Сила Кориолиса (часть 5). Маски прочь

Глава 1

МАСКИ ПРОЧЬ

Один из законов жизни гла-

сит, что как только закрывает-

ся одна дверь, открывается дру-

гая. Но вся беда в том, что мы

смотрим на запертую дверь и не

обращаем внимания на открыв-

шуюся.

Андре Жид

Предисловие, или Как это понимать?

Цель данного произведения – всецело развлекательная, его нельзя считать серьёзным и уж тем более глупо было бы причислять к инструкции или манифесту. В некоторой мере это описание идеального мира, в котором мы находимся, его образов и принципов. Иностранные агенты, опальные бизнесмены, кремлёвские дрязги, нефтяные деньги, провокации, силовики взрывают дома – всё это витает в воздухе, взаимодействует, складывается в причудливые узоры. Эти отголоски политической нестабильности в стране так или иначе формируют нашу картину мира. Книга по сути – их сборник, задорный авторский пересказ. У всех тех мифов тоже есть авторы, отдельные личности или группы, но в конечном счёте они – народное творчество, потому что, как говорил редактор из фильма Андрея Кавуна, героями их делаем мы.

Кроме того, имеет смысл рассмотреть и стилевую принадлежность произведения. По замыслу оно должно относиться к несуществующему (в словесном искусстве) направлению капиталистического реализма, или как бы соцреализм выглядел здесь и сейчас.

Подтверждение тому и персонажи-функции, несущие полотнища идеологически-морализаторских рассуждений, и якобы народный характер, в который вплетается не целеполагание ради целеполагания (соцреализм в представлении Синявского), а бессилие кого-либо перед объективным движением событий, и романтика войны всех против всех, «революции» и борьбы за правое дело.

Только герои теперь не идеальные и даже не стараются такими быть. Все сплошь или с придурью, или просто подонки.

Триада идейность – конкретность – народность с учётом изменившихся условий соблюдена. Подробнее об этом.

Идейность прошлого подразумевала вполне конкретные идеалы, устанавливаемые на уровне государственной идеологии. В сегодняшнем обществе формально и фактически идеологии в прежнем смысле не существует. Поэтому идейность настоящего – подчёркнутая безыдейность. Человек никуда не направлен, ничем не озабочен. Он волен выбирать сам, но механизм такого выбора неизвестен и устанавливается опытным путём для каждого отдельно.

Конкретность, означающая изображение исторического развития, проявляется не только в показе вымышленного, но существующего по тем же правилам, что и подлинный, мира, но и акцент на людях нового образца.

В центр дискурса фактически встала так называемая вооружённая богема (по Хейдену), вокруг которой, как вокруг дураков из повести «Хищные вещи века», газетчики водят восторженные хороводы, а философы скоро подключатся к этому процессу. Её отличительные признаки – относительно низкое положение в господствующей системе ценностей и сильное желание это положение улучшить, полукриминальная этика, вера в свою исключительность и идеи о великом будущем, переустройстве мира и т. п.

Что любопытно: богема в буквальном переводе с французского означает цыганщину. В народном бессознательном образ нуворишей и олигархов тоже крепко связан именно с ней.

Образец нового строя – реальный пацан, отягощённый духовными скрепами. Он за всех уже подумал и сделал выводы, но единственной почётной работой, поддаваясь стародавним моделям поведения, считает войну или грабёж. После чего, чередуя эти действия, подгоняет объективность под свою картину мира маленького и терзаемого этим элитария.

Часть вышесказанного, кстати, вполне относится к народности. Неочевидные вещи и закономерности изложены доступным для широкой публики языком, приукрашены красным словцом и разряжены анекдотцем. В чём-то нелепые, в чём-то весёлые небылицы, пересказанные с каменным выражением лица забавы ради – вот что представляет собой повесть.

По столу ползла муха. Она то замирала, то меняла направление, о чём-то думала, просчитывала дальнейшие действия. А может, нет.

– Чёрт тебя разберёт, – буркнул себе человек и убил насекомое.

Взгляд его перемещался по тому же столу, где встретило кончину невинно убиенное насекомое. По разложенным фотографиям, вырезкам из газет, журналов, обрывкам документов, картинкам. Дипломат с огромным числом других носителей информации стоял рядом.

«Центры социальной помощи «Надёжный друг» будут закрыты в начале нового 2010 года», – сообщила Ольга Негина из отдела по связям с общественностью организации.

Причинами закрытия послужили сложности с поиском финансирования и спонсоров, подчёркивают представители, а также недавний скандал с многочисленными пищевыми отравлениями в столовых центра социальной помощи в Москве.

Благотворительная общественная организация осуществляет деятельность с сентября 2007 года. На данный момент в России открыто 17 центров в 11 городах».

«Черновая версия транскрибации радиоэфира от 03.03.2008 передачи «Столкновение лбами», приглашённый гость – Вишнёв И.Б., эксперт-оппонент – Чиркин С. Г.

[00:18:15 – 00:22:36]: При детальном рассмотрении теория – даже не лженаука, а обычные записки сумасшедшего, где смешивается социал-дарвинизм, субъективный идеализм и ньо-эйдж учения о силе мысли вроде «Секрета».

Теория не выдерживает никакой критики – даже на бытовом уровне. Человек, имеющий хотя бы несколько классов образования, не может всерьёз воспринимать то, что обретает логичность и стройность только в голове автора.

Такая в кавычках наука опровергнута ещё в позапрошлом веке, даже раньше.

Многочисленные доказательства, приводимые авторами теории, – не вижу нужным лишний раз на них останавливаться и озвучивать. По их поводу можно сказать, что свыше трёх четвертей приводимых фактов и закономерностей ровным счётом ничего не подтверждают и не опровергают.

[неразб., 00:21:41] Оставшиеся же – просто софизмы, научные парадоксы и удивительным образом поданные и интерпретированные достижения других наук – от физики до анатомии, родство ТСА с которыми постоянно стараются подчеркнуть Вишнёв и его последователи.

[00:29:17, ведущий]: Первая половина обсуждения подходит к концу, после рекламы к беседе подключится сам Игорь Вишнёв. У него, вероятно, есть что ответить на уже высказанные претензии в адрес непризнанной научной теории.

Доброй всем ночи, дорогие слушатели! «Столкновение лбами» набирает обороты. В нашей студии – Игорь Борисович Вишнёв, писатель, журналист, независимый исследователь, как он себя преподносит.

[00:30:58, ИБВ]: Добрый вечер! [пауза] Мне неоднократно приходилось слышать, что и я, и мои последователи занимаемся наукой по методу паука. Это шутливый термин, который предложил Бэкон. Умствования, жонглирования словами сплетаются в красивую такую структуру, но толку в ней нет.

И, конечно же, на девять десятых те тезисы, что уже были озвучены этим вечером, мне известны, ответы на них давно есть. Ответы-опровержения.

Мне особенно показалось забавным сравнение теории социальной автаркии и соционики.

[00:49:11, неизв. голос]: Да, я сейчас вам зачитаю этот отрывок, минуточку. Вот!

Движущей силой человеческого бытия выступают «неформулируемые идеи» – многомерные архетипические представления об окружающем и самом себе, не поддающиеся осознанию и действующие вне зависимости от воли человека.

В неназываемый момент времени они распределяются между уже сложившимися человеческими общностями.

Набор неформулируемых идей обеспечивает выживание и взаимодействие общностей, при этом в разной мере соответствует условиям существования, приводя некоторые общности к благоденствию, другие к упадку.

Учитывая, что идеи не могут быть поняты и, следовательно, изменены или иначе усовершенствованы, говорить об их заимствовании или обмене нет возможности.

Общности всегда испытывают определённое несоответствие идейного базиса и надстройки-действительности. Единственная общность-исключение – человечество.

Оно являет пример закрытой, полностью независимой от влияния других общностей группы. С другой стороны, оно уравновешено не за счёт однообразия, а за счёт множества соседствующих наборов неформулируемых идей.

Эмпирическим путём можно отобрать группу лиц определённого склада ума, который будет соответствовать условиям окружающего мира, создав наиболее «целесообразную общность». Последнее подразумевает, что группа будет иметь стопроцентную схожесть НИ и условий существования.

Данная общность, вопреки ожиданиям, будет наиболее слабым звеном в сравнении с общностями «нецелесообразными», которую потребуется оберегать от враждебного воздействия извне.

Однако предполагается, что, создав искусственную целесообразную общность» не однородной, а разнородной, по аналогии с человечеством, проблема её самосохранения сведётся к чисто «технической», количественной стороне вопроса, т. е. к проблеме численности группы, её экономики и др.

Это, в свою очередь, приводит нас к ещё одному выводу, который можно…

Листы 6 и 19»

«По ту сторону галеры

По оценке негосударственной американской организации Hartmann’s Scope, сегодня в России проживает более 1,3 миллиона современных рабов – людей, лишённых элементарных прав и удобств, вынужденных трудиться ради возможности продлить существование. Это не только нелегальные мигранты из стран СНГ и ближнего зарубежья, но и старики, бомжи, одиноко проживающие люди. Те, чьё исчезновение принято не замечать, а между тем на них зарабатываются огромные деньги. По непроверенным данным из анонимных источников, оборот средств в российской работорговле сопоставим с объёмом рынка автомобильного страхования.

Одна из крупнейших за последние годы схем по запугиванию, похищению и принуждению к труду была выявлена в Западной Сибири.

Жертвами на данный момент признаны 54 человека, ещё четверо считаются погибшими, преимущественно мужчины из России и Украины в возрасте от 22 до 47 лет. Многие из них вели одинокий образ жизни, являясь малообеспеченными.

Жертв находили в соучастии с ныне прекратившими деятельность центрами социальной помощи «Надёжный друг». Наём на фиктивную работу происходил на крайне выгодных условиях, после чего «работников» доставляли в район законсервированного в 1988 году шахтёрского посёлка Зубаново.

Достоверных сведений о целях этого пока нет.

Из официальных источников поступают противоречивые сведения о планах преступной организации добывать полезные ископаемые (имеются предположения о нефти, газе, алмазах, редкоземельных металлах), но через время опровергаются.

Разыскать жертв и связаться с ними редакции пока не удалось. Из изъятых у организации «Надёжный друг» документов следует, что для похищения и насильственного удержания предназначались не менее тридцати трёх граждан России и трёх граждан Украины.

Общественная организация «Право быть», возникшая после огласки событий в Зубаново, направила письмо Президенту РФ с просьбой довести расследование до конца «невзирая на посты и счета в зарубежных банках». Также члены «Права быть» выступили с обвинениями в адрес российского бизнесмена немецкого происхождения Макса Майерса, назвав последнего «спонсором лагеря смерти в лучших традициях предков». Майерс от комментариев пока воздерживается.

На пресс-конференции советник Президента РФ по вопросам «Параллели 66» А.А. Комарин сделал ряд заявлений по этому поводу, в частности, сообщил, что имена некоторых организаторов уже известны. Он подчеркнул, что с пострадавшими проводится работа по ресоциализации, в настоящее время их жизни и здоровью ничего не угрожает.

Представители Министерства нефти, газа и цветных металлов, ряд служащих которого подверглись подозрению и резкой критике со стороны общественности из-за возможной причастности к попытке скрыть массовое принуждение к труду, также присутствовали во время обсуждения. По их словам, внутреннее расследование не подтвердило связь работников Министерства и так называемой Параллели 66, а слухи возникают стараниями блогеров и журналистов, которые «продают небылицы за звонкую монету из известно каких фондов».

Комментариев из МВД не поступало».

В этом великолепии человек силился разобраться. Старался вникнуть в суть, но не мог.

Он слишком устал за последние несколько лет то вникать в суть, то создавать её, иногда имитировать, нередко изменять.

В дверь отчётливо постучали три раза. Он отвлёкся и взглянул на самый любимый элемент своего нового кабинета – дверь. Резную, массивную и очень тяжёлую. Светлого цвета, сделанную из ценных пород дерева и украшенную замысловатым орнаментом.

Подумал-подумал, но открывать не стал. Больше и не стучали.

Снял пиджак, развесил на спинке стула. Стул тоже из дорогой древесины, какой, хозяин не знал точно, но осознавал, что предмет мебели недешёвый.

Из ящика стола вынул конверт с надписью Александру Андреевичу Комарину. Буквы мелкие и косящие то в одну, то в другую сторону. Писали, скорее всего, непривычной рукой, дабы скрыть почерк. Но подобный конверт с такими же буковками уже приходил несколько дней назад. Тогда прислали диктофон, теперь ограничились короткой запиской.

Хозяин кабинета внимательно вчитался. После выругался.

«18 мая вы опасно действовали и почти выдали собственную причастность к тому, с чем активно сражаетесь. К сожалению, я не могу перехватывать все материалы, которые дурно скажутся на вашей дальнейшей деятельности, а потому повторяю своё предложение – мне крайне необходим «золотой актив».

– 18 мая, – буркнул он, подчиняясь недавно приобретённой вредной привычке говорить с собой. – Пять дней назад я был совсем в другом месте. И откуда ты вообще знаешь, с чем и кем я сражаюсь?

***

Ветер раздувал следы, протянувшиеся по жёсткому крупному песку. В отдалении шумели волны океана, накатывающие на берег.

Двое мужчин в строгих костюмах уходили в глубь необитаемого острова, затерянного в Индийском океане. Они что-то обсуждали, довольно бурно и весело.

– И когда мне всё же изволили сообщить, что вообще происходит, возле гостиницы уже стояло человек двадцать чернокожих наёмников. Я выглянул в окно, они это почувствовали, негры вообще по сравнению с нами какую-то особую чувствительность имеют. Мы стоим, смотрим друг на друга, я понимаю, если они ворвутся все сразу – ни охрана, ни мои люди не помогут, – высокий нескладный мужчина приостановился в повествовании. Его спутник, отставший на два шага, ускорился, и рассказчик продолжил: – А конец истории вас разочарует, как и большинство в нашей работе и жизни. Ни бешеной перестрелки, ни погони по грунтовым африканским дорогам не произошло. Помогло небольшое чудо. Удалось связаться с их, скажем так, полевым командиром. Группа была, как легко догадаться, не высококлассной боевой единицей, а крестьянами со старым советским вооружением. Их главный знал меня, а потому не стал спешить, и со всеми нужными людьми я недоразумения уладил. Три звонка – вопрос закрылся. А вот вас, господин Вакулов, я знаю плохо, следовательно, чудо не произойдёт.

Названный господином Вакуловым плотный краснолицый средних лет человек мгновенно напрягся. Нервным движением провёл по влажной лысине рукой.

– Как это понимать? – опасливо спросил он.

В ответ тишина.

– Александр Андреевич, что вы имели в виду?

Комарин ответил:

– Не надо прикидываться дурачком. Нас двое на клочке земли посреди океана. Вы знали, куда ехали и чем такое обычно заканчивается. Знали?

– Знал? – то ли спросил, то ли ответил совсем перепугавшийся Вакулов.

– Откровенной беседой в нашем случае. Я, конечно, занят сейчас выше крыши, но захотелось нечто эдакое вытворить. Например, на семь с половиной тысяч километров удалиться. Никто не подслушает, никто не найдёт. Лучше садитесь.

Комарин подал пример, сев прямо на разогретый песок.

– Садитесь, не стесняйтесь, – призвал он ещё раз. А после этого начал длинный монолог, потому как Вакулов больше ни слова не проронил и смурнел с каждой минутой:

– Ну, вот хотел ты добыть сведения, узнать правду, кто его знает, зачем встрял. Я ведь намекал: брось это дело. Бери деньги. А ты: «Приз! Приз!»

Дурость ты совершил, Степан Ильич, хотя Понятовский всё понимает. А ты, дорогой товарищ, понимаешь? Он сказал, какие цели преследует?

