура! У меня получилось склонить на свою сторону монолитовца! — воскликнула она, и в её голосе прозвучала не насмешка, а искренняя радость, почти детская, как у ребёнка, который наконец-то нашёл общий язык со строгим взрослым.

Воин вновь удивился, не ожидая такой реакции. На мгновение он даже растерялся, не зная, как реагировать на эту непосредственность, на эту способность радоваться мелочам в мире, где радость давно стала редкостью. Но сразу же пришёл в себя, сжимая в руках оружие и не выпуская девушку из поля зрения.

— Не радуйся раньше времени, — предупредил он, стараясь вернуть голосу привычную суровость. — Моё доверие во многом зависит от решения старших Монолитовцев. Они решат, достойна ли ты быть услышанной.

Девушка лишь улыбнулась в ответ — не вызывающе, а спокойно, будто знала что-то, чего не знал он. Она положила руки глубже в карманы и продолжила идти, оглядываясь по сторонам, впитывая каждую деталь, каждую тень, каждый звук. В её голове уже складывался план, карта, история этого места — не для того, чтобы предать, а для того, чтобы понять. Чтобы найти своё место в этом безумном, жестоком, но удивительно живом мире.

А Зона продолжала наблюдать. И, возможно, в этот раз она была довольна тем, что видела.

Глава 3.2 Путь

Страж на мгновение замер, взгляд его скользнул по открывшемуся участку кожи — по тонкой белой линии шрама, который действительно не выглядел как след от пули. Он был ровным, почти аккуратным, будто не пуля его оставила, а скальпель. В Зоне раны заживали иначе: неровно, с тёмными краями, с воспалением, которое не сходило неделями. А тут… будто и не было ничего.

Вокруг них простирался старый сосновый бор — или то, что от него осталось. Сосны здесь выросли неправильно: стволы искривлялись на полпути, будто деревья передумали расти вверх и решили расти вбок. Хвоя на нижних ветках почернела, а верхние, наоборот, стали неестественно ярко-зелёными, почти люминесцентными — Зона щедро делилась радиацией, и те, кто выжил, выживал ярко. Между стволами вились тонкие нити какого-то бледного лишайника — серого, почти прозрачного, который ни к чему не крепился, а просто висел в воздухе, словно паутина невидимых пауков. Страж знал, что трогать его нельзя: оставлял ожоги на коже, похожие на кислотные.

— Удивительно, — повторил он тихо, уже не как формальность, а как признание факта, который не укладывался в привычные рамки. — Но этого недостаточно. Тебе предстоит серьёзное испытание, если старшие монолитовцы решат, что ты достойна.

Катя хмыкнула, застёгивая куртку обратно, но в этом звуке не было обиды — скорее усталое понимание: в Зоне никто не верит на слово, даже если ты ходячее чудо.

— Испытание так испытание, — пожала она плечами. — Лишь бы не заставляли снова стоять под выстрелами. Это, знаешь ли, не самое приятное ощущение — когда в тебя целятся. Даже если потом ничего не остаётся.

Страж чуть нахмурился, будто сам себе напомнил, что он тот самый, кто в неё и стрелял. И что этот факт никуда не денется.

— Я выполнял долг, — произнёс он сухо, почти машинально, как повторяют заученную формулу, чтобы не чувствовать вины.

— Да я не в упрёк, — Катя снова перехватила лямку рюкзака, поправила его, будто тяжесть вещей могла вернуть ощущение привычной реальности. — Просто… знаешь, когда на тебя смотрят, как на врага, а ты при этом хочешь помочь — это выматывает сильнее, чем любой выброс.

Страж не ответил сразу. Он смотрел вперёд, на тропу, которая вилась между ржавыми каркасами зданий, словно змея между камнями. Здания когда-то были жилыми — хрущёвки с вывернутыми на улицу балконами, с пустыми глазницами окон, в которых давно не было ни стёкол, ни рам. Теперь их облизывал мох — тёмно-зелёный, густой, похожий на бархат. Он покрывал стены снизу доверху, и издалека дома казались не заброшенными, а живыми — дышащими чем-то своим, чужим, что поселилось в бетонных лёгких после людей. Местами в трещинах фундаментов пробивались тонкие берёзки — белые, неестественно прямые, будто кто-то воткнул в землю кости и они проросли. Их листья мелко дрожали даже в безветрие, и Страж знал, что это не от сквозняка — аномалия рядом, там, за углом, что-то мерцало тёплым воздухом, как марево над асфальтом в июле.

Но мысли его были не там. Впервые за долгое время он ловил себя на том, что слушает не только слова, но и то, как они сказаны. Не угрозу, не хитрость, не попытку обмануть — а усталость, спрятанную за дерзостью.

— Ты много знаешь о мутантах, — наконец сказал он, меняя тему, но не потому что хотел уйти от неловкости, а потому что ему действительно стало интересно. — Откуда? Сталкерские байки да книжки учёных?

— И то, и другое, — легко призналась Катя. — Но больше — из опыта. Я не всегда была одиночкой. Была в группе… пока они не решили, что я слишком «странная», чтобы с ними ходить. Сначала косились, потом шептались, потом… в один день просто не стали меня ждать. Оставили на развилке, мол, догоняй. А я и не стала.

Она сказала это просто, без надрыва, как говорят о чём-то, что давно перестало резать. Но Страж всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось — не жалость, а что-то похожее на стыд за чужой поступок.

— Жестоко, — пробормотал он, сам удивляясь, что произносит это вслух.

— Зона жестока, люди — тем более, — пожала плечами Катя. — Зато теперь я знаю, что могу выжить одна. И ещё — что не стоит доверять тем, кто слишком быстро решает, кто «свой», а кто «чужой».

Страж кивнул, принимая её слова не как упрёк себе, а как факт, с которым стоит считаться.

— Значит, ты и с Химерой встречалась? — спросил он, возвращаясь к теме мутантов, чтобы снова не уйти в то, что было слишком личным.

— Один раз, — голос Кати стал тише, и в нём проскользнула та самая тень, которую она обычно прятала за шутками. — Мы шли через старый завод. Трое нас было… Я тогда ещё верила, что втроём безопаснее. Химера выскочила из темноты — огромная, серая, будто сотканная из теней. У неё три головы, знаешь? И каждая смотрит в свою сторону. Она не рычит — она… поёт. Тихий такой звук, как будто ветер поёт в пустых трубах. И ты понимаешь: это конец. Потому что от неё не убежать.

Завод, о котором она говорила, лежал в нескольких километрах к востоку — там, где Зона становилась гуще, темнее, где аномалии начинали расти не пятнами, а сплошным ковром. Цеха стояли как скелеты доисторических зверей: ржавые фермы перекрытий торчали из стен, как рёбра, между ними натянулась то ли паутина, то ли грибница — белая, ломкая, осыпающаяся пылью при малейшем сотрясении. Пол цеха был покрыт чёрной, маслянистой водой, в которой отражалось небо — но не то, что над головой, а какое-то другое, с чужими созвездиями. Туда не ходили даже опытные. Туда ходили те, кому было всё равно.

Страж слушал, не перебивая. Он видел Химер только издалека, на расстоянии, когда можно было просто уйти, не вступая в бой. Но чтобы встретиться лицом к лицу…

— Как выжила? — спросил он прямо.

— Нас было трое, — повторила Катя, и в её голосе прозвучала горечь. — Двое отвлекли. Я убежала. До сих пор слышу этот звук… её «пение». И шаги. Тяжёлые, медленные, будто она знала, что бежать бесполезно.

На тропе повисла тишина — не пустая, а тяжёлая, наполненная невысказанными воспоминаниями. Даже ветер, казалось, стал тише, будто и он не хотел нарушать эту минуту. Где-то далеко, за гребнем холма, прокатился глухой раскат — то ли гроза, то ли ещё один выброс начинал формироваться. Небо на западе стало цвета мокрого асфальта, и по его краю тянулась тонкая оранжевая полоска — последний свет заката, который Зона пропускала сквозь себя неохотно, как скупой хозяин, что жалеет угасшего гостя. Птиц не было — здесь их не было давно. Зато в траве что-то шуршало — мелкое, быстрое, неопасное. Змея, может быть. Или слепой пёс, ещё щенок, не выросший в то, чем становились они все здесь.

— Прости, — вдруг сказал Страж, и это слово прозвучало так непривычно в его устах, что Катя удивлённо подняла на него глаза. — За то, что… не поверил сразу. За выстрел. За всё.

— Ничего, — ответила она, но на этот раз без привычной бравады. — Ты делал то, что должен был. Как и я. Просто… давай в следующий раз сначала поговорим, а потом будем стрелять, ладно?

Уголок его губ едва заметно дрогнул — почти улыбка, но не совсем. Слишком много лет он учился не улыбаться.

— Договорились, — кивнул он. — Если будет следующий раз.

Они снова пошли вперёд. Катя шагала чуть ближе, чем раньше, не вплотную, но так, чтобы видеть его профиль, его движения, чтобы вовремя заметить, если он вдруг напряжётся. Страж шёл, как всегда — настороженно, сканируя каждый угол, каждую тень, но теперь в его внимательности было что-то новое: не только ожидание опасности, но и осознание, что рядом идёт не враг. По крайней мере, пока.

Тропа нырнула в низину — и пейзаж сменился резко, как кадр в кино. Сосновый бор исчез, и началось болото — обширное, плоское, заросшее высокой осокой, которая в сумерках казалась чёрной. Вода стояла в нём недвижно, тёмная, как крепкий чай, и в ней гнили подводой остатки какого-то забора — столбы торчали из воды, обросшие тёмно-зелёной тиной. Над болотом висел туман — не белый, а с сероватым, желтоватым оттенком, пахнущий сыростью, гнилью и чем-то ещё — сладковатым, тонким, что Страж называл «запахом Зоны» — ни на что не похожим, не природным, не химическим. Над этим туманом, в чистом ещё воздухе, кружили две или три птицы — тяжёлые, с размахом крыльев больше метра. Они не кричали, как обычные вороны или коршуны. Они молчали. И от этого молчания было не по себе.

Деревянный настил — гнилой, скользкий, кое-где проваленный — вёл через трясину. Страж ступал на доски привычно, проверяя каждый шаг коротким тычком носка ботинка. Катя шла за ним по следам, стараясь не смотреть вниз: в чёрной воде что-то медленно двигалось — то ли рыба, то ли нет.

— Здесь «трамплин» был раньше, — сказал Страж вполголоса, кивнув на туманное пятно левее настила. — Аномалия. Потом сдвинулась. Но лучше не проверять, ушла ли она совсем.

— Я и не собираюсь, — так же тихо ответила Катя.

Болото кончилось так же внезапно, как началось: настил упёрся в пологий берег, поросший жёсткой, колючей травой — не травой даже, а чем-то средним между травой и проволокой. Стебли её были тёмно-бордовыми, почти чёрными у корня, и ломались с сухим треском, как карандаши. За берегом начинался новый ландшафт: поле — огромное, ровное, заросшее высокой, по пояс, травой, среди которой торчали остовы военной техники — бронетранспортёр с открытым люком, два грузовика, вросшие в землю по самые оси. Кузов одного из них оброс чем-то похожим на грибы-трутовики — крупными, мясистыми, светящимися в сумерках бледно-розовым. «Светляки» — Катя видела такие раньше. Бесполезные, несъедобные, но красивые. Зона умела быть красивой — так, на какой-то миг, перед тем как убить.

— А что насчёт Гаусс-пушки? — снова спросила Катя, уже не с напором, а просто чтобы разрушить ту самую тишину, которая начинала давить. — Ну, раз уж мы теперь почти напарники…

Страж закатил глаза, но без злости — скорее с усталым смирением.

— Это не просто оружие, — сказал он. — Это… связь. С Монолитом. Она отзывается только на тех, в ком есть эта связь. Для остальных — просто тяжёлый кусок металла.

— То есть, если я возьму её в руки, она не выстрелит?

— Скорее всего, нет. А может, и хуже. Зона не любит, когда берут то, что не предназначено.

Катя задумалась, прикусив губу.

— Значит, надо доказать, что я «предназначена», — пробормотала она скорее себе, чем ему. — Ладно. Испытание. Доказательства. Пусть будет так.

Страж бросил на неё короткий взгляд.

— Не пытайся впечатлить старших фокусами, — предупредил он. — Они ценят не чудеса, а верность. И готовность платить цену.

— Цену я платить умею, — спокойно ответила Катя. — У меня есть опыт.

И снова между ними повисла пауза — не неловкая, а такая, когда оба понимают, что разговор ушёл слишком глубоко, и лучше пока остановиться.

Тропа начала подниматься вверх, и местность снова переменилась. Поле кончилось, начался лес — но не сосновый, как в начале, а смешанный: берёзы вперемешку с дубами, и дубы здесь были старые, могучие, с раскидистыми кронами, которые в сумерках казались чёрными куполами соборов. На коре некоторых из них наросли опухолевидные вздутия — тёмные, смолистые, размером с кулак. Страж обходил такие деревья стороной: бывало, что эти наросты лопались от прикосновения, и из них брызгала густая жидкость, которая жгла кожу не хуже кислоты. Подлесок был густой — орешник, шиповник, что-то колючее и безымянное, — и в нём что-то хрустело, когда они проходили: сухие ветки, может быть, а может, и нет. Земля под ногами была мягкой, пружинила, как губка — мох здесь был нормальный, зелёный, обычный, но местами по нему разбегались пятна чего-то рыжего, ржавого на вид — грибкового, живого, и Страж ступал, обходя и эти пятна тоже.

Потом лес поредел, и между деревьями показалось то, к чему они шли: старый контрольно-пропускной пункт, чьи ворота давно проржавели и покосились, но всё ещё стояли, как молчаливые стражи прошлого. Бетонная стена тянулась в обе стороны — метров пять высотой, местами треснувшая, местами осыпавшаяся, но целая. По верху стены шла колючая проволока, а кое-где на столбах висели фонари — давным-давно погасшие, с разбитыми стёклами, но всё ещё болтающиеся на ветру, поскрипывая, как старые маятники. Перед воротами лежало минное поле — вернее, то, что от него осталось: холмики земли, воронки, ржавые знаки с черепом и костями, давно утонувшие в высокой траве. Тропа через него была одна — узкая, извилистая, протоптанная ногами тех, кто знал куда ступать.

Впереди, за бетонной стеной, начиналась территория, куда редко ступала нога обычного сталкера. Там жили другие законы. Другие правила. И другие деревья — Страж знал, что за стеной лес меняется: становится тише, гуще, и в нём нет ни зверя, ни птицы, ни насекомого — только деревья, которые слушают.

— Почти пришли, — тихо сказал Страж. — Сейчас будет проверка. Стой позади меня. И… постарайся не шутить, пока мы не пройдём первый пост.

— Без шуток? — Катя изобразила преувеличенное огорчение. — Да я же без них как без патронов!

— Сегодня обойдёшься, — строго, но с едва заметной теплотой в голосе ответил он. — Здесь шутки не ценят.

Она вздохнула, но кивнула.

— Ладно. Буду тихой, как мышь. Или как слепая собака.

— Лучше как мышь, — усмехнулся Страж.

И в этот момент Катя поняла: он впервые по-настоящему улыбнулся. Не скривился, не кивнул, а именно улыбнулся — коротко, неловко, будто забыл, как это делается. И эта улыбка стоила больше любых слов.

Они прошли минное поле гуськом, шаг в шаг. Слева от тропы, в одной из воронок, скопилась вода — и в ней, как в зеркале, отразилось небо: тяжёлое, свинцовое, с последней рыжей полоской у горизонта. Катя бросила на отражение короткий взгляд и отвернулась. В Зоне не любили смотреть в воду — даже в такую мелкую, даже в такую безопасную. Мало ли что может посмотреть в ответ.

У ворот стояли двое монолитовцев в тяжёлой броне, с автоматами наготове. Один из них поднял руку, останавливая их. За их спинами, за воротами, виднелся двор — пустой, забетонированный, с потрескавшимся покрытием, в трещины которого пробилась та же жёсткая, колючая трава. По краям двора стояли бетонные блоки — баррикады, покрытые мхом и пятнами плесени. А дальше, за двором, начинался лес — тёмный, плотный, непроницаемый, как стена. Деревья в нём стояли так близко друг к другу, что между ними не было просвета — только чернота. И от этой черноты тянуло холодом, хотя вечер был тёплым.

— Стой. Кто такие?

Страж выпрямился, расправил плечи, становясь тем самым грозным воином, которого Катя видела в самом начале.

— Я — Страж. Веду кандидата на испытание. Приказ — доставить лично.

Часовой прищурился, посмотрел на Катю, потом снова на Стража.

— Кандидат, говоришь? — протянул он, не скрывая скепсиса. — Что-то она не похожа на избранную.

— Она покажет, — твёрдо ответил Страж. — Когда придёт время.

Катя стояла, не шевелясь, не пытаясь ничего доказать словами. Она просто смотрела вперёд — прямо, спокойно, не опуская глаз. Пусть проверяют. Пусть испытывают. Пусть дают цену. Она заплатит. Потому что теперь у неё была цель, которая стоила того.

А ещё — потому что рядом был тот, кто впервые за долгое время не смотрел на неё как на угрозу.

Зона наблюдала. И, кажется, одобрительно кивала. Где-то за стеной, в тёмном лесу, что-то тихо зазвучало — не «пение» Химеры, нет, а что-то другое: глубокое, ровное, как дыхание спящего великана. Монолитит спал — или ждал. Как и всё здесь.

Глава 3.3 Путь

Спустя какое-то время он различил едва заметный звук, тонкий, похожий на тихий стон металла, и обернулся по сторонам, не понимая, что это могло быть. Взгляд скользнул по ржавым остаткам автобусной остановки, по покосившемуся столбу с облупившейся табличкой, на которой уже нельзя было разобрать ни слова. Ни мутантов, ни сталкеров, ни аномалий — только Зона, привычно равнодушная, будто сама прислушивалась к этому странному звуку.

И тут он заметил: эта плутовка, не прекращая болтать, достала из рюкзака кусок хлеба — чёрствого, с грубой коркой, но всё ещё пахнущего настоящей жизнью, не здешней, не пропитанной радиацией, а той, что осталась где-то за пределами периметра. Хлеб был завёрнут в потрёпанный лоскут ткани, когда-то синий, а теперь выцветший до бледно‑серого, и на нём виднелись крошечные проколы — следы иголки, будто кто-то очень старательно штопал этот мешочек, чтобы он не рассыпался в дороге.

