Удача

Глава 1

- Так-таки и сказал: или принесу их головы или свою тебе отдам? – недоверчиво переспросил молодой воин, еще не успевший растерять юношеский пух со щек.

- Так и сказал, - подтвердил рассказчик, седобородый, исполосованный шрамами. Воины замечали еще, что Хельги Кормщик берег правую руку, хоть и не показывал виду, что тяжкая рана докучает ему хоть сколько-нибудь. Такими уж они были – хирдманы Рагнара Рагнарссона. Таким был и он сам, молодой вождь, о котором уже сложили легенды: твердым, как самая бесскверная сталь, что куют за морем, отважным, словно воитель из древней саги, превзошедший всех ратной доблестью. Где бы ни появлялись люди Рагнара, их неизменно окружали почетом. Впрочем, хирдманы были его достойны. Каждый из них немало стоил в бою: будь под ногами палуба драккара, степная трава или серая лесная земля. Каждый готов был идти за хевдингом хоть в Нифльхейм. Рагнар берег своих воинов. Вот и маялся Хельги от безделья и скуки, оставленный долечивать раны у гостеприимного Сигвата-ярла, в то время как его побратимам бил в лицо свежий морской ветер. Плыли в Энкланд. Милостью Одина, без добычи не вернутся. Хнльги закончил свой рассказ об очередном славном деянии Рагнара. Ему поднесли полный рог веселого ячменного пива и снова заговорили о Рагнарссоне. Небывалую удачливость хевдинга почитали особой милостью богов. Говорили: Один, мол, в глаза заглянул, а светлая Фрейя в губы поцеловала.

- Я могу поведать об удаче Рагнара, - донеслось из угла.

- Что ж, поведай, добрый путник. Да ты садись ближе к огню! Какой же воин откажется послушать занятную историю, сидя вечером за длинным столом? Обильная трапеза в доме хлебосольного хозяина закончилась, но пива и скира еще вдосталь, весело трещит огонь в очаге, и сам Сигват-ярл благосклонно взирает на высокого человека в исхлестанном дождем и снегом плаще, что стряхнул с головы капюшон, явив из-под него молодое обветренное лицо с прямым взглядом синих северных глаз. Удивительные были глаза: будто смотрел человек в небо, долго смотрел, да и вобрал в себя часть облачной сини.

Человек этот носил меч, но на хирдмана или наемника совсем не походил. Упругая поступь не таила угрозы, а сдержанные мягкие движения могли принадлежать лекарю или жрецу. Или книжнику – одному из тех, кто предпочитает марать чернилами пергамент, вместо того, чтобы напоить добрый клинок вражеской кровью, как то прилично мужчине и воину.

- Кто ты такой и о чем хочешь нам рассказать? И можно ли верить твоему рассказу? – вопросил хозяин.

Человек этот пришел, едва только солнце покинуло небосвод. Сигвата не зря называли гостеприимным – запоздалый путник мог рассчитывать в его доме и на ночлег, и на еду, простую, но сытную. Закончив дневные дела, хозяин и гости садились перед очагом. Наступало время складных историй и песен, сказаний и легенд. Случалось Сигвату принимать у себя и прославленных скальдов, воистину отведавших божественного меда… - Меня называют Эйнари Финном, - спокойно начал гость. – Лет десять назад случилось мне быть вместе с отрядом викингов в стране англов, и право же, это был не тот поход, о котором можно сложить славную песню. Вел нас Олав Асбьернсон, по прозвищу Боевой Медведь. Он получил это имя за ярость и неукротимость в битве.

- Правду ли говорят, что у Олава была дочь, прекрасная, как небесная дева?

- Еще прекраснее, - кивнул Эйнари. – Я видел Хальберру так же ясно, как вижу вас сейчас. Красоту ее трудно описать словами…но юнцы, каким я был тогда, равно, как и зрелые мужи застывали на месте от одного ее взгляда. Ни одна девушка не могла сравниться с ней белизной кожи, удивительным блеском глаз, расплавленным золотом волос, что спадали до пояса. Кроме того, Хальберра была вёльва, сведомая в колдовстве и умеющая узнавать грядущее… люди рассказывали, что она отговаривала отца от похода, предвидя, что он будет неудачным, гибельным, но Олав не послушал ее.

- Да уж, Боевой Медведь редко слушает советы, особенно умные - проворчал себе в бороду Сигват-ярл.

- Тем не менее, Хальберра уговорила отца взять ее с собой. Сначала удача благоволила нам: с ходу заняли небольшую крепость, продвинулись вглубь, практически не встречая сопротивления. Это дало повод вождю высмеять свою дочь… Хальберра же день ото дня становилась все мрачнее. Ведунья раз за разом раскидывала свои руны, и они снова и снова предрекали беду и смерть.

