Сибирский рубеж

Предисловие

Все события повести, а также государственные формирования, упомянутые в тексте, являются вымыслом автора и не имеют сходств с действительностью.

Действие произведения разворачивается в альтернативной ветке истории/ином времени/пространстве – этот вопрос разрешит для себя сам читатель.

Автор выступает против сепаратистских движений, подрывающих государственность и ведущих к беспорядку. Повесть – исследование, как и любое художественное произведение.

Примечание

Тринадцатого ноября [данные зашифрованы] года Топин Глеб Александрович от партии Государственная партия независимой Сибирской республики (ГПНСР) провозгласил последнюю. В её состав вошли Новосибирская, Кемеровская, Омская, Томская и Тюменская области.

Пролог

Прекрасное далёко… Не будь ко мне жестоко, не так ли? Я прибыл в Томск в июле. Город, модернизированный, не сбавлял темпов – повсюду строились и обновлялись здания, дороги.

Южный мост расширили – пройдя вдоль проспекта Ленина, я вышел к Фрунзе и через пару шагов наткнулся на департамент жилищного строительства. Точнее, на серо-изумрудное здание с белыми, недавно пристроенными, колоннами.

Цель моего визита являлась простой – проверка обстановки в регионе.

– Здравствуйте, вы записаны? – Спросила молодая девушка за стойкой.

– Да. – Поправляя галстук, я робко огляделся по сторонам: – К Парнову.

Второй этаж, кабинет – весьма просторный. Лысый мужчина средних лет – с хмурым, будто застывшим, лицом и заплывшими глазами:

– Дмитрий Георгиевич?

– Да. – Натянуто улыбнулся я, усаживаясь в кресло против стола.

Парнов расстегнул верхнюю пуговицу:

– Что желаете?

– Сводок по нынешней ситуации.

Глава департамента недоумевающе замотал головой.

– Как строительство у вас проходит? – Перевёл на человеческий я.

– Хорошо идёт, Дмитрий Георгиевич. – Тот застучал пальцами по столу.

– Как Ленин?

– Площадь Ленина?

– Да.

– Пу-пу-пу… Оставили его.

– Это понятно. А развилку? Расширили?

– Разумеется. – Взор Парнова забегал – я сразу заподозрил что-то не то.

– Так… – Я вынул из портфеля план Томска, разложил его, отметил старые, ещё лет [данные зашифрованы] назад построенные панельки: – Этих уродов снесли?

– Да. Замест них построили всё по плану. Новый тип – 189-й и 245-й.

– А 348-й? – Уточнил я.

Из одобренных правительством проектов зданий (то был список 500-т – так его и называли, но скоро должен был расшириться до 1000) в Томске было отстроено около двухсот, некоторых типов – не единожды, конечно же.

– Да. – Кивнул Александр Парнов (Имя его, кстати, значилось на двери кабинета).

– Мне тут дали. – Я вынул из-под пиджака конверт, снял печать и протянул Александру.

Глаза-то какие у Парнова были! Заплывшие, как и говорилось, синие и потускневшие, да к тому же щёки эти… Чёрт подери, что он о себе вздумал?

– Берёте взятки?

– Вы что, Дмитрий…

– Мы не в армии. Обращайтесь ко мне по фамилии.

– Костин, поправка в уголовный кодекс запрещает мне…

– Не запрещает, а предупреждает.

– Костин Дмитрий Георгиевич. – Я ясно выражаюсь? – Взор Парнова блеснул: – Теперь довольны?

Я лишь вскинул брови. Александр продолжил, закурив сигарету:

– Послушайте, Костин. Я всё прекрасно понимаю – вы проверяющий, так сказать, выездная комиссия. Суёте мне свой план, я говорю – то-то выполнили.

Так вот, Костин. – Парнов наклонился ко мне: – Я тебе что, выродок какой-то – тыкать в меня как в дилетанта? Послушай, щенок – я тридцать лет служу в департаменте. Я…

– Много слов говорите, Парнов.

– И скажу. Мне таких, как ты, по горло, понял?! Устал я от вас!

– Это не повод называть меня щенком. Впрочем, я сделаю вот что. – Прочитайте. А там и решим.

Еле слышно бурча, Александр Парнов прочёл письмо. Глаза удивлённо выпучились:

– Что это?

– Как что? Записка!

– Ребров… Сам Ребров, глава…

– Специального госжилищного управления, да.

– Но это против воли Лазунского! – Он хочет перевести всё… Ввести новые типы домов?

– Да. И не беспокойтесь – с Лазунским мы переговорили.

– Хорошо. Какие новые типы?

Портфель мой был в секунду опустошён, и я принялся попеременно указывать то на карту города, то на очередной чертёж:

– Вот здесь – 614-й, там – 783-й, тут – 800-й.

Обсуждение длилось ещё полчаса. Наконец всё было готово – новый план утверждён. Александр Сергеевич Парнов пожал мне руку:

– Всё, обговорено. Вы извините за щенка.

– Бывает. Если хотите – государство предоставит отпуск.

– Нет, благодарю. Мне и в работе хорошо.

– Как знаете. – Я кивнул, задержав взгляд на портрете верховного руководителя – Лазунского, и покинул кабинет.

На лестнице я пересёкся с каким-то чудиком – худой парень лет 20-ти, в очках и деловом костюме. Задев меня, из-за чего я выронил портфель, парень поспешил дальше.

– Простите.

Это всё, что я от него услышал. Нагнулся за портфелем, открыл его – установилась привычка. И обнаружил, что чемодан пуст. Никаких чертежей, карт.

– Эй!

Только шаги вдалеке. Я ринулся по ступеням вверх. Несколько минут – и я полез следом за чудаком на крышу. Порыв ветра обдал лицо. Парень повернулся ко мне, подходя к краю крыши:

– Уничтожен ваш план, Дмитрий Георгиевич!

– Ты как…

– Подменил портфели! – Он потряс чемоданом в руках. – Вот такие дела, Костин!

– Послушай, придурок. Верни чертежи и убирайся отсюда, понял?

Парень поправил тёмные волосы – улыбнулся, колеблясь у края крыши. И расстегнул чемодан – бумаги разлетелись по улице.

– Ты что вытворяешь, а? – Рывком я оказался подле него, попытался скрутить незнакомца и не смог.

Ловко вывернувшись, парень отпрянул от меня на пару шагов:

– Не приближайся, Костин!

– Ты кто нахрен такой?!

– Я? Ну, как сказать? Ты погляди кругом, а, Костин!

Медленно я посмотрел на проспект – тот тянулся нитью. Бурлило всё – автомобили, люди. Кругом здания – как с обложек лучших проектов, разноцветные, с колоннами и без.

– Лазунский хорош, согласись?

– Он – глава Федерации[1]…

– Убери свою треклятую бюрократию! Ты взгляни на город! Да даже цари бы позавидовали! Колонны, кругом – неоклассицизм, а построено всё из отходов!

– Так везде.

– А чтобы не скатиться в мрачную утопию, этот Лазунский придумал 500-т типов! В твоей папке было ещё больше, так?

– Это гостайна.

– Надо ж додуматься! Построить из серой безвкусицы – конфетку! Из тех же материалов, что в былые времена казались серыми районами, возвести новый, Лазунский ампир!

– Ты будешь арестован. – Я держался, внутри даже улыбаясь – обычный юноша, романтик и к тому же максималист. Он явно не был преступником. Зачем вот только чемодан мой опустошил, непонятно.

– Ну Костин! Ты чего! Не помнишь меня?

– Мы не знакомы.

Весь разговор напомнил мне причудливый сон.

– Только не удивляйся. – Парень поднял вверх руки: – Не скручивай меня, хорошо?

Незнакомец оказался в метре от меня. И будто лишь сейчас я увидел его глаза – горящие странным, тёмным огоньком.

– Ну? Не узнал?

– Кончай придуриваться! Я могу…

– Тот, кто имеет реальную власть, о ней не напоминает. Хотел бы меня скрутить – уже сделал бы, не так ли?

– Я…

– Ну! Посмотри на меня! Ни на кого не похож?

Брюнет, худой, линзы, за которыми сверкают глаза – я ни черта не понимал. Однако сходства я не мог отрицать.

– Скоро грядёт буря. Мне пришлось это сделать. Да и как там говорится – сам себя не похвалишь – никто не похвалит?

– Это бред!

– Сама концепция Федерации ещё лет [данные зашифрованы] казалась бредом! И вот в момент, когда над страной разорённой поднялось пламя, её возглавил я…

– Роман Константинович… Лазунский. – Всё кругом помутнело, я чуть не упал, но тут же под руку меня подхватил парень:

– Спокойно! Пусть мы знакомы и не близко, я знаю тебя как одного из лучших деятелей жилищного фонда.

– Ты как… Это преступление! Выдача себя за главу Федерации…

– Тише, Дмитрий Георгиевич. Я прибыл сюда вот что сказать. Это всегда так. Я знаю. Петля должна замкнуться. Машину времени, понятное дело, не я один изобретал.

– Но как…

– Мои идеи опередили время. Буквально. Не виделось странным, что Лазунский объявился в нужное время и тогда, когда, казалось бы, всё уже было потеряно?

– Но ты… А чемодан?

– Тебя, чинушу, по-другому на чистую воду не вывести!

– Машина времени…

– Сложная петля. Я как раз должен отправиться в прошлое, начать свою политическую карьеру, следуя указаниям. И я знаю, что будет сейчас. Вернее, через несколько месяцев.

– Предупредить пришёл?

– Да.

– Ты в курсе, что выдача…

– Ты человек, а не заевшая пластинка! Я здесь так, даже не наставник. Просто предостерегаю.

– Если что-то будет, я…

– Делай так, как поступал всегда. Я не могу раскрыть тебе больше. И да – не уходи сильно в работу. Учись видеть романтику.

Я молчал – не знаю, что со мной было – словно подмешали успокоительное. Лазунский (если это был он) произнёс:

– Держись. Скоро у тебя поездка в Новосибирск. Возвращайся затем в Томск.

– Как ты…

– Фома неверный! Зачем же ты усомнился во мне?

– Ты не Бог… Чёрт… Что со мной…

– Побочный эффект. Когда путешественник пересекается с субъектом действительной на данный момент реальности, окружающее как бы сжимается вокруг. Отсюда и чувство отупения. Оно пройдёт, как только я отправлюсь дальше в прошлое.

– Из какого ты вообще нахрен века?

– 30-го… 40-го? Какая разница? Слушай меня – несколько месяцев, помнишь?

– А потом?

– Если выживешь – отправляйся в столицу, ко мне. Ну а если мне не веришь, всё равно отправляйся ко мне, то есть к Лазунскому. Выпроси у Реброва аудиенцию.

– Что сказать? Это касается…

– Неважно, чего это касается. Ты всё поймёшь. Всё, мне пора. – Лазунский, парень в очках, или просто чудик – этот человек отпустил меня (он всё время разговора придерживал меня под спину) – и я свалился, не ощущая ног.

Глаза стали закрываться. Вдалеке увидел лишь сужение проспекта, какой-то тоннель, похожий на обычный проезд в горе или под рекой, и провалился в сон.

***

Очнулся я в кабинете Александра Сергеевича. Тот махал какой-то папкой перед носом.

– Отставить!

Парнов съёжился, я же приподнялся с кресла, огляделся:

– Извините… Где вы меня нашли?

– На крыше. Не знаю, как вы туда забрались, Костин…

– Забрался чудом. Неважно. Ничего странного не было?

– Не считая раскиданных папок…

– Чёрт! Вы их собрали?

– Отправил двух парней. Часть чертежей разлетелась по городу. Горожане, благо, помогали.

– Это хорошо… А ещё что-то видели?

– Нет, Дмитрий Георгиевич.

Сон или нет? Оставлю этот вопрос на потом. Окончательно поднявшись, я порыскал глазами по кабинету, наткнулся на книжный шкаф, у которого стоял тёмный портфель:

– Мой?

– Да.

– Благодарю…

– 800-й тип… Мы его не нашли. Всё остальное собрали.

– Бывает… У меня есть копия. Снял номер в отеле… – Я замялся, обернулся к Александру – а стоило ли ему говорить?

Да и что мне угрожает? Вконец растерянный, я бегло распрощался, заскочил в гостиницу «Гранит», собрал вещи и уже через пару часов мчался в электричке до Новосибирска.

Несколько месяцев… Что меня ждёт? Новосибирск! Градостроительный ад! Уже тридцать лет с ним разобраться не можем. Понастроили лет [данные зашифрованы] назад, а Ребров…

Кстати о нём. Павел Миронович Ребров позвонил мне.

– Как дела идут?

– Нормально.

– Костин, по протоколу отвечай.

– Мироныч, сказал же – неплохо всё идёт. В Новосиб лечу. Вернее, еду.

– Новосибирск! – Услышал я в трубке тяжёлое дыхание Реброва: – Впрочем, не настаиваю. За 30 лет только 60% отстроили. Из запланированного.

– Какая цель на этот визит?

– Заскочишь к Фатееву. Спросишь, что да как. Сильно не дави.

– Это почему же?

– Дим, вопросов много задаёшь. Так нужно. Сейчас обстановка накаляется.

Тут же вспомнились слова чудака с крыши. Впрочем, вдаваться в это я не был намерен.

– Понял, Павел Миронович. До связи тогда.

– Угу. Отчёт отправишь в столицу, под анонимным сообщением. Администрация примет. Давай, удачи.

Повернулся к окну, да так и застыл, глядя на лесные массивы. Что-то было в Сибири – нечто такое, что заставляло меня заезжать сюда чаще других регионов Федерации.

***

Правобережная часть города была не хуже Петербурга – впрочем, все города не хуже Питера. По крайней мере, сейчас. В некотором смысле – даже лучше.

От прежних небоскрёбов не осталось и следа. Деловые центры были перемещены в 7-10-этажные здания 123-го, 212-го и прочих типов.

В одно из таких – серо-синее, в меру яркое и в такой же степени – в чём-то величественное – я и прошёл.

Кабинет был просторнее, чем в Томске. Фатеев Олег встал как по струнке:

– Добрый день, Дмитрий Георгиевич!

– День добрый. – Проворчал я, раскладывая чемодан: – Как идёт стройка?

– Бойко.

– А вы шутник. – Так вот, Олег Фёдорович – я, во-первых, подустал. Во-вторых, нужен выезд – вот сюда. – Я ткнул пальцем на пригород: – Посмотрим, как там справились.

– Нормально справились, Костин.

– Взятки берёте?

От неожиданности вопроса Фатеев побледнел:

– Нет, вы что, какие…

Вот всегда надо напоминать о своей власти – по-другому ведь никак! Чёрт возьми, иногда это меня настораживало. Без хорошего пинка в одно место будто никто работает не хотел.

– Так что, поедем? Или могу с вами «нормально справиться». – Процедил я.

Не нравилось напускать на себя вид автократа-чиновника. Но иногда нужно было. В душе я не мог не сдержать улыбки.

– Да, конечно, поедем. – Повторил Фатеев.

Через полчаса мы были в пригороде. Возводился 435-й тип – семиэтажное здание, внутри – мини-аллея, этакий сквер. Кран ставил колонну – вернее, та состояла из кучи цилиндров по 2 метра высотой.

Колонна была предназначена для здания уже другого, 327-го, типа. К 435-му же ставили жёлтые панели с вырезанным на них узором кирпича – внешне – неотличимо от здания 19-го века.

А на самом деле – тот же спрессованный мусор. И дёшево, и красиво, как сказал мне сам Лазунский на крыше. Чёрт бы побрал… Нет, мне просто привиделось.

Сам, наверное, раскидал бумаги из портфеля. Срыв просто. Ещё бы не было!

– Вот, Дмитрий Георгиевич. – Олег Фёдорович платком оттёр затылок, лоб: – Строим, как и говорил.

– Нет, ну вы конечно молодцы, что строите…

Фатеев улыбнулся.

– … Но этот план месяц назад должен был быть выполнен!

Глава жилдепартамента области дрогнул:

– Но, Костин…

– Проехали. Итак… Когда достроите?

– Скоро.

– Сроки, Фатеев.

– Два месяца, не больше.

– Приеду – проверю.

– Будет исполнено!

За бравадой я услышал какое-то бурчание – наверное, уже матерится на меня. Ну и пусть. Я же лёгким шагом прошёл к автомобилю. Олег Фёдорович появился позднее.

Вновь мы в департаменте. И я, уныло объяснив о новых типах, указав точки на карте, покинул Фатеева. Напоследок тот сказал:

– Дмитрий Георгиевич, а если не успеем?

– Успеете.

– И всё же…

– Статья 232 подпункт 2 нового уголовного кодекса – неподчинение приказу, дача взятки карается высшей мерой наказания[2].

– Я не беру взяток!

Медленно я обернулся:

– Возможно. Я вам верю, Фатеев, и всё же – будьте благоразумны. Просто постарайтесь успеть в срок, хорошо?

– Да.

Выйдя на улицу, я побрёл по бульвару. И вскоре оказался у НОВАТ’а[3]. Давненько же он тут стоял. А купол какой громадный! У театра сгрудилась толпа.

Изумлённо я прошёл к скверу, миновал статую Ленина, оказался перед входом. Какой-то мужик с плакатом: «ДОЛОЙ СТОЛИЧНЫХ ОККУПАНТОВ!» пикетировал тут же.

– В каком это смысле – оккупантов? – Поинтересовался я.

– В прямом! А вы, я посмотрю, из Москвы!

– Да, это почему же?

– Слухи о вас ходят. Знаете, какое прозвище у вас в народе?

– И какое же? – Ухмыльнулся я.

– Тёмная лошадка Реброва! Вы ведь Костин?

– Да. – А вы – сепаратист?

Какого чёрта его не связали? Может, согласовал пикет? Лазунский не боялся таких настроений, да и цензуры почти не было.

– Возможно. – Отозвался мужик.

Вокруг меня столпились люди. Указывая пальцем, стали подходить ко мне.

– Тварь! – Услышал я окрик.

Сколько их было! Десятки, сотни? Некоторые – с плакатами, другие – без. Похоже, это и имел в виду Роман Константинович, когда говорил на крыше. Либо крыша была только одна – это моя голова, и эта самая крыша съехала.

Медленно я стал отступать, наткнулся на какую-то женщину, ощутил лёгкий удар в спину.

– Ты что же творишь, мерзавец? – Вскричала она.

А что я творил? Ничего я такого не делал! – Хотел выкрикнуть я, но не смог. Будто подавился этим грозным воздухом. Пожалуй, впервые я по-настоящему испугался за свою жизнь.

Ринулся вперёд – и там толпа. Протестующие меня оттолкнули. Наступали со всех сторон. У кого-то в руках блеснул пистолет. Не надо было давить на Фатеева… А мэр, губернатор? Как они это допустили?

Почему я не нанял телохранителей?

– Смотрите, как он ходит! Без охраны! – Кричали в толпе: – Конечно, этот столичный выродок чувствует полную власть!

– Так знай, Костин! – Мы – Сибиряки! – Парень с зелёно-белым флагом, чей ПВ[4] сверкнул в толпе, прицелился ко мне.

– Стойте! – Воскликнул я: – Я всё объясню!

Голос прозвучал как раскат грома. Толпа на мгновение утихла. Парень с пистолетом вышел вперёд. Я поднял руки, прокричал:

– Тихо!

Разъярённые вконец утихли. Я дрожал – не телом, сознанием. Посмотрел на человека с ПВ:

– Убери эту хрень! Живо, я сказал! Убрал!

Нападавший дрогнул.

– Послушайте! Я приезжаю с проверкой! Знаете, как я живу, а? Взгляните! – Я вынул из-под пиджака карту: – Я езжу на метро! Ну, посмотрите!

Парень убрал пистолет, выхватил из рук проездную карту.

– А вот мой кошелёк! – Продолжал я, вынимая из последнего банковскую полупрозрачную карту: – А это моя квартира[5]! Двухкомнатная. Вот ключ!

Да, карта служила и ключом, и тем, для чего она предназначалась и раньше – средством хранения денег.

Толпа отступила. Я, взяв себя в руки, оглядел бунтовщиков:

– Вы чем недовольны? Вас всем обеспечивают! Посмотрите на меня! На мой костюм! Вы говорите, что я хожу без охраны. А я вам доверяю! Я абсолютно такой же, как вы!

В глазах темнело, казалось, что меня вот-вот пристрелят. Не парень, так кто-то другой.

Тот, кто ещё секунду назад едва меня не прикончил, всучил мне карты обратно и, замявшись, произнёс:

– Извините.

Чёрт возьми, а ты неплохой переговорщик – пошутил я про себя. Даже в такой ситуации сохранил юмор, придурок! Да тебя чуть не пристрелили на месте! Ты головой думаешь, нет?

Виски ещё стучали, когда сквозь застывшую, почти рассосавшуюся толпу пробились полицейские. Двое из них тут же набросились на парня. Один страж порядка увёл меня в сторону:

– Вы как? В порядке?

– Полном.

– Тот парень… Мы увидели по внешним камерам, что он направил пистолет…

– Почему раньше не ввязались?

– Э, не смогли, у нас…

Дело тут нечисто – заключил я – где проклятый губернатор? А другая администрация?

– Где Пираков?

– Захар Пираков?

– Да, мэр! Где он? Какого чёрта вы это допустили?

– Мы… Сэр, мы…

– Не сэркай мне! Ещё мистером назови! Лучше уж красное товарищ, а проще – Костин.

– Костин, мы не ожидали, что так всё выйдет.

«Не дави на них» – вспомнил я слова Реброва. И вправду, заигрался. Нужно возвращаться в Томск.

Разговор продолжался недолго – я, побурчав, выдвинулся обратно на следующее утро. Все новости и интернет уже облетели мои фотографии. И что удивительно! – После этого случая ко мне стали относиться ещё лучше, чем прежде.

Не любил я бывать на виду, и всё же было что-то приятное в добрых отзывах о том, как я развернул бушующую толпу и не дал себя растерзать. А фото с тем, где я показываю ключи от квартиры, стало таким популярным, что Ребров в одном из наших разговоров назвал меня, цитирую: «умным болваном».

В Томске я засел надолго. Вот уже миновал и август, сентябрь, даже октябрь подходил к концу. Тогда-то всё и началось.

[1] Федерация – государство в Евразии площадью около 17,5 млн км², образованное в [данные засекречены] году. Столица Федерации – город Москва. Глава Федерации – Роман Константинович Лазунский, верховный руководитель (здесь и далее прим. автора).

[2] Постановление о смертной казни в виде расстрела (из обновлённого УК Федерации).

[3] Новосибирский государственный академический театр оперы и балета

[4] Пистолет Вилина. Из энциклопедии Федерации:

«Пётр Григорьевич Вилин (2010 – [данные засекречены]) – оружейник, создатель усовершенствованной модели пистолета Макарова».