Я нахожусь в глубоком раздумье – наградить ли вас орденом Сайго? Позже я расскажу, кто это.

Сразу скажу, что история настолько странная и мозговыносящая, что поверить в неё тяжело. Но тут уж либо прими всё беспрекословно, либо выслушай как очередную байку, дурно сделанную. Сам реши, бывает такое или нет.

Ты человек сторонний, поэтому говорить буду максимально доступно и прямо.

С чего начать-то? Наша цивилизация энергозависима. Один мой знакомый вообще думает, что человечество – просто преобразователь энергии в масштабах Солнечной системы. Ни больше, ни меньше. Вот он из тех, кто жизнь свою по шкале Кардашёва разложить готов. Оставим его.

Как бы оно там ни было, не мне тебе рассказывать про нефть и газ. Кто их контролирует, тот уже не в пролёте. Это как минимум. А как максимум – так и вовсе влияет на мир и очень значительно.

Начало нового тысячелетия. Наше любимое Министерство нефти, газа и цветных металлов благоденствует. Ну ладно, не благоденствует, однако на ногах стоит крепко и уверенно. Смогли найти общий язык с нашими любимыми картелями. Как их? АДПИ и АДСР, красота.

Но всё оказалось не столь прекрасно. Некоторые игроки в эту систему не вписались. Даже можно сказать, многие, а уже некоторые из них решили не плыть по течению. Перечислять не стану, сам отлично помнишь большую их часть.

Скажу только, что оцениваете вы, министерские, их совершенно ошибочно. Одно дело официальную версию о врагах родины и руке зарубежного влияния поддерживать для пользы дела, другое – в неё верить. Они такие же, как вы все, одного склада ума – отличий ноль. Только вы им места не нашли, поставили их ниже себя и изгнали. Так вот, отвлёкся я. Никакие они не агенты влияния и не враги России. Они как первые диссиденты, что ли, нового образца. Убеждения в стиле «ваш строй хороший, но вы плохие, а мы знаем, как надо».

На Руси юродивых издревле любили. Нет, а что? Я не могу всерьёз воспринимать людей, которые думают, что можно вместо плохих господ поставить хороших, читай, их самих, и жизнь на лад пойдёт. В какой-то мере – да, но фундаментально – сам понимаешь.

Но у них есть деньги, очень немалые. Заграница им не помогала напрямую, но крупный капитал, сам знаешь, интернационален. Потому можно считать и патриотами в изгнании, и захватчиками.

Непонятным образом сошлись звёзды, группа таких неприкаянных решила взять ситуацию в свои руки. Стоял на дворе 2006 или 2007 год.

Но чтобы взять в руки, нужны эти самые руки. А если своих нет, то хоть чужими воспользоваться.

Вот я такой рукой и был, одной из многих. Тогда мне и цели, и задачи виделись вполне решаемыми и правильными. Не будь грибного управления и сумей я раньше разглядеть то, что следовало бы видеть, не взялся бы.

Заказчики держались в тени и обособленно, даже мне только двое известны, а исполнители… их вы многих и так знаете уже: Майерс, Вишнёв, Понятовский и прочие.

Долго нас тогда на вшивость проверяли, кругами ходили. В общем, была цель: нужные люди должны оказаться в нужном месте, а ненужные – по ситуации. Ни один из приглашённых не отказался. Ни на миг не засомневались.

Такие предложения раз в жизни бывают. Властная грызня не стоит на месте, но чтобы хоть процент живущих в наше время людей участвовали на первых ролях в антигосударственных заговорах – не слышал о таком.

Потом была встреча уже как полноценных партнёров, скорее символическая. Всё важное решено заранее, а после в соответствии со старым русским принципом соборности подтвердили общность интересов.

Как подступиться, я не знал, но мне быстро облегчение пришло: а знать и не надо. Делай строго в рамках, огороженных лично для тебя. В этом, как ты понимаешь, и был провал. Бескомпромиссный и полный. Гарантировать могу, что сделаю всё вплоть до самоубийства для того, кто мне объяснит, как модель управления, при которой отдельные исполнители отгорожены друг от друга, закрепилась в таком деле при таких людях? Не ослы же ведь, далеко не ослы мы все там.

Что я говорил-то? А, да. Я худо-бедно продумал первые шаги для тихого и спокойного ползучего проникновения. Подкуп, шантаж, полузаконные и на все сто процентов незаконные сделки, точечное устранение – нормальная цивилизованная жизнь.

Но кому надо, чтобы было тихо и действенно, пусть даже медленно и затратно? Правильно, разумным людям. А оказались ли среди заказчиков, да и исполнителей тоже, разумные люди? Правильно, оказались, но выступили, что твой глас вопиющего в пустыне.

Двое, которым я меньше всего хотел бы дать реализовываться в рамках происходящего, перехватили инициативу. Джек Филби и Игорь Вишнёв, английский политтехнолог-неудачник и русский недоучившийся... впрочем, не скажу, дабы не очернять уважаемую специальность. Читал про… э-э… социальную автаркию? Вот, это они маразмами своими поделились. Вишнёв годами с этим носился.

Они решили сделать ставку на серию провокаций и терактов. Бред, собачий бред, да и только.

А я всё, не могу никуда деться, тяжелее выйти, чем войти!

И этот дивный проект «Параллель 66» – их разработка. Я даже не удивлён был бы, узнав, какие люди такое придумывали. Добавь к этому косную реализацию на местах, потому как в дурных прожектах всё идёт наперекосяк. Итог – от копеечной свечки Москва сгорела, а с ней и всё остальное.

С Объекта поступили сообщения о происходящем, история завертелась не на шутку. Заказчики потерпели крах, но, как хохол из анекдота, надкусить смогли.

Неприятностей они доставили столько, что теперь ваши из Миннефтегазцветмета с ног сбиваются, латают дыры, а они всё расползаются и расползаются. Замолчать-то получилось, но перед собой не замолчишь.

Пресса воды в рот набрала, несколько крупных официальных статей вышло – и полная потеря интереса. Мелкие СМИ пытаются будоражить тему, но их постоянно клеймят, вроде успешно, людям недавняя история с похищением и рабским трудом уже не очень интересна.

Понятовский, который, если не знал вдруг, мой человек в прошлом, я его активно к министерской должности тянул, теперь пытается меня шантажировать.

Чуть не забыл сказать про Сайго. Был в Японии такой то ли дипломат, то ли полководец – не вспомню уже. Он должен был организовать войну с Кореей и предложил любопытный способ – спровоцировать корейцев убить себя, что дало бы повод объявить войну.

Потому вам, товарищ, выбор. Можно, обладая этими знаниями, а также теми, что я ещё не озвучил, но могу, вернуться назад, рассказать заинтересованным лицам, а это железно придётся, стать Сайго, погибнув и дав мне понять, куда нанести удар. Можно поступить и иначе.

У меня уже, признаться, рот пересох болтать, тут очень жарко. И поэтому я скоро покину это место, а вас попрошу делать выбор быстрее.

И он замолчал. Ничто, кроме шума океана, не нарушало безмолвия.

Вакулов не двигался. Он как замер в самом начале приступа резонёрства Комарина, боясь находящегося рядом человека, так и не мог понять, жив он ещё или уже нет. Наконец выдавил:

– Что нужно делать? Я выбираю второй вариант.

Комарин встал, отряхнул костюм и безо всяких наигранных интонаций ответил:

– Прежде всего ответить на некоторые вопросы, которые я задам вам по пути назад. Пойдёмте на лодку, – говорящий развернулся и побрёл туда, откуда недавно пришёл. – Во-вторых, не являться в СНГ, а лучше на материк вовсе. В Сингапуре купите билет до Аргентины и оставайтесь там. Адрес я дам. Если повезёт, через год или полтора семью перевезёте. Хотя и остаться на этом клочке суши, если названные условия не по душе, также не возбраняется, а даже приветствуется.

***

Ко всему привыкает человек. Он вообще высокоадаптивная тварь божья. Я это знал и раньше, но в последнее время сам убедился. Причём на собственном примере.

Всего лишь месяца хватило мне на то, чтобы отринуть любые душевные терзания. Достаточно было только всё обдумать, но обстоятельно и не спеша.

А в моём положении вообще со временем проблем не было – даже избыток наблюдался.

Я был в плену. Следственный ли изолятор, режимная ли колония – это места для содержания пленных. Никто там никого, ясное дело, не перевоспитывает и на путь праведный не наставляет. Единичные случаи на то и единичные – не в счёт.

В плену же тебя лишают значительной части прав, подчиняя своей воле и воле обстоятельств, которые до этого ты сам мог преодолевать.

Это объективность, это система. Нет нужды искать тут заговор и костьми ложиться за своё доброе имя.

Если охрана ворует принесённые тебе лично продукты – они не со зла и точно не именно тебе вредят. Так выходит – они этому рады.

Если в камере тебя провоцирует какой-то неадекватный тип – опять же, о том, кто ты такой, воевал ли за него или жертвовал часть зарплаты в фонд помощи заключённым, ему не ведомо. Случай вас свёл, ты стал жертвой назойливого дурака.

Для меня эта простая и всем известная правда жизни стала своего рода ядром, вокруг которого и вращается обоснование всего моего современного бытия. Звучит слишком драматично или, наоборот, обыденно, но так оно и есть, выдумывать охоты нет.

Я захвачен в плен. Стало быть, путей только два: либо освобождаться, либо свыкаться с мыслью, что умереть придётся в неволе, что было растянутым и усложнённым самоубийством.

Был, конечно, и вариант с самоубийством самым обычным, но к такому у меня отношения особые. Его стоит отметать ровно столько, сколько сможешь. Потому как допустимо им воспользоваться лишь в самом крайнем случае. Безвыходность подхода его хоронит как рабочий вариант.

И это не пустые слова. Я имел живой пример того, как некто, не стану никак намекать на личность человека, узнал о смертельной болезни и решил не оттягивать неизбежное. Он не дождался каких-то пяти дней, спустя которые выяснилось, что результаты анализов врачи перепутали.

А отсюда вывод, он же первое правило: если в жизни что-то пошло не так – не спеши рубить с плеча.

И я не спешил.

Мне повезло связаться со старинным знакомцем. Он в былые годы адвокатской деятельностью занимался. Но сейчас я был гол, как мышь церковная. А знакомый за моё дело сам не взялся, но поручил своему очень толковому ученику. Имя его… ну, скажем, Иван Алексеевич.

Я точно знал, что счастливого исхода не будет. Потому не прикидывался, будто бы не при делах.

Кроме того, следственные изоляторы – весьма неприятное место для пребывания. Словно намекают: не упрямься, пойди на сделку, раньше начнёшь – раньше закончится всё. Хотя в хате, где я был, половина первоходки, друзья-родственники от этих людей ещё не отвернулись, потому грелись более-менее регулярно, а голяк если и наступал, то кратковременно. Но намёк и не думал исчезать, пусть именно мне и повезло.

Довольно скоро я совету внял. Этот Черсов Пётр Юрьевич словно наблюдал за мной последние месяцы. Нет, а что? Как он вышел на меня? Зачем втянул в историю? Вопросы год от года оставались без ответов, что сперва волновало, затем немного злило, а после уже никак эмоционально не окрашивалось.

Оговорюсь, что то, что произошло в Старом Селе, стало проясняться довольно скоро. Я сперва это кратко сформулировал, а после время от времени продумывал, заучивал. Потом урвал время и возможность – записал, что, конечно, глупость, потому как прочитать мои мысли сможет мало кто, а текст почти всякий. Тем не менее я всё оставил, как было, даже учитывая, что это когда-то выйдет боком. Забегая наперёд – не вышло, чему можно только радоваться.

Был суд, где я смиренно сознавал свои заблуждения. Этот самый Иван Алексеевич истинное чудо явил – за всё я получил 12 лет колонии строгого режима.

Официального дохода у меня, к счастью, не было, и штраф взыскать бы не смогли. Почему-то лишиться денег в качестве наказания мне казалось крайне унизительным.

Для человека вольного, от блатного мира удалённого звучит чудовищно – 12 лет! Но я решил претерпеть лишение с гордо поднятой головой. В конце концов, весь мой образ жизни и есть деятельность вопреки. И вопреки людям, и вопреки событиям, нередко вопреки себе.

На этапе дела обстояли не в пример хуже. Не вдаваясь в подробности, сперва я подхватил грипп, затем потерял сумку.

Уже на зоне всё более-менее устоялось.

Мне снова крупно повезло, и контингент попался близкий по духу. Вольные мужики, которым не так карта легла, где-то оступились, хотя не все, конечно, такие. Много и дурачья без силы воли и разума, которые «пошутить хотели», «поездить взяли» и вообще «она сама виновата».

Чего же это мне везёт да везёт? Судьбе стыдно стало меня донимать? От неё хрен такого дождёшься.

Работал на лесопилке, сотню пил, вопреки старой песне ЧИЖа, не затупил. Условия труда удручали, техника безопасности соблюдалась через раз, а переработки да нехватка инструмента тоже не поправляли положения. Но кому какая разница, если ты в плену?

Эх, эксплуатация с искренним лицом, без фиговых листков – где ещё такое встретишь? Это тебе не офисное отчуждение труда, фраер.

***

Ночью мне не спалось. Подобное со мной редко бывает, но в этот раз уже третью ночь такая ерунда. И как с ней бороться – не знаю.

Шумы, запахи, рожи одни и те же мне опостылели до невыносимости, нары, на которых я валялся, раздражали самой своей идеей.

Весь день что-то ощущал. И когда работал, голова думать отказывалась, и теперь паршивое ощущение. Еда словно без вкуса, краски тусклые, свет то приглушённый, то невыносимо резкий.

А теперь пребываю в странном состоянии. Завис между сном и бодрствованием, реальность наполняется тайными смыслами и сверхважными идеями. Они роятся, сменяют друг друга, отступают на время и опять возвращаются.

«Чего вам надо, грёзы дорогие?» – хочется спросить. Хочется, но не получается. Мысль об этом срывается и уносится вдаль. Вьётся, стерва, на задворках сознания, не давая забыть о себе.

Что-то садится на правое плечо. Какая-то птица, что ли?

«Какая птица?» – вопрошаю я сам себя. Откуда она в бараке ночью возьмётся?

По плечу отчётливо постукивает чья-то рука.

Я вскидываюсь, нары скрипят. Так громко, что сам пугаюсь от неожиданности. Справа стоит незнакомый мне человек, почему-то в обносках. Растянутая кофта с дырками, стёртые, как я увидел позднее, джинсы – одним словом, оборванец.

Светит брелок. Незнакомец перевёл лучик маленькой лампочки на меня.

– Кто ты такой? – спрашиваю очень тихо.

Пришедший молчит. Он выразительно смотрит и манит рукой идти за ним.

Это уже не сон, а бред какой-то. В медчасти стены красят, может, я надышался?

– Кто ты и зачем пришёл? – предпринимаю я вторую попытку.

– Крест. Иди за мной и не спорь. Заткнись и шагай.

Крестов никаких не знаю. Тем не менее встаю, обуваюсь и бреду за этим непонятным Крестом.

Он идёт впереди, я хочу догнать, остановить, но не успеваю. Каждый раз Крест всё дальше и дальше.

Вдруг оглядываюсь по сторонам и сталкиваюсь с тем, чего почему-то не заметил раньше: я по неясным причинам на улице, где достаточно прохладно, стою у ворот. Они открываются, Крест что-то обсуждает с людьми, которых в темноте я не вижу.

Начинаю думать, что пора отсюда сматываться, оглядываюсь назад – там темнота, непроглядная тьма, ни лучика. Кто погасил весь свет? Что творится-то, а?

