Убить тварь

Глава 1

Крохотное тельце в белом платьице сжалось в темном углу в комок страха. Крики и грохот внизу, в большой комнате, стихли, сменились гулкой звенящей тишиной. Шаги в коридоре, медленные, тяжелые. Скрип двери. Открылась. В светлом дверном проеме — огромная черная фигура, сосредоточие всего ужаса этой бесконечно длинной ночи. Тусклый карминовый блеск ножа. Сквозь кровь. Шаг...

Ты меня боишься? Не надо, маленькая. Меня не надо бояться. Тебе — не надо. Тише, не плачь, все уже закончилось. И больше никогда-никогда не повторится, честное слово! Нож? Ну а что — нож? Сейчас уберу, не волнуйся. А, черт! Ну ладно, пусть валяется. Так ведь не страшно, когда он валяется? Нет, подбирать его не надо, он очень острый. А еще — грязный. Я присяду, хорошо? Вот сюда, в уголок. Мы с тобой тихонько посидим, я расскажу тебе сказку... Нет, не страшную. Скорее — печальную и глупую. А потом — ты побежишь вниз, к маме и папе. Почему не сейчас? Сейчас — не надо. Мама с папой заняты немного — порядок наводят. Ваши сегодняшние гости сильно намусорили, ты уж извини. Ах, да — сказка... Ну, слушай: В одном красивом городе в огромной стране жил-был маленький мальчик. Он был обычный мальчик, как многие другие, в меру умный, в меру бойкий. И были у него мама и папа, которые его очень любили. Как его звали? Ну, пусть будет Вася...

Детство... Что — детство? Детство — оно всегда счастливое. Если есть родители, которые тебя любят, если есть Родина — самая лучшая родина на свете, сыт, обут-одет. Ну, может с Родиной и не все так гладко было, но ребенку об этом никто не говорил. И солнышко светило, и ветер напевал... И вот — Родины не стало. Совсем. Потом и папы не стало, осталась мама и маленькая сестренка. Любимая. А мальчик — вырос. Поступил в институт, по ночам работал в охране, чтобы хоть как-то помочь матери. Сначала — в магазине. Потом, после пары инцидентов, его заметили и оценили, перевели в ночной клуб. Денег там платили больше, гораздо больше. А еще — мальчик... впрочем — уже юноша — занимался спортом. Рукопашным боем. Серьезно занимался. Так бы все и продолжалось, но вот однажды на пятом курсе во время сессии он не сдержался. Был там один преподаватель. Очень деньги любил. Прямым текстом сказал: «Не заплатишь — зачет не поставлю, хоть наизусть лекции вызубри, все платят, а ты чем лучше?». А парень — после ночной смены, в охране клуба... Вот и все. Перелом челюсти у преподавателя. И поехал наш герой в армию прямым ходом, служить в десантуре...

***

Обычный мирный город. Серое утро. Дождь. Крики и плачь, вой сирен. На месте взрыва работают менты и криминалисты, какие-то непонятные бойцы с шевронами внутренних войск. А нашу учебку выгнали в оцепление. Вот мы и стоим, оцепляем. Капли дождя на черном металле автомата, на лице. Мимо проносят тела, укрытые белыми простынями, испятнанными кровью. Ведут и несут раненых. Раненых много — фугас заложили профессионально, в расчете на массированное поражение: под крышей автобусной остановки. Я в этом кое-что понимаю. Теперь — понимаю, после полугода в учебке. Взгляд цепляется за незначительные детали: осколки стекла, пластика, какие-то рваные тряпки. Люди... И — словно вспышка: лежащая на носилках мать в кровавых лохмотьях с криком тянет руки к маленькому тельцу в руках у санитара. На ребенке — белая курточка... Белая с красным. Обычный мирный город военного времени. Что с ними стало потом — не знаю. Ротный сказал — обе выжили, хотя ему-то об этом откуда знать? Ребята вернулись в казарму с серыми лицами. Молчали. Думали, каждый о своем. О чем? Не знаю. Лично я думал о том, что на месте этой женщины ведь вполне могла оказаться моя мать с сестренкой. Жили себе спокойно, работали, любили. И знать не знали про все эти шариаты с газаватами. Ждали утром автобус, в садик или на работу спешили... Кому они помешали, зачем воевать — с ними?! Почему не заложить фугас возле КПП перед частью? На военном объекте каком-нибудь? Это было бы, по крайней мере, понятно. Страшно? Конечно, это вам не автобусную остановку взорвать! Мрази! Трусливые мрази! Далекая и непонятная война вдруг обрела объем и смысл, стала личной. Если удасться хоть одну из этих тварей завалить — уже хорошо! Меньше фугасов взорвется на улицах городов. Валить. Без жалости...