[5] С [данные засекречены]-го года большая часть жилого фонда была национализирована. Государство обязалось взять на себя социальное обеспечение граждан, в связи с чем квартиры выдаются либо по службе, либо по количеству детей в семье, либо по вкладу в развитие Федерации (в любой области) и т. п. (что вызвало резкий рост численности населения).

Неделя 1-я

Павел Миронович Ребров всё время спрашивал меня:

– Долго ты ещё там? Другие дела нужно делать.

Повторял он это до августа, затем не выдержал – орал в телефонную трубку так, что боили динамики:

– Ты где, медь твою?! У тебя задание есть другие регионы объездить! Уже месяц там торчишь!

Не зная, что ответить, я вспомнил о встрече с чудаком на крыше. И выдал:

– Роману Константинову всё буду объяснять. Если не веришь – свяжись с ним лично и перезвони мне.

– Лазунский? Да у тебя даже контакта с ним нет! Лапшу на уши не вешай! Если я дёрну верховного руководителя, сразу полетят списки! И ты будешь первым! Устроил себе отпуск, чёрт подери! Понравились сибирские блины и имбирный чай?

– Свяжись. – Настоял я.

– Ладно, по долгу службы. Ты ни разу меня не подводил.

В последний день августа раздался звонок – приняв его, я услышал:

– Не знаю, как вы там связались… Но Лазунский отдал распоряжение предоставить тебе оплачиваемый отпуск до ноября.

Значит, вот когда всё произойдёт. А может, и не виделся я с тем чудаком? Тогда зачем Роман Константинович отпуск постановил оплатить? Причём лично мне?

Странно всё это было, однако психика всё равно отказывалась допускать временную петлю. Потому я просто задвинул мысли о подобном в подсознание – больше Ребров меня не допытывал, а я оказался на полном обеспечении государства.

Вернее – впервые за годы службы я стал нахлебником. Тогда я и решил воспользоваться той частью госпрограммы, которой пренебрегал – а именно посещение библиотек, театров и музеев.

Здания, построенные до середины 20-го века, были сохранены и даже отреставрированы. Всё, что возведено позднее – перемалывалось машиной Лазунского ампира.

Томск напоминал культурную столицу. Много я посетил библиотек, пристрастился к чтению – раньше то и делал, что листал книги об архитектуре, а теперь увлёкся и художественной литературой.

За несколько месяцев был закрыт школьный гештальт – Пушкин, Достоевский, Петровы, Булгаков – кого только не было! Цензура на литературу не распространялась.

А театры и выставки… За несколько месяцев я стал интеллектуалом, вскоре разбирался, отличая времена года Вивальди, Шостаковича, Бетховена и Моцарта.

Продолжалось всё это вплоть до начала ноября, как я и говорил. В один из дней, выйдя из отеля «Гранит», я потерял зрение. На меня, похоже, набросили мешок.

Не успел я сказать и слова, как уже оказался в мягком сиденье автомобиля. Гул мотора. Полчаса езды – и меня проводили по лестнице (по ощущениям, та вела вниз).

Когда мешок был снят, я, забыв всю свою интеллектуальность, вскричал:

– Вы что, охренели?!

Стены справа и слева уставлены шкафами, а по центру, за столом, сидел русоволосый мужчина – глаза сверкали изумрудом:

– Хочу вам представиться. Мы затихли, как видите. После того случая в июле я приказал не выходить на митинги. Костин Дмитрий Георгиевич?

Мужчина… А я его вспомнил – теперь-то точно! – Тот самый, что стоял с плакатом об оккупантах там, у НОВАТ’а.

– Ты кто к чёрту такой?

– Как вы и сказали тогда – сепаратист. – Он улыбнулся: – Глеб Александрович Топин – и полностью – к вашим услугам.

Только сейчас я заметил, что позади, за спиной Топина, висит зелёно-белый флаг. Мысли тут же вскружили вихрем. В голове заиграла 7-я симфония Шостаковича.

– Давайте успокоимся, Дмитрий Георгиевич. – Глеб поднялся с места, поправил тёмный классический костюм. На левой руке вспыхнула нашивка с медведем: – Я не собираюсь вас убивать. Хотел бы – давно сделал.

Власть показывают не словом, а делом – и я это прекрасно знал.

– Вы, может, не в курсе новостей. – Топин взглянул на наручные часы: – Ровно в три часа дня будет провозглашена Сибирская республика. Мы выйдем из подполья. Прямо сейчас.

– А я… Причём тут я?

– Знаете, как вас называют в народе?

– Опять ты об этом!

– Тёмная лошадка Реброва, агент Лазунского, главный архитектор.

– Только вот я лишь проверяющий!

– Это решит время. А теперь – срочно свяжись с Ребровым!

– Чтобы вас уничтожили?

Затылок похолодел. Щелчок – холодное дуло пистолета прижали к макушке. Дрогнув, я попытался обернуться. Топин тут же схватил меня за подбородок:

– Попрошу не делать лишних движений. Марк у нас дёрганный парень, правда?

Позади донеслось:

– Угу. Вы вот чуть не повернулись – ещё секунда – и выстрелил бы. Топин вас спас. Благодарите его.

– Глеб Александрович. Раз уж мы решили так говорить. Приструните своего соратника. Я позвоню и без пистолета. – Я скосил взор к левому шкафу, где висел АК-10[1].

– Марк. – Рявкнул Топин, и тут же холод ушёл.

Наступило облегчение. Сглотнув, я вынул телефон, набрал Реброву.

– Вот. Читай. – Лидер сепаратистов протянул мне листок. – И поставь на громкую.

Всё было сделано. Павел Миронович зевнул:

– Как там у тебя отдых? Пора возвращаться в столицу. Думал сам тебе позвонить.

– Есть три города.

– Городов куда больше.

Я продолжал читать по листку:

– Москва, Петербург и Томск.

– Сравнил тоже! Так Сибирь понравилась? Хочешь, переведу тебя в Новосибирск? Будешь главой управления всего автономного округа – 15 республик и областей! Красноярск, Кемерово, Барнаул…

– Много лет вы унижали нас.

– Кого нас? Ты что, выпил что ли? Костин!

– Вы качали из нас ресурсы и оставляли ни с чем.

– Аккуратней со словами. Разговор прослушивается. Да и ты, между прочим, с запада сам! А насчёт ресурсов… Стройки-то какие Федерация развернула!

– Через несколько минут будет провозглашена Сибирская республика.

– Костин… Ты меня пугаешь. Ты в плену? Выпил?

Я замялся – кинул взгляд то к листку, то к Топину – тот с ухмылкой кивнул:

– Продолжайте.

Вздохнув, я прочёл:

– Я, Костин Дмитрий Георгиевич, взят в заложники лидером сепаратистского движения под наименованием Государственная партия независимой Сибирской республики, сокращённо ГПНСР.

Топин Глеб Александрович вместе с соратниками объявляет о создании Сибирской республики на территории пяти областей. Каких – гадайте сами.

Глеб одобрительно кивнул:

– Можете пообщаться о чём угодно.

Догадливый мерзавец – я же не знаю, где расположен штаб. А всю информацию он итак выдал. Мне не оставалось ничего иного, как:

– Я читал это по листку. Теперь я ненадолго свободен. Что мне делать, Павел Миронович?

– Я свяжусь с Лазунским. Федерация отправит всю армию на восток. Зажмём с двух сторон этого Топина. Надо связаться с генералами… Лазунский, благо, в Кремле. Держись.

– Ну, на добром слове спасибо. Как вы там говорили? Сибирские блины?

– Не до шуток, Костин!

– Ну-ну!

– Ты от Лазунского выжидал… Вот почему ты в Томске остался!

– Лазунский? – Топин посерел: – Он знал? – Невозможно. Нет, нереально! Этого быть не может! Бред!

– Нет, там другая причина. – Заверил я что Реброва, что обезумевшего Глеба – тот встрепенулся при одном имени так, что у меня появилась надежда на близкий конец этой авантюры.

Боялся верховного руководителя! – Внутри аж гордость какая-то вспыхнула.

– Заканчивай звонок. – Повелел Топин.

– Удачи вам. – Буркнул я в трубку.

Глеб Александрович взял из моих рук телефон, разломал его пополам. Пройдя к креслу, тяжело в него рухнул. А я смог оглядеться – позади меня стоял двухметровый здоровяк с пистолетом – похоже, тот самый Марк.

И ещё двое в военной форме, у дверного проёма, за которым виднелась лестница. Вновь я повернулся к лидеру республики:

– Что ты от меня хочешь?

– Будешь со мной. Может, переговорщиком. Посмотрим. Меня другое интересует – по какой причине Лазунский… Кхм, да. По какой причине вы остались здесь?

– А какая причина может быть у чиновника из Москвы?

– Вот вы мне и скажите.

– Сверял планы, отдыхал, отпуск взял. В моём чемодане, если обыщите мой номер в «Граните», чертежи новых типов. До 800-го. Недавно 300-та новых утвердили. А месяц назад это перестало быть гостайной.

– Понятно. Ну конечно! Он не мог знать! Чего я сразу так? – Топин вконец успокоился, дрожь прошла, и, налив себе коньяка, он выпил. – Не против, если я?

Я молча кивнул при виде сигареты. Глеб Александрович закурил. Прошёлся кругами:

– Отдавайте приказ. Первым делом – войти в Северск. Связаться с подпольем Тюмени, Омска, Новосибирска и Кемерово. Установить централизованное управление.

– Какой город объявить столицей? – Спросил один из тех двух, что охраняли вход.

– Томск.

– Это может вызвать волнение.

– Томск – и точка.

– Слушаюсь.

Оба солдата ушли. Я переглянулся с Топиным. Марк же ткнул меня пистолетом в спину:

– Пошли.

Глеб улыбнулся:

– Он прав. Пора идти. На ваших глазах, Дмитрий, развернётся история.

Честно, я сам не думал, что это мероприятие обречено на успех. Скорее, просто обречено. Но выбора иного не было – поднявшись по ступеням, я выбрался на улицу.

Осмотрелся – вот тёмный автомобиль, спокойная, тихая улица. Дом, из которого я вышел – старинный двухэтажный, к тому же деревянный.

– Помните, как вы выкрутились там, у НОВАТ’а? – Осведомился Топин.

– Да. К чему ты клонишь?

– Пошли. Узнаешь всё позже. Марк – останься тут.

Уселся я в ту же машину, и мы тронулись с места. Здоровяк с АК-10 на плече и пистолетом в руке хмуро нам кивнул. Глеб Александрович толкнул меня в плечо:

– Знаете, в каком доме мы были?

– Каком же?

– Гоголя, 52. Дом, где [данные зашифрованы] назад устроили подполье коммунисты-революционеры.

– Помирать, так с иронией?

– Федерация – колосс на глиняных ногах.

– Гитлер также говорил о союзе. Помните, чем всё закончилось? – Парировал я.

– Язык у вас подвешен, Костин. – Лёня, давай правее! Нужен быстрый захват. Харитон, свяжись ещё раз с точками.

Под точками он имел ввиду четыре города помимо Томска – по-другому и не объяснить. Внешне улицы были спокойны – никто не кричал, не выходил с плакатами.

– Штурм Северска, военной базы, на одной захудалой колымаге? – Рассмеялся я: – Да вы точно безумны!

Топин смолчал. И на подъезде к северной развилке города я осознал, почему. Несколько бронемашин загородили проезды. Всюду шевелилось ополчение.

Глеб толкнул меня – в который раз – это начинало раздражать:

– Будьте добры – мы прибыли.

Медленно я вышел. Тут же меня обступили несколько военных с автоматами. Инстинкты – и вот я поднял руки, но вдруг люди переменились: с каким-то триумфом приветствовали они своего лидера:

– Топин!

Солдат было совсем немного – и те, похоже, дезертиры из регулярных[2] армейских частей. В основном же весь сброд был из простых граждан – старики, даже подростки и женщины, но в основном, конечно же – молодые парни и крепкого вида мужчины.

Одетые как попало, с ножами, травматическими пистолетами. Какой-то дед стоял с охотничьим ружьём. Женщины же и подростки сгрудились в сторонке – с плакатами и флагами Сибири.

– Топин! Топин! Топин! – Скандировала толпа, и каждый раз, как эта фамилия выкрикивалась, по округе проходил гул. А у меня в висках отбивала наковальня. Закружилась голова.

Глеб поднял руку – люди вмиг умолкли:

– Сегодня, сибиряки, мы покажем Федерации и узурпаторам, чего стоит наш дух и наша воля! Пусть содрогнётся земля, пусть взревут самолёты! Мы стоим – не за власть, а за нашу родину, за наше право быть теми, кем мы всегда были!

– Речь полна морализаторства. – Проворчал я, и всё же не мог не согласиться – лапшу на уши Топин вешать умел.

Получив за бурчание прикладом автомата в живот от одного из охранников Александровича, я умолк. Теперь понятно, кто был главным сепаратистом страны.

Глеб Александрович взобрался на бтр. Под крики ненормальной, будто свихнувшейся толпы прокричал в рупор, что ему передал один из военных:

– Сегодня!

Вторили люди:

– Сегодня!

Топин выпрямился, сунул правую руку в карман брюк, левой прижал рупор к самому рту и прокричал так, что заложило уши:

– Мы победим!

Толпа завизжала. А я представил сцену – вот они идут, сначала мужчины и парни, за ними – старики, дети и женщины. Идут эти тысячи вперёд, по тракту, на север.

А застава Северска бьёт их из очереди. Глеб Александрович падает с бронетранспортёра, (тот был один-единственный на всё восстание, остальную часть транспорта составляли лёгкие бронемашины) окроплённый кровью.

Тысячи воплей. И смерть. А потом пуля пронзает мне грудь. И я падаю замертво. Я – проклятый чиновник, проверяющий из штаба Реброва!

– Вперёд! – Крикнул Топин.

Колонна выдвинулась на север. Я плёлся рядом с бтр, ощущая себя послушным псом на привязи у хозяина. Внезапно четыре крепких руки подхватили меня, затащили на бронетранспортёр.

Я встал рядом с Глебом, а тот, потрепав меня по плечу, протянул в рупор:

– Угадайте, кто сегодня здесь, с нами?

Из толпы послышались окрики, догадки, кто-то сказал:

– Костин?

Лишь тень улыбки проскользнула на лице Топина:

– Да! Дмитрий Георгиевич Костин! Он, этот бюрократ, цербер Лазунского ампира, сегодня здесь, с нами! Он связан, он порабощён! Он – уничтожен!

Невольно я покраснел – меня пристыдили так, что захотелось провалиться в ад.

– Охреневший в край сепаратист. – Прошипел я.

Глеб замолк, люди выкрикнули ещё пару оскорблений в мой адрес, будто забыв о том случае у театра в Новосибирске – мне показалось это странным – весь интернет пестрел тем, какой я честный и хороший человек.

– Мнение толпы переменно, Костин. – Улыбнулся Топин, убирая рупор в сторону: – Как думаете, выйдет у нас?

– Человек полагает, а…

Глеб Александрович сдержал улыбку:

– Может, без этих глупостей?

– Я вам одно скажу – вас прижмут с двух сторон. А не прижмут, так… Не у того вы мнение спрашиваете. Я занимаюсь строительством, а не войной.

Закашлявшись, Топин отошёл на несколько шагов. Я же остался стоять позади. Мы приближались к заставе. И та была открыта! Чёрт, каким образом всё это произошло?

Ошеломился даже Глеб Александрович – встрепенувшись, развернулся к соратникам:

– Как это понимать?

– Не знаю, товарищ главнокомандующий.

Топин закатил глаза:

– Просто Топин – легко запомнить, нет?

– Может, отступили?

Колонна, не сбавляя ход, миновала заставу, свернула куда-то влево. Навстречу бтр с рёвом выехал танк. Толпа тут же остановилась. Несколько солдат – именно тренированных бойцов, тех самых дезертиров – выступили вперёд.

Танк заглушил мотор, из башни выкарабкались несколько военных. Впереди показался пожилой мужчина в генеральской форме. Отдав честь Александровичу, он сообщил:

– Всё к вашему распоряжению подготовлено.

– Вы – часть регулярной армии Федерации. – Проскрежетал Топин: – Как это понимать?

– Я оставляю Лазунского. Мы услышали о бунте. Тюмень пала, в Новосибирске завязались уличные бои – левый берег остался за Федерацией, мосты обрушили. Кемерово, Омск – в вашей власти.

Глеб Александрович прошипел одному из подчинённых:

– Почему меня не уведомили?

– Мы сами только узнали. Связь у федералов лучше налажена.

– Это не повод…

– Вы были заняты бунтом – мы не могли об этом сказать.

– Понял. Начинай отбор добровольцев.

Выступив вперёд, Топин протянул руку генералу:

– Какие у вас идеи?

– У нас полсотни танков, также установлены ядерные ракеты. По всей Сибири.

– До применения оружия массового поражения дело не дойдёт в любом случае. Это первый приказ. Далее… – Глеб Александрович замялся: – Сколько у вас солдат?

– Гарнизон полторы тысячи человек.

– Оружия на складах?

– Выражусь откровенно – дохрена.

– Ясно.

– Леонтий. – Подозвал к себе соратника Топин, а когда тот приблизился, прошептал – я кое-как расслышал: – С логистикой нужно справиться. Отправляем военный поезд в Новосибирск. Отбиваем город. Сейчас – триумфальное шествие вдоль Томска.

– Понял. А с этим что делать?

– Костиным?

– Да.

– Чёрт его знает. Пусть здесь останется… Хотя… Берём его с собой.

Только сейчас я, наверное, осознал масштаб разверзшегося бедствия. Центральная Сибирь уже пылала в огне. А меня хотели загнать в её самый большой город…

Для чего? Переговоров ради?

Генерал кивнул подчинённым, бтр развернулся, выдвинулся назад, к городу. За ним следом, вместе с тысячами людей, поехали танки, пошли настоящие солдаты вперемешку с ополчением.

Лидер Сибирской республики вёл колонну, стоя на том же бронетранспортёре. Я же уселся рядом – устал стоять. Хотелось пить – морозы ударили вовсю, но я не замёрз.

На улице стояло -15, впрочем, не так холодно. На одном из танков Т-120-Лаз в честь 120-миллиметровой пушки расположился генерал. Высунувшись наполовину из башни, он глядел в бинокль.

Через полчаса, минуя улицы, застроенные ампиром – широкие и узкие, где едва пролезали танки – мы выехали к площади Ленина, на расширенную развилку.

Люди выходили из домов, некоторые приветствовали Топина, другие – молчали – никакого сопротивления оказано не было. При виде колонны бронемашин и танков, чудилось, у всех замирало сердце.

– Гарнизон Северска присягнул мне на верность! – Крикнул в рупор Топин: – Попрошу сохранять спокойствие! Томск объявляется столицей Сибирской республики.

Где-то пестрели плакаты, люди вторили Глебу Александровичу, развевая флаги независимой Сибири. Бронетранспортёр остановился в полусотне метров от площади Ленина.

Под окрики Топин слез с машины, прошёл вперёд и вдруг обернулся ко мне:

– Сюда.

Одно слово – и я слушался, не видя ничего другого. Когда мы входили в здание администрации Томской области, что возвышалось на пересечении Ушайки и Томи, у той самой набережной, где до сих пор стоял чудной памятник Чехову, я промямлил:

– Несколько часов. И всё. Никакой власти. Как это возможно?

– Верьте в историю, Дмитрий! Верьте – и воздастся!

Удивлённо я вскинул брови.

– Не изумляйтесь – слух у меня хороший.

Мы вошли в здание – 455-го типа, десятиэтажное, белое, с колоннами, раскинувшееся теперь, как кит, выброшенный на берег. Поднялись по ступеням вверх.

Я резко остановился в пролёте между пятым и шестым этажами. Посмотрел на портрет Лазунского:

– Что теперь делать? Если это реально был тогда ты… Что же делать?

– Просто смотри. Не нужно пытаться всё контролировать. История сама понесёт тебя по своему руслу.

Похоже, от событий последних часов я сошёл с ума – иначе не объяснить, как портрет верховного руководителя ответил на мой риторический вопрос.

Военный ткнул в меня АК-10, и я прошёл наверх. Вышли на крышу. Под свисты толпы Топин выдернул из кронштейна флаг Федерации, вставил зелёно-белое полотно.

Вновь – рупор и его голос:

– Да здравствует Сибирская независимая республика! Ура!

– УРА! УРА! УРА! – Прокричали монотонно военные, граждане вопили невпопад.

Через пару минут мы спустились, продрались через толпу и взобрались на бтр. Глеб Александрович, поглядев кругом, подозвал к себе генерала.

– Так. Как к вам обращаться?

– Генерал-подполковник Пришин Григорий Андреевич.

– Итак, Пришин – ты вместе с 35-ю танками, тысячей солдат, и, помимо прочего, ополчением – отправляешься на составе в Новосибирск. Цель – закрепиться, не дать федералам форсировать Обь.

– Будет сделано, Глеб Александрович.

– И ещё – прихвати с собой этого. – Топин указал на меня: – Он выступит переговорщиком.

– А если я откажусь? – Высказался я.

– Не только у Федерации есть высшая мера наказания.

– Логично. – Я усмехнулся: – Ну, раз я в вашей власти, позволь сказать вот что – удачи тебе с твоим планом. Падёт Новосибирск – конец твоей двухчасовой империи. Погибнут люди, понимаешь?

– Знаю и без вас, Дмитрий Георгиевич.

– А вы, Глеб Александрович? – Вставил Григорий Пришин.

– Останусь здесь. Недовольные всегда найдутся. Нужно закрепить власть в Томске.

После этого мы расстались. Через несколько часов я уже сидел в вагоне с военными и ополчением – то набрали наскоро, десять тысяч человек свезли со всех районов города.

Образовали две дивизии – одну моторизованную в примеси с ополчением, и другую – полностью добровольческую. Автоматы АК-10 выдали почти всем.

Кроме меня, разумеется.

Невольно я прикрыл глаза – услышал гул поезда уже сквозь неглубокий тревожный сон.

[1] Модернизация АК-12

[2] В апреле [данные засекречены]-го года Р. К. Лазунским был подписан указ об отмене срочной службы в армии. Отныне все войска состоят полностью из служащих по контракту, но прежнее название закрепилось как регулярные ВСФ (Вооружённые силы Федерации).

Неделя 2-я

Первая неделя… То был всего один день, но для меня он останется неделей. События того дня назвали Бескровным воскресеньем – об этом я узнал, когда мы подъезжали к пригороду Новосибирска.