Ещё отчётливее понимаю, что надо уходить, но вместо этого оказываюсь едущим в машине по неровной дороге. Подскакиваю на кочках, беспрестанно повторяя самому себе: «Надо проснуться, надо проснуться, надо проснуться, надо проснуться…»

Но проснуться не выходит. Я бросаю безуспешные попытки и расслабляюсь.

Автомобиль трясётся, скорость кажется мне превышающей все разумные пределы.

Всё ещё полная нереальность событий.

Происходящее со временем перестаёт ощущаться. Я сплю. Ничего не было и не будет.

***

От чувства полёта в бездну подпрыгиваю на жёстком матрасе и падаю на пол. Резко вдыхаю, на что тело отзывается болью.

Очнулся, называется. Лучше бы и дальше валялся.

В комнате без окон, где я был, стояло три кровати, три тумбочки, шкаф и вешалка. Очень тесно и сумрачно. Светит две лампочки – над дверью и у противоположной стены.

Куда-то снова занесло. Но в этот раз сильно хотелось есть. Прямо-таки невыносимо.

Дверь. Деревянная, но крепкая, с виду старая. Пробую открыть – поддаётся.

На страх и риск выхожу в коридор. Он представляет из себя кишку с чередой дверей вроде той, что выпустила меня. Тут ещё темнее, лампочки висят редко, часть не горит.

И пустота. Людей нет. Нет и того самого Креста, если он вообще существует.

Готовясь к худшему, дёргаю ручку соседней двери. Закрыто. Иду дальше.

Сделав несколько шагов, слышу щелчок за спиной. Замок запертой двери кто-то отпирает. Коридор пустой и тёмный, а ручка, поскрипывая, опускается. Это жутко, благо, я не из пугливых.

Возникает на миг желание спрятаться, сорваться с места и куда-нибудь убежать, но я удерживаюсь от подобного.

Дверь открылась, передо мной предстал собственной персоной тот самый. Лучший друг прошлого, злой дух настоящего – Александр Андреевич Комарин.

Он постарел, но не очень сильно. Узнать его не составило труда – высокая нескладная фигура, лицо, застывшее, аки маска. Только теперь он побрился почти налысо.

Он взглянул на меня так, что можно было понять о его осведомлённости на мой счёт.

– Заходи, – дружелюбно махнул он рукой.

А может, это бред продолжается? Сейчас Комарин превратится в крокодила, а казематы вокруг – в бассейн?

Я всё же не отказался от предложения.

Там, откуда он появился, располагался кабинет с большим круглым столом и шкафами, угадать содержимое которых было почти невозможно. Комната не сильно отличалась от той, где стояли кровати, по антуражу, но заметно выделялась размерами.

Почти диаметрально противоположно друг другу за столом сидели двое мужчин. На меня они отреагировали вяло, я же их толком не разглядел, так как ютились они в тени.

Комарин проводил меня в ещё одну комнатку. Маленькая, но приятная – стены обтянуты коврами, мягкая мебель выглядит новой и подобранной не просто так.

– Садись, Макс, садись, я всё разъясню, – бывший партнёр поставил одно лёгкое кресло напротив другого. – Итак. Ты больше не заключённый. Твоё место занял другой человек, двойник, какого смог подыскать. У тебя редкая внешность, кстати. Администрация, если что, в курсе, сложностей быть не должно.

– У меня глюки. Какой-то Крест приходил. Твоё дело? – Мне эта встреча, как легко догадаться, была не по душе даже в теории, на практике же и вовсе раздражала и напрягала.

– Моё-моё, не обращай внимания. Глюки пройдут, это побочное действие, как и голод. Скоро подвезут еды из ресторана, поедим по-божески.

Я не унимался:

– А что случилось пять лет назад?

– Не знаю, – удивился собеседник. Он пытался вспомнить и, кажется, не прикидывался. – Что могло быть?

– Почему на меня наскочил какой-то хрен? Явно связан с твоими делами, – я проявил высший класс дипломатичности и не заявил, что на самом деле предполагал все эти годы.

Собеседник вроде как вспомнил.

– Да, был такой. Сам не рад, что связался. У него странности. Точнее, совершенно не в себе – выдумывает что-то, потом не переубедить. У вас конфликт случился. – То ли врёт, то ли правду говорит – уже не разобрать. – Как я после выяснил, он украл из архива старые сведения, решил, что мы до сих пор работаем сообща. А дальше – то, что было. Он ловкий был и безбашенный. Едва нагнали, а там по старой схеме – несчастный случай и кирдык.

Поверить в такое легко, но почему? Звучит правдоподобно, скажет кто-то? Согласен. Или я сам рад сказанному верить и не искать слабые места в рассказанном?

– Я бы не сказал, что это всё проясняет, – отреагировал я, намекая на продолжение.

Хозяин моего нынешнего положения оставался бесстрастен. Спросил:

– Что он хотел?

Без иронизирования и острот я рассказал всё, что вспомнил – про беготню и прятки, про переписки и угрозы, про шантаж и мои меры по борьбе с затягивающейся петлёй.

– А если бы сумели тогда встретиться, всё могло бы сложиться иначе, – резюмировал Комарин.

– Надо было лучше искать, – полушутливо ответил я.

– Эгоизм, Макс, никого не красит. Можно искать, всё можно, на что сил хватит – но нужно ли? У меня тогда совсем другие интересы были. Церковные реликвии для частных коллекций добывал – всё равно спросишь.

В общем и целом бывший напарник как всегда озадачивал, потому что не читался, не выдавал своих намерений. Да и разговор он явно хотел повернуть в своё русло.

– О, жратву доставили. Пошли уже, урка, – Комарин беззаботно подскочил и зашагал вон.

Мне оставалось только гадать, как он это узнал. Ни звонков, ни сообщений вроде как не поступало. Впрочем, может, просто по времени судит.

***

За стол сели ввосьмером. Шестеро комаринских партнёров, так обозначим, мне были незнакомы, их он не представил, меня тоже. Я этому только рад был.

Где мы находимся, я так и не смог выяснить по дороге, а за столом это поднимать как-то совсем не правильно.

Устроились эти господа очень хорошо. Еды навезли прорву, причём не абы какой. Лжеиностранных названий, выдуманных торгашами для обозначения заурядной пищи, я не знал, но несколько сортов жареного мяса, жареной же и солёной рыбы, свежих овощей и фруктов, сыров были прекрасны и безымянными.

Не желая выказывать никакой из своих особенностей, я насыщался неспешно и размеренно, будто и не мучимый голодом.

Комарин рядом делал то же, помалкивал. Среди прочих завязывались беседы на два-три человека, потом речь заходила о другом, и прежние собеседники утрачивали всякое желание коммуницировать.

Складывалось ощущение, что люди за столом друг друга не знают или познакомились совсем недавно. Общих интересов и тем пересечения ещё нет.

К примеру, русский азиат вроде якута отставил тарелку вбок, опёрся локтями на стол и размышлял вслух.

Его слушал плотный, одутловатый мужчина в строгом костюме. Глазки маленькие, сам с виду добродушный, потому как раскормлен казёнными харчами. Такой типаж называют свиноменеджер.

– Я как человек, живший в семи странах мира за последние пять лет, точно могу сказать: нет на этом земном шаре хороших мест. Просто нет, – тихое бормотание прервалось. – Мы заперты на подводной лодке, Иван Альбертович. И никуда нам не скрыться, никто не даст лучшего мира. Его нет, но можно сделать самим. Хотя бы для немногих.

Он что-то ещё продолжил вещать после паузы, я же увлёкся разговором за другим концом. Не уверен, что там хоть мельком слышали рассуждения якута о безнадёжности сущего.

Совсем юная девушка с короткими светлыми волосами, которую я даже не сразу приметил, ютилась за отдельным небольшим столом. Она подпёрла голову ладошкой и с мечтательно-отрешённым выражением лица смотрела куда-то поверх всех.

Бородатый почтенный старец, седовласый, как и положено, вёл свой политпросвет. Он старался «демократизировать» молодого блондина в спортивном костюме Puma.

Старик приводил массу и обыденных, и исторических, и паранаучных примеров для подтверждения мысли: большинство должно диктовать свою волю. Всё хорошее или плохое происходит ради большинства, и сколь бы ни бичевали и ни ненавидели инертную массу, она придаёт смысл всей жизни, определяет её содержание.

Светловолосый оппонент старца с предельным максимализмом доказывал обратное. Инициативное меньшинство, личности с большой буквы, передовые идеи – подобную подборку идеалистических установок он вываливал на собеседника.

Шла битва слона и кита, ни один не был в состоянии понять другого. Но никому не было ни малейшего дела до этой борьбы.

Утолив голод, я начал активнее приглядываться ко всему вокруг. Это походило на какой-то очень странный политический кружок, не имеющий чёткой направленности и цели. Масса людей просто принимала пищу и болтала, но все речи так или иначе сводились к теме то международных отношений, то распределения власти, то чего-то похожего.

На ум пришёл необычный образ: я в палате с Наполеонами, каждый из которых свято верит в своё величие и пытается склонить к этому всех прочих.

Вот только зачем здесь я? Комарин это скрывает, но рано или поздно это станет ясно. И быть готовым к такому моменту нужно уже сейчас.

Неожиданно для меня Комарин подорвался с места и пошёл прочь. Не доев, я поспешил следом. Наше отбытие никого, похоже, не привлекло.

– В чём дело? – поспешно спросил я в коридоре.

– Я доел, – вяло отозвался старый товарищ. – Не хочу там сидеть, иду к себе. Макс, не светись особо перед людьми, не шляйся по коридорам без меня. Пока что.

Я спросил, когда всё же узнаю о происходящем.

– Хоть сей же миг.

***

– А помнишь, помнишь, как тебе подарили здоровый такой портрет, а ты себя не узнал? – сквозь хохот говорил я. – Что за хер моржовый, говоришь? Зачем морду эту принесли? Уносите!

Друг, а это был всё ещё друг, разделял и поддерживал моё вдруг появившееся лёгкое настроение. Мы сидели в его кабинете и травили байки, вспоминали прошлое.

От предложенной трубки я отказался и теперь изредка отмахивался от приплывающего в мою сторону дыма. Не помогало.

Комарин всё рассказал. Про то, что было, когда наши пути разошлись. Он ни на минуту не прекратил своих хитроумных авантюр. Кто бы сомневался.

О своей резко аморальной деятельности он не распространялся, а вот о прочей, в том числе и преступной, говорил свободно. Об уже затронутой торговле ценностями. О слежке за сильными мира сего. Ну как сильными – регионального, максимум федерального уровня. Даже про незаконную доставку в Эфиопию какой-то группы добровольцев-просветителей. Гуманитарная миссия или что-то вроде.

Но со временем мечта детства, забытая и ненужная, стала пробиваться наружу.

Редкий макиавеллист не видит себя во главе громадной всепобеждающей империи. Комарин, с одной стороны, был неоригинален – добиваясь власти и превосходства на микроуровне, он хотел чего-то подобного. Но, с другой стороны, пошёл дальше многих себе подобных и стал претворять план в жизнь.

Он с горящими глазами рассказывал, сколько зависимых от него людей проникли в бизнес, в политику. Предрекал свой успех, не говоря, правда, в чём он заключается. Всё намёки да намёки. Но впервые я видел своего старого друга таким заинтересованным.

Теперь хоть понятно, на кого слетелись те персонажи из-за стола. Вот их идейный вдохновитель.

Сейчас же Комарин нуждался в помощи. И был уверен, что мы снова поработаем вместе.

Для этого ли он помог, пусть и запоздало, во время истории с «наблюдателем», я не уточнял, да оно и не важно.

– Мы не зря сошлись вновь, Макс. Есть очень важное дело, которое с кем-то другим я не могу обсудить. Это наш шанс забыть те разногласия, что были, и продолжить.

И я был не против, не боялся подвоха. Я возвращался: к воле, к прошлому, ко всему, как казалось, чего не хватало.

В местах не столь отдалённых я провёл пересмотр всего периода жизни и понял, что если и был велик, то только стоя на плечах гиганта. Как целеполагатель я слаб, но могу доводить до ума чьи-то замыслы. И такой генератор замыслов был словно самой судьбой подброшен мне. Александр Комарин, Санёк из соседнего дома, бессменный попутчик всего моего детства и ранней молодости.

Я мельком взглянул в его влажные, чуть слезящиеся глаза. Они не могли врать. Они не подписали бы меня на какую-то безнадёжную авантюру.

– Перед тем как предоставить тебе факты, – новообретённый друг рукой махнул в сторону стоящей на полу кипы папок, высотой примерно мне по пояс, – пару вводных слов. С чего бы начать? – он приостановился, намереваясь удариться в длинный-длинный монолог по давней привычке. – Ах да, наша цивилизация энергозависима…

***

– Я уже запутываться стал. У меня вопросы, – я с непривычки потерялся в том урагане событий, который направил на меня собеседник. Думать надо после разогрева, иначе травма неизбежна. – Во-первых, ты что ли советник Президента?

– Да, пришлось для дела, – печально и без притворной скромности отозвался Комарин. – Обменял манёвренность и скрытность на доступ к информации и какое-никакое прикрытие. Хотя стоило мне это дорого и речь не только о деньгах.

– А что служит товаром на том уровне? – мне стало просто любопытно.

Комарин помялся, словно бы не зная, что сказать.

– Всё, на самом деле. Преимущественно, конечно, обязательства. Это к делу не относится.

Я не настаивал. Не хочет полностью в свои взаимоотношения впутывать – его право.

– Это, так сказать, общий фон, – подвёл итог Комарин. – А теперь частности. Тот Понятовский, которого я упоминал, с самого начала всей этой истории был моим человеком. – Эта фраза почему-то подчёркивалась отдельно и звучала уже второй раз. – Из-за этого мы хорошо знаем, кто чем обладает и на что способен. На данный момент он заместитель министра нефти, газа и цветных металлов. У нас идёт борьба, которую надо при этом никому не показать.

– Конкретнее можно? – я понимал, что тугие связки комаринских интриг можно разбирать месяцами. И до конца не разобрать.

– Конкретнее: ты должен взять пакет документов, которые не должны быть перехвачены никем, особенно министерством, и доставить их доверенному лицу. Место скажу позднее, время – ближайшие пять-семь дней. Так понятно? – Комарин посмотрел на меня странно.

– Для этого я и понадобился?

– И для этого тоже, – привычно уклонился от ответа на неудобный вопрос собеседник.

– Почему меня глючило? – я выждал и бросил именно этот вопрос словно бы невзначай.

– Мой добрый товарищ из ЮАР подарил рецепт яда, – Комарин и глазом не повёл. Ждал, зараза, вопроса из этой серии. – От него становишься очень послушным и сговорчивым, а сознание заполняется всякой всячиной – что правда, что ложь, не разобрать. Народ зулу за это стоит благодарить, да только им от нашей благодарности ни холодно ни жарко.

– Продолжай.

– Не буду.

Поговорили, блин.

Интересно, я от него не сдохну раньше времени?

Спрашивать это, разумеется, не стану.

– То есть Вишнёв и Филби перетянули одеяло на себя? – уточнил я. А что делать, побеседуем о деле. Я в нём уже застрял, чувствую. Значит, побольше информации надо выудить.

– Не так. Они разрабатывали Параллель, а руководство всем проектом перешло к Майерсу, с которым те двое и сговорились. Поэтому они и примкнувшие здорово заработали, но продали низкосортный товар, если так можно сказать.

А забавно получилось: и эта ситуация упёрлась в такую мелочь, такое мещанство – впарить лажу ближнему своему. Воистину элиты, самонаречённые или нет, полны таких же дегенератов, что и спальные районы городов-полумиллионников. Только для забав своих тратят запредельное количество ресурсов.