А потом англы стали теснить нас к морю. Я не знаю, откуда их взялось столько, не иначе готовились заранее, ожидая нападения. С ними были жрецы Белого Бога, это вселяло в сердца наших врагов невиданный боевой пыл…да о чем говорить, когда на одного викинга приходилось трое-четверо англов, не считая стрелков. Потом их стало еще больше. Мы отступали к берегу, теряя бойцов…

Эйнари замолчал, сжал тонкие губы, вспоминая. «Смерть проклятым язычникам! – вопили англы. – Смерть захватчикам!» И она их настигала, смерть. Упавшие от ран не успевали подняться, англам не нужны были пленные, лучники били почти в упор, тяжелые стрелы с зазубренными наконечниками вспарывали кожаные куртки… то-то прибыло народу в заоблачных чертогах Всеотца. Люди Олава сражались и умирали, не отступая ни на шаг.

- Рагнар был очень молод тогда, и это был едва ли не первый его поход, - продолжал Эйнари. И все же он бился, как самый опытный воин, поспевая время от времени отражать удары, направленные в тех, кто сражался рядом…

Олав решил отходить к берегу и садиться на корабли. Не знаю, жалел ли он о том, что не послушался дочери… Боевой Медведь хотел сохранить своих воинов. Мы двинулись к захваченной крепости, в которой оставили часть отряда. Было много раненых, а еда совсем закончилась, в крепости же оставались кое-какие припасы. Хальберра обратилась к духам и сказала, что видит угрозу. Олав ответил, что раненые не выдержат еще одного перехода, упрям он был, словно бык, что уперся рогом, и не своротишь с места.

Среди нас была еще одна девушка, Торвейг. Она пришла к Олаву вместе с наемниками, вернувшимися из Лангобрандии, и тот принимал ее за юнца-мальчишку, пока та рыжие косы не вывернула из-под шапки. Вождь рассердился и хотел немедля выгнать Торвейг, но за нее вступился Гуннар Одноглазый, старший из наемников.

- Эта медноволосая, - сказал он Медведю, - дочь нашего товарища, что погиб в далекой стороне. Надобно тебе знать, что ее кличут Торвейг Верная и вот почему. Тамошний ярл доверил ей охрану своей маленькой дочери, за которой охотились убийцы, стремясь отомстить самому ярлу. Торвейг не отходила от девочки…

Гуннар помнил, как они попали в засаду: верхом полетели стрелы, тяжело рухнул на землю упитанный пони, на котором ехала маленькая госпожа. Они встали: четверо против двух десятков. Горм погиб сразу, получив стрелу в горло. Трое оставшихся окружили плачущую девочку, закрыв ее своими телами.

- Уходите, - спокойно сказала Торвейг. – Я остаюсь.

Непохоже было, что она испугалась. Впрочем, дочери викинга страх не к лицу.

- Не дури, девка, - прохрипел Гуннар, утирая со лба пот. – Нашла время шутки шутить!

Рыжая девчонка быстро привязала к рукояти меча кожаный ремешок, затянула у себя на запястье. Потерять – так вместе с рукой. Отбросила в сторону круглый щит, в левую взяла топор.

Когда на них набросились чужие воины, Торвейг и Гуннар бились спиной к спине. Третий викинг с маленькой черноволосой девочкой на руках бежал так быстро, как только мог. За ними, конечно, погонятся, как только убьют Гуннара и Торвейг, но сколько-то времени враги потеряют. Им всем хотелось, конечно, умереть на своей суровой земле, но не выпало такой судьбы. Что ж, про людей Гуннара Одноглазого никто не скажет дурного слова – они сделали, что могли. Каждому иной раз выпадает неравная битва, в которой победить невозможно. Только погибнуть с честью.

Торвейг раз или два крутанула топором, широко улыбнулась или, вернее, оскалилась. Гуннар тогда подумал, что, в сущности, совсем ее не знает. С отцом Торвейг был дружен с юности, справил по нем богатую тризну…а впрочем, сейчас это ровно ничего не значило.

Они стояли несколько минут, отражая удары, скользя в своей и чужой крови. Гуннара достали по голове, клепаный шлем спас, но земля и небо вдруг поменялись местами. Старый воин упал, его пронзили копьем, взор заволокла мутная пелена…

Торвейг встала на колено, прикрывая Гуннара. Он успел увидеть, как чужой клинок вспорол на ней кожаную куртку, как Торвейг – непостижимо! – прянула вперед и схватила врага за горло, еще глубже вгоняя острие в собственное тело. Пальцы ее сомкнулись и стали железными. Бездыханное тело повалилось на землю.

Торвейг же вскинула голову к небу и зарычала диким зверем… Свет для Гуннара померк.