Один из военных провозгласил, вставая:

– Да здравствует бескровное воскресенье, день, когда практически без боя были заняты Томск, Омск, Тюмень и Кемерово!

– В Тюмени были бои. – Возразил какой-то ополченец: – Я слышал. До того, как связь оборвалась. Но у здания администрации. Весь остальной город присягнул Топину.

– Ну вот! Считай – практически без боя.

– Там погибла моя мать. Она шла с плакатом.

Солдат замолк, отвёл взгляд. Я, тяжело вздохнув, застучал зубами – мы прибыли в сердце Сибири – что бы ни говорил Глеб Александрович, все дороги ведут в Новосибирск.

И мне было понятно, почему Федерация так вцепилась в левый берег. Потерять город – значит затянуть войну на месяцы, если не год. Выйдя с вокзала, я закашлялся.

Посмотрел на небо – то гремело, заливаясь алой тьмой. Стоял уже поздний вечер. С рокотом пролетел самолёт, изрыгая из своего брюха листовки.

То была агитация:

«Народ Сибири! Сдавайтесь! Передайте власть официальному правительству! Мы не хотим кровопролития!»

– Не хотели бы – не устроили бы ад. Колесо обозрения уничтожено. – Произнёс один из военных, что встречал нас – следом за ним шёл человек в костюме.

Солдат отступил в сторону, а мужчина полного телосложения в чёрном деловом костюме только ухмыльнулся – мэр Новосибирска.

– Захар Пираков? – Воскликнул я.

– О, а вот и герой всех новостей! – Улыбнулся тот.

– Тогда, у НОВАТ’а…

– Думал, вас пристрелят. Но не убили. Вы переговорщик хороший. Наверное, потому вас Глеб Александрович и послал. Думал, вы в Москву свалили.

– Эй! Наладьте связь! – Высунулся один из военных с вагона: – Сообщение между Томском и Новосибирском…

– Всё сделаем. – Перебил Пираков: – Сейчас не до этого. По специальной линии смог связаться с Топиным. Мы уже в курсе последних новостей. Отрежут Новосиб – конец Тюмени и Омску. Добровольцы эшелонами едут отовсюду.

– У нас одиннадцать тысяч, две дивизии. – Прихрамывая, показался рядом Григорий Андреевич.

– Отлично. – Захар выдохнул: – Ну, пройдёмте в штаб.

Мы побрели по снегу, в котором вязли ноги. Он хрустел под ботинками. Я обернулся – на миг – и увидел, как с серого состава вдалеке съезжают танки, как вереницы людей карабкаются вперёд.

Через перрон дальше, к мосту. Генерал с мэром остановились, раздали приказы. Пираков цокнул:

– Костин, ко мне!

– Только Топин может подзывать меня к себе. Он хотя бы глава вашей республики.

– Я сказал – ко мне! – Покраснев, Захар закурил.

А я даже не тронулся с места. Так и стоял у края обрушенного железнодорожного моста, глядя на горящие обломки зданий. Я же всё это проверял. И не раз!

Уничтожили… Дом 333-го типа, вернее, его руины, расположились слева. Разрушили всё. Нет, оставался ещё ампир. Отстроим. Если Федерация победит.

– Я Дмитрий Георгиевич. – Процедил я.

Солдаты замялись – не трогали меня. Боялись? Вряд ли. По одной мне неведомой причине все затихли. Только Пришин, взяв у Пиракова сигарету, проговорил:

– Дмитрий Георгиевич, подойдите сюда.

В мгновение я очутился возле сепаратистов.

– Так вот, – от лица Захара оттекла кровь, – нам нужно, чтобы вы спроектировали оборону. Вы, Костин – один из лучших инженеров-архитекторов в Федерации, а сейчас – лучший градостроитель в республике. Признавать не хочется, но всё командование федералов либо на Западе, либо на Востоке.

Усмехнувшись, я уяснил своё положение – я самый влиятельный из всех, кто остался в Сибири. Разумеется, есть десятки в стране, чья власть шире. Но… Всё уже было сказано мэром.

Вдыхая морозный, застывший воздух, я прошёл за Пираковым в штаб. Серое здание 214-го типа – без колонн, двухэтажное – предназначалось для отделений полиции.

Поднявшись на второй этаж, я оказался в помещении – книжные полки были перемешаны с картами. На одной из таких я и остановился.

– Карта Сибирской республики. – Объяснил Захар.

Я кинул взор к другой карте:

– Новосибирск?

– Ага.

– А фигуры?[1]

– Наши части и группы противника.

– В черте города Обь 25 метров глубиной и 700-800-т шириной… – Протараторил я: – Правый берег на возвышенности, впрочем, левый тоже.

Григорий Андреевич вскинул брови:

– Откуда вы знаете?

– Просто так. Приходилось строить ветку метро. Точнее, проверять.

Резко в комнату ворвался парень лет 25-ти, с окровавленной рукой:

– ПВО частично выведено из строя, возводится линия укреплений. Там… Сирена!

– Спокойно! СМИР-НО! – Прогудел Пришин, и солдат тут же выровнялся по стойке. – Докладывать по протоколу.

– Товарищ генерал, Федерация… Объявила о ковровой бомбардировке на следующий день, в 3 часа дня!

– Чёрт возьми! Чем они там занимаются? Ампир… Лазунский не мог приказать. – Пробормотал я, опускаясь на стул.

Но тут же словно пришёл в себя – «с чего ты решил, что это Лазунский? И вообще – Костин, тебя серьёзно беспокоят твои типы домов? Сотни тысяч людей под угрозой!».

– Эвакуируйте местное население. Снесите… Вот здесь – 435-й, 146-й типы. И вот здесь. – Я указал на проспект Димитрова: – Все дома от Ленина до Нарымской улицы.

– Но, Костин…

– Замолчи. – В общем, разрушить их. Панели разломать и вывезти на грузовиках, если есть. Завалить часть улиц. Особенно мосты – вы их обрушили, но это отличная площадка для вертолётов.

– Костин. – Продолжил генерал: – Я всё понимаю, но я занимаюсь военным делом…

– Вот и занимайся, Пришин. – Я повернулся к Григорию Андреевичу – не знаю, что он такого нашёл в моём взоре, но почему-то отпрянул, будто ошпаренный: – Можно из обломков возвести укрепления. Вернее, препятствия.

– Новейшие танки-амфибии могут форсировать Обь. – Вставил Захар Пираков.

– Знаю. – Согласился я: – у зданий потенциал. Подвалы почти у каждого дома есть. Сгоните туда тех, кто не успеет покинуть город до завтра. На этом всё.

Генерал вдруг приставил ладонь к виску и поклонился, покидая кабинет.

– Что это было? – Выговорил я.

– Знак уважения. – Улыбнулся мэр.

– В плане?

– Обычно генералы-подполковники подчиняются только трём людям – либо генералу-полковнику, либо командующему армией, либо верховному руководителю.

Помотав головой, я брякнул:

– Не пори чушь.

Не дав Пиракову опомниться, я спустился вниз, сел в кресло, что стояло в коридоре, и, скрестив руки, замер. Перед глазами поплыла картина – ампир рушится. Экскаваторы грузят обломки в грузовики.

А затем грейдер сминает руины, оставляя вместо зданий голое, пустое и выжженное место.

– Чёрт возьми… Лазунский! Если ты правда… Путешественник. Бред. У меня едет крыша. Выпить? Не вариант. Нужно действовать. Иначе – никак. – Пробурчал я сам себе, закрывая глаза.

Уснул я, сидя в кресле, прямо в коридоре. Тоже мне! – Самый влиятельный в Сибири! Умный болван, да и только, как и говорил Ребров. Где, кстати, сам Павел Миронович?

Небось, сидит в Москве. Ну а что ему ещё делать? Он глава жилищного департамента, а не военный.

***

Разбужен я был топотом и гулом – земля тряслась. Вскочив с кресла, я осмотрелся. Марш доносился с улицы. На стене тикали часы. Усевшись обратно, я слушал, глядя на время – три часа ночи:

– Мы свобооооодою горим!

Наш дууууух непобедим!

Пойдёёём в холодный бой!

Отрииинем страх долой!

Нерасторопно я поднялся, на этот раз переступив порог. Метрах в двадцати от штаба маршировало солдат 50-т – рядом с ними – ополчение. Старик с ружьём – тот самый, с Томска, подростки.

Пройдя к ним, я наткнулся на молодую девушку. Та, не обращая на меня внимания, отбивала ритм, трясясь от холода. Командир взвода проревел:

– Раз-два! Смирно!

Все замолчали.

– Что это?

– Костин, ведь так?

– Да. Что за песни?

Вместо командира ответила девушка:

– Сибирские.

Я наклонился к самому её уху:

– Дура! Ты хоть понимаешь, что с тобой сделают? Хочешь…

– Чиновник из Москвы! Да что ты знаешь? Будешь уговаривать не вступать в бой?

– Предупреждаю.

– Глянь, Костин. – Девушка указала куда-то вперёд: – Как тебе? Чего молчишь? Иди и посмотри!

В голове ещё плыл образ будущей бомбардировки, когда я прошёл к зданию 25-го типа. Выдохнув, очутился внутри. На меня тут же налетел парень с забинтованным обрубком вместо правой руки:

– Спаси!

– Чего?

– Они идут! Их орды! Спаси! Мама, как холодно! Холодно…

Он бросился ко мне, сжал уцелевшую руку на моей шее:

– Гад! Ты им помогаешь, да?

– Может, и так! Отцепись!

– Тварь! Я тебя…

Брови сдвинулись. Я выдавил:

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Двое медиков тут же схватили раненого, отвели его от меня. В углу плакал какой-то пацан. Некоторые кричали. Закрыв глаза, я развернулся. Подальше от этой вони.

– Лазунский… Почему я должен был остаться здесь? Я не понимаю. – Проверещал я, выходя на улицу. – Что мне нужно было сделать?

«Ты свихнулся, Костин – вот сам и раскидал бумаги. Тебе ли не знать?» – Прогудело в голове, и я, отодвинув всё это куда подальше, подобрался к штабу. На втором этаже засел Пираков.

– Что? Выспались?

– Нет. – Карта Новосибирска, где она?

Захар молча указал на стену.

Выхватив со стола маркер, я принялся чертить – улицы расстелились передо мной. Я видел их чётко – каждый проспект, плитку бульвара, здание. Сотни строений пронеслись в сознании.

Через четверть часа всё было готово – Захар Пираков, приподнявшись с места, вскинул брови:

– Что это?

– Линии обороны. – Я тыкнул пальцем в карту. – Первая – по берегу, Лазунской улице (ранее Большевистской), мимо обрушенного колеса обозрения.

– На ней мы и закрепимся.

– Вторая. – Продолжал я, сосредоточенный так, будто корректировал новую стройку: – От зоопарка мимо НОВАТ’а и Государственной научной библиотеки.

– Слишком большое расстояние между двумя линиями!

– Пираков, думаете, когда завяжутся уличные бои, будут держать каждый дом? – Возразил я: – Это необходимость.

– Ваша третья линия… Чёрт подери! Костин, вы с ума сошли? Это ж почти что пригород!

– Зато в тылу остаётся узел снабжения – Плехановская ж/д станция.

– Мы теряем почти 60% правого берега, если не больше!

– На то линии обороны и нужны.

– Костин…

Я обернулся к мэру, рывком оказался возле, схватил за галстук:

– Для тебя я Дмитрий Георгиевич. Ты подсобил протестующим, и меня чуть не пристрелили! Не думай, что я оставлю это просто так! Когда Федерация победит, я…

Власть показывают делом, а не словами – промелькнуло в мыслях, и, отпустив Захара, я прицокнул:

– Извините. Но другого выхода нет.

Пираков оттёр лоб:

– Угу. Сделаем. Только…

– Что?

– Вы отправитесь на переговоры. Послезавтра. А пока, Георгиевич – наслаждайтесь бомбардировкой. – Карие глаза его сверкнули какой-то уставшей и циничной надеждой.

Скрипнув зубами, я покинул кабинет. И задремал в кресле на первом этаже. Опять. И всё это только для того, чтобы очнуться в десять часов утра. Растормошил меня гул сирены.

Я знал, что тут, в здании 214-го типа, есть подвал. Туда-то и вели часть граждан. Солдаты, каких было немного, шли бок о бок с женщинами и детьми. Оставив горожан в подземном помещении, несколько военных вернулись – один из них, командир, чей взвод напевал песню, отдал мне честь:

– Костин Дмитрий Георгиевич, генерал Пришин вызывает вас. Просит прийти. Он в части у Михайловской набережной.

Кивнув, я пошёл следом за военными. Меня даже не подгоняли автоматами. Впрочем, я всё равно никуда не мог уйти. Пепельное зарево в разрезе рассвета, пылающие дома и перевёрнутые автомобили – вот во что превратился город.

Обломки колеса обозрения – целая гора строительного мусора, местами высотой до пяти метров. Минуя руины, командир сказал:

– Генерал-подполковник приказал сирену объявить.

– Сколько эвакуировали?

– Несколько тысяч… Улицы забиты. Часть людей ушла из города ещё вчера. Поезда не успевают разворачиваться. – Через пять часов разбомбят узлы, тогда эвакуация станет невозможной.

– Какие у вас силы?

– Не знаю, Дмитрий Георгиевич. – Пришин всё скажет.

– Понятно. – Я отвернулся, в мыслях уже продумывая оборону, как услышал:

– Извиняюсь, а это правда?

– Ты о чём? – Удивился я.

– То, что вас Костиным нельзя называть. Только Дмитрий Георгиевич.

Я улыбнулся:

– Можешь меня хоть придурком называть. Но главное – не смей мной командовать.

Военный молча пожал плечами. Мы оказались у двухэтажного кирпичного здания – музей Новосибирска. Оно не принадлежало к Лазунскому ампиру, но было отреставрировано.

Вернее, всё это произошло до осады города. Теперь же кирпич местами обрушился. Пройдя внутрь, мимо экспонатов, я заметил махавшего мне генерала:

– Костин, подойдите сюда.

Мгновение – и я стою перед той же (не считая обозначений и приписки) картой Новосибирска, что была в штабе Пиракова.

– Расклад такой – на нашей стороне около 150-ти танков, под тысячу орудий ПВО и…

Григорий Андреевич сдёрнул карту со стены, достал какие-то тёмные фигуры с обозначающими символами, разложил на столе:

– Семь дивизий ополчения, две-три – смешанных, и три дивизии от регулярной армии, включая нашу.

– Тринадцать… – Пробормотал я.

– У федералов всего 6-7 дивизий, но лучше экипированных. У нас – количество, у них – качество. Либо мы займём левый берег или встанем в оборону, либо, если прибудут части с востока, особенно группировка с Владивостока, нам конец.

– А другие части?

– Огромный фронт на Западе. – Топин хочет брать Курган и Екатеринбург, местное ополчение и военные базы скоординировались. Глеб Александрович повелел отрезать новосибирскую группу федералов…

– Ясно. – В голове уже развернулась карта боёв.

– Однако сил недостаточно. Ни для удара на западе, ни на севере. Если прибудет западная группа… Основная часть сил федерации… У Лазунского 10 тысяч танков. За ним весь запад с Москвой. Эта война… Обречена на провал.

Солдаты робко переглянулись.

– Тогда почему вы воюете?

– Потому что, Дмитрий Георгиевич, по-другому никак. Куда я сбегу? Меня тут же раздавят. Потому и в Северске я вам сдался. А я федерал. – Пришин, приглаживая подбородок, огляделся: – Да, я крыса среди вас! Но вы всё равно мне подчиняетесь. Впрочем, шанс есть.

– Так Топин хочет взять Алтай, чтобы Барнаул и Новосибирск попали в кольцо? – Вспоминая карту республики, предположил я.

– Да, но… Всё сложно, правда. Нам надо закрепиться. Скоро Федерация форсирует Обь. После бомбардировки. Если они высадятся… Это станет переломом в войне. Причём в их пользу.

– А если закрепимся, отбив высадку?

– Тогда собираем ополчение, всё оружие, оставляем лучшие части здесь, на обороне, и основным кулаком с направления Новокузнецка разделяем Алтай. Цель – Горно-Алтайск. Возьмём этот город – Барнаул с левобережным Новосибирском окажутся в окружении.

Понимающе я помотал головой и, выдохнув, зашагал кругами:

– Население правобережного Новосибирска?

– Довоенное – миллион семьсот.

– А сейчас?

– Миллион, наверное, осталось.

– А на левом берегу?

– Порядка миллиона.

– То есть 2,7 миллиона до войны… – Пробормотал я: – Левобережье, наверное, эвакуировали военные.

– Ага. Стягивают силы. – Подтвердил Пришин.

Медленно я рассказал о линиях обороны. Генерал кивнул. И я, замотанный, прошёл на второй этаж и, встав перед каким-то древним пианином, заиграл.

Пальцы скользили по клавишам. «Осень» Вивальди успокаивала, пока за окном трубила сирена. Да, я немного научился играть. А всё благодаря госпрограмме. Правда, теперь она никому нахрен не нужна.

– Вы интеллектуал?

Я повернулся. На пороге стояла та девушка, что пела марш.

– Ты здесь откуда?

– Пришла. Будем отбивать.

Пока она говорила, я играл.

– Вы ведь не верите в победу. Почему? У нас есть силы…

– Лазунский – путешественник во времени. – Я оборвал мелодию, резко захлопывая пианино.

Девушка улыбнулась:

– У вас довольно странное чувство юмора.

Слезшая штукатурка на стенах… Как здесь было красиво. Может, вот чего недоставало Лазунскому? Времени. Ему всегда не хватало времени, чтобы его передать. Его ампир, каким бы прекрасным ни был – лишь пародия на величие прошлого.

***

Загремели с рёвом самолёты, полетели снаряды на Лазунский ампир. В городе ещё ворошились грузовики и сминали в труху недавно построенные здания, эвакуировали людей, когда пелену Новосибирска рассекли авиакрылья.

Выбежав на улицу (девушка ушла сразу же после мелодии), я глядел наверх. Сотни, тысячи истребителей, бомбардировщиков обрушились волнами на проспекты и улицы.

Михайловская набережная, с ямами и дёрнами вместо вечнозелёных елей, а позади, на улице Лазунского, линия обороны. Та самая, первая, наспех возведённая за пять часов. Кое-как, с горем пополам.

Бывший музей покинули – я единственный, кто продолжал сидеть в нём. Никто даже не вынес экспонаты. В руках своих я зажал какой-то древний том – там была описана архитектура 18-го века.

Снаряд упал рядом. Вспыхнул на секунду, выворачивая наизнанку землю. В воздухе, заглушая пространство, свистел гул моторов. Я такого никогда не слышал. Он бы легко перебил весь шум огромных московских проспектов.

Они несли смерть. Поэтично? Жаль, что это была не поэзия. Да кто я вообще был? Я, в полном одиночестве, на выжженной пустоши. Позади грянули выстрелы.

Повернувшись, я увидел, как военные с ополчением разворачивают ПВО, стреляя в воздух. Даже не знаю, что было громче – рокот моторов, взрывы или залп пушек.

Один из самолётов, потеряв крыло, клюнул носом, понёсся прямо на меня, вниз. Из судна выпрыгнул парашютист, и тут же раздалась пулемётная очередь.

Белое полотно загорелось, солдат Федерации ничком падал вниз. Шлепок – и, наверное, кости его разломала гладь Оби и высота, с которой он рухнул.

Бомбардировщик не обрушился на меня – он с визгом кинулся в реку. Кто упал раньше? Самолёт или пилот? Да какая разница. Оба были мертвы. И другие воздушные суда, развороченные огнём, летели кометным дождём вниз.

Однако их было слишком много. Они направлялись дальше – бомбить Лазунский ампир, НОВАТ, библиотеки. больницы, школы, 222-й, 45-й, 497-й типы зданий.

Стальная лавина, казалось, не кончалась. Я замер на месте, не оборачиваясь. Просто смотрел наверх, туда, откуда в примеси с пеплом и снегом падали бомбы.

Кто-то налетел на меня сзади, повалил на землю.

– Дурак!

Изумлённо я посмотрел на девушку – закрыв меня, она прижалась к выложенной камнем дорожке, на которой всё время стоял я. Сколько так продолжалось? Не знаю. Часы, может, больше.

Когда девушка наконец поднялась, я только произнёс:

– Как тебя зовут?

– Лиза.

– Дура ты, Лиза. Сколько тебе лет?

– 22.

– Ещё и молодая дура!

В отражении её глаз тлел город. Приподнявшись, я посмотрел на набережную – всё было снесено. От музея остались обломки. В арматуре и кирпичах валялась деревянная рухлядь.

– Пианино… – Протянул я, вновь рухнув наземь.

Она била меня по щекам, стараясь привести в чувство. Верила ли она сама в этот «сибирский» марш? Самолёты возвращались назад – стая гиен, обглодавших кости Новосибирска.

Я смотрел на них… Глядел и внимал рёву их моторов. Переговоры были перенесены на неопределённое время. Я пролежал в госпитале шесть дней. Лиза вместе с другими солдатами перетащили меня туда.

Как оказалось, в меня попало несколько осколков. И я оглох на правое ухо. Навсегда.

[1] Геометрические фигуры (Имел в виду Костин)

Неделя 3-я

В понедельник я окончательно пришёл в себя. Прошло чуть больше недели с провозглашения Сибирской республики. Федерация подвела силы. Но не все.

Передо мною стоял генерал:

– Пришли в себя?

– Да… Когда Федерация перейдёт Обь?

– На днях. Копили силы. Решающая битва вот-вот грядёт. Мы отстроили три линии, по вашим указам. Если они высадятся – это ещё не конец. Мы можем вышвырнуть их обратно в реку.

– А потом?

– Как и сказал – Топин, скорее всего, подведёт части в Кемеровскую область. Оттуда – на Алтай.

– Понятно…

Поместили меня в отдельную палату больницы (392-го типа). Белые стены, окно, что выходило на пересечение Красного проспекта и Фрунзе. Обломки дымили – некоторые дома сохранились, другие разрушились.

От иных строений не осталось и следа.

– Сколько погибло?

– Тысяч двадцать. Разбираем руины.

– А если честно?

– Честно? – Я не знаю, Дмитрий Георгиевич. Двадцать – только те, что мы смогли распознать. Трупов куда больше.

Нерасторопно я поднялся с койки, под руку генерала вышел из палаты.

– Какого хрена меня поместили в отдельную комнату?

– Вы – важный…

– Я ничуть не лучше любого из них. – Я посмотрел по сторонам – Солдаты, ополчение, просто раненые горожане лежали даже в коридоре, некоторые – прямо на полу.

Бледный истощённый мужчина в белом халате прошёл мимо. Я окликнул того:

– Эй! Врач?

Мужчина обернулся:

– Что нужно?