***

Война? Ну что — война? Вспомнить особо и нечего. Просто тяжелая грязная работа. Всякое было, и смешное, и страшное. А потом было возвращение домой. Вернулся парень, а кругом — совсем другая, непонятная ему жизнь: всем на все — плевать, та война от них далеко, и он сам — странный дурачок, не сумевший откосить. Вот те, кто откосили — те молодцы. Герои нашего времени. Здесь — свои проблемы и своя война. Денег в семье все так же нет, вот и пошел наш герой по старой памяти — в охрану. В ночной клуб. Там-то его с распростертыми объятьями встретили. Ну и тренироваться продолжил. Только вот сломалось что-то в парне: смотрел он на этих чистеньких ребятишек в кимоношках, слушал... Воины игрушечные! Самураи... Вот тренер был замечательный, Саныч, мастер от бога. И человек очень умный. Он-то как раз отлично понимал, что такое — «воин», что такое «война» знал не понаслышке. Любил говорить, что сила — это ответственность. Воин — это долг. Объяснял, хорошо, с примерами. Поговоришь с ним — и на душе легче, и жизнь понятнее. А потом — на работу, в ночной клуб. К потерявшим берега молокососам-мажорам, сорящим деньгами направо и налево. И снова со дна души муть поднимается: «Долг? Перед ними? Перед их ворами-родителями, распродавшими страну парня? Мрази!».

И так случилось, что однажды парень встретил в клубе дядю Лешу. Во время инцидента одного познакомились. После смены тот предложил с ним прокатиться, поговорить... Покатались.

***

Ночной город, тишина. Машин уже и нет почти, а прохожие — те вообще по домам пятый сон досматривают. Мы с Лехой сидим в сквере на лавочке, потягиваем из пластиковых стаканчиков виски без закуски и разговариваем. О наболевшем. Вот ведь талант у человека: часа три всего общаемся — а уже будто лет десять знакомы.

— Ты, Васек, вроде и не дурак, а простых вещей не понимаешь. — Леха курил, задумчиво глядя в окно. — Долг воина? Ха! Историю самураев знаешь? Вот в Японии были воины. Понимаешь, они по умолчанию выше всех этих плебеев — торгашей! Попробовал бы кто, из гражданских, глаза поднять в присутствии самурая! Вжик — и башки нету. Это у плебеев был долг — кормить воина и молчать в тряпочку, потому как он их жизни защищает. Не уважаешь самурая? Не ценишь его силу? Так значит ты свою жизнь, которую он защищает, не ценишь. Вот и не нужна она тебе. Лежи себе без головы тихонько и не смущай людей.*

— Леха, но ведь так — тоже не правильно! Вот моя мать — она обычный педагог. И что? Ей — тоже с опущенными глазами ходить? Да я кадык вырву тому «самураю», который попробует ей что-то вякнуть. Не говоря о большем.

Слова Лехи, такие простые и понятные, вызывали желание согласиться. Вот оно! Человек, который понимает, который оценил! Но в то же время в душе был какой-то смутный протест. Непонятный. Невыразимый словами.

— Вот! — Воскликнул Леха. — Кадык вырвешь! Это — правильные слова. Она — не «просто педагог», как ты выразился, она — мать воина! И плебеи должны ей кланяться. И молиться, чтобы их взгляд не показался тебе оскорбительным. Понимаешь, в нынешнем паршивом обществе все перевернули с ног на голову. Воинов подчинили жалким трусливым торгашам, юристам, чиновникам. Так быть не должно! И не будет, время меняется. Сейчас прав тот, у кого сила. Приходи к нам в зал как нибудь, посмотришь, с бойцами поговоришь. Сам позанимаешься. Мне такие люди, как ты, интересны. И с работой порешаем...