Они выжили. Гуннар Одноглазый и по сей день не знал – как. Торвейг отмалчивалась. Ярл, которому они служили, щедро наградил их за чудесное спасение дочери. Его люди рассказали, что нашли Гуннара и Торвейг без сознания. Серая лесная земля, должно быть, пропиталась кровью на пядь: насчитали полтора десятка тел со страшными рублеными и рваными ранами.

- Тебе не придется, вождь, стыдиться этой девушки, - сказал Гуннар Олаву.

- Хорош хирд, в котором девки воюют, добрых людей только смешить - проворчал Олав в седую бороду, но гнать Торвейг раздумал. Она-то и вынесла меня из битвы, в которой я получил удар топором и уже видел прекрасных валькирий, что послал за мной Всеотец…

Финн покрутил головой и усмехнулся, но как-то невесело.

- Стоило Торвейг увидеть Рагнара, как она перестала принадлежать себе. В конце концов, это заметили все, кроме самого Рагнара. А может, он тоже знал, только виду не показывал. А может, не знал, мечтая лишь о благосклонности дочери Олава. Нет, Торвейг вовсе не была дурнушкой, но можно ли сравнивать белую лебедь и боевую соколицу? Хальберра была прекрасна, как сама Фрейя, носила шелковые платья и заплетала в волосы золотые ленты, а Торвейг вечно представала в доспехах, пыли, крови и поте, кожа ее потемнела под солнцем…

Мы заночевали в крепости, а утром не смогли из нее выйти.

- Англы?

- Да. Они окружили, отрезав дорогу к берегу. Один ведает, как им удалось так быстро сюда добраться…хотя сейчас я понимаю, что все это могло быть продумано заранее: заманить нас в крепость и покончить разом со всеми. Они знали, что отступать мы будем к кораблям и непременно попадемся в ловушку. Равно как и то, что бросать раненых на смерть было не в заводе у Олава сына Асбьерна.

Сначала не стало еды, а потом и питьевая вода подошла к концу. Англы не торопились штурмоват, терпеливо ожидая, пока голод и жажда сделают свое дело. Мы дважды пытались прорваться, но безуспешно. Стало ясно, что отряд Олава обречен… Люди слабели с каждым днем.

Эйнари рассказывал просто, не стараясь украсить свою речь, как это делают скальды. Но от простых его слов веяло холодной жутью. Каждый поежился, представив себя на месте запертых в крепости викингов. И как-то забылось, что не все они погибли там, иначе некому было бы поведать эту историю.

- Раненые начали умирать первыми, а у нас не хватало сил даже устроить им честное погребение, которое они заслужили. Мы поднимались на стены и до рези в глазах смотрели в морскую даль – не мелькнет ли полосатый парус?

Казалось, боги совсем забыли про нас.

Я был совсем щенком тогда и не умер от тяжелой раны лишь потому, что Торвейг меня выхаживала, словно родного брата. Меняла повязки, поила отварами. Казалось, она не так страдает от голода, как все остальные. Только движения замедлились, стали осторожными, а не порывисто-резкими, как обычно. Торвейг была очень сильной, это я потом понял. И надежной, как земля под ногами. Сам вождь, случалось, одобрительно поглядывал на нее из-под кустистых бровей. Хальберра тоже глядела. Потом стала приходить к нам и скромно сидела в углу, стараясь не привлекать к себе внимания. Мне казалось, это было неприятно Торвейг. Дочь вождя носила черный плащ с капюшоном, но он все равно не мог скрыть ее сияющей красоты. Хальберра напряженно хмурила брови, словно прислушиваясь к чему-то, а Торвейг напевала вполголоса грустные песни на чужом языке.

Между тем англов под стенами стало меньше, но они подходили ближе и ближе. Я понимал, что они гадают: остались ли в крепости живые и стоит ли ломать ворота, или, может, подождать еще немного? В день, когда я встал на ноги, Хальберра долго глядела на них через бойницу. Потом нашла Рагнара и долго с ним разговаривала. Мне показалось, она в чем-то убеждает молодого воина.

Я подобрался поближе.

- Другого выхода нет, - твердо сказала вельва.

Рагнар хотел что-то возразить, но Хальберра коснулась пальцами его губ и юноша сразу умолк.

- Кроме того, - дочь Олава понизила голос, - я буду твоей. На одну ночь, на пять, на сколько захочешь.

Надо было видеть, как вздрогнул Рагнар, и сколько колдовского очарования было во взгляде Хальберры!