– Моя палата свободна. Разместите там людей.

Медик распорядился – как оказалось, главврач больницы. Я вспомнил о Лизе. Сердце почему-то провалилось, засасываемое вихрем переживаний.

– Где она?

Генерал недоумевающе кивнул:

– Кто?

– Та девушка, что спасла мне жизнь.

– С ней всё в порядке. Она на первой линии обороны в составе дивизии ополчения.

– Ну и хорошо. Передайте ей, чтобы…

– Сами ей и скажете…

Какой-то парень с забинтованной головой вдруг поднялся, протянул мне трость:

– Возьмите, Костин.

– Оставь себе.

– Я вам верю. Вы хороший человек, Дмитрий Георгиевич.

Несколько раненых повернулись ко мне, выжидая. Я взял трость из рук, зашагал дальше уже без помощи Григория Андреевича. Мы вышли на улицу. Несколько человек в синих куртках поверх светлых рубашек, с бело-зелёными нашивками, тащили мёртвых.

Прямо в центр опустошенного проспекта.

Их было человек тридцать – с выпученными глазами. Один труп был… Меня чуть не вывернуло – несли только верхнюю часть тела, ноги оторвало снарядом.

Тот самый дед с ружьём из Томска… А в кармане его охотничьей жилетки сверкнула на ледяном солнце бумажка. Ринувшись вперёд, я выхватил записку:

– Возьму себе.

– Как знаете. – Произнёс один из… Кто они были?

– А вы…

– Отряд специального назначения. Утилизаторы-санитары.

– В плане?

– Прямом. Не мешайте работать.

Отступив на шаг, я смотрел на груду трупов. Один из санитаров облил каким-то горючим мёртвых, двое других подожгли. Морозный воздух согрелся сладковато-вонючей дымкой.

Пришин буркнул:

– Сейчас нет времени их хоронить. Во избежание инфекций сжигаем трупы на месте.

– Это ж бесчеловечно… Лазунский…

– Лазунский… Не знаю, чем он думал. Я не ожидал от него такой жестокости. Всю неделю шли стычки. Обстрелы с двух берегов. Но больше всего погибло в той бомбардировке неделю назад.

– А Глеб Александрович? – Уточнил я.

– Мы обновили дивизии, пополнили их, эвакуировали максимальное число граждан.

– Сколько осталось?

– Полмиллиона. Из них миллион – покинувших. Наскоро.

– А ещё двести тысяч?

– Кто погиб в обстрелах, другие ушли в ополчение, иные – в новые гарнизоны, патрули. Город опустошён.

Медленно я развернул записку. Генерал молча отвернулся. А я прочитал:

«Боролся, чёрт тебя дери, за Сибирскую независимость. Если помру, кто прочитает это? Кому я сдался – старый вонючий дед? Но ничего – если пишу, значит, так надо.

В общем, в Томске по улице Розы-Люксембург, (тут обозначался номер дома и квартира) в гостиной, книжных полках, есть шкафчик. Он спрятан за томиком по истории Федерации и «Типы архитектуры Лазунского ампира» автора Павла Мироновича Реброва, да, того самого.

В этом секретном маленьком шкафчике есть шкатулка. Там находится нечто важное. Тот, кто удосужится это прочесть, пожалуйста, загляните туда. Ну, с Богом. Или с Дьяволом, не суть».

– Что там? – Поинтересовался Пришин.

– Да так… – Замялся я, сминая записку и запихивая её в посеревшее от пепла пальто: – Ерунда всякая. Пойдёмте.

По улицам сновали люди. Некоторые плелись кое-как, других подгоняла новая полиция – новая, с нашивками флага Сибирской республики. Магазины пустовали.

Не все, конечно. В некоторые выстроилась очередь. Топин утвердил новую валюту – сибирский рубль. Правда, сейчас деньги имели мало смысла. Надеялся ли Глеб Александрович на помощь извне?

Рация генерала забарахлила. Григорий Андреевич выдал, подзывая к себе нескольких солдат, что стояли у крыльца 155-го типа – четырёхэтажное, библиотека… С квадратными колоннами, голубовато-серое. И этот дом оцарапали осколки.

– Слушаю. Приём.

– На связи Ребров.

Военные столпились возле Пришина. А сам генерал выпучил глаза:

– Шутка?

– Нет. Костин с вами? Один из лётчиков… Даже несколько… Говорили о силуэте, стоящем у обрушенного колеса обозрения в Новосибирске. Вы что, послали его на переговоры?

– Как вы связались?

– Взломали вашу линию связи. Я звоню из Москвы. Это ограниченная технология. Мне нужен Дмитрий Георгиевич.

Григорий Андреевич робко протянул мне рацию.

– Костин?

– Да.

– Слушай. Мы можем тебя спасти. Взяли в плен одного из…

– Лидеров восстания?

– Ага. Мерзавец засел прямо в столице. Личный координатор Топина.

– Что сказал Лазунский?

– Роман Константинович дал добро. Но предупредил – если не выйдет, не настаивать.

Если бы Лазунский был из будущего, и он повелел оставаться мне здесь, не было никакого смысла в обмене. Петля времени либо есть, либо я просто психически больной.

– Хорошо. – Пробурчал я: – Конец связи.

Рация заглохла. Пришин, конечно, всё слышал, как и солдаты.

– Машину! Срочно! – Рявкнул генерал.

По улице весьма кстати проезжал военный грузовик. Андреевич замахал рукой, и вскоре солдаты вместе со мной выдвинулись в штаб. Тот перенесли чуть поближе к центру, но в похожее здание.

А именно, трёхэтажный дом 215-го типа, оранжевый, с резьбой наподобие кирпичей на плитах. На стене в кабинете второго этажа висела карта города, но с очерченными мной 3-мя линиями обороны.

Захар Пираков расположился тут же:

– С выздоровлением. Как видите, ваша стратегия стала официальной.

– Нужна лодка для переговоров. Хоть старый паром или патрульный катер. – Заявил Пришин.

– Уже?

В двух словах генерал поведал обо всём мэру. Захар, скрестив пальцы, закурил. Выпив коньяк, выдохнул табачный дым:

– Принято. Через два часа всё будет готово.

Пираков взялся за проводной телефон, начал отдавать распоряжения. А я стоял посреди помещения, глядел на книжные шкафы, на карту Новосибирска с линиями…

На эти значки дивизий, которых теперь, как я сосчитал, было 20, и все – полные. И везде – люди. А тут они стали просто какими-то фигурками в шахматной партии.

Генерал с частью солдат отправился на позиции. Несколько военных остались. Они гудели в кабинете, перешёптывались. А я, не вытерпев, ринулся вверх, на третий этаж.

Жаль, тут не было пианино. Зато лабиринт стеллажей подзывал к себе. И я затерялся в нём. Шагал между шкафами, разглядывал тома. А цензуры ведь не было.

Помню, как-то раз я взял какую-то книгу. Точно – Альфреда Розенберга, «Мифы 20-го века». Библиотекарша пристально окинула меня, вынула сенсорную флеш-карту:

«Рекомендуется просмотреть перед ознакомлением».

«Что это?»

«Хроника освобождения Освенцима, январь 1945-го года».

«Угу».

Книга была довольно странной, хроника – пугающе жестокой своими кадрами. Даже не верилось, что такое существовало. Интересно, какие книги здесь ещё есть?

– «Лолита». – Прочёл я заглавие, побрёл дальше. Остановился на издании за авторством Лазунского. Чудно… Не помню такой книги. Пролистал в самый конец, увидел:

«Распечатана одним экземпляром специально для 23-й государственной новосибирской библиотеки имени А. Невского. Авторство Романа Константиновича не подтверждено».

Молниеносно я вынул из-под пиджака, расстегнув пальто, тот том, что зажал при бомбардировке в руках – про архитектуру 18-го века. Облегчённо вздохнув, запихал её обратно.

«Временные аномалии и квантовая физика» – так называлась книга Лазунского. Нет, я точно сбредил. Опустившись на пол, спиной прижавшись к полкам, я раскрыл том.

«Этот экземпляр отправлен туда, куда нужен. Он зашифрован и воспрещён к выдаче любому, кроме Костина Дмитрия Георгиевича. Если это читает он, я всё объясню.

И то, как я узнал об этом. А конкретно – о том, что ты будешь читать эту книгу после бомбардировки города. Ты скажешь – тиран! А я отвечу – петля не оставляет выбора.

Себя я не оправдываю, но…»

Раздался крик:

– Дмитрий Георгиевич! Вы тут?

Медленно я поднялся:

– Да.

Солдат показался в зазоре между полками:

– Пойдёмте.

Опустив взгляд, я лишь покрепче сжал в руках книгу Лазунского. Я уже знал, что с ней делать. Выбор был совершён. Именно сейчас. Покинув штаб, я под конвоем из десяти рядовых прошёл к неброскому катеру.

Сев в него, взглянул на широкую реку. Где-то вдалеке уже лавировала на волнах лодка Федерации. Флаг её развевался на ветру. За ту неделю, что я провёл в госпитале, Обь успела подмёрзнуть. Совсем немного.

Из-за перемен погоды река замерзала позже, чем ещё лет [данные зашифрованы] назад. И всё равно у берегов её образовался лёд. Зарычал мотор катера.

Через несколько минут мы остановились. Перекинули трап между двумя суднами. На центр вышел какой-то человек в костюме – полноватый мужчина средних лет в форме генерала.

Он вынул из-под куртки маленький металлический круг, поставил его в центр. Вперёд вышел и я. Через секунду круг рассеялся фиолетовым свечением. Передо мной стоял Ребров.

Вернее, его голограмма.

– Ну привет, сын заблудший!

– Здравствуй.

– Решил, что делать? Согласен на обмен? С Топиным обговорили. Он только «за».

– Я не против. – Произнёс я: – Но с одним условием.

– Это каким же?

– Война закончится?

– Говорю же! Болван! – Павел Миронович поправил галстук: – Это вопрос куда более сложный. Иван Тимонов тут, в лодке. Смотри. – Он повернулся к судну федералов, указывая на мужчину лет 30-ти в очках: – Тот ещё гений! Настоящий программист!

Я замер – будто что-то решал в этот момент, и вдруг показал Реброву книгу:

– Свяжись с Лазунским. Я меняю Тимонова на это.

– Ты с ума сошёл, Костин? Это что, книжка?

– Да.

– Я… Даже не знаю, что сказать. Слышал, тебя ранили. Это правда?

– Да.

– Может, тебе просто нездоровится…

И сепаратисты, и федералы удивлённо переглянулись. Но я не отступал:

– Позвони Роману Константиновичу.

Выдохнув, Ребров прицокнул:

– Ладно.

Голограмма отключилась. Через четверть часа ожидания и полной тишины появился он – сам Лазунский, вернее, его цифровое отображение. Худой, кареглазый, в линзах замест очков, с заведёнными за спину руками. Он как-то равнодушно взглянул на меня – так, будто мы и не виделись на крыше.

Сепаратисты встрепенулись, отвернулись от верховного руководителя. Тот стоял как-то триумфально:

– Это ты… Как там тебя? Дмитрий Георгиевич?

– Да. – Невольно я пошатнулся – впервые я общался один на один с Лазунским, если не считать того случая на крыше (впрочем, всё это были галлюцинации – ну, наверное).

– Покажи-ка томик.

Осторожно я вытянул вперёд книгу. Лазунский вдруг улыбнулся – так, что никто не увидел, и едва заметно подмигнул. А может, мне просто причудилось.

– Хорошо, Костин. Я согласен.

Голограмма исчезла. Не подавая ошеломления – хотя все недоумевали – военные провели обмен. Передавая том, я прошептал:

– Строго запрещено его читать. В случае чтение – высшая…

Генерал федералов поглядел на меня так, будто главным был тут я:

– Конечно, Дмитрий Георгиевич. Будет исполнено. Доставлено лично верховному руководителю.

Больше этот случай никто не обсуждал. Солдаты Сибирской республики даже не решились расспрашивать об этом меня, а когда мы вернулись на берег, один из военных уточнил:

– Как я понимаю, об этом сообщать воспрещается?

– Правильно понимаете. – Усмехнулся я.

Только сейчас я поверил в то, что, возможно, не был сумасшедшим. Хотя кто его знает? Роман Константинович Лазунский… Кто ты, чёрт тебя возьми, такой?

Было не до этого. Я, сопровождённый в штаб, тут же его покинул – со мною подвязались двое рядовых. Пираков только и успел, что пригрозить:

– Я понимаю ваше особое положение. Но сильно не разгуливайте.

Я развернулся:

– Знаете, чем я занимался в мирное время?

– Проверкой строительства.

– Вот! А какой же я Костин, если не пойду с комиссией на линии обороны? Вдруг там что-то не так?

Захар Пираков закурил:

– Вы слишком стары для влюблённости и слишком молоды для любви.

Невольно я покраснел – что этот гад вообще обо мне думал?

– Напомните, сколько вам лет?

– Информация об этом есть в реестре. – Процедил я.

– Знаю. Тридцать два года… Кстати, помните, как вы заезжали к Фатееву?

– Олегу Фёдоровичу?

– Ага. Так вот – он занимался возведением ваших линий обороны. Забавная ирония, не правда ли? До войны Фатеев вас боялся. И на войне будет. Я иногда думаю… А что, если бы тогда, у НОВАТ’а, вас бы всё же пристрелили?

Вспышка гнева – и я уже кинулся на мэра, желая стереть эту ухмылку с его лица, но меня остановил один из солдат. Успокоившись, я посмотрел на Пиракова – прямо в его карие надменные глаза.

Захар побледнел – я не понял, от чего:

– Хорошо. Не буду вас задерживать.

И я вместе с рядовыми побрёл по улицам, на первую линию обороны, уставленную артиллерией, ПВО, а в некоторых местах, помимо пехоты (ополчения и солдат), располагались даже машины, бронетранспортёры и танки.

Сопровождающие меня рядовые куда-то отошли – и вот я уже один пробирался по развороченной улице вперёд. Вот руины 435-го типа, дальше – 132-го… Гора бетонного мусора тянулась на километры вдоль Лазунской улицы.

У останков зданий, сверху, с винтовками наперевес, каждые несколько метров лежали на животе снайперы в полной экипировке. Иногда ряды бойцов сменялись горожанами, кто с чем – ружьями, древними СВ-98[1].

Высунувшись из башни Т-120, сидел с биноклем Пришин. Мы пересеклись взглядом. Я пошёл дальше. Небо, грязновато-серое, зажало город в тиски.

***

Светлые волосы, блекло-голубые глаза и замазанное пылью лицо – Лиза сидела у одной из бетонно-арматурных груд.

– Привет.

Она подняла глаза:

– Что хочешь?

– Да так… Пришёл поблагодарить. Я ж в больнице лежал.

– Угу. Целую палату тебе выделили!

– Я её другим отдал.

– Ну и что? Неделю…

Она чистила АК-10. Или пересобирала его – я не разбирался.

– Дура ты, Лиза. – Я улыбнулся: – Зачем меня спасла?

– Потому что вы… Стояли как псих.

Я присел рядом:

– И что с того?

Девушка посмотрела на меня как-то удивлённо:

– Нужно ведь человечным быть.

– Скольких ты уже убила?

– Ни одного. Ну, почти. Двое пилотов тогда разбились. Один из них страдал. Он просил, чтобы я его пристрелила. Его разорвало… Только голова и туловище остались… И ещё что-то. Упал он как-то непонятно. Я…

– Не нужно об этом говорить. – Проворчал я, передёргиваясь – в горле застрял ком: – Незачем. Лазунский построил мир, в котором хочется жить. За что же вы боретесь?

– За свободу.

– Она итак у вас есть!

– Нет. Мы хотим другую. Может, наша республика хуже, возможно даже, что Топин – диктатор, а ваш Роман Константинович – лучше. Но нет в этом… Тебе не понять!

Молчание повисло между нами. А правда – мог ли я понять? Не знаю. Может, и мог бы. Меня обдало – то ли морозом, то ли снегом, что падал хлопьями. И я, вскинув руки, прижал Лизу к себе.

– Ты что вытворяешь?!

– А что я делаю? Знаешь… Ты ведь правда дура. А я болван. Холод. Как мне холодно.

Девушка замолкла. Наверное, изумлённо смотрела она на меня. А я ощущал, как билось её сердце – судорожно, будто предрекая смерть. Через мгновение Лиза отшатнулась от меня, оттолкнув руками:

– Ну и что тебе это дало?

– Понять. А может, и нет. – Если в следующий раз кинешься меня спасать, не забудь сделать это аккуратно. Когда ты меня свалила, я чуть шею себе не свернул! – Я рассмеялся.

Девушка хмуро взглянула на меня, улыбнулась – как-то тихо, и продолжила возиться с автоматом. А я, развалившись у горы руин, смотрел на танки и бронетранспортёры.

Ополченцы суетились. В толпе показался Фатеев. Я закатил глаза. А Олег Фёдорович приблизился ко мне:

– Дмитрий Георгиевич, линия обороны выстроена.

– Карта.

– Вот. – Он вынул из-под куртки свёрток – ту же карту, что была в штабе.

– Дай мне водки.

– Извините?

– Шучу. Вы ведь тоже шутите… Как там? «Мы с этим разберёмся», ведь так?

Фатеев дрогнул. Я, поднявшись, указал:

– Здесь разместить танки. Передайте Григорию Пришину.

– Но это граница обороны! Танки следует выставлять, наверное, в центре? Пусть я чиновник, не военный, но…

– Делайте, как я сказал. Слева и справа. Федерация высадится на берег, начнёт продвижение. В это время отвлечёте их встречным огнём. С флангов выдвинутся танковые соединения. Расстояние между берегом (с учётом льда) и первой линией обороны – 250-400 метров.

Вдоль всей улицы возвели укрепления, так?

– Да.

– Длиной… Кхм. Десять километров. На узкой полоске земли зажмём их с двух сторон. В центре нужно ослабить линию. Дадим пройти им, тем самым запустив в капкан.

Олег Фёдорович помотал головой, блеснул глазами:

– Откуда, Костин?

– Что?

– Откуда такое…

– Я из отдела Реброва. – Пробурчал я: – Передайте мои указания генералу.

– Будет сделано. – Выговорил Фатеев, удаляясь.

А я принялся ждать. Федерация готовилась к битве. Как я узнал позже, уже в четверг, через три дня после выписки из больницы, Топин стянул мелкими боями федералов на западе, по границе с Тюменской областью, и восточнее Новосибирска, у Киселёвска в Кемеровской области.

Из-за этого форсирование Оби затягивалось. Все сидели как ужаленные. Под конец недели, в воскресенье днём, я решил покинуть штаб обороны (расположенный по Лазунской улице, в 342-м типе) и вернуться в ту библиотеку, где засел и Пираков, и тысячи книг.

Проходя мимо бесчисленных стеллажей, я задумался, касаясь пальцами книжных корок.

Глеб Александрович начнёт наступление на Горно-Алтайск только после защиты Новосибирска… Просто отвлекает противника мелкими стычками на востоке. Похоже, командование Федерации боится, что Топин начнёт прорыв к Алтаю.

А сам лидер Сибирской республики опасается, что его стратегию раскусят. Все страшатся всех! – Мрачно усмехнувшись, я застыл у одной из полок, выбирая том.

Но тут же тишину нарушил гул сирены. Ринувшись вниз, я нашёл в кабинете мэра. Захар Пираков с несколькими военными поглядывал то в окно, то на карту:

– Началось.

Снова в воздухе зарокотали самолёты. Я встрепенулся. И что мне было делать? Просто остаться здесь?

Дрожа, я выбежал на улицу, бросился к линии укреплений, когда на небосводе замаячили крылья десятков истребителей. Нет, теперь самолёты не будут бомбить проспекты.

Они нацелились на тех, кто стоял у обломков – людей и орудия.

Скитаясь вдоль солдат и военных, мельтешение и крики ополчения, сквозь шум приказов и распоряжений, я пробрался туда, где ещё в понедельник говорил с Лизой.

Девушка засела у ПВО. Что-то прогремело в воздухе. Началась высадка, и я, содрогаясь, поднялся на руины, засел рядом с одним из рядовых. Перед взором расстелились танки, бронетехника и бойцы – на рукаве каждого из них – флаг Федерации.

[1] Снайперская винтовка 1998-2000-х годов. В 2023-м году была модернизирована оружейником П. Г. Вилиным, а в [данные засекречены]-м году улучшена до сверхсовременной СВ-225 СОКОЛ.

Неделя 4-я

Казалось, их было не меньше десяти тысяч – федералы загородили пространство. Тот рядовой, возле которого я оказался, вскинул винтовку и выстрелил. Солдат Федерации затерялся в строю своих же – я даже не увидел его падения.

– Заряд! – Эхом отозвалось в динамиках на уличных покорёженных столбах – распоряжение Пришина.

На миг я обернулся – солдаты у орудий перезаряжали артиллерию. Команда «Огонь», и смертельная лавина разодрала воздух пламенем. Закрыв уши, я рухнул возле снайпера.

Щёлкнул затвор СВ-225, рядовой нажал на спусковой крючок – раз, другой, пока его шлем не пронзила вражеская пуля. Снайпер ничком повалился с груды обломков, скатился вниз.

А я застыл – прямо так, как тогда, при бомбёжке. Истребители витали в небе – ПВО кое-как отбивало железных коршунов. Не знаю, что со мной было. Земля разрывалась, городско суетливо наступали.

Сепаратисты держали оборону. Замест того рядового на руинах появился мужик в камуфляже, по виду ополченец. Взяв винтовку бойца, он прицелился.

Но не успел выстрелить, как был сбит солдатом Федерации. Те, встав волнами, наступали, выпуская очереди из АК-10. Я был у левого фланга – и вскоре показались они – Т-120.

В тот момент, когда укрепления остались почти без снайперов, часть артиллерии была снесена истребителями и ответным залпом, а федералы подошли вплотную к тому, что осталось от зданий, танки с рёвом выдвинулись вперёд.

Амфибии Федерации, полустоя в реке, у тех мест, где кромка льда обрывалась студёной водой, развернулись. С левого берега, вдалеке, показались военные машины.

Крики позади меня, и один – знакомый – может, того самого командира, чей взвод пел тогда марш? – Он вопил:

– «Шторм»! Они вывели «Шторм![1]»

Десятки грузовиков на той стороне остановились, разворачивая ракетный комплекс (понятия не имею, как это ещё назвать) ввысь. В этот момент захотелось скатиться по руинам вниз, ринуться куда-нибудь назад, к выезду из города.

Орудия артиллерии и ПВО, местами раскрошенные в пыль, валялись вперемешку в людьми. Ополченцы и военные метались по сторонам – одни отдавали приказы, другие кое-как их исполняли.