– А руководство страны? – я зашёл с другого бока.

– Какое?

– Ну, какое? Правительство, спецслужбы, армия в конце концов?

– Армия, – повторил Комарин и разочарованно покачал головой. Похоже, я сказал глупость. Но сам себе нашёл такого напарника – терпи и его неумные выражения. – Как тебе сказать? Всё в рамках единого строя: одни люди формируют конъюнктуру – другие люди формируют конъюнктуру, хозяева основных средств меняются, а процесс остаётся прежним. Один человек сказал мне: «Россия – очередное акционерное общество, а заграница – очередная форма существования инвестиционного фонда».

– Я ничего не понял.

– Я тоже, потому и пригласил тебя, – без намёка на иронию ответил собеседник. – Это нельзя объяснить. Чем проще – тем сложнее, чем детальнее – тем беспредметнее.

– И как же быть?

– Ты точно не понял! Я рассказал свою версию произошедшего. Это не делает её единственной, не делает верной. Я вижу это так, иные рассмотрят как волю Божью, как диалектическую борьбу противоположностей, как что-то ещё.

Никто не знает, что на самом деле было, это слишком сложно. Я пытаюсь упростить это через глупость и недальновидность всех участников. А ты слушай меня, но слышь не истину, а показания очевидца – несознательного, однобокого и предвзятого.

Собеседник сохранял спокойствие, но я предвидел, что это ненадолго. Мы говорили о разном.

Однако оставаться один на один с абстракциями и звучными фразочками мне совершенно не хотелось. А это могло значить лишь одно – увлекательные и поучительные прения набирают обороты.

– Дай хоть горло смочить, – попросил я, сам не зная зачем.

Партнёр оперативно откликнулся на просьбу и проследовал к сейфу под стеной.

– Кстати, кто те люди за столом?

– Это хорошие помощники. Идейные, исполнительные – орлы! Жаль, обслуживают интересы такой сволочи, как я! – Комарин лающе посмеялся. – Но это такая старая данность в мире – излишне обсуждать.

– Так если хорошие, надо ли мне от них скрываться?

Комарин с бутылкой в руке замер в метре от меня.

– Очень, – слово сопровождалось сверлящим взглядом.

А после сменил тему.

– Все помощники, кроме Настьки, она для души. Правда, ей недолго осталось – болезнь её рано или поздно убьёт, но пока что…

В дверь трижды постучали.

Комарин поставил коньяк на стол и вышел.

Я же принял решение не усложнять. Хвататься за бритву Оккама следует не в первую очередь, но если моё дело – поработать доставщиком, возможно, это верное решение.

Взять героин, отнести героин, как говорилось в одном фильме. Главное, на бильярдном столе в яме с дерьмом не утонуть.

***

И потекло вязкое время.

Я, так вышло, только лишь сменил место заключения. В комаринском штабе мне достались две комнаты. Хорошие, достаточные для одного человека. А именно что одним я и был. Уходить мне Комарин не позволил. Встречаться с кем-либо, кроме полуохранника-полуслуги Артура, прямо не запрещалось, но достаточно явно тому препятствовалось. Еду мне приносил трижды в день тот же Артур, иногда предлагавший выбор блюд.

Я даже не знал, где нахожусь. Единственное, что удалось установить достаточно точно – под землёй, но не слишком глубоко.

Сам Комарин той же ночью, когда ввёл меня в курс дела, уехал, как сам сказал, на службу, народные интересы нужно ставить выше собственных. Но он и соврёт запросто. Служит он только себе.

Перед этим дал мне новый паспорт.

– Специально искал, чтобы совпадало, – не то похвастался, не то просто обратил внимание партнёр, когда я прочитал: «Максим Михайлович Сергеев».

– На первое время сгодится. Этого человека на самом деле никогда не существовало. Чем наполнить его жизнь, какой она будет – решай сам. Сказал и покинул меня.

Моей же злободневной задачей стало изучение материалов, которые вновь обретённый партнёр и заказчик собирал явно не один год.

Сметы, отчёты, учредительные документы, протоколы всего на свете, штук двадцать компакт-дисков и три кассеты, которые я воспроизводил на услужливо предоставленном видеомагнитофоне.

Старый пузатый телевизор равнодушно показывал отрывки чьих-то жизней, запечатлённые и пронесённые через пространство и время. Здоровые агрессивные жлобы загоняют несколько запуганных человек в машину. Рыжеволосый интеллигентный мужчина сидит за обеденным столом и минут десять подряд вертит в руках зажигалку с откидной крышкой. Две грязные женщины плачут возле окровавленного тела, а потом оператор хватает одну за волосы и тащит куда-то. На фоне показа из окна оживлённой городской улицы изменённый писклявый голос зачитывает техзадание написания какого-то очерка «России не нужны революции». А вот и сам Комарин, на тот момент моложе выглядящий, выступает перед группой из-за трибуны. Словам вторят субтитры: «Россия справедливая, Россия помогает. Бред! Все россказни о доброте государства – эвфемизм для геополитической неудачи.

Мягкотелые лопухи, воспитанные в однополой семье из мамы и бабушки, наслушаются, что надо быть послушным и уступать места старшим. А потом выяснится, что он занимает руководящий пост в государстве и свою этику перекладывает на международное общение. Начнёт Кемски волости раздавать – духовно же! Такая духовность и такая справедливость нам не нужны!»

Когда голова отказывалась думать, я откидывался на диване и дремал. Часы у меня были, но день и ночь всё равно довольно скоро стали абстракцией, которой я перестал пользоваться.

За первым днём последовал второй. Такой же безнадёжный, такой же беспросветно занятой. Конечно же, был третий, четвёртый.

Я начинал понимать, о чём говорил Комарин. Всё слишком неоднозначно, слишком невероятно, чтобы быть именно таким, но документы, видеозаписи, рассказы очевидцев свидетельствовали о том, что история имела место.

Каждый из участников произошедшего сам по себе делал то, что от него требовали. Кто-то лучше, кто-то хуже – в целом на уровне. И если мой товарищ утверждал, что именно такая последовательность событий стала результатом ошибки каждого звена, мне казалось ровно наоборот – отличная реализация плохого замысла и в качестве итога очень плохой результат.

Но разве это важно? Лично для меня? Объективный ход событий не изменить одним только знанием. Да и знания у меня толком не было.

У меня ничего не было. И это дорогого стоит. Богатый не тот, кто располагает, а тот, кто не нуждается. А нужда у меня осталась одна – дождаться, когда можно начинать действовать, приступить к задаче и довести её до конца.

***

Спустя восемь дней я прибыл на место. Посёлок Алеманский в Ростовской области – вот где расположился ещё один штаб Комарина.

– Лучше всего тебе исчезнуть, залечь на дно, ясно? Ты самый обычный и невзрачный человек своего времени – помни об этом и действуй соответствующе, – инструктировал Комарин. – Передашь документацию, кому – скажу по пути. Вот телефон для спецсвязи, так сказать.

Мне досталась совершенно новая звонилка. Не проверяя наличие сим-карты, я сунул телефон в карман.

– Номер ты теперь знаешь, больше ни с кем через эту трубку не общайся.

Небольшая папка с документами – тот самый ценный груз. Чёрная, плотная, с пломбой.

Ехал поездом.

Что о самой поездке? В купе попались какие-то мутные персонажи – два мужика и малолетняя девица. То сидели молча и неподвижно по несколько часов, то накатывало веселье, и они начинали хохотать от своих путаных историй, бегать по вагону за чаем или в соседнее купе к кому-то.

Я смотрел на всё это и сильнее день ото дня понимал, что отвык от вольной жизни. До сих пор ощущал эдакую неправильность происходящего. Словно бы всё должно так быть, но не сейчас, не со мной. Мир, как казалось, должен был остановиться, а он, подлец, и не собирался делать мне таких скидок. Всё течёт, всё меняется, а кто не в потоке вольно или невольно – горе тому.

Но на самом деле обстоятельства были очень даже закономерные и правильные, а я нет. И в этом большое несоответствие. Оставалось понять, как его преодолеть.

Хотел купить чтиво какое-то у торгашей на перроне, смотрю – опять не отступает. «Отель «У погибшего альпиниста» среди закостенелой бульварщины. Отпусти, брат, то есть эти, братья. Плюнул – купил. Пытался читать с середины, осознал, что начала не помню.

Но, как бы то ни было, путь выдался достаточно умиротворяющий, даже унылый в чём-то.

На вокзале взял такси, назвал адрес.

Водитель, кто бы мог подумать, был славянского роду-племени. А я в известном заведении гостей из Средней Азии встречал много, язык их даже подучил в первом приближении. Но разить врага его же оружием не выйдет.

Таксист оказался интересным собеседником, на технике мужичок повёрнут. Рассказывал без умолку про новые телефоны, машины, компьютеры. Не скажу, что я этим особенно интересуюсь, но знающего послушать всегда приятно. Да и отстал я от развития рынка массовых технологий – надо навёрстывать.

Как доехали – расплатился не торгуясь, забрал свою тощую, но от этого не менее ценную сумку и пошёл куда глаза глядят.

Ни жилья, ни вещей толком, а сам, считай, на вражеской территории – знакомая реалия жизни. Ничто не ново, а что было – то будет вновь. Этот самый Екклесиаст здесь точно описывает.

Посёлок городского типа мне попался опрятный, ухоженный. Название у него только странное, а так вполне себе. Асфальт на улицах новый, без трещин, чистота, клумбы не брошены на произвол судьбы, дома старые, но добротные.

Улица имени Луначарского отыскалась быстро. Дорогу уточнял, но всё равно просто получилось.

Алеманы – это же какое-то германское племя? Или древнеримское? Один фиг мне.

По пути меня едва не сбила телега с парой лошадей. Не к добру, надо бы внимательнее быть.

Я уже видел вдали Т-образный перекрёсток, где заканчивается улица, уже держал в руке недавно полученный мобильник, готовясь звонить, когда окажусь на месте.

Сзади кто-то налетел. Большой и тяжёлый. Толкнул очень сильно, да ещё и неожиданно.

Я упал вперёд, сумку выронил. Даже не успел до конца понять, что надо было, чёрт возьми, смотреть на 360 градусов. Причём одновременно.

Наугад отмахнулся, неожиданно попал. Ударил, как я понял, в чьё-то бедро. Зря: на меня обрушился целый шквал пинков. Били ногами с двух сторон. Не сказать, что очень сильно, но часто, несколько секунд я ничего не мог противопоставить. «Убьют», – подумалось за эти секунды. Просто так, ни с чего. Прямо посреди улицы.

Краем глаза заметил, что здесь ещё и третий: убегает с моими вещами. И уносит, тварь такая, пакет документов, ютящийся в сумке.

В этот миг сильный удар по затылку заставил меня ткнуться лбом в землю. Был бы асфальт – мог бы уже и не подняться.

***

Щека болела, левая бровь пекла и чесалась, и в побитых рёбрах каждый шаг отдавался однозначно неприятно.

Растерял хватку, выходит. Теперь что делать?

Мобильник мой в драке не заметили. Спасибо, хоть не раздавили. Напарник отреагировал на известие точно так же, как и в далёкие времена нашей молодости, – по-деловому. Есть проблема – ищем решение. Решение в данном случае – идти по улице до упора, потом направо, где искать белый «Civic» без номеров.

Но обнаружилось и отличие от былого – теперь Комарин научился быть злым. Раньше он действовал если и беспощадно или жёстко, то, по крайней мере, беззлобно. Ненависти в нём не наблюдалось. А теперь – не знаю. Чувствовалось, что Комарин затаил на мир смертельную обиду. А может, после всего, что творилось и продолжается, у меня крыша уехала да мерещится всякий вздор. И это нельзя исключать.

В тени целого ряда свечкообразных тополей я приметил искомый транспорт. На стёклах тонировка, кто там внутри и есть ли таковые вообще – не видно.

Ну, повинную голову меч не сечёт. Открываю переднюю дверь, сажусь.

На водительском месте сидел почти не изменившийся Черсов. Мой старый знакомый, звероглазый негодяй.

– И тут меня достал, сатана, – промямлил я, дабы хоть как-то скрыть удивление. Получилось неважно.

– Здравствуй, Максим Михайлович. Пакета, как я понял, нет и не будет.

Я отклонил спинку кресла немного назад.

– Вроде того. Какие распоряжения сверху?

– Никаких. Сидеть на месте и искать пакет.

Ясно. Похоже, я промухал весьма и весьма ценный актив. Комарин не может себе позволить бросить его на растерзание незнамо кому. А скорее всего он и знает, потому тем более не хочет.

Черсов внимательно и цепко осмотрел меня, он это умеет. Наконец выдавил нехотя:

– Сразу хочу прояснить: всё, что было между нами ранее, отбрось. Лично к тебе никто никогда не предъявлял никаких претензий, но то, что происходит, не один год готовилось. Короче говоря, забыли старое?

Черсов даже протянул раскрытую ладонь, но меня так увлёк вид за окном, что я совершенно этого не заметил и, отозвавшись: «Забыли», рукопожатием сказанное не скрепил.

Мой новый партнёр запустил двигатель.

– Куда едем? – бросил я вяло.

– Не важно. Рассказывай лучше, что случилось.

Я призадумался.

– Сзади толкнули. Я упал, уронил сумку, один её подобрал и побежал, двое начали бить ногами. С грехом пополам отбился. Произошло возле какой-то подсобки с надписью «Интернет-клуб «Монитор». Тот, что бежал, мелкий, может, даже ребёнок, два других – сильные быки, массивные. Одного запомнил плохо: куртка кожаная чёрная с красными треугольниками, голова бритая с каким-то чубом или косой. Второго не видел.

Помолчали. Черсов ушёл в глубокое раздумье и проехал на красный сигнал светофора.

– Нарушаем? – не упустил я случая прокомментировать происходящее.

Водитель только косо оглянулся на меня. Неприятный персонаж. Сведёт же судьба с такими.

– А среди той троицы картавого не было?

– Нет. Шепелявый был. – Парой слов они переброситься при мне успели, я ухом зацепил. Не зря.

– Да, точно. Именно он.

– Знаешь этих людей?

– Сдаётся – да. Оболтусы здешние, косят под нацистов. Шпана безмозглая, то есть прогрессивная оппозиционная молодёжь.

Напарник развернулся на заправке и поехал туда, откуда мы прибыли.

Я без спроса взял из бардачка три влажные салфетки и, вытирая с себя грязь, уточнил:

– Ты сказал, что лично против меня никто ничего не имеет и это связано с происходящим. Что это значит?

Черсов хранил молчание. Ровно в тот миг, когда я намеревался повторить вопрос, он заговорил. И снова, как несколько лет назад, в его голосе проступили какие-то страшные, тревожащие нотки.

– Та «Параллель», которая в итоге была воплощена и всецело провалилась, долго искала форму. По одной из ранних версий, набор расходного материала должны были осуществлять ячейки с религиозной идеологией.

Требовались психически нестойкие и легко внушаемые личности. Предполагалось, что пункты вербовки должны будут осуществлять свою деятельность неопределённо долгое время. А для этого требуется устойчивость. Та сделанная на коленке секта была пробным вариантом, которую требовалось проверить. Она оказалась не вполне подходящей, а вскоре и курс сменился, решили набирать не дураков, а бомжей и опустившийся контингент. Появился «Надёжный друг».

Когда-то такое открытие вызвало бы у меня немалый эмоциональный отклик. Но не в этот раз. Здесь и сейчас мне почему-то было безразлично. Точнее, это, конечно, удивляет, но вполне укладывается в стиль Комарина. Я даже уточнять всего не захотел.