Звук повторился, уже чуть громче, и в этот раз он исходил от Занозы. Воин остановился, разворачиваясь к сталкеру и осматривая её с ног до головы — не враждебно, а словно пытаясь найти в каждой мелочи объяснение. На её куртке болтался обрывок старого ремня, пряжка была погнута, но держалась на честном слове; на рукаве темнело пятно — то ли масло, то ли кровь, давно высохшая и ставшая бурой. На ботинках налипли комья грязи, перемешанной с чем-то странным, похожим на кристаллики соли, — Зона оставляла на всём свой отпечаток.

— При тебе есть ещё какое-то оружие? — спросил он, голос прозвучал резче, чем хотелось.

Девушка удивилась, прожевывая хлеб, и покачала головой. В её движениях не было ни спешки, ни страха — только усталость, спрятанная за привычным озорством.

— Тогда что могло издавать такие… странные звуки? — настаивал он.

Он вновь повторился. И исходил он из живота девушки.

Катя хмыкнула, будто это было самым обычным делом, и отломила кусок своего хлеба, протягивая его Стражу. На пальцах у неё были мелкие шрамы — старые, белёсые, от ожогов или порезов, и один ноготь на указательном пальце был сломан почти под корень.

— Будешь? — спросила она просто, без вызова, скорее по привычке делиться последним.

Тот нахмурился, тень раздражения скользнула по лицу, и, вновь развернувшись к ней спиной, продолжил путь. Плечи его напряглись, спина стала прямой, будто он отгородился от этого предложения невидимой стеной.

— Нам не нужна еда, — произнёс он ровно, почти без интонации, как повторяют догмат, чтобы не сомневаться в нём. — Наша жизнь полностью зависит от Монолита.

— А, поняла, — отозвалась Катя, не обижаясь, а скорее с любопытством, будто разглядывала диковинную зверюшку. — Только духовное единство с Монолитом, и ничего больше.

Страж кивнул, краем глаза замечая, как девушка ухмыльнулась, откусывая очередной кусок хлеба. В этой ухмылке не было насмешки — скорее упрямое, почти детское желание не сдаваться даже перед самой суровой реальностью.

— Почему ты улыбаешься? — спросил он вдруг, сам не понимая, зачем тянет этот разговор.

— А что, на ваших территориях уже и улыбаться запрещено? — парировала она, приподнимая бровь. — Именно поэтому сталкеры разбегаются, только завидев вас? Из-за ваших кислых и недружелюбных лиц?

— Можно, — ответил Страж, осторожно подбирая слова. Он никогда не думал, что будет так… осторожничать в разговорах. Это сбивало с толку, будто он ступал по тонкому льду, который мог треснуть от любого лишнего шага.

Девушка поравнялась с воином, смотря на него с непониманием и задоринкой в глазах. Опять эти огоньки, которые разрывали душу любого на куски — не злобой, а какой-то невыносимой живостью, будто в ней горело что-то, чего в Зоне давно не осталось.

— Я просто во всём могу найти что-то хорошее, — сказала она, пожав плечами. — Можно сказать, что это ещё одна моя особенность, которой нет ни у кого. Нет, может быть, она и есть у кого-то, но он её не показывает.

Она улыбнулась снова, и на миг показалось, что даже воздух вокруг стал чуть теплее, хотя ветер по-прежнему тянул с севера, сырой и колючий.

— Это просто чёртова эмоция, Страж, — проговорила она, чуть наклонив голову, будто пыталась заглянуть ему под маску безразличия. — Просто положение губ… Почему же ты так этого боишься?

Страж проклинал себя за слабость. Это, чёрт возьми, человек! Враг! Она может быть опасна! Но его сердце… Оно вело себя странно. Замирало каждый раз, когда он видел незнакомую ему эмоцию, словно это могло быть для него смертельно.

— Любопытно, — пробормотал он, будто пробуя слово на вкус. — Приведи пример.

— Вот расскажи мне любую ситуацию, и я тебе это докажу, — предложила Катя, уже не с вызовом, а с искренним желанием объяснить то, что другим казалось нелепым.

Страж задумался. Какую ситуацию он мог ей привести? Взгляд его скользнул по земле: между камнями пробивался странный мох — не зелёный, а серо‑фиолетовый, с металлическим отливом, будто впитавший в себя свет умирающего дня. Вдалеке, за полосой выжженной травы, темнели руины какого-то склада — крыша провалилась внутрь, и из пролома торчали ржавые балки, похожие на рёбра гигантского зверя.

— Попробуй, — наконец произнёс он. — Представь, что ты оказалась в ловушке внутри зоны выбросов. И что у тебя нет способности пережить его на открытой территории.

— Представила, — отозвалась девушка, на мгновение становясь серьёзной. Глаза её чуть потемнели, будто она действительно увидела эту картину. — И знаешь, что хорошего я нахожу в этой ситуации? Если у меня есть крыша над головой, я могу радоваться, что смогу спрятаться от выброса и выжить, несмотря на ловушку. Да, ловушки — это, конечно, не очень хорошо, но главное, чтобы она не была смертельна.

— Неплохо, — признал он нехотя, стараясь смотреть только вперёд, на тропу, петлявшую между бетонными обломками. — Но что, если эта крыша рухнет?

Он хитро прищурился, ухмыляясь одним уголком губ. Что же хорошего она найдёт здесь?

— Будет больно, — честно ответила Катя, не пытаясь притворяться храбрее, чем была. — Но выжить‑то вполне возможно. Хоть я всё ещё нахожусь в ловушке, но спастись я вполне себе могу.

— Интересный подход, — снова нехотя согласился Страж, будто каждое слово давалось ему с усилием.

— Вот видишь! — воскликнула она, и в голосе её прозвучала та самая радость, которую он не понимал, но которую невозможно было не услышать. — Даже сейчас я радуюсь тому, что я здесь… Я добралась сюда… Выжила… И ты со мной. Я не одна, и могу поговорить с представителем сильнейшей группировки на Зоне.

Что-то внутри него ёкнуло. Она… радуется его обществу? Глупая девочка. Как можно радоваться такому собеседнику и спутнику, как он? А ведь она действительно оправдывает свой позывной. Заноза… Он усмехнулся, гадая, кто же всё-таки дал его девушке. Но спрашивать не хотел. Слишком много чести для той, кто может умереть от руки старших Монолитовцев…

— Можно во всём найти плюсы для себя, — улыбнулась Катя, покачивая головой в такт вспомнившейся мелодии. На шее у неё висел простой шнурок, а на нём — крошечный металлический жетон, стёртый до неузнаваемости; она машинально коснулась его пальцами, будто проверяя, на месте ли.

— Значит, ты всегда довольна жизнью? — спросил Страж, сам удивляясь, что продолжает этот разговор.

Девушка задумалась, смотря куда-то в небо, где редкие облака тянулись длинными серыми полосами, словно кто-то провёл по небу мокрой кистью.

— Ну… практически всегда, — призналась она. — Даже когда на меня нападает Снорк.

Страж нахмурился, но в глубине души вновь удивился. А тут‑то чему радоваться? Снорк — один из самых опасных мутантов.

— Я радуюсь тому, что это не Химера! — рассмеялась Катя, и смех её прозвучал неожиданно звонко среди мёртвой тишины Зоны.

— Удивительный человек, — прошептал Страж, надеясь, что Катя его не услышит. Но девушка его услышала. Она рассмеялась и толкнула его локтем в бок — по‑дружески, без злобы, просто чтобы показать, что не держит обиды.

— Вот видишь… — выдохнула она. — А ты хотел меня пристрелить. Это было твоё необдуманное решение. Но все мы ошибаемся в своей жизни… Слушай, а что если Монолит хотел, чтобы мы встретились? Я ведь… могу многое. И защитить тебя от всяких мутантов и пуль…

Страж вновь обратил на неё внимание. Странная девушка, у которой рот не закрывается вовсе… Заноза…

— Заманчивое предложение, — процедил он, стараясь сохранить невозмутимость. — Но я не нуждаюсь в твоей помощи. Монолит защитит меня от всех опасностей.

Между ними повисло долгожданное молчание.

«Наконец‑то она замолчала… спасительная тишина», — подумал он с облегчением, но тут же поймал себя на том, что прислушивается к её дыханию — тихому, ровному, почти незаметному.

— Нам ещё долго идти? — тут же нарушила тишину Катя. — А мы пойдём мимо Припяти? А будем заходить в сам город?

«Недолго счастье длилось… Она задала ещё сотни вопросов», — мысленно вздохнул Страж. Если бы не терпение и выдержка, он бы взвыл от досады. Какое же это маленькое, ходячее проклятие!

Она ведь действительно была меньше его — на полторы головы, хрупкая, будто ветер мог унести её, если бы не тяжёлый рюкзак, набитый всем, что могло пригодиться в дороге. На ремне у неё болтался самодельный брелок — кусочек стекла, отполированный до прозрачности, в котором играли последние лучи солнца.

Страж посмотрел на маленькую сталкершу, шагающую рядом. А вдруг она его обманула? Вдруг она не имеет никакой силы и просто манипулирует им? А он, как дурак, повёлся на её красивые, зелёные и живые глаза?

— Нет, мы скоро придём, — сказал он твёрдо. — Наша база находится в другом месте, а город — в другом. Так что нам не по пути.

— Ты… покажешь мне город? — тихо спросила она, будто боялась спугнуть удачу. — Если… будет время и с испытанием всё пройдёт хорошо…

— Возможно, — коротко ответил он, не обещая ничего, но и не отказывая.

Девушка закусила губу, чтобы не показывать своей радости. Стоит ли ей просить что‑то ещё? Ну… стоит, конечно! Монолитовец ей попался хоть и не очень болтливый, но… услужливый? Ей повезло. Очень повезло.

— А Гаусс покажешь? — тихо спросила девушка, смотря на воина снизу вверх, и в этом взгляде было столько надежды, что Стражу стало не по себе.

Он вздохнул, будто на плечи ему легло ещё одно, совершенно ненужное бремя.

— Покажу, — произнёс он, сам не зная, почему соглашается.

Она бы запрыгала на месте, если бы не вся сложность ситуации. Но остаётся лишь радоваться внутренним голосом и уповать на то, что он выполнит свои обещания.

«Она слишком… живая», — мелькнуло у него в голове, и тепло разбилось в душе, а на лице промелькнула улыбка — едва заметная, неловкая, будто забытая.

— Что‑то ещё хочешь увидеть? — спросил он, не очень хорошо обдумав эту фразу. Наверняка у этой девушки множество вариантов того, что она хочет увидеть!

Он же не сможет осуществить всё, что она хочет… А с какого момента он захотел исполнять её хотелки? Почему должен показывать всё, что она хочет?

— Я хочу увидеть сам Монолит! — выпалила Катя, и глаза её загорелись так ярко, будто в них отразился сам свет камня.

Вот это заявление… Он сам‑то только один раз посмел увидеть Монолит. А тут эта малявка…

— Это невозможно, — отрезал он. — Только избранные могут лицезреть его величие.

Катя задумалась, покусывая уголок губы, и взгляд её скользнул куда‑то вдаль, туда, где горизонт сливался с небом в одну серую полосу.

— А ты видел Монолит? — спросила она тихо, почти шёпотом, будто боялась, что кто‑то подслушает.

— Да, — коротко ответил он.

Глаза девушки загорелись ещё ярче.

— Значит, ты избранный?

— Избранный, — подтвердил он, и слово прозвучало не как гордость, а как тяжесть, которую он нёс на себе.

Она даже словно засветилась от радости. Это влияние Монолита, или ему уже начинает казаться? Дьявольская красота, способная свести с ума любого человека. Как же такое существо вообще посмело родиться на свет? Но… если Монолит её выбрал, значит, он верит, что девушка может принести пользу их группировке?

— У тебя тоже есть Гаусс? — спросила Катя, будто цепляясь за любую ниточку разговора.

Страж кивнул.

— Есть, но она мне не требуется для выполнения заданий.

Девушка задумалась. Странно. Гаусс мечтал получить или хотя бы увидеть хоть глазком любой из сталкеров…

— Это самое мощное оружие, что есть на Зоне! — воскликнула она. — Намного сильнее того, что ты держишь в руках.

— Безусловно, — спокойно ответил он. — А теперь молчи. Мне надоела твоя болтовня. Она утомляет и мешает думать.

Тишина повисла между ними, но теперь она была другой — не пустой, а будто наполненной невысказанными мыслями. Катя шла рядом, сжимая в пальцах шнурок с жетоном, и смотрела вперёд, туда, где тропа ныряла в тень старых деревьев. Листья на них были неестественно тёмными, почти чёрными, и шелестели так, будто перешёптывались между собой.

— Что со мной сделают старшие? — спросила девушка спустя какое‑то время. Голос её звучал тихо, без прежней бравады, и в нём слышался настоящий страх.

— Я не знаю, — честно ответил Страж. — Им виднее, какое испытание они могут тебе дать, чтобы доказать истинность твоей силы. А ты не бойся. Если ты действительно обладаешь силой — тебя не тронут. Будь спокойнее.

— Я стараюсь… — прошептала она. — Но мне всё равно страшно… Я… Почему‑то не хочу, чтобы они навредили тебе.

Это что‑то новое… Страж даже чуть повернулся к Кате, пытаясь выискать у неё признаки лукавства и обмана, но видел лишь одну печаль. Эти зелёные глаза, столь чистые и печальные, будто в них отражалась вся боль Зоны, но при этом в них не было ненависти.

— Почему ты решила, что мне что‑то должно навредить? — спросил он мягко, сам удивляясь этой мягкости.

— Я… не знаю… — призналась она, опуская взгляд на свои ботинки, на налипшую грязь, на крошечные камешки, застрявшие в протекторе. — Ты стал первым Монолитовцем, который со мной заговорил. Да, пытался пристрелить… Но ты веришь мне… Ты сейчас рядом со мной, точнее, это я рядом с тобой, но это не важно… Просто не хочу, чтобы тебе плохо было.

— Мне ничего не грозит, — твёрдо сказал он. — Мои опасения напрасны. Монолит всегда готов меня защитить. — Он вновь увидел её зелёные глаза… Столь чистые и печальные… — Но лишняя предосторожность мне не помешает.

Она слабо улыбнулась, кивая, и на миг в её улыбке проскользнуло что‑то очень взрослое, будто за всей этой болтовнёй и озорством пряталась настоящая, глубокая усталость.

Катя была благодарна ему? За что? За то, что он ей доверяет…?

Он почувствовал неожиданное прикосновение к руке и обернулся на девушку, которая уже одёрнула свои пальцы, будто испугавшись собственной смелости.

— Что ты делаешь? — резко спросил он, но в голосе не было гнева, только растерянность.

— Ничего, тебе показалось, — быстро ответила она, снова пряча глаза, и снова эта улыбка — лёгкая, едва заметная.

И снова улыбка… Она его убьёт когда‑нибудь…

— Сосредоточься на дороге, — приказал он, стараясь вернуть себе привычную строгость, но в приказе уже не было прежней жёсткости.

Они шли дальше, мимо покосившихся столбов, мимо ржавых остовов машин, мимо мест, где Зона будто стирала память о людях, оставляя только следы их присутствия — обрывки ткани, пустые гильзы, забытые вещи, которые никто не решался забрать. Ветер тянул с востока, принося запах гари и чего‑то кислого, металлического, и где‑то вдалеке, за холмом, тихо гудела земля — будто сама Зона слушала их шаги и решала, что с ними делать.

Глава 3.4 Путь

В поле зрения Кати попался ещё один монолитовец, идущий к ним навстречу. Он двигался не спеша, но в каждом его шаге чувствовалась отработанная до автоматизма собранность — так ходят те, кто привык держать руку на спусковом крючке даже во сне. Его броня была покрыта слоем пыли, въевшейся в металл так плотно, что казалось, будто это не грязь, а часть защитного окраса, сливающегося с серым пейзажем Зоны. На плече тускло поблёскивал символ Монолита — стилизованный круг с расходящимися лучами, вытравленный кислотой прямо по металлу.

Сердце Кати пропустило удар. А потом забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулким эхом где-то в горле, перекрывая даже привычный шум Зоны. Она невольно сделала полшага назад, прячась за плечо Стража, будто его массивная фигура могла стать не просто укрытием, а настоящей стеной между ней и этой холодной, бескомпромиссной верой.

— Он не станет стрелять без причины, — тихо, почти шёпотом, произнёс Страж, не поворачивая головы, но голос его прозвучал твёрдо, как бетонная плита. — Не подавай ему повода — и всё будет хорошо.

— Но я… чужак… в рыжей форме одиночки… — выдохнула Катя, и слова прозвучали как оправдание, которое никто не собирался слушать. Рыжий цвет её куртки действительно выделялся на фоне серо‑бурой палитры Зоны, как пятно свежей крови на старом снегу.

Страж чуть сдвинулся, прикрывая её своим плечом, защищая не только от возможной пули, но и от этого тяжёлого, оценивающего взгляда, который уже скользил по ней, как луч прожектора по тёмной местности.

— Не волнуйся, — повторил он, и в голосе его прозвучало что-то новое — не приказ, а почти просьба. — Я объясню ему ситуацию. Всё будет хорошо.

Девушка кивнула, стараясь сделаться как можно незаметнее. Ей не хотелось, чтобы между собратьями одной группировки случился раскол. Она не хотела быть причиной этого… Пусть лучше Зона обрушит на неё весь свой гнев, чем из‑за неё двое воинов, преданных одной идее, станут врагами.

Монолитовец подошёл к ним ближе, не торопясь, но и не замедляя шаг. Его поза была готова к любому развитию событий: корпус слегка наклонён вперёд, пальцы лежат на цевье автомата, взгляд — холодный, пустой, как небо над мёртвым городом. В нём не было ни любопытства, ни злости, только расчёт: оценить угрозу, принять решение, действовать.

Катя невольно задержала дыхание. Ей вдруг стало казаться, что даже воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто Зона сама решила проверить, хватит ли у неё сил просто стоять и не падать.

— Стой! — произнёс Страж, и в этом слове не было ни мольбы, ни колебаний — только власть, которую он имел как один из своих.

Застыли все: Катя, Страж и монолитовец напротив. Даже ветер, казалось, перестал шевелиться, оставив только тонкую, звенящую тишину, в которой можно было услышать, как бьётся собственное сердце.

— Кто это? — голос монолитовца прозвучал глухо, без интонаций, как запись, прокрученная через искажённый динамик.

— Она не враг нам, — спокойно ответил Страж, не отводя взгляда. — Монолит избрал её проводником его силы… Я веду её к старшим, чтобы они решили её судьбу.