По динамикам столбов зазвучало:

– За нааааами вся Сибирь! Вся Сибирь!

Вся Сибирь, вся Сибирь, вся Сибирь!

Тюмень, Тобольск и Омск!

Новооооосибирск и Томск!

Они заглохли – песня умолкла – пространство залилось алым рассветом под нескончаемым шквалом того, что командир назвал «Штормом». Сотни ракет полетели, минуя километр, что разделял нас и федералов на том берегу.

Пятая симфония Бетховена отдала мрачной серенадой в сознании. Меньше минуты прошло между залпом огня и тем, как он застиг первую линию обороны.

Танки с левого фланга зарычали, понеслись на десант Федерации. Взрывы… Сколько их было? Всё заглохло, расцвело и погибло одновременно. Обломки, что служили укреплениями, разрывались на тысячи мелких кусков.

От людей – что сепаратистов, что федералов – оставались глубокие кратеры после разрыва очередной ракеты. Амфибии, грузовики, Т-120… Всё погрязло в пепле и перемолотой земле.

Медленно я убрал руку от правого уха – оглох я неделю назад, а вот кровь на пальцах – откуда она была, если одной из барабанных перепонок и след простыл?

Кто-то потянул меня за ноги, и я, скатившись с груды вниз, распластался на снегу. Лиза глядела на меня – она не кричала – нет, и даже не всхлипывала. Смотрела на меня как на ребёнка:

– Вы не просто дурак, Костин, вы – идиот!

Один из последних снарядов «Шторма» разворотил ту кучу руин, на которой мгновение назад лежал я. Девушка кинулась на меня, закрывая от бетонного мусора.

– Они уничтожили… Лазунский убил… И своих, и нас… А кто я? Свой? Чужой? Кто я, Лиза? – Простонал я, не чувствуя ног.

Вдалеке смешались крики, вопли, смутные повеления, рокот оставшихся бронемашин и танков, топот солдат, что отбивал ритм. Выстрелы, борьба… А передо мною – окровавленное лицо девушки.

Она молчала.

– Лиза! – Вскричал я.

Девушка шевельнулась, едва заметно улыбаясь. Я видел только оранжевое-чёрное небо и кружившие в нём самолёты. Слева, там, в тылу линии обороны, ничего не было.

Только чья-то окровавленная рука сбоку, и асфальт с бульварами, превращённый в ямы и кучи арматуры и расколотых плит. Лиза кое-как выдохнула:

– Ты такой… Дурак, знаешь?

– Я…

– Поздно, Костин…

Она наклонилась ко мне, поцеловала. Прямо в губы. А я в примеси с теплом ощутил серный привкус. Девушка скатилась, плашмя рухнула наземь. Вскочив, я наклонился к ней:

– Что с тобой?

И тут же всё понял – когда кучу руин разворотил снаряд, она спасла меня. Осколок попал ей в голову. Рассёк её от левого уха через волосы до затылка.

Блеклые глаза вспыхнули ярко, запылали искрами:

– Мы свобооооодою горим,

Наш дууууух непобедим…

– Дура!

Не знаю, плакал я или нет. Капля скатилась по щеке – одна-единственная. Поднявшись, я посмотрел на Лизу – глаза остекленели. Но на лице её застыла лёгкая ухмылка.

Тут же кто-то подбежал ко мне, схватил под плечи – а я даже не сопротивлялся – как оказалось, то были бойцы республики.

– Прорвали фронт… – Шептал один из них, оттаскивая меня куда-то.

А я только сейчас увидел свою ногу – ступня была вывернута как-то неестественно, резко в сторону. Как я только смог сам подняться? Второй солдат буркнул:

– Танки уничтожены. Часть десанта Федерации тоже. Но они наступают. «Шторм!» – это ж военное преступление! Нужно…

Прикрыл глаза – до глохнущего сознания донеслись выстрелы. А затем – чувство, что меня перехватил один человек:

– Гады… Слав… Покойся с миром. Я за тебя отомстил.

«Значит, убиты ещё двое – Вячеслав и федерал. Сколько ещё смертей нужно, чтобы Топин унялся?» – Взбунтовал голос внутри, а затем меня куда-то закинули – наверное, в грузовик.

Шум и голоса, отдалённая стрельба – последнее, что я услышал – это выкрик генерала:

– Надо остановить кровотечение. Ты как его нёс-то? Ну! Вот здесь! Медики! Есть здесь врач?

А потом – незабытье окутало меня, и в памяти пронеслись проспекты Лазунского ампира. 45-й, 362-й, 437-й… Все типы зданий – и разрушены. Может, остались ещё целые?

***

Очнулся я в классе потрёпанной школы. Первый тип – то, с чего начинался список уже 800-т. Чуть не свалившись с узкой койки, я взглянул на парты, что были заставлены носилками.

Спёртый, душный воздух – здание отапливалось. Не отморозил ли я себе пальцы тогда, в той мясорубке? В помещении сновало несколько медиков. Я попытался выкрикнуть – вышел лишь хрип:

– Сколько я пролежал здесь?

– Четыре дня, Дмитрий Георгиевич.

Лиза… – Образ встал перед взором, и, помотав головой, я улыбнулся. Медбрат удивлённо вскинул брови:

– Вам помочь?

– Да… – Взяв за руку врача, я приподнялся, усевшись на койке. И вновь мне выделили место под солнцем! – Вместо носилок я располагался именно на койке.

– Принести воды? Лекарств?

– Позовите Пришина. Он ведь жив?

– Да. – Кивнув, медбрат ушёл.

Раненые недоумённо поглядывали на меня. Госпиталь был переполнен. Через полчаса ожидания, моего взгляда куда-то вдаль, в одну точку на стене, появился генерал-подполковник.

– Мне очень жаль. Сказали, вы были рядом с той девушкой, когда вас забирали.

– Угу… – Я оттёр лоб: – На какой мы линии?

– Третьей.

– Что?! В самом пригороде? А вторая? – Протараторил я.

Григорий Андреевич нахмурился, поджал губу – морщины узором избороздили лицо:

– Мы не успели на ней закрепиться.

– Сколько погибло?

– Залп разнёс обе линии… Из гражданского населения осталось порядка 200-т тысяч человек.

– А другая половина?

– Кто погиб от «Шторма», другие теперь у Федерации. Вернее, в тылу. Это просто горожане – им плевать, кто воюет. Наверное, федералы уже эвакуировали выживших на запад.

– А дивизии?

– Ту часть, что видели… Порядка 10-ти тысяч, помните?

– Да.

Генерал выдохнул:

– Это была всего одна дивизия…

– Одна?!

– Она потеряла до 90% личного состава. Просто пушечное мясо… – Пять дивизий, примерно 48 тысяч высадились через час после залпа. Мы наскоро отступали.

Из 20-ти дивизий республики осталось 10 – всё, что удалось собрать. Наши потери… полсотни тысяч только убитыми. Ещё столько же мёртвых среди мирного населения, десятки тысяч раненых.

– Значит, около 200-т тысяч перешли под Федерацию? Из обычных горожан? – Уточнил я.

– Угу… Мы пополнили и обновили 10 дивизий… 150 тысяч, в основном ополчение. Из моего гарнизона в Северске осталось 147 человек из тысячи… Ещё, конечно, есть солдаты – из других частей.

– Не вяжется. – Пробормотал я.

Пришин недоумевающе кивнул, а я продолжил:

– Было полмиллиона, помните?

– В прошлый понедельник. Сегодня среда. Ещё пятьдесят тысяч… Оттого такие цифры.

– Сколько убитых! Среди населения! – Я зажал голову руками, спрыгнул с койки и тут же скорчился от боли.

Подхватив под плечи, Григорий Андреевич усадил меня на место:

– Около 150-ти тысяч гражданских, ещё 70-80-т – ополчения, военных. И это только с нашей стороны.

– Когда Глеб Александрович закончит войну?

– Он думал отправить вас на переговоры… После закрепления в городе. Но не удалось. Ваша тактика с танками, этим капканом, была неплохой. Благодаря ей мы отчасти сохранили силы – так как удар «Шторма» пришёлся по центру, Т-120 уцелели.

Около сотни танков осталось за нами. Но… Тюмень… Вчера ночью пала. Слабые части республики не смогли сдержать натиск противника.

– Тюмень? То есть…

– Лазунский подвёл силы с запада.

– Ампир… Люди…

– Потери незначительные. Пару тысяч, не больше. Слабо организованные дивизии отступили. Тюмень сдалась без боя.

– И сохранилась целиком! – Воскликнул я, вдруг улыбаясь.

Хмыкнув, Пришин произнёс:

– Да, сохранилась. Однако Новосибирск долго не протянет. Утром я созвонился с Топиным. Знаете, что он приказал?

– Что же?

– Ни шагу назад! – Проревел вдруг генерал: – Вы можете себе представить? Не знаю, какими методами он ведёт войну… Но они устарели лет на [данные зашифрованы].

Будто только сейчас я вспомнил о мэре – фигура его застыла в мыслях:

– А Пираков? Где он?

– Здесь же. Он умирает. По той библиотеке, где засел он, прилетел заряд «Шторма». Остался без обеих ног.

Я поёжился:

– Можно переговорить с ним?

– Он в 233-м классе. Трость не забудьте. – Григорий Андреевич указал на какую-то палку – назвать её тростью я бы не осмелился – и вновь, как в том кабинете, отдав мне честь, покинул помещение.

Встав на ноги, я схватил трость и похромал к двери. В коридоре царил полумрак, толпились люди. Воняло хлором. Через несколько минут, уже обучившись хождению с опорой, я шагал по ступеням.

Второй этаж и приоткрытая дверь – Захар Пираков сидел в инвалидном кресле с подведёнными к нему трубками. Осторожно я прошёл к нему. Дрожащими руками сняв маску с лица, мэр усмехнулся:

– Мне жаль.

– Вы о чём?

– Словно я не слышал о вашей истории. А я вас предупреждал, Костин.

– Вас это не касается.

– Тогда зачем вы пришли?

– Попрощаться. И узнать о планах Глеба Александровича.

Двое солдат расступились и, склонив головы, вышли из помещения. Я подошёл поближе:

– Так что же?

Пираков говорил, попеременно надевая кислородную маску:

– Линия обороны Топина пройдёт по Томску. Он готовит её уже дней десять, не меньше. Всё узнаете по приезде. Пока что цель – удержать город как можно дольше.

Силы истощены, Дмитрий Георгиевич. Стратегия республики сводилась к быстрому прорыву. Теперь мы… Обречены. Если только Глеб Александрович не применит ядерное оружие.

От одной мысли о подобном меня тряхнуло:

– Это будет конец всему, что я и весь департамент строил.

– А вы оглянитесь, Костин!

И я посмотрел – на облезшие стены, потрескавшиеся, но не выбитые окна и то, что за ними – руины вместо ампира, убогие серые обломки, снег и разрушенная улица.

– Впрочем, не в этом дело… Я… Вот-вот умру.

– Для чего вы это устроили? Вы один из сообщников Топина!

– Может, и не зря я это сделал… Иван Эдуардович Тимонов – наш козырь!

– Что?!

– Он уже в столице республики, в Томске. Если он сможет взломать коды ракет, Лазунский встанет перед выбором – либо одностороннее уничтожение всего государства, (зато по нам не будет нанесён ответный удар!) либо признание Сибирской независимости.

Глеб Александрович хочет, чтобы в состав Сибирской республики вошли все регионы от Урала до Тихого океана.

– Вы не можете!

– Как раз-таки можем… Туз в рукаве, или как там поговаривали?

Я замялся – а знал ли я Романа Константиновича? И почему считал, что даже если Тимонов провернёт то, что сделал, то Лазунский согласится? Не пойдёт же он на уничтожение всего запада Федерации!

Передо мной пронеслись двенадцати полосные улицы Москвы, двухъярусные разводные мосты Петербурга, 444-й, единственный тип, построенный в Полометьске[2] – самое высокое здание из списка.

Сто двадцать этажей нового ампира, здание-государство – сердце всех достижений верховного руководителя. И вместо него – безобразная россыпь обломков.

– Ясно. – Проговорил я: – И это всё?

– А нужно что-то ещё? – Прохрипел Захар – ему оставалось совсем немного.

– Не знаю.

– Ненавидите меня?

– Зачем?

Пираков устало стянул с себя маску – и отшвырнул её в сторону. Резинка, на которой та висела, не дала маске упасть. Но рядом с ней повисла рука.

– Я хочу кое-что сказать.

Молчание перебивалось шумом из коридора – сам класс пустовал. И да, одно окно, самое дальнее, было всё же разбито. С него внутрь влетала метель. Проспект скрылся в снегопаде.

– Я всегда думал о том, как прожил жизнь. Позволял ли я кому-то делать то, чего не хотел? И понимаете? Я ведь не убил ни одного человека. По крайней мере, своими руками. Просто отдавал распоряжения.

– Ведёте к тому, что вы безвинны?

– Нет. Мы все виноваты в этом кошмаре. И Лазунский в том числе.

– Да. – Признал всё же я: – Вы правы.

– Ваши глаза, Костин. Я вспомнил, кого вы мне напоминаете. Почему вы…

Он задрожал. Я ринулся к мэру, попытался нацепить на того кислородную маску:

– Кого я напоминаю? Ну же!

Руки затряслись в конвульсиях. Пираков издал вздох и, трясясь, замолк. Глаза его отдали холодом. Неровно дыша, я застыл, глядя на Захара Пиракова. Не став медлить, я развернулся:

– Прощайте.

И покинул промозглое сырое помещение.

***

В школе я просидел ещё два дня, до вечера пятницы, иногда выбираясь на прогулки. В прошлом – учебное заведение, а теперь – такой же больной и истощённый дом, как и те, что тут находились, он отдавал последнее, что мог.

Под этим последним подразумевались его нескончаемые классы. Пройдя наверх, минуя коридор с десятками копий различных картин, я пробрался к библиотеке.

Со скрипом дверь поддалась. Растворив её, я, дрожа от холода, прошёл по снегу. Хромая, добрёл до стеллажа – тот разрывался пополам – одна его часть висела в воздухе.

Стены и окон не было – зияла дыра. Книги валялись на полу, внизу, куда упали с 3-го этажа. В пересечении двух улиц – Кошурникова (по какой и выстраивались укрепления и волочились люди) и Дзержинского (что вела к лесопарку) – пустела Площадь Антонова[3].

Развороченные снарядами здания, «Городской двор»[4] – коричнево-бежевый двухэтажный дом, огранённый колоннами, выжженная Берёзовая роща – как минное поле, с корнями вместо дорожек, а там, правее, в глуби лесопарка – нетронутый купол церкви.

Только церковный крест сверкал чистотой.

– Вот она, последняя линия обороны Новосибирска. – Услышал я позади, и тут же чуть не свалился вниз.

Меня потянул за пальто генерал:

– Что? Испугались?

– Неожиданно. – Обретая равновесие, проворчал я.

Пришин ухмыльнулся:

– Помните песню? – «За нами вся Сибирь!»

– «Тюмень, Тобольск и Омск».

– Федерация не сбавляет темпов.

Догадываясь обо всём, я рассмеялся – не знаю, почему я так ликовал:

– Пали?

– Ага.

– Без боя? Омск? Тобольск?!

– Да. Всего двое суток, и Сибирская республика потеряла весь запад и юг. Топин приказал отступать. К Васюганским болотам. Там почти не пройти. А по северо-западу – к дороге «Нефтюганск – Новый Уренгой».

Я уже не слушал Григория Андреевича. Память заиграла ампиром, странной мелодией – я шёл по улицам нетронутых сибирских городов, задетых только тенью войны.

Танк зарычал, шевеля гусеницами возле укреплений. Несколько артиллерийских орудий развернулись. Откуда-то спереди, с запада, показалась колонна грузовиков – ЛАЗ-707.

Пришин вскрикнул:

– Прибыл «Шторм»!

– Нет… – На губах я снова почувствовал сладкий пепел: – Вы что нахрен собрались делать?

– Костин, поймите – нам необходимо отбить Новосибирск. Или удержать его. Шанс ещё есть.

– Вы сами читали морали о том, что у вас не было выхода!

– Так это и не моё распоряжение. Это указ Пиракова!

– Что?!

– Его предсмертные слова, цитирую: «Если городу суждено пасть, так пусть он не достанется никому». Эвакуированные с Омска и Тюмени части прибыли к Плехановской станции. – Генерал-подполковник выдохнул: – Придётся стоять насмерть, Дмитрий Георгиевич.

Вытянувшись в струнку, Пришин ушёл. А я рухнул на снег, смотря через дыру на роковой эшелон.

***

В субботу, 3-го декабря, град ракет обрушили на наступающие части федералов. Откуда я вспомнил дату? Как смог не потеряться во времени? – Пока небосвод заслоняло пламя тысяч снарядов, а ополчение замолкло – у тех начинался обед – я застыл у баннера с каким-то парнем в костюме и подписью:

«Через три недели, третьего декабря, состоится концерт группы ЛОЗА[5]».

По всей окружности площади Антонова располагались три входа в метро «Берёзовая роща». Тем самым развилка вместе с площадью выступала «крышкой» над одной из самых больших подземных станций города.

Грохот залпов «Шторма» оглушил всё вокруг. Били не переставая, стирая весь центр правобережного города. Фатеев появился вдалеке – шёл, шатаясь, глядя по сторонам.

Подходя к площади, Олег Фёдорович заметил меня:

– По всей зелёной ветви метро до Южной выстроена линия обороны… Все станции дальше Ипподромной по этой ветке забаррикадированы.

– А жёлтая?

– От Ипподромской до Тайгинской… Мимо ж/д остановки Плехановской.

– На земле и под ней… – Пробормотал я: – Нас эвакуируют?

Вместо Фатеева ответил генерал – он незаметно прокрался с угла площади:

– Да. Сейчас мы обстреливаем позиции Федерации.

– Вернее, просто их уничтожаете. – Парировал я. – Вместе со всем городом.

Мы слышали друг друга только потому, что грузовики ЛАЗ-707 наконец опустошили ракетные комплексы. Небо, ещё разодранное, не успевшее восстановиться, горько вздохнуло.

Послышались крики там, за грудой обломков, что тянулись на километры. Танки завизжали, харкаясь чёрной кровью[6]. Ополчение, в рядах которого были теперь не только мужчины и парни, но и женщины (в основном медсёстры, и всё же), старики, засуетилось у оставшихся орудий ПВО.

Пришин закурил – не помню, чтобы он увлекался сигарами – закашлявшись, произнёс:

– Вы – спасение. Фатеев и вы, Костин… Отправляйтесь по жёлтой ветви к Плехановской.

– Какое к чёрту спасение? – Может, ты мне скажешь, а? – Не выдержал я.

– Союз градостроителей… Вот как вас прозвали. – Выдохнул генерал. – Уходите. От Ипподромной вас довезут до Плехановской. Там вы сядете в состав.

– И куда мы поедем? – Робко протянул Олег Фёдорович.

– На север, в Томск.

– А вы? – Удивился я.

Григорий Андреевич поглядел на синеву над нами, солдат, танки, бронетехнику, и, вышвырнув сигару на развороченный асфальт, раздавил её, как таракана:

– Я… Останусь здесь. Оборону Томска возглавит лично Глеб Александрович.

– Но…

– Никаких «но», Дмитрий Георгиевич. – Генерал побледнел: – Я хотел сказать – это приказ. И я не смею его ослушаться.

– Вернитесь целым. Вы самый нормальный из всех, кого я повстречал. А может, я свихнулся достаточно для того, чтобы проняться к вам.

Пришин усмехнулся – как-то натянуто – и побрёл к частям, что встанут с ним на стражу последнего новосибирского рубежа. Хотя… Что ещё меня могло ждать? Жаль, я не мог знать.

[1]РСЗО «Шторм» – усовершенствованная система залпового огня. В качестве шасси используется грузовик ЛАЗ-707. Разработал проект известный оружейник П. Г. Вилин.

[2]Полометьск – город в Новгородской области на реке Полометь, между сёлами Лычково и Яжелбицы (ныне – пригороды Полометьска), третий по численности населения город Федерации. Научный, культурный и технологический центр государства.

[3]Олег Антонов (1906-1984) – советский авиаконструктор, доктор технических наук, профессор, академик АН СССР, Герой Соцтруда, лауреат Ленинской и Сталинской премий.

Как и многие другие советские/царские деятели, был занесён в справочник Федерации «20000 людей и мнений».

[4]До Лазунской эпохи – ресторан «Царский двор», ныне – кафе Сибирской кухни.

[5]Лучшее объединение западных арфистов – расшифровка аббревиатуры по мнению лидера самой группы, другая трактовка – Липецкое общество зашторенных артистов, третья – просто лоза, как виноградная, и т. д. Единой версии значения не существует.

[6]Имеется в виду горючее

Неделя 5-я

В ночь с 3-е на 4-е, через 10-15 часов после последнего разговора с генералом, я вновь повстречал того – но уже в свечении ответных ударов противника, развеявших зимнюю мглу.

– Застали врасплох, гады! – Прокричал он, врываясь в класс, где сидел, смотря в окно, я: – Ночью! Уничтожены. Почти все Т-120… Все грузовики…

К грохоту, кошмарной какофонии криков, пулемётных очередей и выстрелов, поверх разверзшегося шквала «Шторма» Федерации, затрубили крылья самолётов.

Не успел я подняться с койки, как что-то грохнуло, вспыхнуло на миг зарево огня, и вот я стоял перед огромной конструкцией, что осталась от первого типа здания.

Был ли то «Шторм» или бомбардировщик? – Не имел понятия – я так и замер у повисших арматур и плит, с которых слезала обугленная краска. Несколько торчащих из-под обломков рук и ног…

Половина школы за секунду обратилась в руины. Неровно дыша, Пришин, глядя на шлаки и отходы, что сложились гармошкой, прошипел:

– Нам повезло… Чёрт подери, как же нам повезло!

Кинувшись ко мне, схватив под плечи, он бросился вниз. А я будто слышал и всё, и ничего одновременно – стоял гул тысячи солдат, ополченцев, раненых, и в смеси с ним – поворот артиллерийских пушек, надлом последних бронемашин республики.

И самолёты… Снаряды летели отовсюду – прямо с неба, с позиций Федерации. Григорий Андреевич дотащил меня до входа в метро, опустил рядом – хромая, я развернулся.

Развевалась на ветру засыпанная снегом тёмно-зелёная шуба генерала. Он отвернулся, смотря куда-то вперёд. И я затрясся (от холода или страха?) – Пришин, чуть позади него – снесённая линия укреплений, а впереди, напротив…

Сотни ракет, бомб и экипированных бойцов. Звон и визг стальных машин – как воздушных, так и наземных, и голос генерала-подполковника – сухой, без эмоций:

– Это не война. Это скотобойня.