Спросил только:

– И закрыли меня только потому, что иначе быть не могло?

Водитель покивал своим мыслям, после ответил:

– Да. Но, согласись, ты столько поводов дал – не пришлось ничего выдумывать.

Да уж, поводов предоставил. Перед этим цепной пёс Комарина набросился на меня по непонятным причинам. И начался злосчастный цугцванг. События поделились на плохие и очень плохие.

От всего пережитого я убедился, что ради безопасности в данный момент допустимо пренебречь будущим. В аналогичной ситуации я именно так и поступил. Казалось бы, тем самым лишился будущего. Однако у старого знакомого были свои замыслы.

Теперь не только мои действия, но и мои будущие деяния, как встарь, становились придатком комаринских, идущими в фарватере его интересов. И как ему это удаётся?

– На выход, – скомандовал Черсов так резко, что я не успел додумать, что хотел, и выскочил из машины.

Мы оказались в достаточно ухоженном дворе многоквартирного дома. Шестиэтажные дома – здесь это почти что небоскрёбы. Особенно на фоне остальной застройки. Одноэтажная не только Америка.

– Теперь слушай: тут, возможно, трутся твои новые друзья. Я уже не первый месяц здесь живу, более-менее руку на пульсе держу. Задачу, думаю, объяснять не надо?

– Уж не сочти за труд – расскажи убогому.

– Задача: не мешать мне. Действовать по обстоятельствам.

Черсов извлёк из багажника шляпу, соломенную и очень широкую.

– Спрячь свою рожу битую, – протянул он мне сомбреро.

Я скептически оглядел головной убор. Он был не то в пыли, не то в извести или чём-то подобном – не разобрать. Сам я не чище, чего таить. Потому надел шляпу.

Черсов завёл за дом, оттуда – к огороженному сеткой пространству, у границ которого расположились гаражи, а по засыпанной гравием дороге давно уже пролегала отчётливо видимая колея в расползающихся камешках.

Я просто доверился тому, кто сейчас был на одной стороне со мной. Если он знает, что делать, пусть делает. Я не знаю.

Черсов двигался вдоль «улицы» гаражей, пока не подошёл к дальней постройке, кирпичному гаражику, очень узкому. Мотоцикл разве что вместит.

Двери были закрыты, но навесной замок отсутствовал.

Напарник потянул дверь за ручку, дав мне понять, чтобы я был готов не только опознавать напавших, но и помешать им сбежать, если потребуется.

– Сидеть! – рявкнул он кому-то в темноту.

Я зашёл вторым, загородив выход.

При слабом освещении одной, доживающей свой век, лампочки достаточно трудно было что-то различать.

Глаза мои к полумраку привыкли довольно скоро. В крошечном помещении среди нагромождения ящиков и мусора ютились трое.

Лиц их я ранее не видел, но узнал, не знаю как. Это была та троица.

Два крепких парня, похожих друг на друга. Короткие волосы, квадратные свирепые лица без признаков ума, старая потёртая одежда в виде клетчатых рубашек и спортивных штанов.

Третий участник меня сильно удивил. Это была девочка лет 14–15. Её я разглядел плохо, она укрылась в дальнем углу и угрюмо выглядывала из-под тряпчаного капюшона.

Хорош, хорош Черсов. Не знаю, дурит ли он меня в чём-то, но мгновенно привёл куда и следует. Талант не пропьёшь.

Я обменялся с ним коротким взглядом, дав понять, что это те люди.

Известная мне натура Черсова взяла верх. Вот теперь я узнал того коварного и расчётливого провокатора, с которым столкнулся три года назад.

Его движения стали неестественно плавными и замедленными. Голос приобрёл глубину и вкрадчивость, словно чёрт на грех наставляет.

– Куда вы, друзья, дели багаж этого человека? – проворковал он, показав на меня. – Подскажите, упростите всем жизнь. Вот ты, девочка, что в этом обществе забыла?

– Не важно, – в сторону бросила та. Боится. Впрочем, я бы тоже боялся в подобном случае.

– А я считаю, что важно. От этого зависит, мразь ты конченая или нет. Вопрос не праздный, согласись.

Напарник взял верхнюю книгу из ближайшей скособоченной коробки.

– «Происхождение семьи, частной собственности и государства», – прочитал он название. – Хорошая книга, дельная, главное – правдивая. Зачем в гараж вынесли, а? Как дам! – замахнулся он на одного из парней, стоящего ближе, но вместо удара легко шлёпнул его синей обложкой по лбу. А после изменился. Напускное баловство отряхнул и жёстко напомнил:

– И я всё ещё жду ответ на вопрос о сумке. Через полминуты одному из вас я ухо оторву, и никто мне не помешает.

Эти слова озаботили попавшуюся троицу. Ближайший к нам здоровяк покраснел. Буквально за три секунды. Я даже со скудным освещением видел.

Девочка с затравленным взглядом сделала полшага к нагромождению хлама в ящиках.

Второй парень, казалось, не воспринял угрозы. Он тупо смотрел своим водянистым взглядом поверх головы Черсова.

Прошло несколько томительных секунд. А потом лампочка резко погасла. Перегорела ли, отключили ли электричество – неясно.

Стало непроглядно темно. Я хотел открыть дверь, но она, похоже, захлопнулась на какую-то щеколду. Я толкаю, дверь не движется.

Примерно из того места, где стоял мой напарник, донёсся глухой щелчок и стон. Короткий возглас, грохот заваливающейся коробки.

Я не видел буквально ничего, а потому в потасовку решил не соваться. Хватит на сегодня получать по рылу.

– А-а-х-х, падла! – рявкнул Черсов. – Открой уже эту сраную дверь!

Я как раз смог на ощупь обнаружить и поднять как-то сам собой заперший нас крючок. Дверь открылась и впустила свет.

Первое, что бросилось в глаза, – партнёр. Он поднял с валявшихся в беспорядке на полу книг бессознательное тело девочки и посадил под стену.

Отвлёкся, доставая ключи из кармана. Бросил их мне, сказав:

– Аптечку из багажника неси.

На его выбритой скуле проступал кровоподтёк.

Но разглядывать мне ничего не хотелось. Я быстрым шагом последовал к машине. Бежать трусцой не получилось – бег отдавался болезненной пульсацией в голове.

В грязном багажнике без труда отыскалась начатая аптечка. Срок её годности истёк почти полгода назад.

Не обращая на это внимания, я пошёл назад, избавившись от дурацки смотрящейся шляпы.

Возле гаражей я нос к носу столкнулся с Черсовым.

Он неспешно брёл со знакомой сумкой.

Я глядел, как известно какой баран, на напарника.

– А аптечка? – невпопад вырвалось у меня.

– Вещи у меня, – он тряхнул сумкой. – Поехали.

Черсов спокойно зашагал дальше.

– Стой, куда? – остановил его я. – Там помощь нужна или нет?

– Нет, не нужно ничего, – раздражённо отмахнулся бывший сыскарь. – Время не трать наше.

Я подчинился, понимая при этом, что делаю плохую вещь.

– Сейчас едем в нашу квартиру. Останешься там, я поеду забрать двоих наших.

Я осторожно потрогал противно зудящую рану на лбу.

– Избил детей, строит из себя крутого перца, – прокомментировал я, когда мы погрузились в машину. Это не было искренней точкой зрения, просто захотелось наговорить хоть чего-то оскорбительного неприятному для меня персонажу. – Как был ты уродом, так и остался в первозданном виде.

– А ты другой, что ли? – внезапно развеселившись, выпалил Черсов. Моя претензия его позабавила.

– Да нет, такой точно, но хотя бы стараюсь не совсем уж опускаться.

– Опускаться не хочет, – передразнил Черсов, вильнув по дороге. – Эти так называемые дети… Места лишения свободы по ним слёзы льют.

Мне сказать было нечего, замолчал и напарник.

Вражды или непонимания между нами не было, просто тема себя исчерпала.

Я настроился на долгую дорогу, собрался подмечать важные детали пути, мало ли что, но езда была недолгой.

Мы промчались по пустой улице небольшого жилого райончика, удалившись от силы метров на 400.

А тот двор, где Черсов меня высадил, велев подойти к самому крайнему подъезду, был не в пример хуже недавно посещённого.

Трёхэтажные дома, старые и неухоженные, смотрелись прямо-таки странно из-за тех пристроек и переделок, что сотворили поколения жильцов за годы. Рыжий выгоревший кирпич соседствовал с ярко-белым пластиком, новые окна с рассохшимися и мутными, недавно поставленные металлические двери подъездов с покосившимися деревянными.

То же и об окружении можно сказать. Детская площадка не к месту отличная: покрашена, огорожена невысоким заборчиком, видно, что расширялась. А так называемая парковка – месиво грязи с разнобоем машин по бессменному принципу: либо очень хорошо, либо совсем старо и плохо.

Напарник отогнал свой автомобиль без номера куда-то вдаль, я не стал пытаться выследить. Хорошо, что не задержался надолго.

Нет-нет да и бросая исподтишка свой характерный недобрый взгляд на меня, Черсов проследовал на второй этаж.

Дверь квартиры, как и внутренность подъезда и, чего врать, всего увиденного прежде, не сулили ни уюта, ни высокого стиля. Однако предчувствия оказались ошибочными.

***

Новое обиталище я, конечно же, сперва осмотрел и осмотром остался доволен.

Две комнаты, пусть и маленькие, образованные из одной большой, кухня, ванная, нечто вроде прихожей, не отграниченной от остального жилого пространства. Перепланировка на перепланировке, но получилось хорошо. Мне даже подумалось, что две квартиры сшили в одну.

Мебель сплошь новая. Недорогая, но здесь это настолько неважно, что аж не нужно.

Умеет Комарин из трущоб сделать сносное заведение, не отнять. Наверняка здесь раньше было загажено и неопрятно, однако же теперь это чистые и уютные комнатки.

Завалившись на одну из кроватей, я спросил у неотступно следующего за мной Черсова:

– Еда здесь есть?

– В холодильнике, – ответил тот, собирая разбросанные по столу письменные принадлежности в ящик. – Я уеду до ночи, привезу ещё кое-каких нужных людей. Вся связь через главного. По чему вы там ещё работаете – делай, только не смей никого сюда приводить.

Я согласился. Мне никуда идти не надо было. А вот отдохнуть, поспать очень даже не помешает.

Когда неожиданный товарищ по опасному бизнесу хлопнул дверью, я повалялся ещё минут двадцать, а потом побрёл на кухню.

«Чем порадуешь, белый друг?» – спросил я мысленно у холодильника.

Белый друг же порадовал изрядно. Три пластиковые коробочки с отварной картошкой, две палки сервелата, килограмма полтора сыра двух видов, пирожные. Даже обтянутая целлофаном курица-гриль. Время изготовления – вечер вчерашнего дня. Радует всё сильнее и сильнее.

Не сильно ограничивая себя, но и не подвергаясь синдрому турецкого отеля, я насытился. Одноразовую тарелку и вилку выбросил в пустое мусорное ведро.

А здорово всё же получается. Я вольный ветер, Комарин мне не враг, Черсова даже искать не пришлось. Только вот что с ним делать? Я-то решил ему жизнь усложнить вплоть до невозможности продолжить, однако когда так решал, всего не знал. А теперь всё снова вывернулось неожиданным образом. Зато масса вопросов о старой, но не теряющей злободневности истории отпала. Свято место, впрочем, не пустовало.

Размышляя о бывшем враге, я присел в кресло.

Не пустовало, а заполнилось и через край полезло. К примеру, как-то подозрительно он смог найти документы у тех подростков, которые скорее всего не по своей инициативе действовали. Я в этом уверен, хоть доказать и не могу.

Казалось бы, зачем это обмозговывать? Ну, смог, и слава богу. Не пришлось силы и время тратить. Но не всё так просто.

Что он вообще за человек, на чьей стороне? Мой старый друг ему доверяет, несколько, как выяснилось, лет сотрудничает, но это что-то гарантирует?

Я не мог знать ровным счётом ничего, вновь и вновь задавал себе вопросы, пока не задремал.

Сны меня не посещают. Почти. Раз в три-четыре года что-нибудь да привидится, да и то не запомню. В этот же раз всё было иначе.

Мне снилась семья. Давно я про этих людей не вспоминал, вот они и нагрянули неожиданно.

Будто бы сидим мы четверо за столом в маленьком захудалом городке Свердловской области: высокий, статный мужчина с окладистой бородой – мой отец, мать – болезненного вида женщина и сестра старшая. Пьём кусковой чай, кто пробовал такой? На вкус – веник вымоченный, но никто не замечал тогда и не жаловался.

Эта сцена в моей жизни действительно была. А потом уже выдумка сплошная пошла: Тая, сестра, позвала меня будто бы в соседнюю комнату, а там говорит:

– Три года нам вместе осталось. Надо всё-всё, что собирались, успеть.

А я поверить в происходящее не могу, хотя и понимаю, о чём речь, и спрашиваю:

– Что ты такое говоришь? Откуда это знаешь?

– Это все знали. И ты знал. Если бы не знал – ничего бы не случилось.

Не успев ничего сообразить, я проснулся. Подскочил прямо-таки в кресле, по комнате заметался.

Чёрт бы вас побрал, сны! В кои веки явились, и сразу такие.

Я привычно, но подзабыто перешёл на неспешный шаг, вникая в ситуацию.

Меняет ли это что-то, предвещает ли – не могу сказать. Так или иначе, проснулся я в крайне дурном настроении и сохранил его надолго.

И когда искал то ли телевизор, то ли книжку какую, хоть газету с кроссвордом, чтобы убить время и заняться другим, сложил два и два: с одной стороны Тая, с другой – Комарин, уже в те годы сеющий вокруг себя беды и лишения. А связь есть?

Бросился в другую комнату к письменному столу, достал две ручки, лист А4 и стал освежать в памяти, отмечая на бумаге, давно прошедшие дела. Многолетняя привычка подкреплять мысли записями и рисунками в этот раз тоже помогла структурировать и направить раздумье.

Результаты меня ввергли в шок.

Последнее десятилетие прошлого века, я ещё школьник. Пугающая история с борьбой моего товарища против малолетних вымогателей минула два года как, почти даже три.

Я в один из дней после уроков выхожу во двор, где тот самый товарищ, известно кто, других и не было, по сути, пригласил посмотреть новый кассетный магнитофон на батарейках.

Я, естественно, такого упускать не хотел.

Прихожу, как условились, в беседку во дворе. Там после обеда обычно пусто, никто не мешает.

Вещица была что надо. Крутая, говорю, Санёк, у тебя балалайка. Ещё и светомузыка, мне тогда дико понравилось.

Послушали. Он своего любимого Высоцкого включил. Я его что тогда, что сейчас не перевариваю. Но кто любит – разубеждать и не подумаю.

Конечно, обсуждали и магнитофон, и школу, и дворовые дела, и что в мире происходит.

Постепенно разговор сместился в неожиданное русло.

– Как там сеструха твоя, Тая, всё как надо? – спрашивает Комарин.

– Вполне неплохо, – отвечаю, не понимая. – А с чего такой интерес?

– Да ни с чего, в общем-то. Знаешь, где она?

Я снова ничего не могу понять.

– Дома, – говорю, прикидывая. – Пришла минут сорок назад.

А потом ещё парой предложений описал, куда вероятнее всего пойдёт, что сделает.

Друг собрался с мыслями.

– Вот в этом и проблема. Я кругами ходить не стану – ты, Макс, помешался. Мания этого… короче, ты понял. В последние месяцы трясёшься, про одно только думаешь. Никуда сестра твоя не денется. Может, ей угрожает что?