Белые глаза монолитовца взглянули на девушку, вызывая у неё мурашки по всему телу. Они были не просто светлыми — они казались пустыми, как два осколка льда, в которых не отражалось ничего, кроме собственной веры. Катя раньше не обращала внимания на глаза своего спутника… Они ведь тоже белые, но какие‑то другие — в них, несмотря на всю отрешённость, всё же угадывалось что‑то живое. И именно поэтому они ей нравились.

— Такого не было никогда, — процедил монолитовец, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Ты уверен, что это не обман? Вдруг она тебя обманула?

Страж покачал головой.

— Я видел её силу, — произнёс он твёрдо. — Она действительно… избранная.

Монолитовец перевёл взгляд на Стража. В этом взгляде не было ни доверия, ни недоверия — только ожидание. Он ждал, что Страж даст ему повод сомневаться или, наоборот, окончательно убедит в своей правоте. И Страж выдержал этот взгляд.

Наконец, монолитовец кивнул.

— Я не стану её проверять, — сказал он, и в его голосе прозвучало не согласие, а скорее уступка. — Верю тебе, но прошу быть осторожнее. Кто же знает, что она может сделать. Я ей не доверяю. Идите.

— Пойдём быстрее, мне страшно, что он может передумать… — прошептала Катя, кончиками пальцев едва касаясь тыльной стороны ладони Стража. Это прикосновение было таким лёгким, что, если бы не напряжённые нервы, он мог бы и не почувствовать его. Но он почувствовал. По всему телу пробежали мурашки, и он вздрогнул, невольно сжимая руку в кулак, будто пытаясь удержать это странное, непривычное ощущение.

— Нам нужно идти, — произнёс он чуть резче, чем хотел, чтобы скрыть собственное смятение. — Я не могу заставлять старших ждать.

Монолитовец снова кивнул, делая шаг в сторону и пропуская их вперёд. Его белые глаза по-прежнему прожигали Катю насквозь, пытаясь выискать в ней всю суть, добраться до самого дна, где прячутся истинные намерения.

— Потерпи немного, мы почти пришли, — тихо сказал Страж, когда они миновали постового и снова оказались на тропе, петляющей между обломками бетонных плит и ржавыми каркасами зданий.

Он взглянул на дрожащую Катю и нахмурился, не понимая её состояния. В его мире не было места страху перед старшими — там было место только вере и долгу.

— Что случилось? — спросил он, и вопрос прозвучал не как упрёк, а как искреннее недоумение.

Сталкер подняла на него глаза, полные страха, и в них не было ни бравады, ни привычной ухмылки — только чистая, ничем не прикрытая тревога.

— Мне страшно… — призналась она, и голос её дрогнул. — Я боюсь их решения.

«Но ведь ты же пришла сюда для чего‑то? Преодолела такой долгий и сложный путь… Решишься ли ты теперь отступить? Уйти прочь, оставляя всю эту затею позади?» — пронеслось у него в голове.

— Верь в Монолит и его благосклонность, — произнёс Страж, подбирая слова так осторожно, будто они были хрупкими и могли разбиться от любого лишнего звука. — Если ты говорила мне истину и готова это доказать — никто не посмеет тебя обидеть и тронуть. Здесь уважают решение Монолита.

Девушка всхлипнула, но удержалась, чтобы не заплакать. Она закусила губу до побеления, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Нельзя лить слёзы! Она многое пережила, чтобы из‑за такого пустяка лить слёзы.

— Мне страшно… — повторила она, сглатывая комок в горле. — А что, если старшие решат, что ты решил предать Монолит? Что, если они захотят тебя… — она не закончила фразу, но Страж понял, о чём она думает.

— Это исключено, Катя, — твёрдо сказал он, впервые за долгое время называя её по имени не просто как факт, а как обещание. — Здесь мне доверяют, и не посмеют сомневаться в моих словах. Но и ты должна будешь доказать истинность своей связи. Если ты пройдёшь всё, что скажут старшие, тебе нечего будет бояться.

Почему он вообще её успокаивает? Потому что ему стало её жалко? Или потому что в её страхе он вдруг увидел что‑то, что напомнило ему самого себя в самом начале пути — того, кто тоже стоял перед старшими, не зная, достоин ли он носить этот знак на плече? Почему позвал по имени? Чтобы поддержать. Что ещё ему стоит сделать? Остаться на месте или как‑то попробовать взаимодействовать с ней?

«Монолит, подскажи мне, что стоит делать!» — мысленно взмолился он, чувствуя, как внутри всё сжимается от непривычной ответственности.

На ум пришло лишь то самое лёгкое прикосновение, которое проделала Заноза какое‑то время назад. А что, это, видимо, единственное, что он сейчас может себе позволить… Он не умеет успокаивать людей и физически с ними взаимодействовать. Для него любое проявление слабости было чем‑то чуждым, почти запретным. Но сейчас эта слабость вдруг показалась ему не пороком, а чем‑то необходимым.

Страж медленно протянул девушке руку, раскрывая ладонь. Его глаза следили за каждой секундой эмоции на её лице: сначала удивление, потом непонимание, а затем — тот самый огонёк благодарности, который вспыхнул так ярко, что на миг даже серые краски Зоны будто стали чуть светлее.

И вскоре тёплая женская ладонь коснулась его, чуть сжимая. Это было не крепкое, уверенное рукопожатие, а осторожное, почти робкое прикосновение — как просьба не отпускать.

Это было их негласное согласие. Негласное «спасибо», не озвученное вслух. И в этом молчании прозвучало больше, чем в любых словах: она доверяла ему настолько, что позволяла себе быть слабой рядом с ним. А он… он принимал эту слабость не как бремя, а как честь.

Они пошли дальше, мимо ржавых остовов машин, мимо покосившихся столбов с оборванными проводами, которые свисали, как высохшие лианы. Тропа становилась всё уже, будто сама Зона сжимала пространство вокруг них, заставляя держаться ближе друг к другу. Справа темнел провал заброшенного коллектора, из которого тянуло сыростью и чем‑то затхлым, давно забытым. Слева тянулась бетонная стена, покрытая пятнами плесени и странными, светящимися в полумраке грибками — мелкими, похожими на россыпь звёзд на чёрном небе.

Ветер тянул с севера, принося с собой запах озона и чего‑то едкого, будто где‑то рядом только что прошла аномалия. Катя шла рядом, не поднимая глаз, но время от времени бросая короткие взгляды на Стража — не для того, чтобы убедиться, что он рядом, а чтобы запомнить этот момент: его твёрдую походку, его прямую спину, его лицо, в котором постепенно проступало что‑то человеческое, скрытое за маской веры.

А впереди, за поворотом тропы, уже виднелись очертания укреплённого периметра — колючая проволока, натянутая в несколько рядов, бетонные блоки, сложенные в подобие баррикад, и вышка, на которой неподвижно застыл часовой. Там начиналась территория, куда чужакам вход был заказан. Там решались судьбы.

И Катя знала: скоро ей придётся доказать, что она достойна быть здесь. Что её сила — не обман, а дар. Что её страх — не слабость, а просто человеческое, что не делает её недостойной.

Она крепче сжала ладонь Стража, и он не отнял руку. Просто шёл рядом, позволяя ей держаться за него, пока земля под ногами не станет твёрдой.

Глава 4. Добро пожаловать домой!

— Вот и пришли.

Они остановились перед базой монолитовцев, и Катя впервые увидела то, о чём раньше только слышала вполголоса, в коротких перебежках между кострами, когда сталкеры, понизив голос, делились тем, что знали о самых закрытых территориях Зоны. Это был не Припять, не Чернобыльская АЭС — иначе бы Катю было не вытащить из города‑призрака, она бы просто отказалась уходить, застряв среди панельных домов с пустыми окнами, среди ржавых детских каруселей и качелей, среди улиц, по которым гулял только ветер. Нет, это место было другим. Радар. Она слышала о нём — огромный бетонный купол выносного пункта управления, похожий на усечённый купол планетария, только вместо звёзд внутри него жили люди, преданные одной идее. Катя слышала, что Радар — это последняя граница перед территорией Монолита, последний пост, где кончаются сталкерские тропы и начинаются земли, куда не вступает нога вольного. И вот она стояла здесь, в рыжей куртке одиночки, среди серых фигур с белыми глазами, и сердце её колотилось так, что казалось, его стук слышен даже часовым на вышках.

Это место было небольшим — куда меньше, чем она себе представляла. Несколько бетонных построек, соединённых между собой наспех протянутыми коммуникациями: чёрные кабели, закреплённые на столбах и стянутые изолентой, тянулись от здания к зданию, как кровеносные сосуды по телу какого-то угловатого, железного зверя. Между постройками виднелись баррикады из мешков с песком — они были сложены аккуратно, почти по линейке, в три ряда, и сверху прикрыты брезентом, который давно выцвел и покрылся пятнами плесени. Рядом с одним из мешков торчала рация с торчащей антенной — старая, ещё довоенная, с облупившимся корпусом, но, судя по тихому треску, работающая. За баррикадами начиналась вымощенная бетонными плитами площадка, на которой стояли два бронетранспортёра — тёмно‑серых, тяжёлых, с зачехленными пулемётами на башнях. Один из них носил следы ремонта: правый борт был заварен грубыми швами, и сварка уже начала ржаветь, покрываясь рыжими подтёками, похожими на засохшие слёзы металла.

Патруль — четверо воинов в тяжёлой броне — двигались по периметру не спеша, но с отработанной синхронностью. Они не переговаривались, не жестикулировали, не оглядывались по сторонам, как обычные сталкеры. Они просто шли, и каждый их шаг был выверен, будто отмерен невидимой мерной лентой. Оружие — у двоих автоматы, у одного — что‑то тяжелее, с длинным стволом и массивным прикладом, — держалось у бедра, стволами вниз, но в любой момент готовое подняться и заговорить. Их броня была разной: у одного — почти новая, гладкая, тёмно‑серая, с едва заметными потёртостями на наплечниках; у другого — старая, латаная, с накладками из грубой кожи на локтях и коленях, будто на ней уже давно экономили и ремонтировали тем, что было под рукой. На каждом — символ Монолита, и каждый двигался так, будто Зона была не вокруг него, а внутри — часть его веры, часть его долга.

Точнее, маленькая её часть. Не главная база, не храм Монолита у реактора, а один из форпостов — но и этого было достаточно, чтобы у Кати пересохло во рту и ладони стали влажными.

— Да поможет же нам Монолит, — прошептала она, и слова прозвучали как молитва — не твёрдая, не уверенная, а дрожащая, как свеча на сквозняке.

Катя сглотнула ком в горле, желая, чтобы всё наконец‑то закончилось. Ей хотелось поскорее узнать решение старших монолитовцев… Но она не умела торопить время. Она вообще не умела торопить то, что больше неё — а Зона, Монолит, судьба — всё это было больше неё, несоизмеримо больше, и оставалось только дышать и идти.

На неё бросали взгляды. Не обычные — оценивающие, холодные, как прикосновение льда к обнажённой коже. Агрессивные, полные презрения и сомнения. Злоба и ненависть — вот что чувствовала Катя, следуя за Стражем неотступно, стараясь не отставать ни на шаг, не оглядываться, не показывать, что каждый из этих взглядов прожигает её насквозь, как аномалия прожигает металл. Один из патрульных — коренастый, с короткой стрижкой и шрамом через всю щеку — проводил её взглядом так, будто уже прикидывал, куда упадёт тело. Другой, постарше, с седыми висками, выбивающимися из‑под шлема, сплюнул на бетон, не скрывая отвращения. Катя стиснула зубы и шла дальше, глядя в спину Стража — единственного человека на этой территории, который не смотрел на неё как на врага.

Страж вёл её через двор, мимо тех самых бронетранспортёров, мимо штабелей ящиков с боеприпасами, покрытых брезентом, мимо импровизированного навеса, под которым на деревянном чурбаке сидел монолитовец и точил нож — медленно, размеренно, не поднимая головы, но Катя видела, как его глаза — белые, неподвижные — следят за ней, не мигая. Нож скрипел о точильный камень, и этот звук — тонкий, протяжный — отдавался в ушах, будто кто‑то проводил ногтём по стеклу.

Вскоре перед ними показался воин монолита с Гаусс‑пушкой в руках. Катя увидела её впервые вблизи — и замерла. Оружие было не похоже ни на что, что она встречала в Зоне. Длинный, гладкий ствол из тёмного сплава, без привычных патронника и затвора — будто кто‑то взял кусок трубы и загипнотизировал его, заставив стать смертоносным. Корпус был покрыт тонкой сеткой микросхем, просвечивающих сквозь полупрозрачные панели, и в их глубине что‑то мерцало — то ли индикаторы, то ли что‑то живое, пульсирующее в такт дыханию. На прикладе был выгравирован символ Монолита, и вокруг него — едва заметное свечение, которое Катя сперва приняла за блики света, но потом поняла: нет, это не блики. Это оружие было живым. Или почти живым. Оно дышало тем, чем дышали его хозяева — верой, связью, чем‑то таким, чему она не знала названия, но что ощущала кожей, как тепло от костра в холодную ночь.

Воин, державший Гаусс‑пушку, стоял неподвижно, как статуя. Он был выше Стража — или казался выше из‑за того, как держал себя: спина прямая, подбородок поднят, плечи развёрнуты. Его броня была darker, почти чёрной, и на ней не было ни единой потёртости, ни единого пятна — будто он не жил в Зоне, а был сотворён ею вместе с этим оружием.

Катя не решилась подходить к нему ближе, оставаясь стоять чуть в стороне. Она знала, что ей сейчас не нужно влезать в разговор. Страж лучше знает, что и как делать. Он… не должен предать…

— «Верь ему, и он станет твоей надеждой, опорой и защитой», — прозвучал в голове голос Монолита, и Катя вздрогнула. Голос был тёплым, глубоким, как гул огромного колокола, и он шёл не снаружи, а изнутри — из какой‑то точки между сердцем и горлом, которая раньше молчала, а теперь зазвучала.

— «Старший монолитовец… Что он решит?» — мысленно спросила она, не решаясь произнести это вслух.

Но в ответ ей последовала только тишина, что теплом разлилась по телу — не пустая, не холодная, а живая, как молчание матери, которая просто обняла и не сказала ни слова.

Катя вновь посмотрела на Стража. Он стоял перед старшим, и в его позе не было ни подобострастия, ни вызова — только спокойная уверенность воина, который знает свой вес. Он продолжал объяснять старшему всё, что произошло, отвечая на его вопросы — иногда коротко, иногда развёрнутее, иногда кивая, иногда качая головой. Голос его звучал ровно, без суеты, без лишних слов, и Катя поймала себя на том, что слушает не смысл, а звук — глубокий, размеренный, надёжный, как шаги по твёрдой земле.

Старший слушал внимательно, не перебивая. Он был старше остальных — не годами, а чем‑то другим, что читалось в том, как он стоял: чуть расслабленно, но с внутренней собранностью, как натянутая пружина, которая ещё не распрямилась, но уже готова. Его лицо было покрыто сеткой мелких морщин — не от возраста, а от ветра, от пыли, от того, что он долго смотрел вдаль, щурясь против солнца и не жмурясь от ветра. На левой щеке — старый шрам, длинный, от виска до подбородка, заросший грубой тканью, похожей на бледную гусиную кожу. Его броня была тяжелее остальных — наплечники шире, нагрудник толще, и на левом предплечье — наруч, на котором были выцарапаны зарубки. Много зарубок. Очень много.

Иногда он хмурился, и тогда морщины на лбу складывались в глубокие борозды, а пальцы на рукояти оружия сжимались сильнее — так, что костяшки белели, хотя кожа и без того была бледной. В один момент он перевёл взгляд на Занозу, заставляя её покрыться мурашками от этих белых глаз. Они были не просто светлыми — они казались выцветшими, выгоревшими изнутри, как фотографии, которые слишком долго пролежали на солнце. В них не было никакого намёка на зрачок или радужку — только белёсая, мутная пелена, за которой, казалось, не было ничего, кроме пустоты и веры. Так смотрят на мир те, кто давно перестал видеть в нём что‑то, кроме долга.

Все же у Стража радужка больше была выражена, хоть и оставалась белой — в ней угадывались едва заметные прожилки, сероватые, как зимнее небо, и иногда, когда он смотрел на неё, в них что‑то мелькало — не мысль даже, а тень мысли, как отражение облака в воде. Вот, оказывается, чем девушку привлёк этот монолитовец.

Вот почему она начала ему доверять. Он не выглядел пустым. Он им и не был. Он, в отличие от других — имел своё мнение, мог мыслить и имел хоть какую‑то интонацию в голосе. Неужели так действует влияние Монолита? Или, может быть, влияние Монолита — это не стирание личности, а что‑то другое, и Страж просто сохранил в себе то, что другие потеряли? Катя не знала, но ей хотелось верить, что так.

Тут она заметила, что её пальцы сами по себе начали щёлкать — большой палец о средний, в ритме незатейливой мелодии, которую она слышала когда‑то, очень давно, может быть, ещё до Зоны, в какой‑то прошлой жизни, где музыка была не роскошью, а воздухом. Щёлк, щёлк, щёлк — тихий, почти неслышный, но в этой напряжённой тишине он прозвучал как удары молота по наковальне.

Она остановилась, поймав на себе взгляды Стража и старшего. Оба смотрели на неё — Страж с едва заметным удивлением, старший с чем‑то, что Катя не смогла определить, но от чего ей стало не по себе. Её проводник жестом — чуть наклонив голову, чуть повернув ладонь — просил главного быть терпимее к девушке, объясняя, что та ждёт уже давно и пытается так себя успокоить. В этом жесте было столько ненавязчивой заботы, что Катя вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от страха, а от чего‑то другого, более тёплого и более страшного.

Старший монолитовец делает знак рукой — короткий, рубленый, как приказ, — приглашая Катю подойти ближе. Она делает шаг, потом ещё один, немного медленнее, чем этого от неё ждали. Ботинки её скрипят по бетону — резкий, неуместный звук в этом месте, где всё было подчинено тишине и порядку. Рюкзак на спине вдруг показался ей вдвое тяжелее, а рыжая куртка — вдвое ярче, будто она пришла сюда не как просительница, а как мишень.

— Тебе стоит поприветствовать старшего, — шёпотом произнёс Страж, чуть наклонив к ней голову, и его дыхание коснулось её виска — тёплое, живое, единственное живое в этом холодном, железном мире.