Глаза его отдали тьмой, какой-то священной в тухнуще-ярком сражении:

– Уходите, Костин. Ну же! Выметайтесь отсюда к чёртовой матери!

Сглотнув, не став настаивать, я развернулся и, спотыкаясь, побежал вниз, вспоминая слова генерала: «Я крыса среди вас», и сам ощутил себя грызуном, пускающимся в подвал при виде хозяина дома.

Лестница кончалась платформой, на которой сидели люди – зачахшие, бледные, трясущиеся от холода или чего ещё женщины и дети. Между ними расхаживали солдаты.

Один из военных остановился, замечая меня:

– Костин Дмитрий Ге…

– Да. Куда идти?

– За мной. – Показался второй рядовой.

Огибая эвакуировавшихся, я вдруг застыл – маленькая рука потянула меня за край пальто:

– А я вас на плакатах видел!

– Правда? – Я пересёкся взглядом с мальчиком.

– Угу. Это вы – оккупант? Ну, они так говорят. – Он указал на солдат, что вели меня, а теперь опустили головы, будто их пристыдили.

– Для кого как. Ерунда всё это. Я строитель.

– Знаю. У меня тут… – Он порылся в куртке, вынул из кармана свёрток и, хлопая глазами, протянул мне: – 801-й тип.

Скрыв недоумение, я развернул листок – чертёж 8-этажного здания, углового, с фасадом квадратных колонн:

– И что это?

– Музей архитектуры. В честь вас.

– Не создай себе кумира. – Усмехнулся я.

– Первый этаж, вернее. Следующие два – школа.

– А оставшиеся 5 этажей?

– Общежитие для обучающихся.

– Подготовка архитекторов?

– Ну вы же не вечны! А вот я когда-нибудь ваше место займу!

– Тебе сколько?

– Тринадцать.

– Может, и займёшь. Я передам.

– Мой чертёж? И кому?

Голос прозвенел – будто говорил не я:

– Верховному руководителю. Лично.

Позади опасливо, переходя на шёпот, ухмыльнулись солдаты:

– Будто он надеется встретиться с Лазунским.

– Режим Топина рухнет на днях. – Уверенно произнёс я, и военные, побледнев, поторопили:

– Нужно уходить.

Мальчик же, сверкая глазами, воскликнул:

– Самому руководителю? И он примет?

– Неважно, примет ли он. Главное, что принял я. – А ты – учись.

– Буду! И стану большим!

Кивнув мальчишке, я зашагал дальше. Спрыгнув на рельсы, мы прошли от зелёной ветки к жёлтой, на Ипподромную. Дрезина уже поджидала нас. Земля содрогнулась, посыпалась штукатурка со станций.

Своды ампира, мозаика и портрет Реброва – а что он-то тут забыл? – возмутился в мыслях я, усаживаясь в дрезину. Меньше четверти часа, и я прибыл на Плехановскую.

Сверху продолжали бомбить. А когда я вышел на улицу, то будто вылез из воды на сушу, где суетилось всё. Обломки строений держались кое-как. Людей перемалывали, как материал.

Санитары-утилизаторы в спешке, прямо во время сражения, сжигали трупы. Для чего, непонятно. Немногочисленные рядовые сновали с автоматами.

И ни одной артиллерийской пушки или бронемашины – всё было разрушено Федерацией. Солдаты, прикрывая меня, обступив стеной, понеслись к ж/д остановке.

Оказавшись у рельс, покорёженных снарядами, я заскочил в вагон. Несколько мгновений, и поезд тронулся. Глядя в окно, я видел Помпею, самую настоящую, раздираемую вулканом войны.

Фатеев сидел недалеко – на скамье против моей. Тогда-то в голове и созрел план прекращения этой бойни. Олег Фёдорович, дрогнув, пролил слезу – и я впервые подумал о нём как о человеке:

– Что с вами?

– Да ничего. Всё… В порядке.

– Не врите.

Мы выезжали из пригорода – но и тот пламенел закатом ракет. Прямо рядом с составом, метрах в двадцати от него, вспыхнула бомба. Разворачивая в куски 231-й тип, оставляя кратер, она смолкла.

Весь Новосибирск обратился в руины. И стоило ли оно того?

– Мой отец… Да старик совсем! Просто идиот-сепаратист! Сколько раз я ему говорил ко мне приехать. Но нет – надо всегда выпятить себя. Даже не знаю, помер он или нет.

– А как он выглядел?

– Вам-то что с того… Я хотел сказать…

Я махнул рукой:

– Поверьте, дело мне есть. Может быть.

– Знаете, такой… Видел его лишь раз. Он говорил о вас, о Северске, о Топине…

– С ружьём? – Предположил я.

– Да… Охотничье такое.

Даже не сделав паузы, я выдал:

– Ему оторвало ноги. Всё. А потом его тело сожгли санитары.

Фатеев даже не побледнел – лишь вздохнул:

– Так и думал. Дурак он! Ещё тот.

«Дурак ты, Костин» – Лиза улыбнулась – она сидела напротив меня, с раной в голове, АК-10 в руках, и улыбалась.

– Сколько продержался город?

– 22 дня. – Ответил Олег Фёдорович.

«Ничего не напоминает?» – Девушка не пропадала.

– Только самую малость. – Прошептал я, и Лиза рассеялась в воздухе.

– Вы о чём? – Забормотал попутчик.

– Так… Мысли вслух.

Мы замолчали. А прибыв в Томск, были провожены солдатами. Ещё на подъезде к столице республики я заметил ампир. Нетронутый, целый, не разрушенный снарядами.

Нас расселили в «Граните». И продержали там до среды. Три дня молчания. Не знаю, для чего. Лишь единожды – во вторник – я встретился с Фатеевым и выдал тому стратегию:

– Вы ведь глава жилдепартамента Новосиба?

– Ну да.

– Нужно связаться с Парновым. Я замышляю бунт. Нужно убить Глеба Александровича.

Олег Фёдорович отшатнулся:

– Невозможно!

– У нас есть видение… Как думаете, кто занимался постройкой обороны здесь, пока мы были в Новосибирске?

Смекнув, Фатеев кивнул:

– Точно…

– Мы не умеем стрелять. Но мы возвели чёртовы укрепления. Союз градостроителей… Я лично пристрелю Топина. Заставлять вас марать руки не собираюсь.

– А я? Что делать мне?

– Уговори Парнова. Хотя, нет. Я сам это сделаю. Просто жди.

– И всё?

Я добавил:

– И да, я знаю, что до войны вы брали взятки.

Он перекрестился:

– Но…

– Не в особо крупных размерах, успокойтесь. К стенке вас не приставлю. Но по мелочи…

– Было дело. Но почему…

– Заняться мне нечем – вас приструнивать. Поможете мне в свержении республики, и я всё забуду.

– Это тоже форма взятки.

– Однако не денежная. Понимаете?

Помотав головой, Олег Фёдорович сглотнул. Так и окончились переговоры. А я ждал одного – дня, когда Глеб Александрович вызовет меня к себе.

Это случилось вечером в среду.

***

Из отеля меня вывели два человека – одетые не как солдаты, в тёмно-синие бронежилеты с нашивками медведя на левой руке – похоже, личная охрана Топина.

Томск напоминал декорацию. Я не заметил ни одного прохожего.

– Введён комендантский час. – Сообщил охранник.

– Где он?

– Ждёт вас.

Хмыкнув, я, отцепившись от схвативших меня рук, сам прошёл вперёд. Те двое даже не схватили меня – зашагали позади. Минуя здание администрации, идя по проспекту Ленина, мы прошли к набережной.

Он стоял у Чехова. Хлопнув статую по узким, гиперболизированным плечам, Топин усмехнулся:

– Сколько дней!

– Что вы задумали?

– Оборона, Костин. Линия обороны в честь меня. Долго же я готовился.

Он указал в сторону, к обрушенному Южному мосту. Второй выход к суше – уже Северный – тоже был подорван. Пусть я не видел ни один из мостов из-за изгибов реки, заволоченное дымом небо говорило за себя. А вдоль Томи громоздились обломки.

– Пришлось разрушить ампир на окраинах. Взять с Северска всё вооружение, что можно было.

– Юг и запад – река… Север, восток – Чулым, болота, тайга. – Пробурчал я.

– Быстро схватываете! Скоро будет уничтожена дорога к Кемерово и Новосибирску. Окопавшись там, мы засядем в глухую оборону.

– Ты что, не понимаешь? Это конец! Ты обречён!

– Ну а кто это сказал? У нас танки, свежие части, много людей, провизии, склады ломятся от пушек и патронов. А мой штаб… – Он вскинул руку, показывая к 455-му типу, на вершине которого развевался зелёно-белый флаг: – Всё кончится там, где начиналось.

– Если бы ты перевёл части в Новосибирск, вы бы могли растянуть войну.

– Кто его знает? Это было рискованно.

– Глеб Александрович!

Посмотрев влево, я заметил, как к Топину бежит человек в классическом костюме. Поравнявшись с нами, он дрогнул – не от лидера республики. Он взглянул на меня:

– Дмитрий Ге…

– Александр Сергеевич. – Улыбнулся я: – Не ожидал вас увидеть.

Парнов, замявшись, выговорил:

– Оборона почти готова. Федералы… Взяли Ханты-Мансийск на западе.

Едва слышно Топин вздохнул, оттирая лоб:

– Чёрт подери.

К Сергеевичу приблизился генерал – худой, даже тощий, седой, с выправкой. Глаза играли серебром:

– Генерал-полковник прибыл в распоряжение!

– Как вас? – Теребя пальцы, осведомился Глеб Александрович.

– Вишин Харитон Игнатьевич… Не в этом суть. Новокузнецк… Силы рассредоточены. Мы пытались сдержать… Основной кулак разгромлен в Новосибирске ещё три дня назад.

– Знаю. Что ещё? Что с Новокузнецком?

– Он… Пал.

– Без боя?!

– Да.

Вдруг все смолкли – и охранники, и Парнов с Вишиным, даже Топин –глядели на меня. А я, хватаясь за живот, рассмеялся до коликов. В жизни своей не ощущал такой радости:

– Без боя! Ампир спасён! Спасён, слышите? Всё рушится, как карточный домик! Вы боитесь его, так?

Лидер республики поджал губы:

– Кого?

– Того, чьи портреты наверняка до сих пор висят в здании администрации.

В голове заиграла «Ода к радости» Бетховена. И я, вскидывая руки, улыбался. Они смотрели на меня. И только в лице Топина не сквозил страх. Лишь он один стоял рядом, глядя куда-то позади меня.

И мысли мои оборвал тоже он:

– Новосибирск держался долго. А Томск… Где линию обороны возвели до сражения, а не в его разгаре… Если тот город продержался 22 дня, то сколько продержится этот?

Всё заглохло. Меня будто облили ледяной водой. Несколько слов – и я, застыв, отпрянул. А Глеб Александрович глянул на Харитона Игнатьевича:

– Сводить все силы к Томску. Сколько вообще возможно. Часть войск на трассу… Биться за каждый километр, что разделяет столицу и Новосибирск. Особенно стоять за Юргу. Ясно?

– Да, будет сделано. Но нужно оставить части на западном направлении!

– Отходите по линии Сургут – Новый Уренгой. На юго-запад, как и говорил раньше, по Васюганским болотам. На юго-востоке начните стратегическое отступление к Кемерово. С востока не пробьются. Там ни черта нет.

– Значит, мы будет ждать удара с юга? – Крякнул Парнов.

– Да. – Топин многозначительно кивнул: – С направления Новосибирска. Ещё есть, что сказать?

– Пришин, возможно, мёртв. – Произнёс Вишин.

– Пусть упокоится с миром. Итоговые потери?

– В битве за Новосибирск?

– Да. Ну, не тяните!

– 220 тысяч убитых среди мирного населения, из них 200 тысяч – те горожане, что оказались под нашим контролем, остальные с Федерации.

– А военные?

– Федералы потеряли 40 тысяч человек, половину из них при обстреле «Шторма» республики.

– А мы?

– Около 140-ка тысяч.

– Ясно. Итого 400 тысяч убитых.

– И ещё десятки тысяч раненых.

– Свободны. – Буркнул Глеб Александрович, а когда генерал ушёл, добавил: – Не так много…

Меня передёрнуло. Затошнило. Сера приелась к зубам. Топин сказал что-то ещё, и меня проводили обратно к «Граниту». Забравшись в комнату, я лёг в постель.

Напрасно пробовал закрыть глаза – как только веки смыкались, в голове громыхала какофония, армада танков и ливень огня. Нескончаемое пламя. И перемолотые судьбы.

***

Стояло морозное утро пятницы. Через солдата, что сторожил не меня, но саму гостиницу в вестибюле, я передал записку. Уже к полудню в номер постучались.

То был Александр Сергеевич Парнов, исполнитель плана Топина.

Зашторив окна, я велел тому раздвинуть руки, проверил чиновника сверху донизу и наконец проговорил:

– Присаживайтесь.

Молча сев, он посмотрел на меня с примесью страха и недоумения. И я сказал о взятках и своей стратегии. Парнова тряхнуло:

– Знаете, что, Костин?

– Да?

– Помните, я назвал вас щенком и…

– Разумеется. Что ж с того?

– Вы ничего не сделали. Не засадили меня в тюрьму, смахнули всё дело в сторону. Однако не нужно мне угрожать. Я могу сказать о ваших планах Глебу Александровичу.

Как думаете, что страшнее для меня? Смутная тюрьма на горизонте, когда СР[1] падёт, или расстрел на месте за госизмену?

– Я… – В горле пересохло, я отпил воды прямо из графина.

И вдруг Сергеевич улыбнулся – как-то необычно:

– Но я не из страха вам подчинюсь. А потому, что вы видели во мне человека ещё тогда. Я готов.

Пожав руку Парнову, я провёл того до порога:

– Я сообщу, когда…

– Конечно. Буду ждать.

Когда дверь хлопнула, а шаги затихали в коридоре, я ринулся к окну. И, глядя на проспект, заметил вдалеке ту крышу, где встретился с чудиком 4 месяца назад.

Накинув пальто, я бросился туда, к зданию жилдепартамента, 57-го типа. Военный в отеле не остановил меня – молча пошёл следом за мной. А я, обогнув проспект Ленина, свернул к Фрунзе и остановился у серо-изумрудного строения.

Холл, лестница, где я обронил чемодан, и через несколько ступеней я оказался на крыше. Солдат хотел залезть следом, но я вытянул вперёд руку:

– Стой на месте!

– По-хорошему вас вообще не надо было выпускать…

– Я сказал – стой! – Вскрикнул я.

Военный застыл, спустился вниз, что-то бурча.

Встав на четвереньки, я обследовал всю крышу. Вот край, у которого стоял… Тот молодой парень. А вот и… Что это? – Я осторожно взглянул на пол.

Часть ровной крыши вдруг наклонялась. В проекте такого точно не было… Как оказалось, склонялась не вся крыша, а её малая часть – квадрат метр на метр. Дальше всё шло ровно.

Стукнув по выпирающей части, я пробил гипсокартон. Порывшись внутри, нащупал что-то квадратное и тонкое. Вынув предмет, я вскинул брови:

– Конверт…

Печать стояла… Такую печать нельзя было подделать – самой администрации, кремлёвская. И штамп – особо секретно. Разодрав печать, я развернул письмо.

Только три слова. Написанных от руки, а внизу – подпись Романа Константиновича Лазунского:

«Я же говорил».

Сердце сжалось. Виски стукнули, отбили молотками:

– Кто ты… Кто ты, Лазунский?!

Разорвав конверт, я вышвырнул его, и вдруг на обрывке улетающего куска я увидел ещё что-то, какую-то подпись. Ринувшись вперёд, повиснув на краю крыши, я выхватил кусок:

«Всё будет. Не думай»

Резко охватило спокойствие, и я отпустил листок. Потеряв вдруг равновесие, я чуть не свалился вниз. Какой-то крик и торопливые шаги – за ноги меня оттянул тот самый солдат:

– А вы говорили уйти!

– Да… Извини.

Военный приоткрыл от удивления рот:

– Я…

– Чего я раскомандовался? – Ухмыльнулся как-то умиротворённо я: – Пошли обратно.

Медленно мы вернулись в «Гранит». Солдат же шёл рядом со мной с выражением странной и глупой радости. Что я такого ему сказал? Может, просто устал?

В тот день я не думал. А просто сидел, смотря в окно, на пустые проспекты.

***

Проснулся я от радио – то скрипело:

– Сегодня, 10-го декабря, мы празднуем независимость Сибири! Лидер республики поздравляет всех с днём Сибирского единства! Комендантский час отменён!

Солнце заливало комнату. За инеем, покрывшим окно, раздавались голоса, оклики. Рука потянулась в карман… И недоумевающе я посмотрел на смятую записку.

– Розы Люксембург… Если вновь введут ЧП, сегодня самый подходящий день. – Прошептал я, поднимаясь с кровати.

Проспект Ленина ожил, расцвёл ярче прежнего. Перекрытые улицы, солдаты, охранявшие порядок, и люди. Не все шли с зелёно-белыми полотнами.

Некоторые просто брели, словно наугад, со странными, ошеломлёнными лицами. Однако не было ни одного человека с флагом Федерации, ни одного крика против Топина.

Бурлящая толпа текла откуда-то с юга, похоже, от Лагерного сада, вперёд, к площади Ленина. На балконах и террасах, несмотря на мороз, стояли люди.

Кто пил чай, глядя на праздник сверху, другие вывесили эмблемы республики, третьи кричали. Затерявшись в подвижной массе, я проскочил к площади, обогнул театр драмы (он был в двух шагах от здания администрации), где на трибуне стоял Глеб Александрович:

– Сегодня мы поднимаем бокалы за нашу свободу! За то, что мы смогли сделать. Федерация наступает! Лазунский показал своё истинное нутро!

На экране, где раньше размещалась реклама, показались кадры разрушенного Новосибирска. Меня закачало – горящие тела в примеси с хлором… Я вспомнил, ощутил эту вонь.

– Вот что сделал ваш верховный руководитель! Он убил десятки тысяч горожан, таких же, как мы с вами! Он – тот, кто построил Федерацию – вот какие он отдавал приказы!

Он должен гнить на скамье в Гааге!

По толпе прошлись крики, негодовали немногие – в основном все были напуганы:

– Смерть Лазунскому!

– Смерть диктатору! – Завопил Топин: – Под Гаагский трибунал! За преступления против человечности!

– Смерть! Смерть! Смерть!

Праздник обернулся судом Линча. От каждого слова воротило. Боясь за свою жизнь, за то, что меня узнают, повесят, растерзают, я кинулся вправо, к амфитеатру[2], а оттуда, нырнув через не такую плотную, как на площади, толпу, прошёл вдоль трамвайных путей, выходя к улице Розы Люксембург.

[1] Сибирская республика

[2] Амфитеатр «Томская областная государственная филармония» (2008-го года постройки) – одно из немногих зданий чёрного списка (куда включались почти все строения, возведённые после 1950-х годов), избежавшее сноса и даже улучшенное в эпоху Лазунского ампира (ЛА).

Неделя 6-я

Идя вперёд по снежной, залитой особенно ярким в тот день солнечным светом, улице, я пригнулся, исподлобья взирая на каждого из десятков прохожих. Шагая с тростью (о которой я почти забыл, когда бежал с площади), хромая, я замечал на лицах некоторых изумление.

Один из горожан задел меня под плечо, схватил за руку:

– К… Костин? Это вы?

Отдёрнув руку, я отшатнулся, побрёл дальше, но тут же меня застиг тот же прохожий:

– Вы ранены… Чёрт подери, что с вами произошло?

– Гражданская война произошла. – Проворчал я.

– Давайте я вам помогу. Куда вам надо? – Он схватил меня за плечо, хоть я пробовал сопротивляться.

– Одно дело есть.

– Особой важности?

– Вроде того.

– Вы откуда такие…

– Из Новосибирска.

Горожанин хмыкнул:

– Понимаю. У меня там брат погиб. Дурак ещё…

– Все дураки.

– Как скажете. А что там, на площади?

– Люди, что если меня узнают, убьют.

– Ясно…

– А вы сами кто?

– Да так. – Незнакомец замялся: – Не знаю, можно ли об этом говорить…

Мы подошли к двухэтажному старинному дому. Узкие же здесь были улицы! Переулок 1905-го года и Розы Люксембург, на пересечении каких стояло здание, ютились как два памятника древней эпохи.

Медленно я повернулся к горожанину:

– Вы так и не ответили на мой вопрос. Но, подозреваю, вы сепа… Республиканец, так?

– Республиканцы за океаном, а я сибиряк. – Улыбнулся тот: – Да. Из отдела Тимонова.

– Ивана Эдуардовича? – Дыхание перехватило – станем ли мы врагами?

– Да. А вы откуда… Точно, вы же Костин.

– Как вы относитесь к Топину? Хорошо?

Незнакомец прищурился, затем усмехнулся:

– По-разному. А вы что хотите?

– Да так, интересуюсь.

– Просто так не интересуются… Давайте вот что. – Он наклонился к самому уху: – Не знаю, что у вас тут за дела, Дмитрий Георгиевич, но помог я вам правда просто так. Но если у вас есть способы пораньше покончить с войной… И обеспечить мою безопасность. Я только «за».

На визитке, что он мне протянул, значилось: «Болинов Семён Лаврентьевич». Кивнув мне, он произнёс:

– Впрочем, всё это на ваше усмотрение.

– Я подумаю, что с этим делать.

– Ну-ну. В любом случае, не смотрите на то, что я вам помог. Это так… Просто так.

И Болинов пошёл назад, к площади. А я в предвкушении влетел по ступеням на второй этаж, выбил дверь (та была заперта) и оказался в просторной гостиной.

С натяжкой это можно было назвать библиотекой. Полки ломились от томов. Подойдя к дальней стене, я вынул две книги – издание Реброва и исторический справочник.

За полкой были доски, может, перекрытие. Нажав на него, я отошёл назад. Деревянная перегородка поднялась сама собою вверх, и передо мной оказалась шкатулка.

Схватив её, раскрыл – толстая стопка бумаг и письмо:

«Сын мой, Олег Фёдорович, дурень ещё тот. Нет чтобы нормально жить, так он в чинуши пошёл. Прошу простить за воду. Так вот – работал я в отделе Федерации, устроился туда в [данные зашифрованы]-м году.

Когда уже уходил на пенсию, появился в нашем штабе этот Тимонов, молодой совсем, да и сейчас он, наверное, не стар. В папках коды запуска ядерных ракет. Но они могли обновиться, не в этом суть.