Я посчитал, что это риторический вопрос и собрался ответить, что моим ушам угрожает концентрация чуши в услышанном, но правда-то была именно в этом.

Я вдруг стал опасаться неведомо чего. Таиска, конечно, и старше меня, и пацанка, способная за себя постоять, но несчастные случаи, болезни и не таких доставали.

И это бессилие реально преследовало по пятам. Пока Комарин не высказался, окончательно обозначив проблему.

Не помню, чем ссора закончилась. Я говорил тогда, что кто бы как ни помешался – главное, за собой следить и другим, пока не просят, не лезть в душу. А вскоре и забылось всё само собой.

Проходит пять месяцев с того времени, и, как молния средь черноты небесной, появляется беда.

Суббота, ранняя осень, дожди. Прекрасное послеобеденное время.

Я сидел на балконе, смотрел на пустынный двор, на чьё-то мокнущее и трепаемое ветром бельё на проволоках. Тогда было неведомо, что это последние спокойные минуты.

Совсем скоро мама мне сообщит, что Таи не стало. Убита водителем, который не справился с управлением на мокрой дороге и не остановился на пешеходном переходе.

Спустя время выяснилось, что виной всему сердечный приступ, проявившийся у совершенно здорового до того человека.

Приступ, однако, не помешал скрыться с места ДТП и уехать за город. Там водителя и нашли, но медицина оказалась бессильна.

Что до меня, то я от этого сильно изменился и в основном не в лучшую сторону. Всё, что плохого во мне есть – не в последнюю очередь из-за этого так и не понятого мной события.

Хотя был и плюс, если уместно их искать: я выработал непереносимость самоубийств.

Попытался зарезаться кухонным ножом. Стыдно вспоминать, право слово! Он же тупой был и маленький.

Хочу по горлу провести, а рука просто деревенеет. С какой-то там двадцатой попытки резанул кожу над кадыком, кровь потекла.

Что происходило потом, трудно сказать, потому как не особо помню, но порез болел, и плач какой-то чисто физиологический одолел. Мыслей никаких, а слёзы текут. Ну, нервы, видимо.

Сейчас бы, конечно, довёл начатое до конца, но выпьем, как говорится, чтобы наши желания иногда не совпадали с возможностями. А возможности, соответственно, с желаниями.

Как, почему раньше это не пришло в голову?! Это же на поверхности, самое первое и очевидное! Непростительно, что только теперь эта мысль меня посетила.

Надо при встрече задать ряд вопросов, однозначно надо.

Лист я порвал, а после, найдя спички, сжёг от греха подальше в чашке. Копоть отмыл, пепел в раковину ссыпал.

Тем временем успело завечереть. Стало не темно – сумрачно, серо, лето ведь.

Я собрался продолжить ничегонеделание, но планы резко изменились.

Щёлкнул замок. Мне это показалось очень плохим знаком. Настолько плохим, что я, стоя почти напротив входной двери, на миг оцепенел. Но внутренне очень обрадовался, увидев входящего Петра Черсова.

За ним вошли ещё двое.

Один зрелый. Крупный грубый мужик с шальным и цепким взглядом. С многодневной щетиной, проседью, в сером грязном балахоне. Почему-то я подумал про первобытного шамана. Мощный, на всё способный, при этом очень умный, как минимум в быту и отношениях с людьми. Этот, возможно, даже образование высшее успел получить, перед тем как авантюры засосали.

Не удивлюсь, если он философ или филолог. Второй болезненного вида молодой тощий парень. Такой человек – страдалец, подумалось мне. Во взоре ли, в движениях ли, но это виделось. Его застывшее лицо с мелкими и достаточно приятными чертами смотрелось гримасой, передразнивающей всё то, что он знал. А может, я своей дурной думой всё в мрачность обращаю. Такое тоже возможно.

– Алексей Алексеевич, – представился первый, пожал мне руку. Осмотрел как-то боком и быстро, скривив голову.

Молодой сперва отнёс в одну из комнат сумку. Когда вернулся, тоже назвался:

– Ярослав.

***

Черсов суетился, накрывая поляну. Он выказал готовность заняться приготовлением пищи и сервировкой стола, сообщив, что худо-бедно умеет это, а нам доверять в таком деле излишне.

Я тем временем попытался установить добрососедские отношения с новыми партнёрами, узнать, кто они да с чем пожаловали.

Пока Ярослав, как я в дальнейшем узнал, Найдёнов, ушёл мыться, Алексей остался возле вмонтированного в стену маленького сейфа, который и днём от моих глаз не укрылся. Он разбирал сумку, откладывая какие-то мелкие пакетики и бумаги в две кучи. Завершил, спрятал в стену и сел в кресло. Я угнездился на табурете за столом.

Побеседовали. Алексей Колода, как он сам себя назвал, был одним из участников Параллели. В штабе Комарина я про это читал много бессистемной информации, иногда противоречащей самой себе. А тут такая возможность узнать из первоисточника.

Сначала же я пытался выяснить, зачем Колода сюда командирован и по какой линии он работает с Комариным. Собеседник долго и расплывчато повествовал ни о чём, но некоторые вещи я выудил: он здесь за теми документами, что везу я, должен принять их вроде как на хранение.

– Второй где? – буркнул, появившись в дверном проёме, Черсов.

– В бане, – бросил Колода.

Мой бывший недруг кивнул и ответил:

– Подходите есть. Чем богаты, естественно.

На краткое время у меня возникла мысль, что за столом ожидает нечто изысканное и неожиданное, но реальность снова оказалась суровее некуда: Черсов просто разложил по нескольким тарелкам половину от того, что я видел днём в холодильнике, добыв откуда-то пряники, вафли и прочую сдобу.

Но, будем честны, жаловаться грех – человек на себя всю работу взял. Я же не сволочь какая – гавкать под руку.

Начали втроём, через несколько минут подошёл и заметно посвежевший и повеселевший Ярослав.

Черсов, севший слева от меня, вдруг положил вилку и задумался. Почесал короткостриженый затылок и обратился к Колоде:

– Алексей Алексеевич, проясните одну подробность. Возвращаясь к нашему прошлому обсуждению, вы лично встречали Вишнёва?

– Не встречал, – живо отозвался Колода. – Но было бы интересно увидеть его живьём. Такие суки не каждый день встречаются. Я бы с ним пообщался, кто он по жизни есть, вдруг я ошибся?

Мой недавний напарник вроде как удивился. Наигранно, разумеется:

– Чем же он так плох? Кроме того, что допустил ряд ошибок и потерпел неудачу.

Я про Вишнёва знал очень немногое, потому разговором заинтересовался. Найдёнов тоже уши навострил.

Между Черсовым и Колодой ощущалось некое напряжение, недружелюбие. Видимо, что-то из прошлого.

– Это преступник, – повысил голос Алексей. – Бесчеловечный и безумный палач и живодёр. Он организовал геноцид. Чем он ещё плох? Подлец и вредитель – всё.

– Про какой ещё геноцид вы тут говорите? – снова неестественно негодовал Черсов. Его собеседник стёб, похоже, не улавливал. – То, что на местах какое-то отребье, я имею в виду людей в структуре кланов, перегибало палку и время от времени наплевательски к чему-то относилось, так это частности.

– Это не частности, а установка, – вклинился Найдёнов.

– Именно, – поддержал его старый товарищ. – Он, Вишнёв, стоял у истоков насильственного удержания людей в неблагоприятных для жизни условиях. Он хоть и экспериментировал, а не набивал карманы, но разве это снимает вину? А его второй, кто он там, американец, англичанин? Не помню. Так вот он – вполне себе понимал, чем занимается. И место ему в петле. И всему их делу там же.

Черсов помолчал-помолчал, после спросил:

– Чем же вам Параллель не угодила, кроме того, что вы от неё пострадали?

– Я от неё не пострадал, – усмехнулся Алексей. – Я там жил и через это хорошего набрался. Но уверовать в свою исключительность и строить общество в пробирке на основе какой-то дикости, розни, вражды и ненависти, как по мне, недопустимо. Это настолько глупо и бессмысленно, что нельзя, просто нельзя. Вы так же думаете?

На последнюю фразу-насмешку Черсов не обратил внимания, а продолжил якобы прямолинейно и максимально серьёзно, словно тут трибуна и до выборов считанные недели:

– Конечно, нет. При всём уважении, но в вашем возрасте и с такой биографией тешить себя верой в дружбу и мир – для меня поразительно. Конкуренция – основа жизни, основа вообще всего. Сильные, слабые – это не ненависть и не дикость, а закон природы, ну, мироздания. Поэтому сказать, что Параллель – подлость, никак нельзя, разве только ошибка.

Колода в ответ посмотрел не очень хорошо. Словно на него нечистотами плеснули. Ответил:

– И как только остались эти люди? Я думал, вымерли вы ещё в прошлом веке.

– Нацист, – вновь встрял Найдёнов с озвучиванием своего искреннего убеждения.

Черсов только «разочарованно» покивал головой.

– Я не нацист и никогда им не был. Нацизм губителен для страны. Я, если так уж хотите, молодой человек, фашист, согласен на такое. И на то есть причины, совершенно очевидные.

Каждый день слышу то, что вы мне озвучили. Но обычно это говорят люди, вообще ничего в жизни не достигшие. Всякие сопляки, неудачники, дурачьё тянется за, как они называют, социальной справедливостью, а в чём справедливость? Обложить способных, сильных, везучих балластом? Тонуть самому и потопить соседа?

Борьба определяет достойных. На уровне личности, на уровне группы людей, на уровне государства – всё равно.

А я люблю свою страну, всех вообще люблю, потому выбор для меня исчезает сам собой.

Не нужно гнуть одну линию и стесняться каких-то методов, пусть ими и пользовались те, кто кажется плохим. Каждому времени – свои приёмы выживания. И ультраправому развороту последних десятилетий тоже свои.

Раз этап развития таков, что для борьбы, для выживания, для отвоевания места под солнцем нужно отобрать жёстких, способных людей, объединить идеей, дать им свободу действовать во исполнение задуманного – что здесь ужасного? Это не бесплатно – факт. Речь не только о деньгах. На чьи-то права придётся наступить, кого-то не услышать, третьих обделить, заставить затянуть пояса.

Но, как говорится, не мы такие. Объективная реальность такова, а ей противоречить опасно. А то и вовсе безнадёжно.

И куда безнадёжнее говорить, что можно попытаться дать всем то, чего они хотят, и надеяться, что остальное решится само собой, – Черсов закончил эту неожиданно длинную речь и опрокинул в себя рюмку водки.

Я от перепалки старался дистанцироваться во всех смыслах, кроме, пожалуй, пространственного. Наблюдать было интересно. Искренне левый и мнимо правый радикалы сцепились. Умом я понимал, что этот бой – война посреди говна, а радикал, согласно бородатой шутке, анализ облучённого, но ждал, что ответит ведун.

Зачем Черсов притворялся, неумело играл и провоцировал Колоду? Может быть, между ними в прошлом были разногласия, а теперь старое подзабылось, утратило остроту, а гнев ещё жив и ищет выход пусть и в такой полуигровой форме? Но и другие варианты вполне вероятны.

Отставив пустую тарелку в сторону, Колода держал речь:

– Еда у вас хорошая. За это Петру Юрьевичу спасибо. А за то, что он изрыгает и мнит, будто что умное сказал, не спасибо.

Я нередко видел людей, доведённых до грани. Людей, которые загнаны в угол, и действовать или бездействовать для них одинаково губительно.

И когда в обществе численность переживших такие «углы», будь они войной, тюрьмой, чиновничьим беспределом, школьным насилием – иному немного надо, начинает преобладать, живёт и здравствует идея о добром помощнике. Да, та самая питательная среда для разнородных фюреров и спасителей нации с поправкой на время и место.

Только уже даже последний дурень знает, что это путь к беде. И такие взгляды не плод ума, а порождение массового психоза.

Вечно вы забываете про экономику. А хозяйственная деятельность людей производит не блага. Точнее, не только лишь их. Экономика высвобождает время. Люди работают, чтобы не работать. Жертвуют малым сейчас, сохраняя большее в ближайшем будущем. А такие, как вы, эту простую истину то забывают, то умалчивают.

Человек может эксплуатировать себя до определённого предела, оставаясь довольным. А вы предлагаете этот уровень постоянно наращивать под разными предлогами. Цели, не спорю, могут быть хорошими, отличными! Но если тебя расчеловечат – толку от этого?

И каждый раз, когда я слышу рассуждения о затаскивании железной рукой к счастью – вспоминаю про доктора Стрэнджлава. Кто-нибудь смотрел этот старинный фильм? Жаль, очень занимательный и сделан отменно. Так вот, лицемеры, вы понятия не имеете, что нужно стране, нации, расе и прочим – зачем говорить?! Ты грызёшься за себя в лучшем случае, в худшем – за отвлечённые от действительности мнения и идеалы, потому называй вещи своими именами. Все эти фашисты бывают хорошими только с точки зрения точно такого же склада ума людей. Поэтому никому это не нравится, народ отворачивается при виде херни и мракобесия, что вы вытворяете!

Вы не избранные и не сверхлюди, не смейте узурпировать истину и разлиновывать, кто и что должен думать или хотеть!

Угрожающее молчание, застывшее на добрую минуту, развеял Черсов. Он засмеялся, сказав:

– Ладно вам, расслабьтесь. Я шутил. Признаю – не очень метко и своевременно. Конечно, то, что я озвучил, фигня из-под коня. Мир гораздо сложнее, нам из-за этого ссориться нужды нет. Одно дело делаем, не так разве?

А вот Алексей явно не оценил шутки. Я видел, что он готов лично снова за кого-то вступиться от обиды то ли за себя, то ли за окружение, которое не оправдывает его чаяний.

– Так, так, – словно нехотя согласился Колода. – И эта претензия не именно вам, Пётр Юрьевич, а тем людям и той системе, что приводят к последствиям, которые я имел возможность видеть.

А после установилась какая-то слишком тёплая и дружеская атмосфера.

Алексей рассказал про то, как со своим ныне покойным товарищем организовал что-то вроде коммуны, конструировав жизнь из тех образов и архетипов, которые «спускали сверху». А после её распад привёл к краху всего «рукотворного уродского общества». Я здесь мало что понял, но все остальные были в теме. Вопросов не задавали, кое-где дополняли.

Такое я уже встречал в штабе Комарина. Тогда за круглым столом тоже процветала подобная демагогия.

Может, теперь мода в новом десятилетии такая? Что-то произошло за три года, и народ повально увлёкся высокими материями и державными интересами? А может, всё проще, и народ тот же самый, но вижу я только узкую группу беспокойных? Чем только они так обеспокоены?

Я слушал, помалкивал и раздумывал, когда в следующий раз придёт распоряжение от Комарина и что это будет.

Четверо людей, очень разных, собраны волей одного в небольшой квартирке. Вокруг – мир врагов, невидимых, но отчётливо ощущаемых. Информационная блокада – лучший стимулятор воображения.

Эти люди сидят и ждут, сами не зная чего.

Много-много лет назад друг детства поделился очередным сомнительным предположением: враждебно настроенные люди в условиях неопределённости гораздо полезнее в плане поиска нестандартных решений, потому как неким образом перенимают этику и взгляды друг друга. Комарин подробно расписывал механизм, ссылался на чьи-то исследования, но я слушал вполуха. А теперь бы пригодились те знания. Или нет, кто знает.

***

Вышло так, что я сменил хрен на редьку в очередной раз.

Опять сидел взаперти, троица со мной тоже носа из дома не казала, кроме выходившего дважды за продуктами Черсова.

При этом было очень жарко. Лето всё-таки. Окна что открыты, что закрыты – один фиг духота.

Я коротал время за разговорами с Алексеем. Он мне сразу как-то приглянулся, собеседник интересный и личность непростая.