Съездил парень к дяде Леше, чего уж там. И один раз. И другой. С «бойцами» его познакомился. Вообще — отморозки те еще, конечно. Особенно — Штырь. Маньяк, получающий от чужой боли и смерти животное удовольствие. Но с ними было просто. Они отлично знали реальную цену жизни. И жизнь рядом с ними казалась простой и понятной. И рукопашный бой у них был — боем. Насмерть. Без красивых финтифлюшек. Вскоре молодой человек ушел от Саныча к Лехе. Наладилось и с работой. Вернее — не с работой, безработным он стал. С деньгами наладилось. Дядя Леша платил хорошо. Очень. Что делали? Да ничего особенного, «бойцы при сеньоре», с другими «сеньорами» вопросы решали. Курьеры. Сборщики денег на «точках». Что такое «точки»? Бизнесмены, так сказать, как твой папа. Они платили дань дяде Леше, «бойцы» эту дань собирали и передавали ему. Вот этих людей иной раз ему было жаль. Сначала. Потом — пообтерся, привык, все эти слезливые просьбы подождать уже не вызывали никаких эмоций, кроме презрения. Поначалу новый «статус» кружил голову, парень ударился в загул. В меру, конечно, у дядь Леши с этим было строго. Да и своя голова на плечах имелась. Жизнь стала, наконец, простой и понятной: вот рядом — свои, кругом — чужие. Чужие либо склоняются, либо умирают. Но вот со временем все стало надоедать. Снова появились вопросы, казалось бы — давно забытые: о цели в жизни, о смысле, о судьбе... О людях. Впрочем, вопросы — вопросами, а жизнь катилась дальше. Знаешь, кто-то давным давно сказал: «Сначала ты выбираешь путь, потом путь ведет тебя». Вот парень свой путь и выбрал. Тот, что был проще. Вот так вот. Что было потом? А потом наш герой впервые поучаствовал в рейде к одному из крупных должников домой. К твоему папе.

***

Дом, большой, красивый... Уютный, наверно. Вокруг — сад. А в доме, посреди гостиной...

Избитый человек жестко привязан к спинке стула. Голова безвольно свешена на грудь, рубашка разорвана. К другому стулу привязана его жена. Женщину пока не трогали, всего лишь пару пощечин Штырь отвесил, пока фиксировал. Я знаю, что у них все еще впереди. И мне происходящее сильно не нравится. Только вот сделать ничего не могу, да и не хочу, если совсем честно.

Штырь замер в углу, крутит свою любимую «бабочку», Санек и Хилый — за спиной мужчины. Дрон — за спиной женщины. Снаружи за дверью — Змей, пасет, чтоб не сунулся кто сдуру. По лестнице спускается Кабан:

— Бригадир, наверху чисто. Никого.

Леха кивнул в ответ и снова повернулся к жертвам. К жертве. Женщине.

— Итак, моя дорогая! Продолжим разговор. Извините за вынужденную грубость, но вы должны войти в наше положение! Ваш муж задолжал серьезные деньги. Очень серьезные. Очень серьезным людям. Нет, не нам, не нам, вы не подумайте! Поверьте, ради ваших прекрасных глаз я бы с удовольствием простил и не такую сумму! Но — увы... И этот вопрос необходимо решить. Решить незамедлительно!

Он просто паясничает. Есть у него такая фишка, любит «культурно потрепаться» с жертвами. Надо сказать — фишка действенная. Почему-то такой утрированной вежливости люди пугаются гораздо больше, чем криков и угроз. Мне противно, но молчу.

— Что вы хотите? — устало спрашивает женщина. — У нас нет денег, физически нет. Дом — заложен, машина продана. — В ее голосе — безнадежность.

— Видите ли, вы со своим пивоваренным заводиком влезли в чужую сферу интересов. Заставили нервничать уважаемых людей... Да еще в категорической форме отказались платить положенные... взносы, скажем так. В фонд помощи обездоленным.