— Здравствуйте… Во имя Монолита… — выдавила Катя, и голос её прозвучал тоньше, чем она хотела. Она вся покраснела — от шеи до корней волос, и надеясь, что в полумраке, который держался под навесом бетонных построек, это будет не так заметно. Она не знала, как стоит приветствовать монолитовцев, какие слова уместны, какие — нет, и что будет, если она ошибётся. Но, видимо, этот ответ удовлетворил мужчин: старший чуть склонил голову — не кивнул, а именно склонил, будто принимая не слова, а намерение.

— Я… была избрана Монолитом, — продолжила Катя, набираясь смелости с каждым словом, как путник, который ступает на тонкий лёд и с каждым шагом убеждается, что лёд держит. — Он дал мне необыкновенные способности, которые могут помочь вашей группировке.

— Докажи, — произнёс старший, и это единственное слово прозвучало как приговор и как испытание одновременно — без интонации, без вызова, без интереса. Просто: докажи. Как будто он просил показать не чудо, а справку.

Всего одно слово, а её бросило из жара в холод. Жар — от прилива крови к лицу, холод — от осознания того, что сейчас должно произойти. Она знала, что это должно было случиться. Но… как она это сделает? Руки задрожали, и она спрятала их за спину, сжимая в кулаки, чтобы никто не увидел дрожи.

— «Ты можешь призвать мутанта или фантома… Создать аномалию или же заставить кого‑то из монолитовцев выполнить всё, что ты захочешь. Твои способности не ограничены, но тебе ещё многое предстоит узнать», — голос Монолита зазвучал снова, и на этот раз он был спокойнее, увереннее, будто говорил с ней не впервые, а уже в сотый раз, терпеливо, как учитель, который знает, что ученица справится, но не может сделать это за неё.

Призыв мутанта? Создание аномалии… Это всё казалось нереальным, невозможным, чем‑то из сталкерских баек, которые рассказывают у костра, чтобы напугать новичков. Но медлить было нельзя — иначе её примут за угрозу, и тогда всё, ради чего она прошла этот путь, рассыплется, как труха из гнилого бревна.

Девушка посмотрела на свои ладони. Они были маленькими, с мозолями на подушечках — от рукояти ножа, от ручки рюкзака, от верёвки, от всего того, что составляло её жизнь в Зоне. Она представила, как в них начинает зарождаться какая‑нибудь из смертельных аномалий… Карусель. Вихревая, закручивающая всё в спираль, ломающая кости и срывающую с кожи одежду. Она не должна выйти из‑под контроля. Не должна. Она должна быть маленькой, послушной, как ручной огонь в ладони заклинателя.

Воздух между её ладонями дрогнул. Сначала едва заметно — как рябь на воде от брошенного камешка. Потом — сильнее. Послышался низкий гул, похожий на гудение трансформатора, и Катя почувствовала, как волосы на руках встали дыбом, а на коже проступила мелкая щекочущая дрожь, как от статического электричества. Между ладоней замельтешило — мелкие пылинки, соринки, крошки — всё, что было в воздухе, вдруг пришло в движение, закручиваясь по спирали, набирая скорость. Воздух стал плотным, упругим, и в его центре начало расти что‑то — не видимое глазу, но ощутимое всем телом: давление, гул, вращение. Карусель.

Она была маленькой — размером с мячик, — но даже в этом размере от неё веяло силой, которая не подчинялась ничему, кроме воли той, кто её создал. Катя почувствовала, как внутри что‑то натягивается — будто она держала на поводке зверя, который рвался наружу, — и она держала, стиснув зубы, сжимая пальцы так, что они побелели, направляя силу внутрь, не давая ей разрастись.

Катя услышала удивлённые голоса монолитовцев, что неотрывно смотрели за прохождением испытаний. Кто‑то присвистнул, кто‑то отступил на шаг, кто‑то, наоборот, подался вперёд, чтобы разглядеть получше. Один из патрульных — тот самый, со шрамом через щёку — опустил автомат, и в его белых глазах мелькнуло что‑то, чего Катя не ожидала: не страх, не уважение, а любопытство — живое, человеческое, почти детское.

Она вновь взглянула на свои ладони, где мирно крутилась смертельная аномалия… И она — сталкер‑одиночка — может её контролировать. Не дать ей разрастись или же исчезнуть без следа. В этом было что‑то одновременно пугающее и завораживающее — будто она держала в руках кусочек самой Зоны, её живую, дышащую суть, и эта суть слушалась её.

Катя осторожно сжала ладони, и Карусель сжалась вместе с ними — уменьшаясь, замедляясь, тускнея, — и наконец исчезла, как угасающая искра. Воздух выровнялся, гул стих, и остались только две ладони, чуть подрагивающие, и тишина, которая вдруг стала оглушительной.

Заноза посмотрела на старшего, которого, казалось, не удалось впечатлить такими простыми трюками. Создание аномалии и удержание её не вдохновило его? Его лицо оставалось таким же каменным, таким же непроницаемым — ни удивления, ни интереса, ни даже тени сомнения в том, что он видел. Только глаза — белые, пустые — смотрели на неё в упор, и в их глубине не отражалось ничего, будто он видел не чудо, а задачу, которую ещё предстояло решить.

Паника начала нарастать — медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещину в плотине. Что ей ещё сделать? Призвать фантома? Пожалуй… стоит попробовать. Аномалия — это одно, но фантом — это совсем другое. Это значит взять из воздуха, из памяти, из ничего — не просто силу, а форму, облик, сущность. Это значит сотворить нечто такое, что выглядит живым, движется как живое, дышит как живое, но живым не является. Катя не знала, сможет ли. Но отступать было некуда.

Она закрыла глаза, и в темноте за веками что‑то сдвинулось — не образ, а ощущение, как будто она нащупала в темноте дверь, за которой кто‑то ждал. Она толкнула — не руками, а чем‑то другим, тем, что не имело названия, но было таким же реальным, как дыхание.

Аномалия иссякла в её руках, и вскоре послышались тяжёлые шаги, приковывающие к себе взгляд. Шаги были мерными, чеканными, как удары метронома — тук, тук, тук — и с каждым шагом воздух становился гуще, будто что‑то вытесняло из него привычные звуки и запахи, заполняя пространство чем‑то другим — неуловимым, но ощутимым, как давление перед грозой.

К ним подошёл воин «Долга» — совершенно безоружный, но в полной боевой форме, готовой защитить его при возможности. Он был высоким, широкоплечим, с квадратной челюстью и короткой стрижкой. На его груди — символ «Долга», красный щит с мечом, — яркий, чёткий, как будто только что нанесённый. Форма была чистой, выглаженной, без единого пятна, без единой пылинки — и именно эта чистота выдавала в нём неживое, потому что в Зоне ничто не бывает чистым, кроме того, что появилось из ничего.

Монолитовцы сразу же приготовились стрелять — автоматы поднялись, затворы щёлкнули, и Катя услышала, как за спиной кто‑то отступил, сбивая ногой пустую гильзу, звякнувшую о бетон. Воздух наполнился лязгом металла и тяжёлым, звериным напряжением, которое бывает за секунду до выстрела.

— Это фантом, — быстро произнесла Катя, и голос её прозвучал выше и резче, чем она хотела, но она не могла позволить себе молчать. — И он ничего вам не сделает. Во‑первых: он безоружен. Во‑вторых: им управляю я.

Фантом стоял неподвижно, глядя перед собой пустым, немигающим взглядом. Его глаза были человеческими — карими, с радужкой, — но в них не было жизни, как в глазах манекена. Он дышал — грудная клетка поднималась и опускалась, — но это дыхание было механическим, ровным, как движение поршня, без единой неровности, без единой задержки. Монолитовцы смотрели на него, и Катя видела, как некоторые из них невольно отводят глаза — не от страха, а от какого‑то глубинного, подсознательного отвращения к тому, что выглядело живым, но не было.

Вновь послышались голоса монолитовцев, не спешивших опускать оружие. Кто‑то пробормотал что‑то про «колдовство», кто‑то возмутился, кто‑то просто молчал, но стволы не опускал.

— Впечатляет, — задумчиво произнёс старший, и Катя услышала в его голосе не удивление, а расчёт — он взвешивал, прикидывал, измерял, как человек, который покупает не вещь, а инструмент, и хочет знать, на что она способна. Он положил руку вздрогнувшей Кате на плечо. Его ладонь была тяжёлой, сухой, горячей — не как человеческая, а как нагретый камень, — и от этого прикосновения по всему телу пробежала волна мурашек, смешанная из страха и чего‑то ещё, чему она не могла дать название. — Но это не убедительно.

Паника и страх застилали глаза, а сердце заколотилось сильнее, так, что она почувствовала его удары в висках, в горле, в кончиках пальцев. Не убедительно? Но… что же ей сделать ещё? Она показала аномалию, она показала фантома — что ещё? Вырвать сердце из груди и положить на бетон? Разорвать себя на части и собрать обратно?

Она смотрела в белые глаза старшего, который словно бы издевался над ней, заставляя бояться, чувствовать себя слабой, ничтожной, жалкой девчонкой в рыжей куртке, которая посмела прийти туда, куда ей не было хода. Его взгляд давил — не силой, а весом, как бетонная плита, которая ложится на плечи и не даёт выпрямиться.

— «Он играет с тобой. К сожалению, такое качество у него имеется. Все никак не могу его вытравить…» — голос Монолита прозвучал с ноткой, которую Катя приняла за улыбку — не смех, не насмешку, а тёплую, почти отеческую усмешку, как у учителя, который видит, как его ученица наконец понимает то, что он пытался ей объяснить.

Катя выпрямилась. Медленно, не рывком, а так, будто распрямляла пружину, которая была сжата слишком долго. Чуть отодвинула плечо из‑под тяжёлой ладони старшего и посмотрела ему в глаза — прямо, без испуга, без мольбы. Нельзя, чтобы он победил. Не здесь, не сейчас, не после всего, через что она прошла.

— Извините… Я отвлеклась, — произнесла она, и голос её, хоть и дрожал на первых словах, к концу фразы выровнялся, стал твёрже. — У меня есть мечты, за которыми стоит следовать, а не люди, которых нужно впечатлять. Именно поэтому я здесь. Если вы сомневаетесь в решении Монолита — это очень плохо. Разве вы не всецело должны ему доверять?

Тишина. Не обычная, не звенящая — а тяжёлая, давящая, как перед выбросом. Старший опешил, отступив назад на полшага, и это было так неожиданно, что даже его лицо — каменное, непроницаемое — дрогнуло. Не сильно, не заметно для других, но Катя увидела: морщины на лбу разгладились, а губы чуть приоткрылись, будто он хотел что‑то сказать и не нашёл слов.

Страж вытаращил на девушку глаза. Что она делает? Неужели не понимает, что такими темпами ей светит только пуля? Он невольно сделал шаг к ней — не чтобы остановить, а чтобы быть рядом, если всё пойдёт не так. Его рука дрогнула на автомате, пальцы скользнули к предохранителю. Защищать или хвататься за оружие? Он не знал. Впервые за долгое время он не знал, что делать, и это незнание было страшнее любого врага.

А что стоит делать ему самому? Защищать или хвататься за оружие?

— «Не стоит бояться, они не посмеют причинить тебе вред. Не теперь, когда ты принадлежишь к их группировке. Добро пожаловать домой, мой проводник!» — голос Монолита зазвучал в голове Кати — и в её, и, кажется, в голове Стража, потому что он вдруг остановился, замер, будто наткнулся на невидимую стену, и его глаза — те самые, с едва заметными серыми прожилками — расширились, а потом сузились, будто он увидел что‑то, чего не видел раньше.

Девушка почувствовала прилив тепла и силы, растекающийся под кожей — от груди к рукам, от рук к пальцам, от пальцев — в землю, в воздух, в каждый атом этого проклятого, прекрасного, невозможного места. Так чувствуют себя монолитовцы? Это вечное присутствие и сила? Это ощущение, будто ты не один, будто за тобой стоит что‑то большее, чем ты сама, и это большее — не давит, не подавляет, а держит, как рука, которая подхватывает на лету? Если так — она поняла, почему они не боятся. Почему идут в бой, не отступая. Почему смотрят на мир белыми глазами и не моргают.

Старший лишь сжал кулаки, зыркнув на девушку. Его челюсть напряглась, желваки проступили на скулах, и Катя увидела, как шрам на его щеке побелел — натянулся, будто хотел лопнуть. Он смотрел на неё долго — секунду, две, пять — и в его взгляде боролись что‑то, чему она не могла дать названия: гордость и досада, вера и сомнение, уважение и желание приказать стрелять. Но что‑то пересилило, и он разжал кулаки.

— Добро пожаловать в наши ряды, — хмуро буркнул он, и каждое слово давалось ему, как выбитое из камня, — и, развернувшись, зашагал прочь. Его шаги звучали тяжело, гулко, отдаваясь эхом от бетонных стен, и Катя смотрела ему вслед, не в силах поверить, что всё — что всё это — закончилось.

Фантом — воин «Долга» — растаял, как дым от костра, не оставив после себя ни следа, ни тени, ни даже отпечатка ботинок на бетоне. Просто был — и не стало. Как будто его никогда не существовало.

Катя стояла, опустив руки, и чувствовала, как колени подгибаются — не от слабости, а от того, что напряжение, которое держало её всё это время, вдруг отпустило, и тело, лишённое его поддержки, стало мягким, как тряпичная кукла. Она закусила губу, чтобы не вскрикнуть, не рассмеяться, не разрыдаться — и не поняла, чего из этого хотелось больше.

Рядом появился Страж. Он стоял чуть позади, не касаясь её, но близко — так близко, что она чувствовала его тепло сквозь броню, сквозь ткань, сквозь всё то, что разделяло их. Он молчал, и это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим, а таким, в котором можно было просто стоять и дышать, зная, что рядом есть кто‑то, кто не уйдёт.

Ветер, который всё это время стоял, вдруг подул снова — с востока, тёплый, несущий запах травы и чего‑то горького, почти сладкого, как запах полыни на закате. Он трепал рыжие пряди Кати, и они казались единственным цветным пятном в этом серо‑чёрном мире, единственным огнём, который Зона не могла потушить.

Глава 5. Я правда... Не враг...

Сказать, что Страж был удивлён, — это и правда ничего не сказать. Он стоял, чуть ссутулившись, с опущенными плечами и слегка приоткрытым ртом, и в его белых глазах, обычно непроницаемых, как замёрзшее стекло, мелькнуло что‑то живое — то ли изумление, то ли даже тень страха. Такого хамства, такой дерзости в стенах Радара не прощали никому и никогда: здесь ценили покорность, дисциплину, молчаливое принятие воли старших. А эта девчонка — Заноза, Катя — не просто не склонилась, не опустила взгляд, она ещё и посмела бросить вызов самому старшему, да так, что тот в итоге буркнул: «Добро пожаловать в наши ряды».

Страж не мог поверить своим ушам. Он перевёл взгляд на старшего, который уходил прочь тяжёлой, грузной походкой, будто каждый шаг давался ему с усилием, и на секунду ему показалось, что тот сейчас развернётся, махнёт рукой и прикажет увести девчонку в дальний блок — или того хуже. Но нет. Старший ушёл, и это означало, что решение принято. Окончательно.

И теперь уж ей никуда не деться от всепоглощающего взгляда Монолита. Теперь она — часть механизма, шестерёнка в огромной, холодной машине веры. Она не сможет вернуться к прошлой жизни, к тем дням, когда могла просто идти куда хочет, сворачивать, где вздумается, прятаться от аномалий и договариваться с мутантами. Теперь её путь проложен, как рельсы: строго, прямо, без развилок. И если она сойдёт с него — её найдут. Или Зона сама вернёт её на место.

Страж улыбнулся. Сам не заметил, как уголки губ поползли вверх, и эта улыбка была такой непривычной, что он даже коснулся пальцами щеки, будто проверяя, не дрожит ли кожа. Он смотрел на то, как радуется Катя: она подпрыгивала на месте, чуть не хлопая в ладоши, и её рыжие пряди, выбившиеся из‑под капюшона, метались из стороны в сторону, как языки пламени на ветру. Милая девушка… И эти прекрасные глаза, ясные, живые, в которых ещё не поселилась та самая пустота, что со временем приходит ко всем монолитовцам. Он, наверное, никогда не перестанет ими восхищаться.

— Страж… Получилось! — выдохнула она, сияя, и протянула руку, желая дать «пять».

Воин закатил глаза — театрально, нарочито, будто ему невыносимо было видеть эту детскую радость. Но всё же протянул руку, и хлопок прозвучал неожиданно громко, эхом разлетевшись по бетонным стенам Радара.

— Это тебя не убьёт, не переживай, — буркнул он, стараясь казаться суровым, но в голосе уже не было прежней холодности.

Она смеялась, искренне, по‑детски, и этот смех царапал ему душу — приятно и больно одновременно, как если бы кто‑то провёл по старой ране мягкой щёткой.

«Она слишком… хорошая», — подумал он, смущённо отводя взгляд, и сам удивился этой мысли. Когда он вообще начал делить людей на «хороших» и «плохих»? Раньше для него были только «свои» и «чужие», «верные» и «сомневающиеся». А теперь… теперь он вдруг заметил, что у неё дрожат пальцы, когда она волнуется, что она потирает шею, когда не знает, что сказать, что в её движениях нет ни капли фальши.

Он старался прийти в себя, понять, что стоит делать дальше. Раз девушка теперь в их рядах — значит, и форма должна быть соответствующая. Но подойдёт ли ей их одежда? Ведь они — мужчины, крепкие, широкие в плечах, привыкшие носить на себе по двадцать килограммов брони и оружия. А её тело столь тонкое и хрупкое, что, казалось, порыв ветра мог бы сбить её с ног.

— Мне тоже дадут такую же форму, как у тебя? — спросила она, оглядывая себя, будто пытаясь представить, как будет выглядеть в тяжёлой броне.

Страж кивнул, рассеянно глядя по сторонам, чтобы не смотреть на неё слишком долго.

— Да. Но она тебе, наверное, будет велика. Ты слишком мелкая. Недорослик, — не удержался он и тут же мысленно выругался: ну не смог не подколоть! Он бы чувствовал себя плохо, если бы не сказал этого. Шутка, колкость, подначка — это был его способ держаться на расстоянии, не подпускать слишком близко.

Стоп. А с каких это пор он начал шутить, понимать юмор и… возвращаться к жизни? Он бросил взгляд на радостную девушку, которая всё ещё улыбалась, будто мир только что подарил ей самый дорогой подарок. Неужели она что‑то меняет в нём? И что самое странное — его самого эти изменения не пугали так сильно, как раньше. Он даже ловил себя на том, что ему нравится видеть её улыбку.