– Отбор был очень долгий, как мне казалось, – это Колода разоткровенничался однажды. – А ввязался я в это из-за старинного товарища. Гордей его звали, нет больше, умер. В каком-то социальном центре он узнал про готовящуюся отправку людей, что-то, видимо, почувствовал, а может и знал. И мне звонит, обо всём рассказывает. Я сразу говорю – у меня выбор не стоит, я еду. Мы, представь себе, денег сунули, чтобы пробиться. Изначально обоих негодными признали, – он усмехнулся. Помолчал, затем продолжил: – Уже намного позже, когда со мной главный связался, я худо-бедно понял, как система строилась.

Звероглазый больше никого бесить не старался, сидя возле кухонного окна, смотрел карманный телевизор с сильными помехами.

Молодой активности тоже не проявлял – всё больше дремал, оттащив кровать в коридор. Из-за прохлады и полумрака или же отсутствия там окон – неясно.

Когда Колода зачем-то полез в сейф, я был готов. Заранее установил телефон за часами на тумбочке и включил видеозапись. Таким крайне простым действием получил небольшое конкурентное преимущество в виде возможности доступа к тайне.

Никакого плана действий я не имел, но мне показалось не только избавляющим от скуки, но и полезным разузнать чуть больше. Возможность реализовать иногда довольно непросто, как сейчас, например. Квартира небольшая, все на виду.

Ночью первого дня ожидания Черсов неожиданно уехал, комната с сейфом находилась в нашей с ним половине.

Дождавшись, когда двое затихнут, я пустился во все тяжкие.

Набрал восемь цифр, замок ожидаемо негромко пискнул и мигнул зелёной лампочкой.

Я начал поспешно изучать сокрытые за дверцей предметы. Десять прозрачных запаянных пакетиков с непонятными микросхемами, четыре листа со схематическими изображениями тех же микросхем, густо исписанные иероглифами.

Вот и папка. Вскрыть я её не смогу, пломба… Стоп, где?

Я подошёл ближе к удобно расположенному на нужной высоте фонарю за окном. Осмотрел папку – нет пломбы и всё. Раскрыл, убедился, что внутри совершенно пусто, вернул на место.

Погромче кашлянул, чтобы не расслышал никто лязг закрываемого сейфа.

Новость безрадостная.

Я просто стоял и глядел в окно. Надеялся ли в глубине души, что созерцание летней ночи что-то прояснит? Наверное, нет.

Где-то там скрывается Черсов. Он вновь разыграл для теперь искушённого меня незамысловатую сценку, но мне, как и раньше, не хватило чего-то поставить её под сомнение.

Он знал, что я приеду, где вероятнее всего буду идти. Потом просто съездил вместе со мной и забрал уже другую, но очень похожую внешне, папку. Не сходилось только одно – зачем класть фальшивку, не подделав пломбу? Одно без другого не имело никакого смысла.

В размышлениях я не заметил, что ночь пошла на убыль, жизнь в доме напротив начала проявляться активнее.

У кого-то понедельник, новая рабочая неделя, конец выходных. У меня же, как всегда, вечер пятницы, сменяющийся авралом в самый внезапный момент.

Присев на край кровати, я почувствовал, как же устали ноги от стояния. Сколько я так проторчал – часа четыре примерно.

Надо было хоть немного поспать. Не проспать бы очередной ход Черсова. Я на его территории, в его системе отношений, одна из частей большого целого.

***

Сквозь дрёму я слышал, что дверь открылась. Но спать хотелось сильнее, поэтому я так и не заставил себя проверить, кого принесло.

Но едва услышал характерные интонации, от которых словно чёрт душу щекочет, пробудился вмиг.

Отряхивая пиджак от пыли, в окружении троицы моих сожителей стоял Комарин.

Кивнул мне и продолжил вещать:

– Вот, едва сюда приполз, всё обложили. Возле окон не ходите особо. Есть тут, где всем сесть? Решать будем. Макс, надо переговорить.

Я, надеясь, что Комарин разъяснит происходящее, вернулся в комнату, которую недавно покинул. Все остальные начали разбредаться по квартире.

Дождавшись, пока коридор опустеет, Комарин закрыл дверь.

Он был не на шутку раздёрганным и не мог это скрыть. Стало быть, ситуация в высшей мере особая.

– Понятовский меня переиграл. В ближайшие дни он нанесёт удар. Кто-то из тех троих с ним в сговоре, – разгорячённо шептал партнёр. – Они теперь знают всё – Колода, Черсов, Найдёнов и ты самые информированные и приближённые ко мне. Ты – последний, кто не может оказаться падлой.

Я, конечно, был обеспокоен известием, но испытал и приступ здоровой гордости. Я-то был тоже не с пустыми руками.

Тихо и подробно рассказал про подмену папки, про поведение Черсова, про подозрения.

– Пока есть мы вдвоём, мы обопрёмся друг на друга. И никакая сила не возьмёт верх над этим союзом, – очень холодно и убеждённо резюмировал Комарин.

Эти же сведения, но без известно каких подробностей, были пересказаны и остальным.

Напарник сообщил, что нас ищут и опасность постоянна. Произойти может буквально всё.

Группа распускается, а за ужином будет обсуждаться вопрос дальнейшей судьбы каждого.

Черсов воспринял новость озлобленно, Найдёнов – обречённо. Как отнёсся Колода, я так и не понял, потому что ни единой эмоции он не проявил, ни слова не сказал.

***

За стол сели впятером. Тесновато, но жить можно. Тем более осадное положение – не до жиру.

Когда размещались, у Алексея на телефоне сработала вспышка.

– Задолбала эта кнопка, – раздражённо прошипел он, нажимая клавиши.

Фотография, если она была сделана, схватывала меня, Комарина и Черсова.

– Итак, господа, – начал главный, – ситуация сложилась крайне тяжёлая. Из-за утечки информации о вас и ещё о ряде сотрудников стало известно Понятовскому. Идут аресты, в Архангельске трое наших оказали сопротивление и убиты. Я вынужден уехать из страны. Вы можете последовать за мной. А никаких перспектив оставаться я и не вижу.

Тяжёлое молчание длилось недолго. Все согласились. Такое же желание изъявил и я. Что делать-то?

– Я так и думал, – оценил наше решение Комарин. – Завтра утром, в полседьмого, мы пересечём российско-украинскую границу, ещё часов через семь доберёмся до Днепропетровска. В аэропорту будет ждать самолёт, а дальше – дело техники…

Комарин уже скорее рассуждал вслух. Зачем только, если уверен, что здесь крот?

***

До вечера я старался делать то же, что и обычно. Да только никакого обычного распорядка не было, потому я размышлял, как выкручиваться из сложившихся обстоятельств. Ни единой здравой мысли в голову не пришло.

Атмосфера установилась гнетущая. Возможно, что моё одиночество и настрой так повлияли на восприятие. Хотя частенько на них грешить в последнее время приходится.

Я лежал и вертел в уме то одну, то другую мысль. Это для меня самое типичное занятие уже много лет подряд, если не всю жизнь.

Бездеятельное, отупляющее бытие, которое мне время от времени приходится вести месяцами, а то и более, способно убить, как минимум – свести с ума. Грёзы и самокопание – просто защитный механизм, несъедаемая кость, которую грызёт голодающий мозг.

Умиротворённое ничто разрушил Комарин. Он навис надо мной и спросил:

– Где Колода и второй?

Я понял не сразу.

– Здесь где-то, видимо.

– Не здесь, – отрезал напарник. – Вещи тоже пропали.

Я насторожился. Хотел высказать опасения, но сперва поднялся и прикрыл дверь, после чего негромко предположил:

– Документы подменили, вскоре пошли облавы – думаешь, те двое пропали случайно? И та фотография за столом…

Комарин не раздумывал долго:

– Не случайно. Собирайся, надо быстрее уходить! Он быстро глянул в окно.

– Вон кто-то лазит. Не видно ничего.

***

Остаток ночи, а её оказалось не так много, провели в машине.

Черсов, увезя нас в неизвестном мне направлении, откинулся в кресле и закрыл глаза.

Комарин откуда-то взял нетбук и изучал, как он сказал, в какие места нам наведаться сначала.

Мне сзади было толком ничего не видно, потому вскоре вглядывание в экран я бросил.

– Подъём, Пётр Юрьевич, – мой товарищ стукнул водителя по плечу. – Бывший завод «Метроном» знаешь? Там сейчас барахолка, краденым торгуют иногда.

– Не, – сонно ответил Черсов. – Какой адрес?

– Вот, – экран нетбука повернулся к нему.

– Примерно понимаю, где это. Километров двадцать к северо-востоку.

– Сперва надо заехать туда, где красная точка стоит.

Вернув спинку кресла в более вертикальное положение, Черсов повёз нас по указанному адресу.

Светало.

Автомобиль петлял по пустынным улочкам. Путь лежал к противоположному краю населённого пункта.

Я невольно заметил, что топлива осталось совсем мало. Либо же стрелка сломалась и упала до предела.

Мы доехали до неказистого домика на отшибе. Заброшенным строение не выглядело, но неухоженным – очень даже.

– Ждите, – скомандовал Комарин и ушёл.

Вернулся довольно скоро. Принёс свёрток.

– Всё, на «Метроном», – повелительно указал перед собой.

– Мне бы карту ещё раз глянуть, – попросил Черсов.

Главный после недолгих поисков открыл изображение.

– Патронов, твари, не могли больше оставить, – посетовал Комарин. В тряпках, развёрнутых им, ютился ПМ.

***

Хонду бросили почти в километре от «Метронома». Шли пешком.

Черсов неожиданно для всех, порывшись в багажнике, вытащил обрез. Комарин это хотя и одобрил, но довольно зло обругал Петра нашего Юрьевича.

Солнце с самого утра начинало припекать и пророчить ещё один достаточно жаркий день. Приходилось щуриться.

Пробирались пустырями. В моих истёртых кроссовках это удовольствия не приносило.

Минут двадцать пять наша троица добиралась до условной задней части рынка.

Несмотря на ранний час, было людно. За пределами построек под открытым небом одни выставили прилавки, другие на разровненных площадках стелили пыльные тряпки и расставляли товар.

Вопреки моему предположению люди выглядели довольно прилично. В основном постарше, а то и вовсе пожилые.

– Не расходимся, ищем двоих, – обозначил задачу Комарин.

Мы, стараясь не привлекать внимания, рассредоточились так, чтобы оставаться на виду друг у друга.

Начали обходить ангар по часовой стрелке. Так получилось, что я оказался ближе к старой кирпичной стене и дальше от коммерции. Но я тут не за покупками появился.

Пройдя до торца, где и расположен главный вход, я не нашёл никого достойного внимания. Напарники, по-видимому, тоже.

Главный быстро прошёл мимо Черсова, что-то ему сообщив.

Я сделал вид, что заинтересовался советскими монетами на ближайшем прилавке в виде листа фанеры на табурете.

Комарин провёл рукой по своим короткостриженым волосам, глядя в упор на меня. Давным-давно это означало, что нам надо поговорить. Хочется верить, что с тех пор ничего не поменялось.

Я без спешки отошёл чуть назад и встал подальше от лишних ушей возле угла.

– Они где-то здесь, я видел доверенного Понятовского, – поделился оперативной обстановкой друг. – Ждём Петра, он внутрь пошёл.

Я хотел сказать, что за столом срисовали и Черсова, но, во-первых, Комарин уже отошёл на достаточное расстояние, во-вторых, это ничего не могло изменить.

Я сменил позицию, чтобы наблюдать за входом.

Через несколько минут появился Черсов. Вильнул головой внутрь здания, приглашая проследовать.

– Ушёл в подземелье какое-то. И этого ещё видел… Славика, короче, – описал итоги работы Черсов.

Затем, минуя торговые ряды с аналогичным, но более качественно и дорого выглядящим товаром, привёл к лестнице на подземный этаж.

«Не входить» гласила потемневшая табличка. Указание было обречено подвергнуться нарушению.

– Не шумим, не дёргаемся. Ищем обоих и выясняем, что за фигня происходит, – дал новое распоряжение Комарин.

Мы гуськом стали сходить вниз, во мрак.

Напарники не доставали оружия, но были готовы схватиться за стволы в любой миг. Я ощущал себя в таких обстоятельствах довольно беззащитно и неуютно. Но опыт подобных ситуаций имелся, а потому я не зацикливался на своей уязвимости, тем более что как наименее опасный не являюсь приоритетной целью.

Лестница привела в коридор. Двери слева, двери справа, иногда вместо дверей просто проёмы. Редкие лампы освещают, но недостаточно, чтобы разогнать мрак.

Комарин сместился в угол, где его заметить было чуть сложнее, а вот и лестница, и коридор ему были видны хорошо. Дал нам знак продвигаться дальше.

Мне досталась правая сторона, Черсову – левая.

В первой комнатке было пусто. Здесь, по-видимому, надлежало быть охраннику, потому как на повёрнутом ко мне телевизоре отображались квадраты изображений с камер видеонаблюдения.

Черсов действовал грубо и решительно: просто вламывался, резко распахивая двери. Обрез держал наготове.

Я осторожно начал опускать ручку деревянной двери, хотел толкнуть…

На меня выскочил Алексей и рывком втащил внутрь. Я едва не свалился, увернувшись от захвата. Стоило поднять на Колоду глаза, стало ясно, что сопротивление опасно – он со вполне определённой мыслью направлял на меня бессмертный пистолет Макарова.

– Лучше не дёргайся, – предостерёг он. – Мы не враги, но при надобности…

В коридоре дважды громыхнуло. Выстрелы.

– Руки на стол положи! – рявкнул Колода.

В сложившихся обстоятельствах не слушаться было опрометчиво.

– Вылазь, Лёха, – постучавшись, потребовал Комарин. – Поговорим в тесном коллективе.

– Не получится разговоров, – прокричал Алексей, подставляя стул под ручку двери.

Я с трудом расслышал в коридоре крики, затем ещё два выстрела. А после сильный удар в дверь.

Грянул ружейный выстрел.

Колода внешне оставался спокойным. Он следил и за мной, и за дверью. Окон не было, так что можно было не опасаться удара оттуда. Тем не менее тактически он находился в гораздо худшей позиции.

На дверь обрушился очередной удар.

– У меня ваш человек, – напомнил Колода.

– Я тебе гранату сейчас заброшу, если не откроешь! – истерически проорал главный.

Мне стало тревожно. Как что-то забросить в закрытое помещение, я не в силах был понять. Но заявлению от таких людей вполне можно доверять.

– Поднимайся, – приказал Колода. – Будешь…

Договорить он не успел. В приоткрывшуюся дверь скользнула, бряцнув по полу, обещанная граната.

Мы вдвоём среагировали мгновенно – я юркнул под защиту стола, Алексей забился в угол.

Не поможет такая защита – я остро это понимал. И как только шмякнет, как только…

Но не шмякнуло. Наконец смогли ворваться Черсов и Комарин с перекошенной рожей.

Они кричали, но я не мог расслышать. Впервые в жизни кровь шумела в ушах, а голова стала ватной настолько, что звук не воспринимался.

Я мелко ступал рядом с Колодой по коридору под конвоем.

Друг детства перевернул всё с ног на голову. Я так и не понял, почему вдруг стал нежелателен для него. Зачем он целится, наверняка целится, мне в затылок из пистолета?

Черсов прикрывал тыл. Где-то позади на лестнице головой вниз лежало тело.

Из-за побитой крупной дробью приоткрытой двери выглядывала рука.

«Господи, совсем сдурели?!» – вертелся на языке лишь один вопрос.