«Обездоленные» Кабан и Хилый ухмылялись во все тридцать два. Остальные смотрели на представление совершенно равнодушно.

— Но ведь завода уже нет! Его сожгли! — Женщина подняла голову. — Все, что у нас осталось — это кредиты!

— Извините — но ваши кредиты — дело исключительно ваше и банка. Да, теперь ваш завод перестал мозолить глаза. Но люди ведь беспокоились, нервничали. Это беспокойство занятым людям вы должны компенсировать.

Женщина мне, против воли, начинает нравиться. Сильная. Держит себя в руках. Да и мужчина, смотрю, немного очухался. Не поднимая головы, стреляет глазищами по сторонам из-под опущенных ресниц, выход пытается найти. Не привлекая внимания. Наивный. Но молодец, уважаю. На секунду представил себя на его месте и вздрогнул: каково это, смотреть, как при тебе избивают дорогого человека и быть бессильным хоть что-то сделать?

Леха промолчал и продолжил:

— Кроме кредитов у вас есть еще кое-что. Ваша подпись. Подпишите вот тут, и мы уйдем с извинениями. — Он достает договор кредитования и показывает женщине. А я вдруг отчетливо понимаю: не уйдем. Потому, что никаких «серьезных людей» нет, их придумал наш Бригадир. «Серьезные люди» вполне удовлетворились, спалив заводик. А он решил пощипать бывших хозяев. Напоследок. Они подпишут договор и исчезнут...

— Но... — женщина от волнения заикается — Но это же такие деньги! Как мы выплачивать будем...

Наверху что-то стукнуло и покатилось. Леха глянул на лестницу, затем — на Кабана:

— Ай-ай-ай, Кабан, как плохо! Штырь, глянь там, кто от нашего слепого Кабанчика так хорошо спрятался?

Штырь кивнул, отлип от стены и двинулся к лестнице, а Леха шагнул к столу и взял с него фотографию. Семейную фотографию: мужчина, женщина и девочка лет семи. В белом платьице...

И — словно вспышка, воспоминание: лежащая на носилках мать в кровавых лохмотьях с криком тянет руки к маленькому тельцу в руках у санитара. На ребенке — белая курточка... Белая с красным. Обычный мирный город военного времени.

Муть в душе, копившаяся последние годы, наконец оформилась мыслью: Во что я превратился! Во что мы все превратились... Мразь... Мрази. Валить. Без жалости.

Штырь поднимается наверх, вот его уже и не видно... Тело начинает действовать само. Медленно, не привлекая внимания, сместиться чуть левее, чтобы силуэт женщины не загораживал Дрона. Штырь скрылся наверху, наш бригадир снова повернулся к женщине:

— Ну вот, — ласково улыбнулся он — Все становится еще проще... — и упал. ПМ дернулся в моей руке еще два раза: Дрон свалился с простреленной башкой. У Дрона — ствол, он в приоритете. Санек и Хилый метнулись в разные стороны, доставая ножи, идиоты. Только Кабан попытался сократить дистанцию, но он медленный. Медленный, но живучий, да и движется, зараза. Три выстрела. Ну вот кто мне мешал взять вторую обойму? Раздолбай! Выстрел в сторону Хилого, мимо. Подскакиваю к мертвому Дрону, достаю его ствол. Тем временем Хилый опомнился и пытается добраться до меня. Лови, дорогой! Резкие хлопки ПМа в замкнутом пространстве гостинной лупят по ушам. Санек выскочил в соседнюю комнату, сразу его не достать. Распахивается входная дверь, на пороге — Змей, в руке — пистолет наизготовку. Замер, пытается найти противника. Видит меня со стволом и автоматически поворачивается в ту сторону, куда я стрелял... Повезло. Резко разворачиваюсь и всаживаю три пули в дверной проем, только вот мой бывший товарищ успевает среагировать: скрылся за дверью. Ну один-то я раз попал, не знаю, правда, насколько серьезно. Положение — не очень. У меня в стволе — три патрона, у Змея — полная обойма. Да еще и Санек с пером. А наверху — Штырь... Хорошо хоть наши недавние жертвы все поняли правильно: свалились на пол со стульями и лежат тихонько. Вот и отлично, нечего шальные пули ловить. Валю стол и приседаю сбоку. Стараюсь одновременно контролировать дверь, лестницу и соседнюю комнату. Дверь снова распахивается, на автомате стреляю в дверной проем на уровне груди... Дурак. Змей стреляет в ответ из положения лежа, да еще и дверью прикрыт почти полностью, но мажет. Успеваю в последний момент снизить прицел. Прощай, Змеюка. Один патрон, два противника с ножами. Достаю нож. Надо закончить... Видимо, Санек заметил мое движение. А выстрелы его считать не учили. Вот он и выскочил с каким-то дрыном наперевес... Прямо на пулю. Хотя, со стороны немудрено и сбиться, мы со Змеем постреляли от души. Где только дрын нашел... Иду к выходу и подбираю пистолет Змея. Вот так гораздо лучше, а то с одним ножом против Штыря — неуютно.