Под вечер Торвейг пришла веселая, с румянцем на щеках, и я не решился поведать ей о подслушанном разговоре. А она сказала, что я, мол, совсем уже здоров и могу подыскать себе другое место для ночлега. Она словно стала прежней: быстрой, резкой в словах и движениях. Дивясь такой перемене, я стал следить за девушкой. Ближе к полуночи Рагнар пришел к Торвейг. И остался до утра. То же самое повторилось следующей ночью. На третью ночь Торвейг сама выскользнула из дверей в одной только белой рубахе. А потом случилось то, что я до сих пор не могу вспоминать без дрожи. Я услышал крик. Даже не крик, а вопль, пронзительный, жуткий, холодящий кровь. Я не думал, что человек, а тем более женщина, может так кричать.

Эйнари замолчал, но никто не торопил его.

- Я понял, что случилось, - продолжил он совсем тихо. – Торвейг увидела своего любимого в объятиях другой. А чуть позже я даже понял, для чего все это было нужно. Крик Торвейг наверняка поднял на ноги не только наших, но и англов, что подошли совсем близко к крепостной стене. Вскоре я увидел ее саму: рыжие волосы растрепаны, словно голова в пламени, в одной руке меч, в другой топор. Торвейг снова закричала. Только сейчас ее дикий вопль больше походил на рев разбуженной зимой медведицы. Девушка подбежала к воротам и одним движением выдернула засов! А ведь закрывали ворота трое крепких мужчин!

Я помчался вслед за ней вместе с воинами Олава. Не скрою, мне было страшно, потому что я впервые видел перед собой берсерка. Точнее, берсерку, и от этого было еще страшнее. Честно говоря, я почитал большинство историй про берсерков досужими россказнями, но сейчас в лунном свете бесновалась, рычала и хохотала та, что лечила мои раны и поила водой.

О, что это был за бой!

Торвейг, горя безумием битвы, разила направо и налево, с ног до головы забрызгавшись кровью, глаза ее бешено сверкали. Казалось, ее не берет ни стрела, ни боевое железо. Взмахом топора она срубила голову высокому воину в дорогой одежде, подняла ее за волосы и швырнула под ноги врагам. Схватила чей-то меч и по самую крестовину вогнала в грудь оказавшемуся с ней рядом англу, у второго вырвала щит и с дикой силой обрушила ему на голову, размозжив череп…

Вот ее топор косо врубился в ребра очередному врагу и застрял. Торвейг дико захохотала, выпустила рукоять и страшным ударом повергла воина на землю. Когда в ее плечо ударила стрела, берсерка только обломила оперенный наконечник, мешавший ей двигаться…

Англы разбегались в ужасе, и напарывались на наши мечи. Олав грянул боевой клич, его подхватили. Мы сражались из последних сил, но враги-то об этом не знали. И как всегда, Рагнар рубился в первых рядах.

Мне казалось, что бой закончился быстро, но на самом деле уже успело взойти солнце. Мы победили. Точнее, это Торвейг победила, вселив в сердца врагов небывалый ужас. Я даже не знаю, выжил ли кто-нибудь из англов.

Торвейг Верная лежала на чьем-то плаще и смотрела в небо, бессильно раскинув руки. На ней живого места не было от ран, разорванная рубаха стала алой, тяжело набрякла. Теперь это была снова обычная девушка, и она умирала. Это было ясно всем. Мы стояли вокруг Торвейг, что спасла всех, сама того не зная. Или она все же понимала, что делает? Хальберру я не видел.

Кому, как не вёльве, распознать настоящую, природную берсерку и придумать, как можно ее разбудить? Рагнар тоже был здесь, он припал на колено и опустил голову. Вряд ли он думал, что все так обернется. Внезапно Торвейг приподнялась на локтях. На губах у нее лопались кровавые пузыри, но глаза смотрели светло и строго. Ясным и звучным голосом она сказала:

- Ты был моей удачей, Рагнар Рагнарссон. А я стану твоей удачей и не покину тебя до самого смертного часа.

Улыбнулась.

И умерла.

Мы все были измучены и шатались, как пьяные, но Олав велел брать тело Торвейг и нести. Рагнар нес, я тоже нес. Мы добрались до своих кораблей, их было три. Один был сильно потрепан штормом и не мог выдержать обратный путь. Но даже на два драккара нынче не хватило гребцов у Олава. Поэтому мы взошли на один, а на второй отнесли Торвейг, подняли паруса и подожгли судно, но перед тем сложили туда посмертные дары. Олав Боевой Медведь положил к ногам берсерки дорогое серебряное обручье, а его дочь принесла расшитое платье, которое Торвейг вряд ли надела бы, даже проживи она немало лет. Я отдал девушке, что спасла мне жизнь, медное кольцо, надетое мне на палец невестой. А больше мне совсем нечего было ей подарить…

Эйнари Финн замолк, молчали и слушатели.

Каждый думал о своем.

О своей удаче.