— Знаю… Глупый вопрос… Но у вас есть краска? — вдруг спросила она, меняя тему так резко, что он едва успел переключиться.

— Краска? — переспросил он, нахмурившись. Зачем ей краска? Картины писать?

— Да, — кивнула Катя, снимая капюшон и почёсывая затылок, отчего её волосы взъерошились, став ещё более непослушными. — Рыжая.

— Зачем тебе краска?

— Ну… Если мне выдадут одежду, хочу отличаться от других. Обливать я себя, конечно, не стану, но… Хочу оставить на плече рыжий отпечаток ладони. И ты меня так сможешь вычислить среди других…

Он на секунду замер, представляя эту картину: строй монолитовцев, все в одинаковой серой броне, все с белыми глазами, все двигаются как единый организм, а среди них — одно маленькое пятно, яркий рыжий след на плече. И да, он бы узнал её из тысячи. Уж кого‑кого, а её он узнает. Такого мелкого воина у них отродясь не было.

— Интересная идея, — нехотя согласился он, складывая руки на груди, будто пытался спрятать улыбку. — Идём. Тебе надо переодеться. Я покажу, где взять форму и сменить образ.

— Спасибо. Я буду служить верой и правдой Монолиту, — серьёзно произнесла она, выпрямившись и глядя ему прямо в глаза.

Страж лишь вздохнул, покачивая головой. Кто ж сомневается…

Они дошли до небольшого склада — низкого бетонного здания с железной дверью, покрытой ржавчиной и царапинами. Внутри было темно и пахло пылью, старым металлом и чем‑то кислым, как будто здесь годами хранили промокшие вещи. Вдоль стен стояли металлические стеллажи, заваленные свёртками ткани, ящиками с ремнями, коробками с застёжками и прочей амуницией. В углу валялся старый противогаз, покрытый паутиной, а на стене висела схема базы, выцветшая настолько, что разобрать можно было только крупные линии.

Катя удивлённо смотрела на стопку ткани, которую Страж положил перед ней.

— Столько слоёв одежды… Не удивлюсь, если что‑то я надену неправильно, — пробормотала она, проводя пальцем по грубой ткани.

— Я помогу тебе, если это будет необходимо, — коротко ответил он.

Страж оставил девушку одну, давая ей чуть больше свободы, но оставался поблизости, за тонкой перегородкой из фанеры, прислушиваясь к каждому шороху. Он слышал шуршание ткани, звук расстёгиваемой молнии, тихое шипение и сдавленные проклятия, когда очередной ремень не хотел застёгиваться.

Что она так долго там делает? Он уже начал беспокоиться, не запуталась ли она в одежде, как в сетях. Наконец, не выдержав, он осторожно заглянул внутрь и застал её стоящей в одной растянутой мужской рубашке, которая была ей велика на несколько размеров. Ткань свисала с плеч, рукава болтались, почти закрывая пальцы, а вырез был таким широким, что сквозь него проглядывали тонкие ключицы и шея, казавшаяся ещё более хрупкой.

Тонкие руки, которые никогда не смогут поднять Гаусс‑пушку. Эта шея… И ключицы, проглядывающие через растянутый вырез…

— Во имя Монолита! — выдохнул он, тут же отворачиваясь и выходя прочь, стараясь не смущать ни себя, ни девушку. Он смотрел вперёд, но видел лишь её силуэт перед глазами. Ничего такого страшного не произошло, но он чувствовал себя так, словно подсмотрел что‑то очень личное, недоступное для чужих глаз.

— Страж… Мне нужна твоя помощь, иначе я тут никогда не разберусь! И кто вообще придумал эти сотни ремней, застёжек и прочего? — раздался её голос, в котором слышалась смесь отчаяния и смеха.

Он осторожно зашёл обратно, стараясь не смотреть на девушку, а сосредоточиться на одежде. Уж слишком его смущала вся эта ситуация. Но он обещал помочь — не забирать же свои слова обратно!

На девушке уже был комбинезон зеленоватого оттенка, который, к удивлению Стража, сел на неё лучше, чем он ожидал. Рыжая куртка валялась неподалёку, отброшенная в процессе смены одежды, и казалась теперь чем‑то из прошлой жизни. Талию подчёркивали многочисленные ремни, которые должны были удержать ткань на её тонком теле. Штаны прекрасно сели на бёдра и даже казались ей по размеру. Удивительно, но эта одежда шла ей намного больше, нежели форма одиночек. В ней было что‑то… правильное. Как будто она наконец нашла своё место.

— Это делается вот так… — он показал, как застёгивать сложный ремень на плече, — а это — сюда… Смотри, пряжка должна защёлкнуться до щелчка. Если не будет щелчка — значит, не держится.

Катя внимательно следила за каждым его движением, стараясь запомнить. Её пальцы дрожали, когда она пыталась повторить, и он, не говоря ни слова, мягко перехватил её руку и помог застегнуть пряжку. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и он почувствовал, какая у неё кожа — тёплая, живая, совсем не такая, как у монолитовцев, чьи руки со временем становились холодными, будто металл.

— Спасибо, — тихо поблагодарила она, когда с формой было покончено, и Страж удовлетворительно кивнул, проверяя правильность плетения ремней.

— Мы отпразднуем моё становление монолитовцем? — с надеждой спросила она.

— Это будет не очень уместно, — покачал он головой. В их рядах не праздновали принятие новых бойцов. Здесь вообще редко праздновали что‑либо.

— Ну… Хоть просторы нашей территории ты мне покажешь? Ты обещал! — не сдавалась она.

Он хмыкнул. Он не обещал, но почему‑то не удивился, что она так решила. От неё можно было ожидать всего. Даже такого упрямства.

— Пойдём, у нас ещё целый день впереди! Покажи мне Припять! — она чуть ли не прыгала рядом с ним, требуя показать ей город.

— Думаю, сначала стоит показать тебе нашу базу. А потом уже можно и в город пойти, — спокойно ответил он, хотя в глубине души понимал: если он сейчас поведёт её в Припять, она будет счастлива. Но сначала — база. Сначала она должна понять, куда попала.

Это немного поумерило её пыл, заставив обиженно надуть губы.

«Нет, вы только посмотрите на неё! Он ей помочь хочет, а она ещё и нос воротит», — мысленно усмехнулся он, но без злости. Наоборот, в этом было что‑то трогательное.

— Идём, смотреть твою эту базу, — буркнула она, изображая недовольство, но в глазах всё равно светилась радость.

Между ними повисло молчание, которое никто особо не старался прерывать. Девушка шла чуть в отдалении, стараясь при этом не отставать, и время от времени бросала взгляды по сторонам, запоминая каждый угол, каждую деталь.

Катя замечала на себе взгляды других монолитовцев — недружелюбные, оценивающие, полные сомнения. Они чётко давали понять, что она здесь чужая. Один из них, высокий и худой, с лицом, наполовину скрытым маской, проводил её взглядом так, будто уже прикидывал, как будет докладывать старшему о её ошибках. Другой, коренастый, с широкими плечами, просто фыркнул, отвернувшись, словно она была чем‑то неприятным, вроде запаха гари.

— А монолитовцы будут ко мне относиться так же хорошо, как и к тебе? — тихо спросила Заноза, чуть догоняя Стража.

— Будут. Дай им время. Наши собратья не любят перемен, даже если они делают их жизнь лучше. Тебе это ещё предстоит узнать, Заноза, — ответил он, не оборачиваясь, но голос его звучал мягче, чем обычно.

Девушка не сразу обратила внимание на внешний облик всех монолитовцев, включая Стража. Ни у кого она не видела лица — лишь шлем или противогаз с капюшоном. Но Страж носил респиратор, скрывающий лишь половину лица. Из‑под капюшона на свет показалась короткая белая прядь волос. У него есть волосы! Как же она не заметила этого раньше?

Среди сталкеров ходили слухи, что монолитовцы — слишком уродливые люди, изменённые воздействием радиации и Монолитом. Кто‑то говорил, что у кого‑то не было щеки, и зубы проглядывались сквозь остатки кожи. Кто‑то утверждал, что монолитовец похож на зомби, иссушенный человекоподобный труп.

Но перед ней стоял Страж — не урод, не труп, а живой человек, пусть и с белыми глазами. Что же на самом деле происходило с этими воинами? Они тоже пострадали от радиации, как и другие, но на них это вылилось в слепоту? Но они все видели! Белые глаза и отсутствие радужки со зрачком не означало, что они слепы. Наоборот, они видели что‑то большее, чем обычные люди.

— Страж, почему из всех монолитовцев ты — единственный, кто носит респиратор? — наконец решилась спросить она.

— Не я один, Заноза. Нас несколько человек, которые находятся дальше от Монолита. Он повлиял на наш внешний вид, но с каждым по‑разному, — ответил он, надвигая капюшон на глаза и убирая прядь под ткань. — Единственное остаётся неизменным — белые глаза. Это признак связи с Монолитом.

Девушка задумалась. Он ничего не сказал про волосы и лица… Неужели их действительно изуродовали?

— А мои глаза… Они тоже станут белыми? — спросила она, и в голосе её прозвучал страх.

Кате стало не по себе. Неужели её глаза тоже побелеют, и из них уйдёт та самая жизнь, которую она так ценила?

— Возможно. Все мы меняемся под воздействием Монолита. Не думай, что для всех это проходит бесследно. Изменения могут быть незначительными… Но потом всё изменится очень быстро и бесповоротно. Это могут быть глаза, волосы, цвет кожи, — спокойно объяснил он.

— Цвет кожи?

— Он может посветлеть, но никак не наоборот, — добавил он, глядя вперёд, будто видел что‑то, чего не видела она.

Вновь повисла тишина, тяжёлая, густая, как туман над болотом. Катя смотрела под ноги, на бетон, покрытый трещинами, в которых пробивалась сухая трава, и думала о том, что её жизнь только что сделала резкий поворот.

— Я хочу увидеть Монолит! — вдруг выпалила она, останавливаясь и хватая Стража за рукав.

— Я тебе уже говорил, что это привилегия избранных. Хоть ты и принята в наши ряды, но свою избранность тебе ещё придётся доказать всем, — напомнил он, осторожно высвобождая рукав.

— А что, если я проберусь туда тайно? — не унималась она, глядя на него с вызовом.

— Это опасно, — коротко ответил он, но не стал кричать, не стал угрожать. Просто сказал, как факт.

Она помолчала, будто взвешивая его слова, а потом снова заговорила, уже тише:

— Я… Обладаю кое‑чем уникальным… Но об этом я пока что не скажу никому. Даже тебе. Это будет моя маленькая тайна.

Страж кивнул.

— Хорошо… Расскажешь, когда захочешь сама. И будь уверена, твоя тайна в безопасности.

Девушка задумалась, смотря вперёд, на серые стены базы, на патрульных, на вышки, на небо, затянутое пеленой облаков.

— Лишь время покажет это… Я надеюсь, что ты когда‑нибудь сможешь полностью довериться мне. Я правда… Не враг ни тебе, ни Монолиту, — произнесла она, и в этих словах не было ни пафоса, ни лжи — только простая, искренняя просьба.

Страж снова кивнул, чуть поглядывая на рыжие пряди, что не были скрыты капюшоном.

— Я… Верю тебе, Катя. Хоть мы и знакомы всего лишь пару часов… Но что‑то в тебе внушает доверие. И если ты действительно посланник Монолита… — он не договорил, но девушка прекрасно поняла, что он имеет в виду: он будет её защищать. И она может ему довериться.

— Страж… — снова позвала она, и он обратил на неё всё своё внимание.

— А ты скажешь мне, если мои глаза вдруг поменяют цвет?

— Скажу, — пообещал он, и в этом коротком слове было больше тепла, чем во всех долгих речах, которые он произносил за последние годы.

Ему вдруг резко захотелось коснуться её волос — погладить по голове, успокаивая и располагая к себе. К чему такая нежность? Почему такое неожиданное желание? Это пугало его, потому что он давно забыл, каково это — хотеть кого‑то успокоить, защитить не приказом, а простым прикосновением.

Он вновь начинает чувствовать… И это его пугало.

«Ты со всем разберёшься, когда придёт время. Не считай это своим проклятием, Страж. Такова моя воля», — прозвучал в его голове голос Монолита, спокойный, уверенный, не терпящий возражений.

А воле Монолита велено подчиняться. И он подчинится. Но сейчас… сейчас он просто пойдёт рядом с этой рыжеволосой девчонкой и покажет ей базу. Пусть она увидит, куда попала. Пусть поймёт, что здесь нет места слабости, но есть место доверию. И, возможно, со временем она станет не просто членом их рядов, а кем‑то большим. Кем‑то, кто сможет изменить даже его.

Глава 6. Младший Монолит.

Девушка улыбнулась и толкнула Стража плечом, заставляя того вздрогнуть и отвести взгляд в сторону.

— Ты чего это взгляд отвёл?

Катя встала перед мужчиной, смотря ему в лицо. Вокруг них тянулась серая, выжженная земля базы Монолита — ровная, будто специально расчищенная от любой жизни. Редкие ржавые обломки техники торчали из грунта, как сломанные кости. В воздухе висел тяжёлый, металлический привкус, а над головой нависло небо цвета потускневшей стали — ни солнца, ни облаков, только эта давящая серость. Где-то вдалеке монотонно гудел трансформатор, и этот звук сливался с тихим шипением статических помех из рации на поясе Стража.

— Вот же заноза… Слишком приставучая.

— Зачем ты меня толкнула?

Девушка рассмеялась, удивляясь такой невинности и детской простоте. Её смех прозвучал странно громко в этой мёртвой тишине — словно яркая искра в тёмной комнате.

— Это… Было по-дружески, так что обижаться не стоит. Ты… Привыкнешь… Если меня не убьют раньше.

— Тебе это не грозит. Ничего не угрожает…

— Монолит меня защитит… Я знаю.

— Именно.

Девушка шла рядом со Стражем, осматриваясь по сторонам. По периметру базы тянулись ряды колючей проволоки, местами проржавевшей до хрупкости, местами — натянутой заново, с аккуратными бирками и отметками. Между столбами висели тусклые прожекторы, и их желтоватый свет казался болезненным, будто сам воздух сопротивлялся любому свету. Вдалеке виднелся блокпост — бетонная будка с узкой амбразурой, из которой торчал ствол пулемёта. Там стоял монолитовец в тяжёлой броне, неподвижный, как статуя. Он не смотрел на Катю и Стража — его взгляд был устремлён куда-то сквозь них, в пустоту горизонта.

— Что, если мои глаза так и останутся зелёными? Это будет проблемой? Ведь у верных людей Монолита они белеют…

Мужчина вздохнул. Опять этот поток вопросов, который он никак не мог прервать. Но ведь она действительно переживает об этом…

— Не внешность определяет верность Монолиту, а поступки.

Девушка смотрела на других монолитовцев, подмечая у каждого различные детали внешности. У одного на броне была выцарапана короткая, неразборчивая надпись, у другого — заплатка из другого металла, будто латка на старой одежде. Их движения были отточенными, почти механическими, но не безжизненными — скорее, как у солдат, которые слишком долго служат и уже не замечают, как повторяют одни и те же жесты.

— Каждый из нас уникален, Катя. И уникальность эта тоже переопределяется Монолитом.

— Ты другой… Более живой, что ли, — бросила девушка, метнув взгляд на мужчину.

— Возможно, это потому, что я больше времени провожу вне базы. Там влияние Монолита не такое сильное, нежели здесь.

— Тут опасно? Влияние Монолита… Оно так заставляет людей меняться?

Страж кивнул, отвечая на вопросы разом.

Она вновь задумалась, остановившись немного дальше, чем Страж. Под её ботинком хрустнул кусок битого стекла — остаток какой-то давно разбитой конструкции. Катя наклонилась и подняла его, повертела в пальцах: стекло было мутным, с зелёным отливом, будто впитало в себя цвет её глаз. Она улыбнулась, спрятала осколок в карман и пошла дальше.

— Тогда, может быть, уйдём отсюда? Не хочу, чтобы ты стал таким же… Пустым…

Страж развернулся и посмотрел на неё, качая головой.

— Моя судьба связана с Монолитом. Я не могу уйти.

Катя удивилась и рассмеялась. Так звонко и громко… Смех эхом разнёсся по просторам Зоны, привлекая к себе внимание других. Где-то в стороне монолитовец у блокпоста чуть повернул голову — не в их сторону, а скорее на звук, как собака, услышавшая незнакомый шум. Но тут же снова замер, вернувшись к своему неподвижному ожиданию.

— Ты меня не понял. Да не имею я в виду от Монолита, Страж… Я имею в виду с базы. Пойдём в город. Тут смотреть нечего. Ну, если ты только не захочешь показать мне Гаусс…

Вдох облегчения вырвался из груди мужчины.

— Гаусс находится в другом месте. Внутри города.

И вновь эти огоньки, по которым он уже успел соскучиться. В глазах Кати снова вспыхнул тот самый азарт, который он видел у новичков — тот, что либо сгорал за пару дней, либо превращался в холодную решимость.

— Так чего же мы ждём? Пойдём! Не станем терять времени!

Она схватила его за руку и потянула на выход. Страж нахмурился и с неохотой последовал за ней, стараясь не отставать. Он чувствовал тепло её ладони — тёплое, живое, почти обжигающее на фоне привычного холода Зоны. Ворота базы были массивными, из толстого металла, с тяжёлыми петлями, покрытыми слоем ржавчины и свежей смазки. Когда они проходили мимо, один из монолитовцев коротко кивнул Стражу — не приветствие, а скорее подтверждение, что путь свободен. Катя этого не заметила: она смотрела вперёд, туда, где бетонная полоса дороги уходила в туман.

— Идём, будет весело!

В этом Страж не сомневался, молча следуя за девушкой. Она чуть повернула голову, улыбаясь и подмигнула, ускоряя шаг. Её движения были лёгкими, почти танцующими, будто она не шла по опасной территории, а бежала по парку в солнечный день.

Куда же она так спешит? Но… Ему это нравилось.

— Кстати, Страж… А ты мне моё оружие-то не вернул. Если на нас нападут, я что, буду отмахиваться от них кулаками?

— У тебя есть способности, которых достаточно для защиты. Думаю, что ты сможешь ими воспользоваться.

Девушка продолжала идти вперёд, держа его за руку. Туман сгущался, стелился по земле, как жидкое серебро, и в нём то и дело мелькали неясные тени — то ли игра света, то ли что-то живое, прячущееся в дымке.