Мы вышли в просторный тёмный зал. Похоже, когда-то это был цех, да только всё оборудование вывезли, а помещение стоит себе ветшает.

Почему его не переоборудовали, как остальные, зачем мы сюда пришли и куда двинемся дальше? – нет ответа. И не будет.

Колода толкает меня вправо и, наклонившись, проскальзывает к Комарину. Бьёт того кулаком в лицо. Хватает пистолет и, не тратя времени, бросает в чуть отставшего и не успевающего повернуться Черсова. Как метательный топорик кидает, что ли.

Дробь проносится чуть выше, эхо усиливает звук выстрела. А я сматываюсь из последних сил. Бегу по хрустящему, по лязгающему мусору под ногами.

Комната с белой и зелёной плиткой, стеллажи под стеной, даже валяется на них что-то неутащенное. Потолок уже частично разрушен.

Дощатый столик разломан. Я хватаю одну из досок, когда появляется Комарин с разбитым лицом.

– Да что происходит вообще? – спрашиваю, не особо надеясь на внятный ответ.

Бросаю взор на окно – зарешёчено. Металлоломщики, суки, куда же вы смотрите, когда так нужны?!

– Отпусти меня уже, хватит! – я бросил фразу с вызовом. Кто его знает, как подступиться.

Комарин удивился:

– Обалдел?

Я сделал шаг навстречу с импровизированной дубиной. Не то бывший друг, не то насущный враг схватил с полки острую металлическую пластину. Размахнувшись, чиркнул по фалангам двух пальцев левой руки, поморщился.

– Я инфицирован. Хоть капля моей крови – и мало не покажется.

Мы замерли. Никто, даже он, не знал, как выходить из сложившейся ситуации.

– Нет никакого Понятовского, нет никакой охоты! – я выкрикнул озарившую меня мысль. – Снова сплошь обман!

Комарин понимающе кивнул:

– Именно так. Но есть непрекращающаяся война всех против всех, есть нужда проверять окружение на вшивость. В чём ты и помог – спасибо! Поэтому обман, да не совсем.

За спиной Комарина в дверном проёме возник Колода. Массивный и очень грозный. Его левый глаз не открывался, и, кажись, была порвана щека.

Он поднял обрез и выстрелил в упор. Пуля вошла Комарину в затылок.

С линии огня мне деваться было некуда. Я никак не мог избежать града крови и ошмётков мяса, в плечо что-то болезненно ткнуло.

Мне оставалось лишь упасть на грязный пол.

***

Если судить по тому, что спустя несколько дней после случившегося я мыслил, значит, я существовал. А это уже дорогого стоит.

Как выбрался – не помню. А вот про последние слова Комарина не забыл. Наверное, к сожалению.

Освободился ли я? Вечный страх и ежеминутная угроза умереть – удел таких освобождённых. Может, поэтому её все так боятся, эту свободу?

У меня не было ни денег, ни нормальной одежды, ни даже представлений, что теперь делать.

А последнее – самое губительное для меня. Потому с жившего вопреки всему телефона я позвонил, набрав как обычно по памяти, единственному из возможных абонентов.

Она снова переехала – теперь в Санкт-Петербург. Неугомонная Даша, кто же ещё? Мы договорились встретиться. Ровно в полдень через 10 дней возле Медного всадника.

Заряда в телефоне оставалось на один звонок – и этот звонок сделан.

Следующий пункт назначения – Северная столица.

Пешком дошёл до Ростова – благо не слишком далеко. В ночлежке выкроил койку, разжился одеждой получше. На местном рынке за мелкое вознаграждение разгрузил две «ГАЗели».

А после долго и нудно, терпя неудачи, добирался автостопом.

Внешний вид после пережитого у меня стал не располагающим к приязни.

У одного водилы за свой незаряженный телефон выудил ещё немного деньжат.

Вечером девятого дня я был на месте. Полночи пробегав в поисках жилья, на которое хватило бы денег, я всё же отыскал клоповник по своему кошельку.

Как же я был рад простой возможности по-человечески поспать! Не сидя в чужой машине, не на остановках общественного транспорта или в парках.

От такого счастья я не сомкнул глаз до утра.

***

– Ну и как там твоя Прибалтика?

– Она-то хорошо, а мне там не место. Оказалось, я вовсе не европейка, – коротко, как всегда, ответила Даша.

Можно было бы и не сомневаться, что выглядеть она будет, скажем так, нетипично.

Обтягивающие кожаные штаны тёмно-синего цвета, белая блузка с рукавами-колокольчиками. А цвет волос снова тёмный, природный.

Полнейшая безвкусица? Я руку хоть на сердце, хоть на Библию могу положить и сказать, что нет. Впрочем, может быть, я просто не обладаю вкусом сам? Для зла добро – зло, как известно.

Не желая торчать на улице, мы прошли дальше и остановились в первой попавшейся забегаловке.

Сели за дальний затемнённый столик в ранее неизвестном мне кафе «Восточная ночь». Музыка не орёт, людей пока немного – красота.

С некоторых пор я фаталистично отношусь к происходящему. Не стану ни прятаться, ни перевоплощаться – хватит уже. Что случится – то и придётся превозмогать, будь оно всё неладно.

– Зачем звал?

Я помедлил и замялся, хотел, как обычно, отмахнуться, но не в этот раз.

– Кроме тебя у меня никого не осталось – ни друзей, ни знакомых, чтобы это рассказать. Может так случиться, что скоро меня не… Что? – я спросил, потому как подруга изобразила такую тоску и обречённость на лице, что это требовалось обсудить.

– Я это уже третий раз слушать рискую. Как только тебя прижмут, ты завещаешь мне завершить свои великие дела. Нет, ну вспомни хоть свою прошлую исповедь?

– То фигня, – отверг я её предложение. – Теперь гораздо серьёзнее.

Я вкратце начал описывать недавние события.

– Ты проверялся? – встряла Даша, стоило мне сказать о болезни.

– Пока ещё нет…

– Так и не пори горячку.

– А я не только из-за заразы. Я даже чувствую, что он вообще соврал. Но и остального разве мало?

Подруга вскинула руку, останавливая нашу беседу. В это же время где-то за декоративной стенкой разбили что-то стеклянное. Чашку, скорее всего.

– Не очень давно мне было откровение, так сказать. И это натолкнуло меня на многие размышления, – Даша положила руки на стол. – Скажи для начала: ты считаешь меня странной?

– Скорее да, – а что, говорю, как есть.

– И в чём именно?

Такие задушевные беседы я не любил, но совершенно точно осознавал, что в этом случае придётся принять участие.

– Странность в том, например, что ты с причудами, – приходилось с трудом подыскивать слова, чтобы выражать далеко не каждодневные мысли. – То жизненная сила бьёт ключом, то в себя уходишь – середины нет. Не всегда вписываешься в ситуацию, не обращаешь внимания на бытовые неудобства.

Я бросил взгляд на Дашу.

– Всё так, – кивнула она.

– И насколько я знаю, в чём я совсем не уверен, сколько мы знакомы, у тебя не было никаких отношений с мужчинами, а места жительства ты меняешь ещё чаще, чем я.

Сказал – и сам удивился. Чего только в режиме свободной речи не наговоришь.

– Правильно. Всё по делу названо, – подруга словно и ждала таких наблюдений. – А почему так? Можешь не отвечать – я скажу. Мы с тобой всецело одинаковые люди. Те, кто погряз в своих фантазиях. Я совершенно иррационально верю, что от меня не зависит ничего и мне не под силу никакие преобразования, кроме разрешаемых обстоятельствами, ты – строго наоборот.

– Уже нет и давно.

– А это сейчас не важно. И почему Дарья Мишкина именно такая, какая есть? – она придвинулась ближе, противно скрипнув стулом по ребристой плитке. – Рассказать?

Я ни слова не сказал, только кивнул. Понятно же, так или иначе, мне будет озвучено то, что задумано.

– Последний день июля, подруге исполняется пятнадцать лет. На праздник собирается разношёрстная компания: кто-то кого-то знает, но много и чужих. Из-за наличия алкоголя и отсутствия хоть какого-то ума… Ай, по глазам вижу, что понимаешь, о чём речь! – Даша криво улыбнулась. Я, к слову, ещё не понимал. – Пьяную дуру таки изнасиловали двое. Без рукоприкладства – просто всем участникам снесло башню, и как-то всё случилось. Да и сама она поначалу не очень-то возражала. Но это не самое главное: она влюбилась в одного из тех парней. А намного позже, уже в вузе, у этой прекрасной пары даже завязались дружеские отношения. Да, такое тоже бывает, сама не поверила бы, но… – Она показала неопределённый жест рукой в воздухе. А после откинула своим старым манером волосы назад. – Конечно же, молодой человек пропал на следующее утро. Пропал – в смысле уехал в другой город и на связь больше не выходил. А та девчонка эти реалии отвергла. Жизнь сказала: «Другое я тебе предложить не могу. Теперь будет так». «Чем так – лучше никак», – ответила молодая Мишкина и сдержала слово. Это хоть и слишком образно, но так и стало, то есть никак. На автомате. По инерции. Были, конечно, всплески, прямо-таки духовные подъёмы – но это так непоследовательно, не в счёт. Не страшно, не стыдно, не грустно – потому что никаких целей. Никак и незачем. До недавних пор…

Рассказ вызвал во мне самые тягостные чувства. Окончание дослушать не хватило сил.

Это второе воспоминание из подросткового возраста, которого я боялся. Страшился пуще того, про убийство на пустыре, потому как до конца не верил, что это действительно было. А вдруг спьяну показалось? А вдруг всё случилось не так?

Я очень мало что запомнил. Кто жертва, кто был вторым, как развивались события наутро – ничего не знал.

– Я не верю, что это происходит, – просто ответил я. – Почему? Как?

Вопросы посыпались сами собой.

– Потому что мы, как я уже сказала, очень одинаковые люди. И, наверно, спасибо тому случаю, что свёл нас.

Я не понимал, куда ещё хуже. Всю жизнь, хотя и попадался неоднократно, не выносил, если другие были осведомлены лучше и старались мной манипулировать.

Я знать не знал, кто именно почти два десятилетия находился где-то поблизости. Просто понятия не имел о том, что интересная однокурсница окажется… да даже говорить не хочу – есть ли смысл?

За последние дни я не раз пожалел, что так и не успел спросить Комарина о сестре. Теперь уже поздно, ничего не исправить. Бог наказал, судьба, карма, дхарма – фиг его знает, но то лишение, видимо, закономерно. Неужели вообще всё, что происходит, я заслужил? Не просто заслужил, а сам создал?

– Почему именно сейчас? – это единственное, что меня интересовало на данный момент.

Даша откинулась на спинку стула.

– Страшно было, – ответила деловито. – А теперь не хочу держать эту тайну. Она тяготит, она мешает жить. Я не желаю зла и не имею претензий, только лишь хочу жить по-новому.

– Имеет ли смысл мне извиняться или…

– Случившееся – далёкое и непоправимое прошлое, – перебила подруга. – Оно не имеет влияния иначе чем через настоящее. Я начинаю заново. Оставь былое тоже, начинай со мной – возможно, не вместе, но хотя бы в одном направлении.

Со вздохом встав, я побрёл меж столов заказать чего-нибудь, хоть по чашке кофе. Станет сподручнее да веселее о нелёгком разглагольствовать. А уж поговорить нам есть о чём.

Вернулся.

– Кто был вторым? – я понял, что зря спросил. Если им окажется Комарин – это будет слишком.

– Кто бы ни был – его уже нет, – ответила и подмигнула. Или показалось? – А мы ещё есть. И надо о себе подумать. К примеру, тебе есть где жить?

– Найду как-нибудь, – лишний раз возвращаться к ещё одной больной теме не было желания.

– Живи у меня. Пока что.

Я не удержался:

– Вместе? После того, что было?

Подруга резко наклонилась вперёд, и я впервые увидел, что она может злиться.

– Да ничего не было! Ничего ужасного, ничего хорошего тоже! Никакая оценка не нужна! Неужели это так сложно понять?

***

Когда-то очень давно играли с ребятами во дворе в разное, но не все из нас, видимо, повзрослели и бросили эти игры.

Только с годами условность вытеснялась подлинностью, а схемы поведения оставались прежними. Мальчики росли: они переставали называть себя рыцарями, пиратами, казаками и разбойниками – становились коммунистами, республиканцами, националистами и либералами.

Не умели или не хотели понять, что, выбрав что-то одно, не обязательно вставать в оппозицию ко всему остальному. Борьба не окончена – а с чем, против чего?

За единственную доступную им реальность – за свою группу, за свою команду, за народ и за страну.

И все эти борцы за народ и за страну, отягощённые мнимым величием и подлинным бессилием, вымышленным уважением и потаённой ненавистью, рукотворной скрытностью и заслуженным забвением, пусть сгинут. Пусть станут достоянием музеев, подобно чарующим и ужасающим пережиткам прошлого.

Обычному человеку что нужно? Достойно оплачиваемый труд, семья, простые и работающие законы, как высшие ступени пирамиды потребностей – принадлежность к великому народу и его тысячелетней истории.

И если можете это обеспечить – сделайте это. Не вынуждайте других прыгать выше головы, дайте им возможность не прыгать никогда.

Не знаю, кем был тот Гордей Герцен, таким ли он был на самом деле, каким его описал Колода, но он смог понять это. А поняв, ещё и действовал, пусть это и был путь в никуда. Но лучше идти в никуда, чем замереть ни в чём.

Я чередовал оба действия в надежде на разный исход – но единственным возможным исходом могла оказаться лишь безысходность.

Мнительные и мечтательные одиночки – бомбы замедленного действия. При наличии лидерских качеств они рискуют перерасти в террористов, сектантских пророков, мини-фюреров. При отсутствии – в наркоманов или шизофреников.

Есть, конечно, вероятность, что один из них обогатит мир плодами своего творчества или научных изысканий, но хорошего всегда немного.

И это точно не мой случай. Не хотел заниматься ерундой, как многие, – в итоге не сделал вообще ничего. Избегал вставать на чью-то сторону – но третий путь создать был не способен.

А теперь появился шанс – невероятно важный и почти волшебный. Шанс того, что ничего и не было, ничего не имеет значения, если оно уже случилось. Стоит только захотеть этого, стоит только дать себе установку…

Я отвлёкся и пристально поглядел на Дашу. Почти не изменилась, не постарела.

Последний свидетель большей части моей жизни, чудаковатая спутница под стать многим, кого я повстречал и впустил в свой мир. За ней всегда стояла какая-то тайна. Теперь тайны нет, и пока от этого только хуже. Но со временем это пойдёт на пользу, уверен.

Мне нет нужды примиряться с ней, потому что всё мешающее жить тянется из моего прошлого. Его я почитаю за идеал, раз за разом порываюсь вернуть, в надежде хоть на минуту ощутить ту непосредственность, ту лёгкость прошедшего бытия. Да только лёгкость – вымысел. Непосредственность – вымысел. Страдания собственные, страдания чужие – это правда, но та, что забывается. А если нет – то губит изнутри и духовному росту точно не способствует.

В который раз возвращаюсь к этой теме, но чёрт бы уже побрал эту совершенно верно отмеченную жизнь в фантазиях.

– Действительно, – подвёл итог я. – Действительно, мы очень похожие люди.

Но радоваться ли этому? Ни да, ни нет. Мы ровно те, кем не могли не быть. Созданные из обстоятельств, дозволенные ходом событий. Интерпретаторы непредначертанной судьбы.

Я в очередной раз намереваюсь порвать со всем, что тяготит, и начать по-новому. Такая старая идея. Много раз провалившаяся. Но в этот раз я чувствовал, что всё будет именно так, как и должно, то есть хорошо. По крайней мере лучше, чем сейчас.