Мне и тогда думалось, что что-то затевается. Пусть я в Северске работал, но весь штаб более-менее знал, особенно Ивана Эдуардовича, новичка этого. Может, лет десять назад только ушёл.

Потом уже и пошла уединённая жизнь и это дурачество. Хотелось крови почувствовать, на войну пойти, вот и пишу это за месяц до восстания – меня по каналам уведомили.

В папках… Код блокировки ядерных ракет. И их деблокировки. Если тот, кто читает, человек умный, всё поймёт. Ничего, суматоха пойдёт и меня не заметят. Вроде слежки за мной нет».

Голова стучала. Мысли вскружили вихрем. Упав на пол, я задумался, сжимая в руках папку.

«Если Тимонов хочет заблокировать ракеты Федерации, тем самым дав время на переговоры, у Сибирской республики будет арсенал в виде атомных зарядов как минимум по всей Томской области.

Этого достаточно, чтобы уничтожить половину Запада, если не весь» – Говорил голос внутри, чеканя металлом – «Вспомни слова Пиракова! У Лазунского два выхода – признание СР и передача всего востока либо (почти) полное одностороннее уничтожение Федерации».

Что выберет Роман Константинович? Первый вариант. Он не пойдёт на такие разрушения. Но почему мне кажется… Я могу закончить войну. Отдать Тимонову коды блокировки или просто не мешать ему.

Тогда тысячи людей будут спасены, Томск не попадёт в осаду. Но зачем Лазунский менял Ивана Эдуардовича? Разве только ради этого?

«Нет» – сказал я самому себе – «Всё сложнее. Временная петля… Выбор только один». И, сглотнув, я поднялся. Нужно обезвредить республику полностью, дать ампиру и тысячам умереть.

Ведь по-другому… Не может быть.

– Очень надеюсь, что я прав. – Выдохнул я, покидая помещение.

Вернувшись в «Гранит» обходными путями, проулками, не решаясь пройти к главному проспекту, я разложил папки и принялся читать. Уснул я прямо над бумагами.

Воскресенье было убито точно так же. А ночью, когда я, перебирая варианты действий, уже намеревался звонить Семёну Лаврентьевичу, раздалась сирена.

А затем сумерки заиграли утренним рассветом. Не от солнца. А от снарядов. Началась новая неделя. Не выходя на улицу, я кинулся в ванну и заперся там, уткнувшись в папки.

Читал, не думая о том, что будет завтра, или через два дня. А повсюду гудели взрывы и пулемётная стрельба. Федерация показала клыки.

***

Два дня продолжался обстрел. Два дня гибли люди и стирали здания. Ровно два дня федералы пытались разбомбить Томск. Но он в основном уцелел – Топин свёл сюда все оставшиеся самолёты (что можно было бы использовать в Новосибирске, избежав жертв!) и комплексы «Буря»[1].

По сводкам из радио – только из него я всё узнавал – республика сбила 500-т самолётов. Федерация рассвирепела – но по тому шуму, что доносился с улиц, я ещё не слышал поступи ЛАЗ-707.

Может, потому так везло?

В среду, когда я, запрятав папки под матрас, повторял заученные коды деблокировки (даже если Тимонов заблокирует арсенал, я этому помешаю), ко мне ворвались солдаты.

– Пройдёмте. – Приказал здоровяк (кажется, Марк?), нервно почёсывая подбородок.

Чёрный автомобиль, пустой проспект, и меня провели на восьмой этаж 455-го типа. Просторный кабинет с овальным столом, позади которого висела новая карта республики.

Глядя на неё, я не мог внутри не обрадоваться – как же много позиций сдали сепаратисты!

Глеб Александрович, сидя в центре, поднял руку:

– А вот и вы! Проходите.

Слева от него расположились Парнов, Фатеев (с которым я не виделся уже неделю) и Вишин, справа – стуча пальцами по столу, холодно глядел по сторонам Тимонов.

На одной из стен, у шкафов с папками, раскинулась на стене карта Томска. Лидер СР кивнул:

– Линия обороны. Как видите, мы сдерживаем натиск.

Присмотревшись к ней, глянув на значки, я произнёс:

– Недолго вы…

– Ну-ну! Вы осмотритесь, Костин! – Топин, вскочив с места, прошёл к окну, за панорамой которого виднелся тот берег и федералы.

Они стояли. Просто молча глядели на нас.

– Первую волну мы отбили. Вишин, сводка!

Генерал, поднимаясь с кресла, безлично сообщил:

– Полторы тысячи убитых со стороны Федерации.

– Потери республики? – Уточнил Глеб Александрович, обратно зашторивая окна и проходя к столу.

– Двадцать три человека. Из них трое – мирные.

– Что говорят по радио? Он не объявлялся?

– Ни разу.

– Что?! – Пролепетал я, смотря на присутствующих: – В каком это…

Харитон Игнатьевич, дёргая сибирскую эмблему на рукаве, выдал:

– Роман Константинович Лазунский. Он… Ни разу не выходил в эфир. Ещё с 1-го ноября.

– Неудивительно. – Лидер республики закурил, качаясь в кресле: – Он появляется раз в пару месяцев. Любит молчать.

На лице Топина промелькнула тень. В дверь постучались. Обернувшись, я осёкся, невольно усаживаясь за стол. Семён Лаврентьевич стоял с папкой в руках:

– У меня разговор. К вам, Иван Эдуардович.

Тимонов поправил очки:

– Да?

Тонкие пальцы заскользили по бумагам. Замолкли все – лишь Глеб Александрович вновь закурил, посматривая на Эдуардовича. Через четверть часа Тимонов резко разорвал бумаги:

– Итак, разрешите… Впрочем, это формальности. У нас с Федерацией ядерный паритет. Верховный руководитель не псих. Я могу обезвредить ракеты федералов на 72 часа. Дольше – навряд ли.

– Что вам нужно?

– Ничего. Тишина и Болинов. – Он указал на помощника: – Ну и Северск, разумеется. Там ведь ядерный штаб?

– Угу… – Продолжил Топин: – Сработает?

– От меня это уже не зависит. Свою часть плана я выполню.

Позади, у двери, стояли Марк и Леонтий – давние члены ГПНСР. Генерал-полковник сидел молча. Я взглянул на шкафы, карты – и нигде не нашёл оружия.

Время шло быстро, но для меня растянулось, казалось, на часы. Как будто я готовился прыгнуть в пасть зверю. Семён Лаврентьевич вдруг повернулся ко мне – со странной ухмылкой:

– А вы даже не вспомнили меня. Как так? Впрочем, я поработал с гримом.

Тимонов дрогнул:

– Что ты…

Болинов – тот самый, что у НОВАТ’а целился в меня, сжимая в руках пистолет, швырнул ПВ на стол, толкнул ко мне. Секунда – и я взвёл курок, направив пистолет на Ивана Эдуардовича.

Парнов и Фатеев ринулись с мест, повалили Вишина, выхватили у того оружие, приставили к виску – точнее, Александр Сергеевич. Фёдорович отполз к стеллажу, едва дыша.

– Ни с места, твари! – Заорал Парнов, глядя на Леонтия и Марка. Те отпрянули, не решаясь снять с плеч автоматы: – Оружие на пол!

И откуда в этом чиновнике было столько решимости? Взгляд засиял – серость ушла, голубые глаза сверкнули:

– Быстрее!

Охранники послушно скинули АК-10. Лидер республики, так и не докурив сигарету, замер в кресле.

«Но я мог проехать вместе с Тимоновым и Болиновым… К штабу. И деблокировать ракеты после махинаций. Зачем я… Взялся за это?!» – Возмущался голос внутри.

Окно вдруг вылетело, раздались выстрелы. Снаряд прилетел в шкаф. Всё кругом расплылось в туманной дымке, захрустело пламя. Где-то там, в пелене, закричал Топин:

– Окно! Шторы… Увидели… Идиот! Я идиот!

«В списках не значился» пронёсся в сознании… Смутная фраза, прогудевшая в тот миг в голове, отдалась эхом: – «Он засел там, в развалинах Бреста. Увидел двух людей, но не решился стрелять в них, так как расстояние было большим.

Если бы он только знал, что это за люди!» – Верещал внутренний голос: – «А ты догадался о двух палачах той великой войны?»

– Только вот федералы знали… И выстрелили. – Прошептал я, роясь по полу в поисках пистолета.

Кашель заполонил помещение. Я потянул за руку, как очутилось, Парнова:

– Бери Фатеева и проваливай из города. Срочно! Живо, ты понял меня?

– Но, Дмитрий Георгиевич… Везде сепаратисты. Мы не сможем…

– Союз градостроителей выполнил свою задачу.

Послышались шаги, грохот – кто-то убежал (наверное, оба чиновника). Я крикнул, давясь дымом:

– Хоть в подполье!

Мгновение – и я сжимал в руках найденный ПВ. Туман уже рассеялся. Части стены не было. На улице громыхали залпы – республика обрушилась на Федерацию. Люди скатывались с берега вниз, на лёд, бегали по сторонам.

Томь окрасилась кровью – только у левого берега, совсем немного, ещё не успевшая до конца замёрзнуть, и всё же… Бронемашины и солдаты противника раздирались в клочья вместе с землёй.

Марк лежал сверху Леонтия, а тот, отодвигая от себя погибшего соратника, бормотал, давясь хрипом:

– Ты меня… Спас…

Глеб Александрович и Тимонов… Куда они пропали? – Я посмотрел по сторонам, никого не увидел и, смахнув с плеча влетевший в кабинет снег, выставил вперёд пистолет и обогнул лежащего без сознания генерала.

Дверь была приоткрыта. Выскочив в коридор, я схватил за руку Ивана Эдуардовича, что чуть не успел смыться, и приставил к его затылку пистолет:

– Пошли. Где здесь аварийный выход?

По зданию визжала пожарная тревога. Мы ринулись вниз по запасной лестнице, выбрались к тыловой части администрации и в рывок оказались в бронемашине.

Двое военных повернулись ко мне, не сказав и слова.

– Тимонов – мой заложник. В Северск. – Приказал я.

Мы мчались по опустевшим проспектам – небо замолкло – федералы на том берегу были уничтожены. Но подойдут новые части, и тогда начнётся бойня. А пока что… Надо обезвредить Ивана Эдуардовича.

Через полчаса мы прибыли на заставу. Проехали внутрь. Всё время вспотевшими дрожащими руками я прижимал пистолет к Эдуардовичу – ПВ то и дело соскальзывал с рук.

Выйдя из машины, я прошёл мимо расступившихся передо мной рядовых:

– Куда?

Тимонов указал вперёд, к какой-то казарме. Зайдя внутрь, добравшись до стены, Иван Эдуардович раскрыл люк, и мы спустились по винтовой лестнице вниз.

Просторное помещение, уставленное компьютерами, с десятком военных – и все вмиг повернулись. Кто-то побледнел, некоторые склонили головы. А я, подталкивая вперёд Тимонова, прошёл к какой-то клавиатуре и экрану в центре.

Наконец можно было начать операцию… Лучше будет… Но что я делаю? Как это поможет? Я ничего не понимал. Эдуардович ведь ещё не заблокировал ракеты… На что я надеялся?

И тут прозвучало то, что я надеялся услышать – будто само время заработало в мою пользу. Этим звуком был тихий смех Тимонова:

– Конечно, Топин знал, что вы что-то затеваете.

Я состроил обречённый вид:

– Не может…

– Решил проверить вас. Позвал всех. Правда, сам накосячил. Надо же было отдёргивать шторы! Разумеется, это только в дурацких фильмах озвучивают планы. Я уже 24 часа назад заблокировал ракеты Федерации.

– Но… – Продолжал притворяться я.

– Потому Александрович удивился, что Лазунский не вышел в эфир.

Петля времени… Если бы я не устроил бунт, неизвестно, чего можно было ожидать. Совершив бессмысленное, я обнаружил в этом смысл. – Голова готова была разорваться от груза:

– Деблокируй ракеты.

– Что? Ты шутишь?

– Вводи. – Повелел я.

– Что вводить? Я не могу передать контроль над арсеналом обратно!

– Можешь! Потому что я знаю коды разблокировки!

Только в тот момент Иван Эдуардович Тимонов побледнел:

– Нет, я…

– Открывай систему. Вводи. – И я принялся вытаскивать из памяти многострочные коды деблокировки.

Тонкие пальцы стучали по клавиатуре. Сорок пять минут – по времени где-то в углу, на одном из компьютеров – Тимонов вводил данные. А когда ракеты были деблокированы, он, повернувшись ко мне, вдруг схватил ПВ, потянул его на себя:

– Четыре года! Столько сил на подготовку! – Проревел он, стараясь выхватить из моих рук пистолет: – Я не смогу заблокировать их снова! Это невозможно! Защиту сразу сменят! Слышишь ты или нет?

– Не знаю… – Пробормотал я, чувствуя, что надо ослабить хватку – а может, я просто устал?

Иван Эдуардович выхватил пистолет, прижал дуло к подбородку, посмотрел на меня:

– Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Мирно договориться больше не получится! А меня… Потом посадят. Или расстреляют… Или…

– Или что?

Он вспыхнул, срывая очки, швыряя их на пол и раздавливая – а другие сотрудники штаба не шевельнулись с места – только гул солдатских сапог и крики раздались вдали.

– Кто ты такой… Кто ты такой, Костин?

Тимонов смотрел равнодушно, но там, за этой маской, читалось отчаяние:

– Отвечай! Кто ты, нахрен, такой?!

– Цербер Лазунского ампира… – Ухмыльнулся я.

Он нажал на спусковой крючок. Выстрел оглушил пространство. И Иван Эдуардович свалился на колени, потом на спину. Меня подхватили под руку военные, оглушили, и я провалился во тьму.

***

Свершив восстание, я ни на что не надеялся. Поступал вопреки всякой логике. Но когда я понял, что меня обыграли, я сам смог оказаться на шаг впереди.

«Чтобы победить, надо было проиграть» – Сказало мне сознание, и всё равно, до конца не понимая, как всё это провернул, как так всё совпало, почему мне захотелось отпустить пистолет, тем самым дав Тимонову застрелиться, я вздохнул.

Сидел я за столом в кабинете, похожем на тот, где всё произошло. Я кивнул Топину. Помимо него справа в наручниках стоял Семён. Вишин ходил кругами чуть в стороне.

Глеб Александрович выговорил:

– Последний шанс утерян.

– Ну-ну! – Постарался успокоиться я.

– Дальше… Только оборона.

Медленно я взглянул на календарь у стены – воскресенье, 17-е декабря. Где я пробыл четыре дня? Что со мной было после самоубийства Эдуардовича?

– Мы ввели вас в искусственную кому. Думали, что делать. И я решил. Вы хотите жить, Дмитрий Георгиевич?

Я молчал – не знал, что ответить.

– Отвечайте – да или нет.

– Понятия не имею.

Один из военных приставил ко лбу автомат:

– А теперь?

Судорожно я сглотнул:

– Да.

– Что «да»? – Прорычал солдат.

– Я хочу жить.

– Отлично. – Вставил Топин: – Лёня, дай ему.

Тот, кто спасся благодаря товарищу, близкий соратник Глеба Александровича, протянул мне пистолет. Недоумевая, я взирал на Топина и рядовых.

А те толкнули меня, вывели на улицу. Мы оказались на заднем дворе администрации, то есть со стороны набережной. С Болинова сняли наручники. Лидер СР произнёс:

– Помните, тогда, у НОВАТ’а, Семён вас чуть не пристрелил?

– Угу. – Буркнул я.

Порыв леденящего ветра обдал лицо.

– Чтобы выжить, вам нужно его убить.

– Я… Не могу.

– Вы не поняли. Это не приказ. Это ваш выбор.

– Но…

– Никаких «но». Решайтесь. Лёнь, если он в течение получаса не пристрелит его, прикажи убить обоих. – Топин, закурив, побрёл обратно к 455-му типу.

– А Фатеев? Парнов? Они скрылись? – На миг обрадовался я.

– Мы их не нашли. – Ответил Глеб Александрович и, развернувшись, ушёл.

Семён Лаврентьевич, дрожа, в одной лёгкой ветровке при -25 градусах, засыпанный снегом, окоченевший, смотрел на меня:

– Выбора нет. Сказали же.

Военные стояли полукругом позади, с АК-10 в руках. Федералов на том берегу не было… Ещё не подвели другие части. Однако они придут. Так ведь?

Лиза встала рядом с Болиновым. Она тоже тряслась от холода:

«А ничего этот парень. Симпатичный ведь! Ты не бойся! Я его к себе возьму. Мы вдвоём заживём».

– За что ты умерла?

Семён прошептал:

– Вы о чём, Костин?

– Не обращайте внимания. – Стуча зубами, заверил я, а девушка всё глядела на меня:

«За свободу. Ту, другую. В войне нет хороших и плохих. А ты, дурак, так этого и не понял. Твой верховный руководитель… Убил сотни тысяч».

– Но построил дом для миллионов! – Надрывно вскрикнул я.

«Кто не ищет оправданий, тот силён, так ведь? Будь честен, Дим».

– Я… Я…

– Брось, Костин. Не знаю, с кем ты там говоришь, но… – Болинов скрестил руки на груди: – Я ведь правда хотел тебя убить! А ты обратил гнев… Знаешь, это так странно! У тебя бывало такое? Когда перед глазами проносится вся жизнь?

– Не знаю… – И тут же вихрем в памяти закружило пламя и горы горящих трупов.

– Было. Точно было. Не знаю, что ты видел в Новосибирске, и не знаю, что увидишь, когда нажмёшь на крючок…

– У вас пять минут! – Встрял Леонтий.

– Ты всегда видел людей. Пусть не сразу. Необычайная карма? Всё возвращается на круги своя. За то, что я…

– Не неси чушь! Дурак ты, Семён! Никто, каким бы ни был, не заслуживает этого. А ты просто игрался. Ты бы ни за что не выстрелил!

– Ну а откуда тебе знать?

Мы замолкли. Руки застыли, нащупывая спусковой крючок. Лиза больше не появлялась, а он… Болинов не говорил.

– Смелей, чёрт подери! – На секунду в его глазах сверкнула радость.

Грянул выстрел. Семён отодвинул пальцы от груди – пуля прошла сквозь ладонь, куда-то туда – и, широко раскинув руки, рухнул в снег. Метель застелила всё вокруг.

И только Лиза радостно прощебетала:

«Он тоже!»

«Да» – Кивнул я – «С улыбкой…»

Меня провели в «Гранит».

[1]ЗРК «Буря» на шасси грузовика ЛАЗ-717 – мощнейшее орудие средств ПВО, применение которого ограничено особыми предписаниями в рамках законов военного времени. Создатель модернизации, П. Г. Вилин, назвал «Бурю» воздушным «Штормом».

Неделя 7-я

Ко вторнику федералы подвели силы. Готовились к штурму. Когда я, сидя в кровати, смотрел в окно, на снегопад, меня выдернул из мыслей окрик солдата и стук в дверь:

– Дмитрий Георгиевич!

Безжизненно я повернулся – дверь не была заперта. Вновь военные. И они провели меня в администрацию – на подъезде к ней я увидел тёмно-зелёную гущу на том берегу.

Танки и тысячи солдат, грузовики, бронемашины и главное – «Шторм» выезжал на позиции. Томь сковало льдом – не так, как в былые времена, когда в это время года она уже полностью остывала – метров 100-150-т у берегов, а в центре река ещё бежала на север, к Оби.

Не считая кромки, нас разделяло 300-400[1] метров. Пройдя под конвоем через холл, я замялся у лестницы, чего-то ожидая. А поднявшись по ступеням, остановился в пролёте между 5-м и 6-м этажами.

Военные снимали со стены портрет Романа Константиновича.

– И какая в этом романтика?

– Обыкновенная.

И портрет вместе с солдатами пропал. Ну не мог же он мне ответить! Тем более опять! – Я просто… Окончательно сошёл с ума. На стену повесили изображение Глеба Александровича.

Кабинет на восьмом этаже, тот, куда попал вражеский снаряд, был заперт. Мы прошли к смежному. Топин и Вишин что-то обсуждали. А когда вошёл я, лидер СР закурил:

– Вы свободны.

Солдаты ушли. Вдалеке рычали танки.

– Скоро начнётся штурм, Костин. Присаживайтесь.

Я сел, Харитон Игнатьевич же продолжил (похоже, они говорили о потерях):

– 125, из них 10 – горожане.

– А Федерация?

– Двести артиллерийских орудий, 245 истребителей, 280 бомбардировщиков…

– Меня не интересует техника. У них её полно. Люди!

– Десять тысяч.

– А за всю войну… Одна десятая[2]! 10% от всей армии! – Воскликнул Топин, швыряя окурок в пепельницу.

– Он этого просто так не оставит. – Пробормотал генерал-полковник, потирая затылок, и вдруг посмотрел на меня: – Вы ведь заговорщик?

– Да.

– Почему вас ещё не судили по закону военного времени?

– Убивать Костина было бы абсурдно. – Встрял Глеб Александрович.

– Он вынудил меня пристрелить Болинова.

– Понятно. – Хмыкнул Вишин.

Я вгляделся в Топина:

– Ты же понимаешь, что республике конец?

– Ага. – Безразлично произнёс тот.

Ко мне вдруг вернулась жизнь – впервые со дня убийства Семёна:

– Но… Тогда зачем ты…

– Надо. И всё.

– Погибнут тысячи!

– Уже погибли. 400 тысяч в Новосибирске, пять – в окрестностях Тюмени, десять – на подходах к Омску, три – за Новокузнецк. Пару тысяч под Тобольском. Прокопьевск, Ханты-Мансийск…

– А…

– В смежных боях тысяч 30-40 наберётся, федералов – сверху 4-5 тысяч, вряд ли больше.

– Ты залил страну кровью…

– Зато ампир почти не тронут. Ну, не считая Новосибирска. Можешь радоваться.

Пальцы отбивали ритм – вновь я вспомнил её, 7-ю симфонию Шостаковича. И внезапно Глеб Александрович, разлив коньяк, указал мне усаживаться поближе.

Три стакана, и один из них – мне. Генерал проворчал:

– Не положе…

– Бросьте, Харитон Игнатьевич!

– Я не буду… Отмечать смерть с тобой. – Выдавил я.

Топин молча стукнул по моему стакану, опустошил свой и со звоном поставил обратно:

– Дважды! Два раза, чёрт возьми, я мог выиграть эту войну. Сейчас, когда вы полностью в моей власти, Дмитрий Георгиевич, я могу рассказать о третьем плане.

– Ты две недели трусил. – Парировал я.

– Я не мог рискнуть всем и оставить Новосибирск без прикрытия. Алтай мог обернуться провалом.

– Бог любит Троицу. – Ухмыльнулся я.