— А если всё-таки опасность, которая требует пуль?

— Воспользуешься моим, если тебе будет нужно. Будь осторожна, рядом зомбированные. Хоть они к нам нейтральны, но ты новенькая.

Он потянул её к себе, заставляя остановиться, но своими действиями вызвал лишь иной эффект.

Девушка запнулась в ногах и упала в руки Стража. Щекой ударяясь о его жилет. Металл был холодным, но под ним чувствовалось тепло тела, приглушённое слоями ткани и брони.

— Ой… Прости. Не рассчитал силы.

Он смотрел на её милое личико и улыбался, радуясь, что респиратор скрывает любую его эмоцию. В тумане её зелёные глаза казались почти светящимися, как два маленьких маяка в серой мгле.

«У неё дьявольская красота. Такая убьёт любого, даже самого сильного воина», — пронеслось у него в голове.

Он не заметил, как накрыл её ладонь своей, прижимая к своей груди. Но, заметив это, убрал руку, позволяя ей отойти.

— Ничего… Это я… Запуталась в ногах.

Катя отступила назад, стараясь смотреть куда-нибудь, лишь бы не на монолитовца. Её щёки пылали, и даже в полумраке было видно, как румянец разливается по коже. Она теребила край куртки, будто искала в ней что-то, что могло бы оправдать её неловкость.

Её сердце колотилось, как бешеное, а разум желал найти всему разумное объяснение. Слишком уж это всё было неожиданным. Она слишком торопилась, и это не понравилось Стражу? Или, может, он просто… волновался за неё?

— Ты слишком спешишь. Куда? Так желаешь увидеть Гаусс? Или же есть какая-то другая причина?

— Я… Просто хочу уйти отсюда поскорее. Посмотреть Припять… Осуществить одну из оставшихся мечт в виде Гаусса. Если бы ты знал, как сталкеры готовы убиваться за неё, то понял бы, о чём я…

Она хотела было продолжить свою восторженную речь, но Страж её перебил.

— Гаусс — такое сокровище среди всех?

— Конечно! Оно мощнее всего, что есть на Зоне. Если не считать своеобразной пушки у Греховцев…

Страж нахмурился, заметив грустные нотки в её голосе. Что случилось? Почему ей стало грустно? Её что-то тревожит, и это связано с этими неверными?

— Что тебя связывает с ними? С Грехом…

Девушка опустила голову вниз, обнимая себя за плечи. Туман коснулся её волос, сделал их чуть влажными, и они прилипли к лицу тонкими прядями. Она смахнула их, но тут же снова спрятала руки, будто стыдясь своего жеста.

— Это… Долгая история. Я пока не готова ей делиться… Просто поверь мне, я не от них. Я — одиночка. Можешь проверить моё лицо, если хочешь…

— В этом нет необходимости. Я бы заметил подмену, — Страж покачал головой.

— Тебя выбрал сам Монолит. Мы не имеем права сомневаться в его решениях. Идём, мы скоро придём в город.

Он не станет её расспрашивать, если захочет — расскажет сама. Если нет, тогда это останется её тайной, которую знает лишь она и Монолит.

Город встретил их тишиной, в которой можно было разобрать каждый шорох и шаги. Казалось, что даже дыхание здешних мутантов могло долететь до их слуха. Асфальт был разбит, местами пророс травой, а местами — покрыт странными, маслянистыми пятнами, будто сама земля здесь была отравлена. Дома стояли мрачными силуэтами, с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы. На стенах виднелись старые надписи, давно выцветшие, но ещё читаемые: предупреждения, молитвы, чьи-то имена. Ветер гулял между зданиями, поднимая пыль и сухие листья, и этот шелест звучал как шёпот забытых голосов.

— Будь осторожна здесь. Много опасности. Сталкеров здесь нет, территория под нашим контролем, но мутантов и аномалий полно, не забывай об этом.

— Это всё для меня безвредно. Оно не причиняет вреда… — она посмотрела на Стража. — Скажи… Тебе вообще приходилось общаться с людьми других группировок?

— Редко.

Страж проверил наличие патронов в пулемёте и удовлетворительно кивнул, вновь осматриваясь по сторонам. Его движения были привычными, отработанными до автоматизма: взгляд — по дуге, рука — к оружию, проверка — быстрая, почти незаметная.

— То есть я не единственная, с кем ты разговаривал? И кто это был? Одиночка? Бандит? Долговец или свободовцы? Учёные?

— Чаще всего одиночки, которые пытались проникнуть на нашу территорию.

— Хм… Раньше не было зафиксировано ни одного человека, с кем бы монолитовцы говорили… Видимо, тех сталкеров-одиночек уже и в живых-то нет.

— Они все мертвы. Мы не болтаем с нарушителями. Даём им возможность уйти, если они уходят — хорошо, нет — мы лишь выполняем приказ защищать. Из моих «собеседников» в живых не осталось никого. Только ты. Но лишь благодаря тому, что у тебя есть силы Монолита.

— Значит, не будь у меня этой силы, ты бы меня убил?

— Я лишь выполняю приказ. Никого не пускать в центр Зоны. Я не могу позволить навредить Монолиту.

Катя услышала шуршание в ближайшей траве и тихое мяукание. Трава здесь была высокой, почти по пояс, и местами спуталась в плотные комки, будто её кто-то специально укладывал слоями. В ней прятались мелкие твари, шуршали и пищали, но пока не показывались на глаза.

Страж сразу же приготовился стрелять в неприятеля, но был остановлен Занозой.

— Не надо, может быть, это просто Баюн. Он же… Не опасен. Тем более для меня. Да, может, поболтает немного, и то, если захочет.

Девушка улыбнулась и подошла к траве, раздвинув её руками. Страж осматривался по сторонам, пытаясь выискать возможную опасность, но вскоре обратил внимание на Занозу, что держала в руках белого котёнка.

— Смотри, какой милый!

Глаза, полные умиления и счастья. Таких Страж ещё не видел и старался всмотреться в эти изумруды, запоминая каждый момент и изменения в них. Взглянув на котёнка, он чуть нахмурился и скривился. Тот был не просто белым — его шерсть отливала странным, перламутровым блеском, будто на неё осела пыльца аномалии.

— Он опасен.

— Он милый, да… Оцарапал, но из-за того, что боялся за свою жизнь. Это естественно. Он такой беленький, пушистый…

Ладонь девушки погладила котёнка по голове, вызывая у него мурчание, сменяемое на недовольное бурчание. Котёнок тёрся о её пальцы, будто пытался впитать в себя тепло, и его когти то и дело цеплялись за ткань перчатки.

— Лучше отпусти его. Ты же не знаешь, что он может сделать.

— Что мне может сделать маленький котёнок? Лишь укусить или оцарапать… Ты воспринимаешь всё слишком серьёзно. Может быть, дать ему имя?

— Не привязывайся к нему.

Страж нахмурился, переступая с одной ноги на другую. Ему было искренне всё равно на котёнка.

«Монолит, пусть она прекратит! Маленькое чудовище в её руках меня раздражает», — промелькнуло у него в мыслях.

— Будешь Младшим Монолитом. Слышала, он белого цвета… Ну, или примерно этого оттенка…

— Монолит меняет себя в зависимости от состояния.

Катя не обратила внимания на фразу Стража. Ну, как не обратила… Она её услышала, запомнила, но никак не отреагировала, продолжая гладить котёнка по голове. Слишком уж она любила животных.

— Младший Монолит голодный, наверное.

Страж нахмурился, складывая руки на груди. Пулемёт он убрал за спину, повесив его на ремне. Металл глухо звякнул, и этот звук прозвучал как предупреждение.

— Заноза, не привязывайся к нему! Он — животное Зоны, и может быть опасным. Смотри, что он с твоим лицом сделал!

Страж указал на правую оцарапанную щёку, где виднелись несколько маленьких ранок, неприятно кровоточащих. Кровь была тёмной, почти бурой, и на фоне бледной кожи выглядела особенно ярко.

— Это ерунда. Снорки и не так ранить могут. Так что тебе не о чем переживать.

— Здесь опасны даже маленькие раны, Заноза. Лучше уж обработай щёку. Монолит, конечно, залечит, но самой позаботиться о себе тоже нужно.

Монолитовец начинал злиться, понимая, что девушка совершенно его не слушает. Он подошёл к ней, желая выхватить котёнка и вышвырнуть его прочь, как тот сам, зашипев, убежал прочь, напоследок впившись зубами в палец девушки.

— Ты напугал его! Младший Монолит, вернись.

Она хотела кинуться за котёнком, но крепкая хватка за плечо её остановила.

— Это — животное. Оно выживет здесь самостоятельно.

Глаза Кати неприятно зажгло, а сердце сжалось от строгого тона Стража. Она всхлипнула, гордо стараясь сдержать слёзы. Нельзя из-за пустяков лить…

— А ты — всего-навсего религиозный фанатик, как и сотни других монолитовцев. Ты умеешь хоть немного испытывать эмоции? Или Монолит забрал у тебя эту способность?

Она вырвалась из его хватки и, не оборачиваясь, пошла вперёд. Её шаги были резкими, почти злыми, и каждый удар ботинка по асфальту звучал как обвинение.

«Монолит, что же с ней не так? Почему я всё никак не могу найти к ней подход?» — пронеслось в голове Стража.

Ответом ему была тишина, что поглотила собой весь город и разум монолитовца. Никто не мог дать ответ на этот вопрос. Придётся выяснять самому…

Глава 7. Прости меня...

Он не стал её догонять. Слишком много чести. Монолит не простит ему неисполнение обязанностей. Он должен защищать свою территорию, а не бегать за людьми, которых он толком не знает.

«Но разве она — не угроза?» — кричал внутренний голос, призывая его к действиям. — «Ты её даже не знаешь. То, что она обладает способностями, — ещё не означает, что она — проводник ЕГО силы».

Это может быть сладкая ложь, в которую они все поверили. Пустая надежда на лучшую жизнь…

Страж закрыл глаза, делая глубокий вдох. Пыль, висевшая в воздухе, царапала горло, оседала на ресницах, смешивалась с влагой, и на миг ему показалось, что даже воздух здесь — враг, пытающийся проникнуть под броню, под кожу, в самую суть.

— Великий Монолит, защити меня от сомнений, от лукавства и обмана. Я верен тебе и исполняю волю твою. Враги твои падут от моей руки, — прошептал он, и собственный голос прозвучал глухо, будто слова тонули в этой мёртвой тишине.

— «Она нужна тебе. Ищи».

Короткий ответ, но так много значит… Она ему нужна… Но для чего? Что ему с ней делать? Водить по их территории, рассказывая байки? Или же отвечать на её сотни вопросов, которые рождаются быстрее, чем он может дать ответ на все предыдущие?

— Почему её нельзя просто выдворить с нашей территории? Пусть забудет дорогу сюда…

В ушах резко зашумело, а голова закружилась, резко потяжелев. Сердце сжалось и совершенно не желало биться, лишь изредка делая ленивые усилия для продления жизни. Страж упал на колени, хватаясь за голову и стараясь дышать ровно.

За сомнения каждый будет наказан. Никто не смеет сомневаться в силе и решениях Монолита.

Боль медленно начала проходить, иногда пульсацией давая о себе знать. Дыхание постепенно восстанавливалось, а сердце вновь начинало стучать ровно.

— Прости меня… Монолит… — прохрипел Страж, опуская руки на колени. Он уже испытывал на себе предупреждения Великого Камня, и каждый раз старался не повторять своих ошибок снова.

Страж должен найти её. Отыскать среди сотен квартир… Но ведь Монолит направит его? Не оставит его одного?

Мужчина поднялся с колен, чуть пошатываясь из-за воздействия Монолита. Первый шаг выдался неуверенным, но с последующими тело смогло вновь адаптироваться и прийти в норму.

И где же ему искать Занозу?

Она не могла уйти далеко… Здесь, в Припяти, много мест, куда можно спрятаться и укрыться… Ему придётся постараться, но волю Монолита он выполнит.

— Куда же она могла деться?

Он прислушался, надеясь услышать её шаги, но не смог разобрать ничего нужного. Ни шагов, ни голоса, ни рычания мутантов. Только ветер гулял между домами, шуршал сухими листьями и мусором, да где-то вдалеке тихо скрипела покосившаяся вывеска.

Страж шёл по городу, пытаясь высмотреть среди серого окружения хоть намёк на фигуру девушки. Это было невозможно… Невозможно найти иголку в стоге сена…

— Монолит! Это невозможно сделать… Её невозможно найти.

Вновь боль, разливающаяся по телу. Вновь нарастающий холод, будто кровь превращалась в лёд, а кости становились хрупкими, как замёрзшие ветки.

— «Ищи!»

Значит, он обязан её найти. Подключить других монолитовцев на поиски?

Он шёл вперёд, вглядываясь в пустые глазницы окон домов, желая найти там хрупкую фигуру девушки, которая будто бы сквозь землю провалилась.

А всё из‑за котёнка. Из‑за этого белого пушистого комка шерсти.

— Младший Монолит… Какое… нелепое имя. Как же можно было назвать так тупое животное?

— Он не тупой, намного умнее тебя и ваших зомбированных. И всех монолитовцев в целом.

Он обернулся, наставляя дуло пулемёта на врага. Но сразу же спохватился, опуская его в землю.

Перед ним стояла Катя, сложив руки на груди. Её зелёные глаза смотрели на Стража с недовольством и обидой. Ветер трепал выбившиеся из‑под капюшона пряди, а на плече у неё висел старый, потрёпанный ремень сумки, на котором болтался маленький брелок — кусочек янтаря на потёртой верёвочке.

— Я не тупой, Заноза.

Он осмотрел её с ног до головы, пытаясь подметить какие‑нибудь раны, но кроме забинтованного пальца и царапин на лице не заметил ничего. Лишь капюшон она сильнее надвинула на глаза.

— Мне нет до этого дела, Страж. Нужно было не возвращаться… Нужно было уйти… Пока у меня была такая возможность.

«Почему же ты этого не сделала? Почему осталась здесь, в Припяти? Лишь из‑за желания увидеть город и Гаусс с Монолитом? Или есть какая‑то другая причина, о которой ты мне не рассказываешь?»

— Обратись к Монолиту за этой информацией. Ты же не желаешь мне доверять. Что ж, и я не буду пытаться это сделать…

Она прошла мимо, не смотря на Стража, что в последний момент схватил её за рукав. Прямо как и она когда‑то.

— Ты не пострадала?

Почему его это волнует? Он — монолитовец! Его задача — защищать Великий Камень! А не переживать из‑за какой‑то девчонки, что самостоятельно избегает его. Почему у него вырвалась эта фраза? Зачем он ведёт себя так?

— Нет. Не пострадала. Не от чего.

Но она коснулась ткани капюшона, натягивая его больше.

Значит, это «что‑то» таилось под тканью. То, что девушка пыталась скрыть.

Он быстрым рывком стянул капюшон, уставившись на несколько белых прядей среди рыжих. И эти глаза… Они стали чуть мутнее… Воздействие Монолита всё же чувствовалось и не обошло девушку стороной.

— Отпусти! Я не разрешала касаться себя. Не трогай меня!

Она ударила мужчину кулаком по запястью, требуя отпустить себя. Но он не отпустил, мгновенно хватая её уже за запястье.

— Во имя Монолита, прекрати. Тебе страшно, я понимаю… Но этого бояться не надо. Действие Монолита — естественно. Не бойся, прими это как должное. Тебе станет легче…

Она боялась? Нет… Наверное, нет… Чего ей бояться? Силы, что словно бы свалилась на неё с небес? Или воздействия Монолита… Этого ужасного контроля, что заставлял каждого воина сражаться и убивать.

— Я не боюсь. Просто уже жалею, что пришла сюда. Здесь… Ужасно. И я ничем не могу здесь помочь. Лишь отстреливать мутантов, чтобы они не вредили другим.

— Защищай Монолит. Мы все исполняем его волю. Он направляет нас, даёт нам жизнь. Даёт смысл для неё…

— Опять одна и та же песня. Каждый из вас её распевает, стреляя в сталкеров, что просто хотят жить. Но смысл мне тебе это объяснять? Мы не можем повлиять на твоих собратьев. Не можем внушить, что это плохо… Да ты и сам этого не понимаешь.

Страж не отрывал взгляд от мутнеющих глаз девушки.

«Монолит… Не забирай её!»

Что же эта девушка с ним сделала, что он начинает просить за неё? Просить, чтобы её глаза так и оставались зелёными и ясными… Чтобы она радовалась так же, как это делала до этого… Чтобы он видел её улыбку на лице…

— Мне… Сложно это понять, но надеюсь, что ты мне с этим поможешь.

Катя пожала плечами.

— У вас слишком… иное отношение к жизни. Вас уже не переубедить. Я даже не стану пытаться.

Ему отчего‑то стало грустно. Почему? От того, что она отказывается его изменить? Он грустит из‑за отсутствия перемен, которые могли бы быть…

— Прости меня, если я тебя чем‑то обидел.

Катя вытаращила на него глаза, удивлённо смотря на него.

— Ты… Извиняешься? Оказывается, ты можешь это делать? Извиняться?

Страж кивнул, отпуская её запястье.

Девушка опустила взгляд на чуть покрасневшую от хватки кожу.

— Посмотрим… Пойдём.

Мужчина кивнул, следуя за Катей, не отступая от неё ни на шаг.

Улицы Припяти здесь были пустынными и в то же время будто бы полными жизни — только не человеческой. Асфальт растрескался, и сквозь щели пробивалась трава, жёсткая, сухая, похожая на проволоку. По обочинам валялись куски ржавого металла, старые покрышки, обрывки газет, которые ветер гонял по кругу, пока они не застревали в кустах или не цеплялись за торчащие из земли арматурные прутья.

Дома стояли мрачными великанами с выбитыми окнами, в которых ветер выл, будто в пустых бутылках. На стенах кое‑где ещё виднелись остатки старых объявлений, выцветших до почти неразличимых пятен, и поблёкшие мозаики — на одной угадывался силуэт рабочего, на другой — улыбающаяся женщина с ребёнком. Краска облупилась, и мозаика казалась покрытой шрамами.

Фонарные столбы стояли, как безмолвные часовые, многие из них были наклонены, будто устали держать на себе тяжесть времени. Провода свисали, как серые лианы, и иногда тихо позвякивали, когда по ним пробегал ветер.