Так, теперь освободить этих, связанных. Женщина в шоке, мужик — ничего так, держится.

— Приходите в себя и приберитесь здесь. Себя в порядок приведите. Я — наверх.

— Я с тобой, помогу — Мужик тяжело встает на ноги. Помощничек.

— Сказал — здесь сиди. Против Штыря ты ничто. Только под ногами будешь путаться. Дочь наверху?

— Да, в детской — кивнул он.

— Рассказывай планировку. — Даю ему ручку, из пачки листов договора выбираю один с чистой обратной стороной. Мужик рисует, иногда морщась. Разглядываю его художества. Да, пистолет в такой планировке мне мало поможет против этого ухореза. Так что я рано обрадовался.

— Стрелять умеешь? — Мужик кивает. — Бери ствол, держи лестницу. Первой будет спускаться твоя дочь. Пока она не спустится и не подойдет к тебе — лестницу держишь на мушке. Любой силуэт взрослого — стреляешь сразу, не разглядывая. Второго шанса не будет. Если Штырь сможет спуститься — вам тут всем конец.

— А если будешь спускаться ты?

— Ты дурной? Я сказал: первая — твоя дочь! Жди.

Медленно поднимаюсь наверх, стараясь двигаться как можно тише. Коридор. Первая дверь. Осторожно приоткрываю. Насколько вижу — чисто. Шаг... Слева мне навстречу метнулась тень, в последний момент успеваю чуть отвести удар. Левый бок обожгло болью, зато - не в сердце, гораздо ниже. Перехватываю сжимающую нож руку за запястье, не давая вынуть его из раны, сам бью в ответ. Штырь перехватывает мою руку с клинком... Это он сглупил. Ему бы бросить свой нож да отпрыгнуть назад, долго я с такой дыркой не продержусь... А он упорно продолжает шуровать своей "бабочкой" у меня в ране... Боль, наконец, проснулась, затапливая сознание. Поздно! Вращательное движение кисти — и моя рука с ножом освобождается, попутно перехватив ему связки на запястье. И тут же — в сердце. Точно между ребрами... Ну что же. Сегодня я убил шестерых тварей. Леху и четверых «шестерок». И еще одного...

Что было потом, маленькая? А потом дядя нашел одну очень шумную, неосторожную девочку. И стал ей рассказывать сказки... Знаешь, девочка, всегда считал исповедь дурацкой церковной блажью. Какая разница мертвецу, узнают о его грешках и тайнах или нет? Вот только сейчас понял, исповедь нужна живым, чтобы не повторят ошибок... О чем это я? Да так, глупости всякие говорю. Болтаю просто. А знаешь, Саныч был прав. Воин — это долг. Перед теми, кого защищаешь. А прежде всего — перед собой. Иначе — ты убийца и тварь. Помни и не ошибись, когда вырастешь и будешь выбирать себе воина.

Иди, родная. Папа уже ждет. Ты спустишься вниз и обнимешь маму с папой, а потом вы уедете. Далеко на теплое-теплое море. А дядя еще немного полежит... И уйдет. Нет, не по лестнице. Через окошко, как же еще. Нет, больше не приду. Очень уж дел много. Спасать других девочек? Да, наверно.