Тротуары поросли мхом, и местами плитка лежала неровно, вывороченная корнями деревьев, которые росли прямо из асфальта. Вдоль улицы тянулись кусты сирени, давно одичавшие: их ветви переплелись, образовав непроходимые заросли, в которых прятались мелкие твари — они шуршали, пищали и тут же замолкали, едва почувствовав чужое присутствие.

На перекрёстке валялась старая детская коляска — её проржавевший каркас и облупившаяся краска выглядели как памятник чему‑то давно ушедшему. Рядом лежал плюшевый мишка, серый от пыли, с одним глазом и оторванной лапой. Катя на секунду задержала на нём взгляд, но тут же отвернулась, будто не хотела, чтобы Страж заметил эту слабость.

Воздух был тяжёлым, с привкусом сырости и железа, и казалось, что сама тишина здесь была плотной, почти осязаемой. Каждый шаг отдавался эхом, а любой звук — скрип, шорох, даже дыхание — звучал слишком громко, будто нарушал какой‑то неписаный закон этого места.

Катя шла вперёд, не оглядываясь, но время от времени касалась стены, будто проверяя, настоящая ли она. Страж следовал за ней, держа оружие наготове, но взгляд его всё чаще возвращался к её силуэту, к тому, как она щурилась от ветра, как поправляла капюшон и как, несмотря на всю свою дерзость, казалась здесь чужой — и в то же время единственной живой душой среди этих мёртвых улиц.

Глава 8.1 Виниловые пластинки...

— Мне нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни. К тому, что я теперь никуда отсюда не уйду… Ведь монолитовцы не могут разгуливать по просторам Зоны без дела… — тихо произнесла Катя, нарушая гнетущую тишину, нависшую над ними, подобно тяжёлому одеялу. Её голос прозвучал непривычно тихо — будто она боялась спугнуть эту хрупкую передышку между шагами и ветром.

— Теперь твоё место среди нас. Монолит не отпустит тех, кто ему нужен.

Они шли по пустым улицам города, и казалось, что даже воздух здесь застыл, пропитанный пылью и воспоминаниями. Асфальт под ногами был изрезан трещинами, в которых пробивались пучки сухой травы, похожей на седые пряди. По обочинам валялись ржавые обломки — фрагменты чьих‑то надежд: изогнутая дверца автомобиля, покосившийся дорожный знак с неразборчивой надписью, детская игрушка, давно потерявшая цвет и форму.

И лишь призраки прошлого смотрели на них из пустых окон домов — не глазами, а зияющими проёмами, в которых ветер выл, как забытый плач.

— В этих квартирах ещё что‑нибудь осталось? — Катя кивнула на панельную девятиэтажку, чьи балконы нависали над улицей, будто готовые рухнуть от одного резкого слова.

В этом городе не хочется говорить громко. Здесь слишком тихо, и каждый громкий звук вызывает мурашки, заставляя вздрогнуть, словно ты ненароком нарушил чей‑то вечный сон.

— Возможно, но большинство вещей давно разграблено. Если что‑нибудь и найдём — это будет редким явлением, — отозвался Страж, не сводя взгляда с окон верхних этажей. Его пальцы чуть крепче сжали ремень пулемёта — привычка, ставшая рефлексом.

— Тяжело видеть эти дома такими пустыми?

— Мы привыкли к этому… — коротко бросил он, и в этом «привыкли» слышалось не равнодушие, а тяжесть, въевшаяся в кости. Для него эти дома были не памятниками, а препятствиями, фоном, который нужно держать под контролем.

— А мне только предстоит это… Понять всю тяжесть ситуации… — Катя вздохнула, и этот вздох прозвучал в тишине почти как всхлип.

Страж кивнул, осматривая тёмные комнаты домов, которые смог увидеть со своего места. Для него главное, чтобы не было опасности — никаких теней, лишних движений, подозрительных звуков. А эти пустые глазницы домов его не интересовали.

— Монолит… Он отпустит меня когда‑нибудь? Позволит уйти и вернуться к прошлой жизни?

— Нет. Пока ты важна для него — у тебя нет пути назад. Нет возможности уйти обратно… Теперь ты — одна из нас, и это не изменить.

Девушка задумалась, смотря на небо, которое уже начинало темнеть, наливаясь фиолетовой тяжестью. Видимо, им вскоре придётся где‑то заночевать — и эта мысль не радовала ни её, ни его.

— Тебе никогда не казалось, что то, что делает Монолит, — неправильно?

— Монолит всегда прав. Он наш наставник и защитник. Тот, кто решает наши судьбы…

— Ах да, я совершенно забыла, с кем разговариваю… — покачав головой, произнесла Катя, проверяя карманы своей новой формы. Может, Монолит там что‑нибудь для неё положил? Нет… Увы. Но глубина этих карманов её порадовала — в них можно было спрятать целую маленькую жизнь.

— Я всегда здесь, чтобы напомнить тебе о долге перед Монолитом.

Катя остановилась и посмотрела в окна одной из квартир, находящейся на третьем этаже. Рама была наполовину вырвана, а стекло в одном из проёмов отсутствовало — только зияла чёрная дыра, из которой тянуло холодом.

— Что привлекло твоё внимание?

— Там… Ещё есть мебель… Люди убегали второпях, а вы не разграбили это место, по крайней мере не полностью… Хочу зайти туда.

Страж нахмурился, проверяя обойму пулемёта. Металл щёлкнул сухо и чётко — звук, который он знал лучше собственного голоса.

— Заходить в заброшенные здания опасно, — отчеканил он, стараясь образумить девушку от необдуманных поступков, но та, отмахнувшись от него, уже уверенно поднялась по первым ступеням, ведущим наверх.

Страж вздохнул, последовав следом за Занозой. Ему не нравились такие места. Не любил он их. Они обладали странными «качествами», вызывая у него чувство, похожее на сострадание и жалость, — чувства, которые он не любил, потому что они мешали видеть врага.

— Почему ты готов меня защищать и следуешь за мной по пятам?

— Ты важна для Монолита. Это его воля… А я лишь исполняю её.

Под ногами хрустели мелкие камушки, остатки прочего строительного мусора, что со временем обвалился. В воздухе то и дело появлялись облачка пыли, поднимавшиеся от их шагов, и оседали на броне, на волосах, на ресницах, делая мир ещё более серым.

— Нужно быть осторожным. В подвале могут быть снорки.

— Но мы же не пойдём им навстречу? Или мы нарушаем их график обеда? — Катя криво усмехнулась, и эта усмешка на миг разогнала мрак.

Страж ухмыльнулся в ответ — еле заметно, так, что только тень движения скользнула по его лицу под респиратором. Вот она… Та Заноза, которая почему‑то запала ему в душу. Острая на язык шутница, которая умудрялась смеяться там, где другие только вздыхали.

— Не пойдём. Их нет в наших планах. — Он посмотрел по сторонам, сканируя пространство привычным взглядом: угол, тень, движение. — Что мы тут забыли?

— Я хочу лишь посмотреть ту квартиру…

— Тогда давай поднимемся наверх.

Катя кивнула, посмотрев на лестницу, где отсутствовали несколько ступеней. Бетон был раскрошен, арматура торчала, как сломанные рёбра.

— Будь осторожна на лестнице.

Девушка поднялась по уцелевшей конструкции, раздумывая, как ей быть. Естественное решение — перепрыгнуть. Главное, чтобы последние ступени не обвалились от прыжка.

— Подожди, я помогу.

Катя нахмурилась, глядя на него с непониманием. Как он может ей помочь? Чем?

Он подошёл к краю ступеней, протягивая Кате руку. Ладонь в перчатке была широкой, грубой, покрытой шрамами и следами ожогов.

— Держись за мою руку — прыгнем вместе. Я удержу, спасу от падения…

Девушка вцепилась в его руку, стараясь не думать о плохом. Сколько он весит? Выдержат ли ступени его вес? Должны… Монолит же не оставит их?

— Готова?

Катя кивнула, чувствуя, как напрягаются мышцы воина. В этом напряжении была сила — и что‑то ещё, чего она не могла назвать.

— Прыгаем!

Она закрыла глаза, боясь худшего. Мгновение, другое, третье… Она жива и стоит вроде на твёрдой поверхности.

— Спаси… — Девушка чуть отступила назад, понимая в последний момент, что сделала это напрасно. Носок её ботинка соскользнул с края ступеньки…

Она упадёт?

Страж схватил её за руку сильнее, притягивая к себе. Металл его брони был холодным, но под ним чувствовалось тепло тела, приглушённое слоями ткани и кевлара.

— Осторожно. Не стоит делать движение, если не знаешь, что позади…

Он чувствовал, как колотится её сердце. Как чуть подрагивают её руки. Боится? Испугалась, что может упасть? Но ведь Монолит её защитит… Да и он рядом…

Страж нахмурился, не понимая своих чувств. Он переживает за неё? Или просто исполняет свой долг перед Монолитом, защищая столь юное создание?

— Слабо отпустить руку? — спрашивает Катя, чуть ослабляя свою хватку на руке монолитовца.

«Это всё очень глупо и нелепо», — промелькнула мысль в его голове, а вслух он лишь укорил её в глупости её решения:

— Не рискуй напрасно.

Он усилил свою хватку, сжимая руку девушки чуть ли не до синяков. Глупо! Как же глупо рисковать!

— Не отпустишь, значит… Хорошо. Идём.

— Двигайся осторожно. Я тебя не отпущу.

Катя ухмыляется, послушно продолжая двигаться за Стражем, не смевшим отпускать её руку. Кто знает, что ещё может прийти ей в голову? Он ведь не может каждый раз бегать за ней, словно за маленькой…

Страж видит, как Катя останавливается перед дверью одной из квартир, всматриваясь в неё. Что именно она хотела найти?

— Это она? Та самая квартира?

Что ей здесь нужно? Почему пришла сюда? Здесь было что‑то важное для неё?

Он дёрнул дверь, что оказалась закрыта. Замок был старым, советским, с тяжёлой литой ручкой, потемневшей от времени.

— Заперта… Попробуем открыть.

— Может, выломаем?

Страж нахмурился, не понимая, почему она предлагает этот вариант. Почему нельзя просто найти ключ? Или открыть инструментами… Почему обязательно нужно выламывать?

Он не успел её остановить, а она уже разбежалась и спешила выломать дверь. Даже если бы он и захотел её остановить — не смог бы.

— Твою… мать! — простонала Катя от боли в плече, сползая по двери на пол. — Двери раньше… на совесть делали… Крепкие.

Она зажмурилась, потирая плечо, и на миг стала совсем маленькой и беззащитной.

— И стоило оно того? Чуть не сломалась вся сама вместо двери.

— Мог бы и помочь.

Катя зыркнула на Стража, злясь на него, стоящего перед ней.

— Ты уже не маленький ребёнок и должна сама понимать, что хорошо, а что нет. Не мне тебе читать нотации по безопасности и осторожности.

— Иди и найди что‑нибудь, чем можно было бы открыть эту дверь. Я буду здесь… Чувствую, что ближайший час не смогу пошевелиться…

Страж хмурится, садясь на корточки перед Катей. Его движения были отточенными, экономными — никакой лишней суеты.

— Я хочу осмотреть твоё плечо. Не хочу, чтобы твоё самочувствие мешало нашей миссии.

— Не помешает, если ты будешь мне помогать, а не равнодушно взирать на всё со стороны. Тогда вероятность успеха нашей миссии вырастет в…

Она вскрикнула, когда Страж коснулся её плеча, чуть сжимая его.

— Не дёргайся. Я проверю на наличие серьёзных травм, которые могут потребовать медицинского вмешательства.

Осторожными движениями он прощупал плечо, проверяя кости, суставы, мышцы. Его пальцы были твёрдыми, но не грубыми — в этом тоже была выучка. Удовлетворительно кивнув, он не нашёл ничего, что могло бы вызвать беспокойство.

— Тебе лучше не двигать плечом какое‑то время. Воздержись от подобных необдуманных поступков, Заноза. Монолит милостив, но только с теми, кто чётко следует его приказам и выполняет его волю. Неверных ждёт ужасное наказание…

— Я даже не знаю своего предназначения. Монолит со мной не говорит… Молчит, если я пытаюсь с ним заговорить…

Страж поднялся на ноги, смотря на девушку сверху вниз. Почему именно она? Почему не какой‑нибудь воин из их рядов? Именно девушка… Именно одиночка, ничего не знающая про Монолит.

«Не совершил ли ты ошибку, Монолит?»

Наконец, дверь поддалась — не от удара, а от того, что Страж нашёл в кармане куртки тонкую стальную пластину и ловко поддел ею язычок замка. Скрип был долгим, жалобным, будто дверь не хотела пускать их внутрь.

Квартира встретила их запахом пыли, сырости и чего‑то давно истлевшего — запахом остановившегося времени.

Прихожая была тесной, с облупившимися обоями в мелкий цветочек, который когда‑то был ярким, а теперь выцвел до бледно‑жёлтого оттенка. На стене висело зеркало в деревянной раме — половина стекла была покрыта паутиной трещин, а вторая отражала их силуэты искажённо, будто в кривом сне.

Пол скрипел под каждым шагом, и этот скрип звучал как предупреждение. В углу прихожей стоял старый обувной шкафчик с треснувшей дверцей, внутри которого лежали несколько пар ботинок, покрытых толстым слоем пыли. Рядом валялся детский резиновый сапожок — ярко‑красный, почти не тронутый временем, будто его забыли в спешке.

Из прихожей они попали в комнату, которая когда‑то была гостиной. Здесь стоял диван с продавленными подушками, обивка которого потрескалась и пошла пузырями. На спинке дивана висел выцветший плед, а на полу лежал ковёр с узором, который уже невозможно было разобрать.

У окна стоял письменный стол, на котором лежал старый календарь за 1986 год — страница была открыта на апреле. Рядом стояла настольная лампа с треснувшим плафоном и стопка книг, покрытых пылью. На обложке одной из них Катя успела разглядеть название: «Сказки народов мира».

На стене висела полка с фарфоровыми фигурками: балерина, олень, девочка с корзинкой. Все они были покрыты тонким слоем пыли, но казались почти живыми в полумраке.

Кухня была маленькой, с жёлтой плиткой, которая местами отвалилась, обнажая кирпичную кладку. На столе стояла эмалированная кастрюля с зелёным налётом на стенках, а в раковине лежала ложка, покрытая ржавчиной. Окно на кухне было забито досками, и свет проникал только через щель, рисуя на полу тонкую полоску тусклого света.

В спальне стояла кровать с металлическим изголовьем, на которой лежало скомканное одеяло. На тумбочке у кровати стояла фотография в рамке — на ней улыбалась молодая женщина с ребёнком на руках. Стекло было треснуто, но лица всё ещё можно было разглядеть.

Шкаф в спальне был приоткрыт, и из него свисали старые платья, выцветшие до призрачных оттенков. На полу валялась детская игрушка — плюшевый мишка, почти полностью лишённый меха, так что сквозь прорехи виднелся наполнитель.

Катя медленно шла по квартире, касаясь пальцами стен, мебели, будто пыталась почувствовать, что здесь происходило. Она остановилась у окна, глядя на улицу, где сумерки уже окончательно поглотили город.

— Здесь всё такое… застывшее, — прошептала она. — Как будто они просто вышли на минуту и вот‑вот вернутся.

Страж стоял у двери, не снимая руки с оружия, осматривая каждый угол, каждую тень. Для него эта квартира была не воспоминанием, а потенциальной ловушкой.

— Нам нельзя здесь задерживаться, — сказал он, и голос его прозвучал жёстко, но в нём слышалось что‑то ещё — нежелание видеть, как она привязывается к этому мёртвому месту.

— Ещё минуту, — попросила Катя, не оборачиваясь. — Просто минуту…

И он кивнул, оставаясь на месте, охраняя её даже от тишины этого дома.

Глава 8.2 Виниловые пластинки

Катя попыталась сложить руки на груди — и мгновенно об этом пожалела: плечо отдало новой сильной порцией боли, будто по кости провели ржавым гвоздём. Она поморщилась, но тут же постаралась скрыть гримасу, будто сама боль была для неё чем-то постыдным.

— Найди уже, чем можно открыть эту чёртову дверь! — рявкнула она, прислоняясь затылком к двери и сползая чуть ниже по косяку. Грязный пол не смущал её — сейчас грязь казалась чем-то обыденным, почти родным, как и всё в Зоне.

— Я должен тебя защищать, такова была воля Монолита, — отчеканил Страж, глядя на девушку так, будто она была самой непредсказуемой аномалией на всём маршруте. В его голосе сквозила усталость — не физическая, а та, что копится от бесконечного сдерживания эмоций.

— Мне прекрасно это известно! — Катя резко подняла голову, и в её взгляде мелькнуло раздражение, смешанное с обидой. — Прекрати повторять это из раза в раз, будто я глухая! Найди мне что‑нибудь, чем можно открыть дверь!

— Что именно тебя привлекает в тех стенах? — Страж чуть наклонил голову, пытаясь прочесть её, как старую карту Зоны, где половина меток стёрлась от времени.

Катя задумалась, закрывая глаза на мгновение. Действительно… Что она искала? Ответ был простым, но ей не хотелось произносить его вслух, чтобы он не прозвучал слишком детским. Ей хотелось приключений и той самой старины, которой не хватало на всём её пути. Хотелось понять, как жили люди в этом городе, какие вещи у них были, чем они дорожили, какую мебель выбирали, какие книги читали перед сном. Это было сложно объяснить человеку, для которого дом — это просто укрытие, а не хранилище памяти.

Её вела дорога приключений, которую пока никто не оборвал.

— Всё то, что они скрывают, — наконец ответила она, чуть тише, будто признаваясь в чём-то личном. — Мне интересно всё… Начиная от прихожей и заканчивая кухней. Ванну с туалетом я не беру в расчёт.

Она усмехнулась, потирая плечо, и эта усмешка была попыткой вернуть себе хорошее расположение духа. И, возможно, у неё это даже получалось.

Страж хотел было пойти на поиски инструментов, но тут петли скрипнули — пронзительно, жалобно, будто стена вздохнула. Дверь, потеряв последнюю опору, сорвалась с петель и ввалилась внутрь прихожей, увлекая за собой Катю.

— Осторожно! — крикнул Страж, кидаясь к ней. В голове мелькнула непрошеная мысль: «Не хватало ещё, чтобы она себе последние мозги отшибла».

Он протянул ей руку, предлагая помощь, и Катя, приняв её, встала, отряхивая пыль с формы. Её движения были резкими, нервными, но в них чувствовалась упрямая решимость не показывать слабость. Она осматривала открывшееся пространство, будто пыталась сразу охватить взглядом всё, чтобы ничего не упустить.

Страж подошёл ближе, всматриваясь в темноту квартиры. Его взгляд скользил по углам, по теням, по каждому подозрительному пятну на полу.

— Здесь никого нет, не ощущаю ничьего присутствия, — произнёс он наконец. — Возможно, в этом месте даже немного безопасно… Но мне стоит в этом удостовериться, прежде чем ты переступишь порог других комнат.

Он вошёл в квартиру, пробегаясь глазами по предметам быта. Ни души, ни аномалии, ни мутантов… Только пыль, тишина и запах времени, который въелся в стены.

Катя в это время осматривала большой шкаф в прихожей. Дверца со скрипом открылась, обнажив несколько старых курточек и ботиночек — детских, крошечных, будто игрушечных. От вещей пахло пылью и стариной, и этот запах был каким-то удивительно живым среди всей этой мёртвой тишины.

— Удивительное место, не тронутое людьми и временем… — тихо произнесла девушка, всматриваясь в зеркало на дверце шкафа. Отражение было мутным, искажённым, но она всё равно заметила: ещё пара прядей побелела. Зато глаза больше не меняли своего цвета. Хоть что-то радовало.

Она прошлась взглядом по своей белой форме монолитовца, убеждаясь, что она ей очень даже идёт — так подчёркивает её силуэт, делает её частью этого странного мира.

— Удивительная вещь, — прошептала она, чуть поворачиваясь перед зеркалом, будто примеряя новую судьбу.

И тут она заметила на себе взгляд белых глаз Стража, который наблюдал за ней из темноты квартиры. В этом взгляде не было осуждения — скорее, усталость и какая-то непонятная тревога.

— В квартире спокойно, — подытожил он. — Ни мутантов, ни аномалий, ни злых группировок. Можем задержаться ненадолго. Но на ночь — возвращение на базу. Там спокойнее, нежели здесь.

— Ты как всегда болтаешь о безопасности… Тебе самому ещё не надоело? — фыркнула Катя, закрывая шкаф. От движения в воздух поднялось облако пыли, и она чихнула, прикрывая нос рукавом.

— Будь осторожна с пылью, она может вызвать аллергическую реакцию, — спокойно заметил Страж.

Девушка рассмеялась — громко, неожиданно, будто смех был её щитом против этой давящей тишины.

— А я уж думала, что она вырастет и даст мне по лицу.

Страж закатил глаза, показывая тем самым своё недовольство и нелепость ситуации. Почему он должен с ней нянчиться? Почему должен оберегать от любой опасности, которая ей может грозить? Ответ был прост: ему приказали, и он должен выполнить волю Монолита, невзирая на свои личные желания.

— Ты не должна шутить с такими вещами. Это всё очень серьёзно, — произнёс он, стараясь звучать твёрдо, но в голосе всё равно проскальзывала нотка беспокойства.

— Это всего-навсего пыль. Такая есть везде, куда только может зайти человек. Она мне ничего не сделает, — отмахнулась Катя, проходя в комнату, которая когда-то служила гостиной.

Она чувствовала спиной его осуждающий взгляд, но не оборачивалась. Пусть смотрит. Пусть думает, что она глупая и наивная. Ей нужно было сейчас просто дышать, просто смотреть, просто чувствовать, что она ещё способна удивляться.

Деревянный шкаф-стенка был усеян предметами той ушедшей эпохи. Множество книг, заполнявших его, давно потеряли свой былой внешний вид: переплёты потрескались, страницы пожелтели, а названия стали почти неразборчивыми. Они были как старые солдаты — потрёпанные, но всё ещё стоящие на своём месте.

Внимание девушки привлёк журнальный столик. На нём лежал томик каких-то стихов и парочка газет, покрытых слоем пыли, будто их специально укутали для долгого сна. Рядом стояла маленькая приятная на вид вазочка и вязаная вручную салфетка — такая хрупкая, что казалось, рассыплется от одного прикосновения.

— Очень приятная гостиная, — заметила Катя, вглядываясь в предметы, словно пытаясь прочитать по ним историю семьи, которая здесь жила. — Интересно, что стало с теми, кто здесь жил? Всё это… Теперь никому не надо… А ведь люди сохраняли и собирали это всё поколениями… Всё разрушила одна авария. Одна ошибка людей…

— Катастрофы меняют ход истории, но мы должны извлечь уроки из прошлого, — ответил Страж, его голос звучал ровно, как заученная мантра.

Особенно много пыли она обнаружила на старой потрескавшейся батарее, которая уже давно не использовалась по назначению. От неё шли такие же ужасные на вид трубы, за которыми образовалась плесень — зеленоватая, липкая, будто живое напоминание о том, что природа всегда берёт своё. Из рассохшихся деревянных окон сквозило холодным воздухом, иногда поднимавшим с ковра осевшую веками пыль от штукатурки.

На стене висел поблёкший от времени портрет, черты лица на котором было невозможно разобрать. Время стёрло его, как стирает воспоминания, оставляя только смутные очертания.

Девушка подошла к маленькому журнальному столику и, взяв книгу в руки, пробежалась глазами по чёрной обложке. Сборник стихов Высоцкого. Открыв его на случайной странице, она обратила внимание на одно из стихотворений:

Жизнь всё расставит по местам, Она накажет и рассудит За то, что не тогда, не там Мы оказались волей судеб... Не с теми, не тогда сошлись, И в сторону не ту смотрели, Не так оценивали жизнь, Не то сказали, что хотели. Искали что-то за версту, Не видя то, что с нами рядом, Не слыша слов, что нас зовут, Не так воспринимая взгляды...

Почему эти строчки так ей понравились? Почему казались такими красивыми и важными? Такими, которые нужно запомнить? Катя бы вырвала эту страницу, но не смела нарушить целостность книги. Это было бы кощунством по отношению к прошлому.

«Нужно будет переписать его, на память», — подумала она, чуть загнув страничку со стихотворением, и положила книгу обратно на столик.

Теперь ей хотелось обыскать шкафчики, которые так и притягивали к себе взгляд. Слишком уж их было много, и каждый будто шептал: «Открой меня, я храню секрет».

Она села на грязный ковёр и открыла одну из нижних дверок. Внутри лежали полотенца, старые журналы и какой-то квадратный бумажный конверт. Девушка осторожно достала его и, приоткрыв, увидела виниловую пластинку.

— Очень редкая находка, — прошептала Катя, осторожно доставая пластинку. В её глазах вспыхнули искорки, как у ребёнка, нашедшего сокровище. — «Кино»… Пластинка с их песнями?

Она осторожно коснулась поверхности пальцами, будто проверяя, настоящая ли она.

— Интересная находка, — сделал заключение Страж, смотря на неё сверху вниз. Он видел такие вещи… Давно, когда ещё не был монолитовцем. Когда-то очень давно, в другой жизни, которая казалась ему теперь сном.

— Как считаешь, тут найдётся проигрыватель… Или как эта штука называется? — Катя оторвалась от созерцания пластинки и посмотрела на монолитовца снизу вверх, будто в его глазах могла найти ответ на все свои вопросы.

— На это нужно время, которого у нас нет. Мы обязаны вернуться на базу. И это не обсуждается, — отрезал Страж, и в его голосе не было ни капли сомнений.

Катя нахмурилась, не сводя взгляда с пластинки. За такими вещами коллекционеры гоняются годами, а она нашла её случайно, между пылью и тишиной.

— На базе есть на чём это прослушать? — спросила она, надеясь на чудо.

— Нет. Нам нет нужды в развлечениях, — коротко ответил он.

— Я не хочу оставлять эту вещь тут… Без присмотра… Её могут украсть, хотя… Кому нужны старые пластинки в этом богом забытом месте? — прошептала Катя, скорее себе, чем ему.

Она посмотрела в окно, где уже догорали последние капли заката. Небо наливалось тёмно‑синим, почти чёрным, и в этой синеве уже начинали проступать первые звёзды — холодные, равнодушные, как судьи.

— Пора возвращаться, — строго произнёс Страж, выходя из квартиры и оставляя девушку одиноко сидеть на старом ковре, сжимающую в руках пластинку, как единственное доказательство того, что прошлое ещё где-то живёт.

Глава 9.1 Идея о прогулке...

— Твоя кровать, — произнёс Страж, указывая девушке на предмет мебели, который состоял из простого матраса и больше ничего.

Они вернулись на базу ночью, стараясь добраться быстрее, чтобы избежать встречи с мутантами. В центре Зоны всегда было опаснее, чем на всей территории, но никто не говорил, что где‑то в деревне одиночек легче. Там тоже своих опасностей хватало — свои засады, свои привычки, свои негласные законы, которые нарушались только ценой жизни.

— Кровать? Слишком громко сказано, — Катя истерически посмеялась. Нужно было попытаться успокоить уставшие нервы — день выдался тяжёлый, будто каждый его час тянул из неё силы, как аномалия вытягивает тепло.

Нужно было отдохнуть и набраться сил, да и выбирать не приходилось. Ничего страшного. Она привыкла спать на матрасах и на земле, на камнях и в сырых подвалах, где пахло плесенью и страхом. Но… почему тогда простой матрас вызвал такую реакцию? Обычная и привычная вещь Зоны.

— Спи на полу, если удобнее, — с неким пренебрежением произнёс Страж, закатывая глаза, чем вызвал у Кати ухмылку. Научился‑таки. Раньше девушка не замечала за ним такого — ни этой усталости в движениях, ни этой почти человеческой иронии, которая проскальзывала сквозь броню дисциплины.

Видимо, пословица верно гласит: с кем поведёшься… А что? Она плохой собеседник или пример? Одиночка ведь. Одиночки не могут быть плохими. Ну… некоторые, наверное, да. Но не она!

«Кого ты оправдываешь, Катя? Все люди разные. Вон, Страж тоже меняется. Из льдышки в язвительного солдата…»

— Спасибо за предложение, но, пожалуй, откажусь, — она натянуто улыбнулась, борясь с желанием уйти. Просто развернуться и уйти туда, где нет приказов, нет воли Монолита, нет этого тяжёлого чувства, будто ты — инструмент, а не человек. Но она должна помнить, зачем она здесь. Хотя… и вправду, зачем?

«За новыми знаниями, Катя! Представь, сколько ты можешь узнать из тех руин! Многие сталкеры мечтали оказаться здесь! А ты нос воротишь!»

Катя ругала сама себя за столь недальновидный взгляд на ситуацию. У неё есть прекрасная возможность узнать тайны самой сильной группировки Зоны, увидеть то, о чём в Баре шепчутся только шёпотом, боясь быть услышанными. А она хочет вернуться в Бар, к шуму, к табачному дыму, к привычному хаосу, где опасность была понятной и простой.

Страж пожал плечами и развернулся в сторону выхода.

— Попробуешь сбежать — пожалеешь. Монолит не прощает предательства. То, что ты хоть как‑то связана с ним, не делает тебя избранной среди нас. Запомни это. Да, ты имеешь силу… Но ты не монолитовец.

Он вышел, оставив девушку одну в комнате. Вскоре его тяжёлые шаги замолкли в коридорах, и даже эхо пропало, оставив после себя чувство тревоги и опасности.

Тишина… Ни скрипа досок, ни потрескивания костра, ни голосов, ни шагов. Только собственное дыхание, которое звучало слишком громко, будто кричало: «Я здесь! Я живая!»

По коже пробежали мурашки. А как спать в тишине, когда каждый звук может означать твою смерть? Каждый шорох выдаёт опасность, каждый порыв ветра — это враг, крадущийся по коридору.

Девушка прислушалась. Где‑то очень далеко слышался шелест аномалий — тонкий, едва уловимый, как шёпот сквозь толщу воды. Но это настолько далеко, что звук можно было едва ли различить. Какая это была аномалия? «Жарка»? Или что‑то из электрических, вроде «Теслы», что оставляет на коже ожоги даже на расстоянии? Она не могла разобрать.

— Теперь не усну, — прошептала Катя, вставая со своего матраса и потягиваясь. Форма монолитовца немного мешала движениям своей громоздкостью, но вроде они со Стражем всё решили: подвязали, подрезали, укоротили.

Конечно, Катя не походила на здешних воинов. Низкая, весёлая, с цветными глазами, которые ещё недавно меняли оттенок, а теперь замерли в странном, почти стеклянном зелёном. Девушка, в конце концов… Да и одиночка.

— Куртка одиночки куда удобнее… Интересно, куда её дели?

Катя задумалась: а куда всё же делись её вещи? Её куртка, штаны, привычные, заношенные до мягкости, в которых она чувствовала себя собой. Только ботинки остались без изменений по одной простой причине — не нашли подходящего размера.

Она выглянула из своей «комнаты», надеясь никого не встретить на пути. Действительно, никого нет. Ни одного монолитовца, что даже странно. Обычно коридоры были полны ими: кто‑то проверял оружие, кто‑то молча стоял у стены, будто сливаясь с бетоном, кто‑то перешёптывался, и эти шёпоты звучали как молитва. А тут — никого. Даже Страж скрылся во тьме.

Ну и хорошо. Нечего ему тут сидеть. Монолит защищать и все дела…

Катя вышла из помещения, продолжая оборачиваться по сторонам в поисках возможной подлянки или интересных мест, куда можно заглянуть и что можно исследовать. В Зоне любопытство было опасным, но оно было её компасом.

Заметила она несколько ящиков. Деревянные доски, из которых они были сколочены, явно скрывали за собой что‑то интересное. Краска облупилась, гвозди проржавели, а щели между досками были такими широкими, что в них можно было просунуть палец.

Подковырнуть их ножом не составило труда — состояние этих досок оставляло желать лучшего. Крышка поддалась с тихим треском, будто ящик не хотел расставаться со своим содержимым.

— Аптечка! Спасибо, Монолит! — Катя забрала себе аптечку, засовывая её в свой рюкзак. Она прислушалась. Шелест аномалии не прекращался. Он звучал достаточно близко, чтобы заставить сердце биться быстрее, но недостаточно, чтобы понять, откуда он идёт.

«Что ты делаешь, Заноза? Тебе предоставили целый матрас, чтобы можно было отдохнуть, а ты лезешь в самую гущу событий!»

Тихие шаги разнеслись по тёмным коридорам, и каждый из них звучал как предупреждение.

— «Здесь Выжигатель…» — произнёс знакомый голос в голове. Монолит… Он словно следил за ней, нашептывал, показывал, тянул её туда, где было страшнее всего.

Выжигатель… Та самая страшная машина, которой боится каждый сталкер. Устройство, способное выжечь разум, превратить человека в пустую оболочку, в куклу, которая будет выполнять приказы, не задавая вопросов. У неё была возможность увидеть его, прикоснуться к нему, понять, как он работает.

Катя ойкнула, когда лбом натолкнулась на невидимый барьер. Звук столкновения напомнил ей удар о стекло — звонкий, резкий, будто реальность треснула.

— «НЕ СМЕЙ!»

Девушка потёрла лоб, поморщилась. Кожа горела, будто её обожгло холодом.

— Да и не очень‑то мне это и нужно! Тогда… тогда в Припять пойду!

Она развернулась и зашагала прочь, стараясь ступать бесшумно, сливаясь с тенями. Интересно, когда же Страж узнает о её пропаже? Чем позже — тем лучше. Пусть думает, что она спит на своём жалком матрасе, видит хорошие сны, которых у неё никогда не было.

Коридоры базы были длинными и одинаковыми, как туннели муравейника. Бетонные стены, тусклые лампы, которые мигали, будто пытались что‑то сказать, металлические двери с кодовыми замками. Катя шла вперёд, чувствуя, как форма монолитовца сковывает движения, как будто сама ткань пыталась удержать её, не пустить к свободе.

Впереди показалась приоткрытая дверь, из‑за которой пробивался тусклый свет. Катя замерла, прислушиваясь. Голосов не было, только тихий гул, похожий на дыхание огромной машины.

Она осторожно заглянула внутрь. Комната была небольшой, заставленной ящиками и металлическими шкафами. На стене висела карта Зоны, испещрённая пометками, стрелками и кружками, обозначающими аномалии и позиции отрядов.

В центре комнаты стоял стол, на котором лежали документы, папки и старый планшет. Катя подошла ближе, стараясь не шуметь. На одной из папок она заметила надпись: «Выжигатель. Протоколы испытаний».

Её пальцы дрогнули, когда она потянулась к папке. Открыть её? Узнать то, что знают только избранные? Или уйти, пока не поздно?

Она уже почти коснулась обложки, когда в коридоре снова раздались тяжёлые шаги. Знакомые. Те, что она уже научилась узнавать.

Страж.

Катя отпрянула от стола, пряча руки за спину, будто её поймали за чем‑то постыдным. Сердце забилось в горле, перекрывая дыхание.

Дверь распахнулась, и в проёме появился Страж. Его белые глаза в полумраке казались двумя ледяными осколками.

— Ты не спишь, — произнёс он, и в его голосе не было гнева. Только усталость и что‑то ещё, что Катя не могла назвать.

— Не спится, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — Решила прогуляться.

— Прогуляться? — он хмыкнул, и этот звук был почти смехом, если бы не его глаза. — По базе монолитовцев? В два часа ночи?

— А что, нельзя?

— Нельзя, — отрезал он. — Ты здесь не гостья. Ты здесь… — он запнулся, будто искал слово, которое не хотел произносить. — Ты здесь часть плана.

— Чьего плана? Твоего? Или Монолита?

— Не моего, — ответил он, делая шаг вперёд. — И не спрашивай больше. Просто вернись в свою комнату. И оставайся там. Пока я не скажу, что можно выйти.

Катя хотела возразить, хотела сказать, что она не кукла, не инструмент, что у неё есть право знать, зачем её привели сюда. Но слова застряли в горле, потому что в его взгляде она увидела то, чего не ожидала: не приказ, а просьбу.

— Хорошо, — прошептала она, опуская глаза. — Я вернусь.

Страж кивнул, будто принимая её капитуляцию, и отошёл в сторону, пропуская её вперёд.

Катя прошла мимо него, чувствуя на себе его взгляд, тяжёлый и холодный, как броня. Она вернулась в свою комнату, легла на матрас и закрыла глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояла папка с надписью «Выжигатель», и слова из стихотворения Высоцкого крутились в голове, как проклятие:

Искали что‑то за версту,

Не видя то, что с нами рядом…

Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем усталость наконец взяла верх. Но даже во сне она продолжала идти по коридорам базы, и каждый поворот вёл её к двери, за которой ждал Выжигатель.