Вишин, медленно отпив коньяк, встал, смотря на карты – те же, что я уже видел:

– На западе фронт замер… На юге тоже.

– Болота и топи. – Добавил Глеб Александрович.

– Федералы оставили Новосибирск. За нами Кемерово. Весь их «Шторм» здесь, под Томском. Если ударить на юго-запад с Кузбасса… Дойти до города и взять его, можно отрезать их всех.

– Какого города? – Изумился я.

Взор генерала отдал блеском:

– Новосибирска.

Как же торжественно сурово они выглядели! – Опрокинув в себя стакан спиртного, я вдруг засмеялся. Забарабанив руками по столу, я ещё раз посмотрел на них, давясь смехом:

– Вы… Вы серьёзно?!

– Дорога к Кемерово…

Я тут же его прервал – пошли слёзы:

– Да ты псих…

– Так вот, ж/д пути ещё не отрезаны. – Закончил лидер республики.

– И на что вы надеетесь?

– Если откровенно. – Отозвался Харитон Игнатьевич, поправляя погоны: – На авось. Если город пуст, мы войдём туда.

Всхлипы смеха застыли, запаянные воспоминаниями – груды обломков, сожжённых тел, пустые развороченные проспекты и пылающие руины переходили обратно под контроль республики.

Траурный марш сапог и не единого выстрела – город, за который пало почти полмиллиона, за сутки перешёл из-под одного флага в другой.

Где-то вдалеке разнёсся голос – спокойный и громкий – федералы говорили через динамики:

– Мы просим прекратить сопротивление. Лазунский не хочет жертв.

Томск молчал. Глеб Александрович поднялся с места:

– Быстро на позиции! Начинается!

Вишин, отдав честь, выбежал, и тут же в помещение влетели военные. Леонтий проговорил:

– Дать микрофон?

– Да. Срочно! По всем динамикам Томска. Сколько эвакуировали?

– Из примерно миллиона… 570-600-т тысяч.

– Хорошо… Остальные пусть остаются. А те, кого спасли в Новосибирске, вывезли из других городов? Где они все?

– Их более 2-х миллионов. – Тот глянул на карту Сибири, где было указано почти точное число: – Некоторые города переполнены. В основном мирные.

– Объявляй о начале операции «Обезумевшая толпа».

Меня передёрнуло:

– Что это значит?

– Часть жителей эвакуировано. Другая остаётся. Мы собрали эшелоны… Почти миллион человек. Это даст нам время. Если Федерация начнёт атаку сейчас, они убьют своих же.

Ринувшись к окну, я взглянул на Томь. Сотни, если не тысячи, лодок, шли по льду к той части реки, что ещё не сковала зима. И люди… Сколько их было! Федералы, уже развернув «Шторм» у берегов, поспешно убирали комплексы.

– Из почти миллиона… Десять тысяч – переодевшиеся солдаты.

Если Роман Константинович путешественник, если знал об угрозе, но всё равно сейчас разворачивает войска… Значит ли это, что он идёт на риск убийства своих подчинённых ради спасения миллиона беженцев?

– Ты психопат! Гад… – Я хотел кинуться к Топину, придушить его, но меня схватили военные.

– Смотри, кто такой твой… Лазунский. – Прохрипел лидер СР, подходя к окну.

И мы вдвоём замерли. После лодок показались люди. Основная часть войск сепаратистов оставалась на линии обороны. Эвакуировавшиеся пересекали реку, бежали по льду, а бойцы федерации принимали их.

Никогда и нигде я не видел столько людей. Они были повсюду. И через полчаса этого бесчисленного потока вдруг грянули вдалеке выстрелы. Грузовики ЛАЗ-707 попробовали развернуться, но не смогли.

Их захватил поток, толпа сносила всё, но вот оставшиеся федералы, поняв наконец обман, отошли назад и… Открыли огонь из артиллерии. К ним присоединился «Шторм».

Бронетехника казалась островками в океане людей. И внезапно этот плотный слой разорвали снаряды. Завязалось сражение. Часть людей, наводнивших и набережную, и улицы, что бежали вперёд, к лодкам, молниеносно развернулись.

Началась давка. Лёд у берегов затрещал от падавших на него снарядов. Десятки тысяч и больше… Куда больше. Томь окрасилась кровью. Гремели одиночные выстрелы, редкие каскады «Шторма» – один из шквалов обрушился на 455-й тип, где были мы, и тут же в ответ загремела все связка укреплений.

Беженцев зажали с двух сторон. Тёмно-синяя гладь Томи скрылась под неисчислимой толпой. Техника на том берегу перевернулась, разорвалась. И огонь через четверть часа смолк.

Федерация была побеждена. Тысячи шли дальше, на юг, убегая с левого берега, а люди со стороны города неслись вглубь улиц, забивая друг друга ногами – не из злости, а в панике.

Когда толпа стала рассасываться, а кровавая Томь уносила вверх по течению тысячи трупов, тот, кто устроил всё это, произнёс:

– Как вам, Костин?

Это был единственный звук, что я услышал – голос Топина. Вся эта… Не битва, не сражение – мясорубка – прошла для меня в полной тишине. Может, я оглох?

Техника на том берегу, поваленная, в основной сохранённая, и более того – даже не выпустившая всю смою мощь, застыла, вставая в ряды. А ещё через полчаса затишья люди вновь ринулись на тот берег.

Но уже без крови. Несколько часов, наверное, они переправлялись на ту сторону, а там, под надзором сепаратистов, их провожали на Юг, к Новосибирску.

Со мной не было такого раньше. Много часов… Или полдня? – Стоял я у окна, потеряв счёт времени. А когда сумерки уже сгущались, я, глядя на остатки толпы, на технику, что вдруг разворачивалась с мест, всё понял.

– Вы не бойтесь. Они рассосутся. Больше такого не будет. Я приказал выдвигаться к Новосибирску. Был план, и он сработал. А часть группировки начнёт наступление с Кемерово. Я переломил ход войны.

Медленно я повернулся – он сидел в кабинете совсем один:

– Убьёте меня?

– У меня нет пистолета.

– А рядом со мной нет охраны.

– Сгори в аду. – Развернувшись, я покинул помещение.

***

Сутки я ничего не делал, запертый в гостинице, а 21-го декабря, в четверг, решил выйти на улицу. Меня тут же перехватили военные:

– Вы вовремя! Лидер СР вызывал вас.

– Пусть идёт к чёрту.

– Не получится. – Сняв чёрную маску, возразил рядовой – им оказался Леонтий.

На этот раз Глеб Александрович расположился на 3-м этаже. Я пришёл в администрацию одновременно с генералом. Тот озвучил то, что меня волновало больше всего:

– При переправе… Погибло много.

– Сколько? – Осведомился Топин.

– Федералы... Их было более 20-ти тысяч.

– Точнее!

– 10-20-т убиты, ещё 15 – в плену. – Кивнул Вишин: – Среди беженцев, гражданских… Потери в 50-т тысяч человек, раненых ещё 10-15.

– Сколько продолжалась бойня? – Выдавил я.

– Не более часа. Минут 40-50-т.

– А дальнейшая эвакуация?

– Часов 8. Помню, я уходил, а вы ещё стояли у окна. Даже не пили. Просто застыли, глядя вперёд.

– А республика? – Уточнил Глеб Александрович.

– Пять тысяч, навряд ли больше.

– Он среагировал?

– Да. – Вам передали записку.

– Лично от него? – Топин сразу потускнел, но всё же натянуто улыбнулся.

– Да. – Харитон Игнатьевич протянул ему конверт и, поклонившись, ушёл.

А мы с Глебом Александровичем остались один на один. Робко приподняв брови, он посмотрел на меня и, вздохнув, вскрыл письмо. Прошло всего полминуты, и Топин, лихорадочно облив записку коньяком, сжёг её.

– Что пишет?

– Ни… Ничего. – Протараторил он.

– Точно? Может, скажете?

– Убирайся отсюда! Вон! – Лёня!

Когда меня выводили из здания, Вишин (он стоял у крыльца) нежданно наклонился ко мне, подсовывая что-то в карман. Солдаты этого не заметили, а когда я оказался в «Граните», то, невольно проверив подкладки пальто, обнаружил письмо с запиской от генерала:

«Отправили два конверта. Один из них – вам. Пусть я служу Топину, считаю хорошим знаком не носить с собой всякие записки. Заняться мне нечем – почтальоном работать».

Вскрыв штамп, я прочёл приписку:

«Точная копия послания Топину».

На самом листке было записано всего пять слов, адресованных Глебу Александровичу:

«Я всё знаю. Вам конец».

Сглотнув, я смял письмо и, развалившись на кровати, разворошил в сознании образы, что я редко видел по телевизору – сейчас его особо никто и не смотрел. Я вспоминал о введении списка 500-т, модернизации.

Затянувшись в калейдоскоп воспоминаний, я тщетно пробовал найти хоть что-то, похожее на слова в записке. И, на ошеломление, не смог.

***

На следующее утро ко мне ворвались военные и, ничего не объясняя, скрутили и отвезли в 455-й тип здания. Проспекты, такие гладкие и не тронутые! – Только они меня и успокаивали.

Глеб Александрович Топин, поправляя классический тёмный костюм, новую, бело-зелёную (вместо символа медведя) нашивку на руке, помотал головой, кружась на первом этаже, в холле:

– Что ты знал?

– Ничего.

– Отвечай честно, Костин. Что ты затеял?

– Я ничего не…

Он прищурился, разглядывая меня, и, улыбнувшись, кивнул:

– Понятно… Можешь радоваться. Скоро Томск сгорит.

– Почему? Вы же…

– Мы – идиоты, оголившие фланги. Федерация дала нам наступать с Кемерово, поглотила, а потом… Двумя ударами… Пройдёмте в кабинет, прошу, за мной.

Отцепившись от солдат, я зашагал по коридору и, оказавшись на 3-м этаже, в том же помещении, где побывал вчера, огляделся – Топин подозвал меня к себе, и я остановился у карты республики.

– Мы выдвинулись отсюда… К Бердску. Нам зашли в тыл, окружили. По сводкам, почти все попали в плен.

– А Ново…

– Беженцы рассеялись как сахар в воде, убегая кто куда. Часть ушли в Новосибирск. На подходах к городу мы развернули технику, не исключая «Шторм», и тут же с засады, запада и востока, по нам ударили.

– Сколько…

– С Кемеровской области – 3 дивизии, 18 тысяч одних из лучших бойцов – все в плену. В Новосибирске… Пару тысяч с нашей стороны и сто человек – у федералов – это потери.

– А в окружении?

– Шесть дивизий, отборные части, наступающая армия, танки, грузовики и к тому же трофейная техника, включая «Шторм» – всего более 1000 единиц.

– А людей? – Проскрипел я.

– Около 50-ти тысяч.

– Я могу дать вам один совет. – Облегчённо выдохнул я.

Глеб Александрович зашаркано, осунувшись, повернулся ко мне:

– Да?

– Проведите обмен. 15 тысяч федералов на 50-т – вашей группировки в Новосибирске.

– Невозможно! Никто не будет менять трёх солдат на одного!

– А вы постарайтесь.

– А иначе?

– Иначе… Бегите. – Развернувшись, я покинул кабинет.

Топин даже не окрикнул меня, а я, представляя то, что случится с городом в ближайшие дни, обогнув площадь Ленина, прошёл к улице Розы Люксембург и заметил, что комендантский час отменили (а может, это произошло раньше?) – изредка я пересекался с мрачными, погруженными в себя прохожими.

Трамвай, дребезжа, пронёсся по улице и остановился передо мной. А я, запрыгнув в него, отправился на северную окраину Томска – нужно же насладиться ампиром перед его гибелью!

Узкую улочку рассекала Дальне-Ключевская, и я, выйдя на Трамвайном сквере, стуча тростью, замер, пока вагончик, покачиваясь, погремел дальше. Как-то странно я посмотрел на палку.

Оглядев ампир – 398-й тип, иссиня-белый шестиэтажный жилой дом – я побрёл в сторону и, перейдя на другую сторону Розы Люксембург, остановился у разукрашенного деревянного дома.

И тут же прозвенела сирена. А я, глядя на трость, осознал – когда я вёл Тимонова, или стоял перед Болиновым… Я ведь держал оружие двумя руками! Как это…

Трость выпала, и я, кое-как, что-либо понимая, постарался пойти. И у меня получилось! – Хромая, я брёл вдоль улицы назад, к администрации. Сколько километров? Чёрт его знает. Два-три?

Сирена сменилась помехами, и нежданно с динамиков раздался марш – надрывный, звенящий и отчаянный:

– То-мск! Мы вста-нем по То-ми!

И! Друг дру-гу ска-жем – ты пой-ди!

Плечом к плечу! В последний бой!

И пря-мо в пеклооо, ад тот ле-дяной!

Однако там, где-то вдалеке, в небосводе, уже разнёсся гром. Замерев на месте, я посмотрел на тучи, разрываемые желтовато-кровавой зарёй – «Шторм» Федерации открыл огонь.

Вдалеке разрывались бомбы. Здание возле меня сверкнуло, обрушилось за секунды – 500-й тип, НИИ, рассыпавшийся в труху. А я, хмыкнув, пошёл дальше.

234-й, 421-й, 78-й – разнообразие цветов свалилось на улицу тёмным силуэтом. Внезапно из одного дома выбежали люди, понеслись, огибая меня, дальше, куда-то на север.

Женщина вскинула руку, кидаясь вперёд, и рухнула, рассечённая куском арматуры. Ощупывая тело, она вытянула ко мне пальцы – железный прут пронзил её насквозь.

– По… моги…

– Поздно. Слишком поздно. – Произнёс я, подбирая кусок кирпича с асфальта.

Раненая взглянула на меня с мольбой:

– Прекрати… Это… Пожалуйста.

Но я не успел. Меня отшвырнуло в сторону. На месте женщины никого не было – только разломанная, в трещинах, улица. И я, приподнявшись, захромал дальше.

Здания сыпались вокруг меня, как карточные домики. Горожане и солдаты перебегали, суетились, появились утилизаторы. Кометный дождь рассаднил небо, ослепляя округу вспышками.

Предсмертное зарево, пожар без шума – тишина, странный гул в одном, левом ухе, ведь на правое я давненько оглох – это молчание сопровождало меня.

Горящие люди и здания, переломанный ампир и груды тел замолкли перед видом стали, заполонившей небосвод. Рядовой с автоматом в руках ринулся куда-то в сторону:

– «Буря»! Они разнесли «Бурю»! Некому крыть небо! Нас уничтожат!

Хрип его заглох, а тысячи бомбардировщиков изрыгнули снаряды. Один разрыв, второй, десятый и сотый. Розы Люксембург, обратившись пустыней с разломленными трамвайными рельсами, издала свист.

Это Т-120, с потерянной гусеницей, разорвался изнутри. Из танка выбрался, крича, солдат и, споткнувшись, упал передо мной. Бензин ударил в ноздри вместе с гарью жжёной кожи и строительной пылью. А я, не переставая, шёл – туда, где засел Топин со своим планом.

О чём, интересно, думал Глеб Александрович? Надеялся ли на что-нибудь? Миновав амфитеатр, я застыл, глядя на площадь Ленина. Трёхэтажное строение… Общественная палата[3] рухнула, открывая вид на 455-й тип.

Девятиэтажное здание администрации, разорванное пополам, словно кит с оторванным плавником, глядело на свою стихию. Театр драмы с обваленными колоннами пылал.

Медленно я перешёл пустующий проспект и, на подходе к 455-му типу, застыл. Заряд попал в крышу – бело-зелёное полотно, обугленное по краям, выдержало, оставшись на месте.

Посыпались бетонные блоки. Из строения вылетели ряды солдат. Их поток сбил меня, а уже через пару минут, очутившись в грузовике, мы уезжали.

С набережной показались бойцы Федерации. Там, вдалеке, я вдруг увидел вертолёт, спускающийся на крышу администрации. Зарычав, машина сепаратистов умолкла – заглох двигатель.

И пока поверженный флаг республики, уносимый пепельным снегом, падал вниз, военные установили обратно двуколор Федерации. Один из солдат, постучав по кузову, крикнул:

– Едем! Чего встали?

– Пробит! – Ответил водитель.

Сепаратисты выпрыгнули из грузовика, разошлись по обломкам и части нетронутых старинных домов, открыли огонь. Автоматы затрещали и с позиций федералов.

В неразберихе перестрелки я спрыгнул на бульвар, ринулся вперёд, огибая кварталы. Начались бои за город.

[1] Ширина Томи у набережной – 750-800-т метров, у Южного моста – 310-410 метров, у Северного моста – 550-т метров.

[2]Он недалёк от правды.

ВСФ до Сибирской гражданской войны насчитывали около полумиллиона солдат, ещё около двухсот тысяч – в резерве (контрактники, завершившие подготовку, обязующие выступить по соответствующему распоряжению).

[3] Здание в Томске по адресу площадь Ленина, 14, 1908-го года постройки.

Неделя 8-я

Полдня я скитался по улицам, слыша вдалеке грохоты. «Шторм» больше не обрушивался на дымящиеся руины. Самолёты раскидывали не снаряды – только листовки. Лишь изредка прорезались сквозь вьюгу бомбардировщики, снося наследие прошлого[1].

Университеты, на стенах которых виднелись следы от осколков, ополченцы и мирные, сновавшие повсюду – так я миновал главную, историческую улицу Томска[2].

Свернув на проспект Кирова, я побрёл на восток, к Комсомольскому.

Аллея, рассекавшая улицу пополам, где прежде стройным рядом возвышались ели, была выкорчевана и перерыта – земля обрывалась рвами, повсюду валялись тротуарные плитки, а перемолотые брёвна вперемешку с лавочками преграждали путь.

Чуть правее искорёженные рельсы прерывались перевёрнутым трамваем, у которого санитары поспешно сносили в гору трупы. Вновь горючее облило закоченевшие, синие тела.

Сначала таял иней с ресниц, и только потом – слезала кожа. А я, забравшись в старинный пятиэтажный дом на пересечении с Дзержинского, поднявшись на чердак, свалился на пол.

Так я пролежал всю ночь, а на утро (в субботу?) снизу постучались. Дрожа от холода, приподнявшись, слабо ощущая покрасневшие пальцы, я прохрипел:

– Да?

– Это всё ещё вы? – Приподняв дверцу, мужчина потёр грязное опухшее лицо.

– Фатеев?!

– Угу, я.

– А где Александр…

– Сами посмотрите. – Олег Фёдорович подполз к окну у стены, что выходило на проспект Кирова.

Медленно я перекарабкался следом и, убрав со стекла снежный узор, увидел внизу, у пепла городских останков, на перекрёстке, виселицу. В петле на ветру покачивалось массивное тело Александра Сергеевича.

– Топин… – Пробормотал я.

– Угу, Дмитрий Георгиевич… Вы знаете, какое сегодня число?

– Не помню, если честно. 23-е?

– Нет… Сейчас Рождество. Не наше, конечно, другое.

– Невозможно! Я пролежал тут…

– Вы бредили, Костин.

Изумлённо я взглянул на Фатеева:

– Разве я…

– Я вас подобрал – вы стояли и смотрели… На Парнова.

– Но я помню, как вошёл в дом. И близко не было виселицы.

– Наступил уже 4-й день с высадки федералов. Бои за город ожесточаются. Глеб Александрович засел в каком-то доме на Гоголя, не помню адреса.

Зато вспомнил я – то самое подполье, с которого всё и началось.

– Они встали по улице Белинского… Всё побережье сдали. Продвинулись всего на километр-полтора, если считать от самого берега. Лидер СР держит оборону.

– А вы…

– Я ухаживал за вами. Чай носил. Вы лежали с горячкой несколько дней.

– Как Парнова нашли?

– Он просто ненормальный, знаете? Взял да выскочил. Или ходил куда-то, я уж не припомню. Поймали его и повесили. Публично.

– Я чётко помню, как пришёл сюда один! – Воскликнул я.

– У вас ранение. Я не знаю, как вы без трости шли – кость сломана в трёх местах. Закрытый перелом. Я ж думал на медика пойти, а потом меня определили на юридический. А всё отец мой! Потом возмущался, что я чиновником стал.

Мы прошли обратно – я разлёгся на простынях, что служили мне койкой.

– Так сколько я пробыл здесь? После того, как вы меня нашли?

– Два с половиной дня. 23-е, 24-е. Сегодня, как и сказал, Рождество.

– Понедельник?

– Ага.

– Когда же это закончится? – Простонал я.

– Тихо! – Зашипел Олег Фёдорович: – Услышат ещё. В доме госпиталь. Вас не тронут, а меня – спокойно.

Робко я приподнял брови, всматриваясь в затуманенные карие глаза Фатеева:

– Зачем?

Он ненадолго замер, сжимая в руках бинты, которыми обматывал мне ногу. Недоумевающе буркнул:

– Что «зачем»?

– Почему вы мне помогаете? Из-за меня повесили Сергеевича. Это я вас впутал во всё это.

– Бросьте. Надо же что-то делать.

Осторожно я поднялся – под руку Фёдоровича:

– С этим надо заканчивать.

– Скоро…

– Нихрена не скоро! Я задушу его своими руками. Давно надо было. Где этот гад?

– На Гоголя…

– Точно. – Осёкся я: – Меня знают. Надо поехать туда.

– Думаете?

– Устроил из Томска… Проклятый Сталинг… – Глаза заслезились – от прилива боли – и я рухнул на пол.

– Дмитрий Георгиевич! – Донеслось до тухнущего разума.

***

Во снах я шёл по улицам Новосибирска – гулял под руку с Лизой. Вдруг она, попрыгав на месте, уткнувшись в мороженое, облизала губы – красные, яркие – щёки зардели румянцем:

«Пошли!»

Я взглянул на колесо обозрения, усмехнулся:

«Если хочешь».

Оплатив билеты, мы забрались в кабинку и, пока поднимались, я всё рассказывал, указывая на полосы проспектов:

«Вон там стройка идёт. Через пару лет будут готовы новые здания из списка».

«Это какие?»

«678-й, 777-й…»

«Классно!»

Отведя взор, я оцепенел – в соседней кабинке молча, положив руки на колени, сидел Лазунский – сняв очки, он щёлкнул пальцами. Я переместился к нему – время застыло.

«Это твой сон. Учти. Разумеется, в будущем не умеют проникать в сновидения».

Достав футляр, верховный руководитель надел линзы и, поправив волосы, улыбнулся:

«Боишься?»

«Нет».

«Меня почему-то боятся все. И даже не за то, что я стёр пол Сибири. А просто…»

«За то, что ты построил…»

Он посмотрел на меня – худой, с морщинками у глаз – и рассмеялся:

«А ну-ка! Учимся преодолевать страх. Держи!»

Лазунский вытянул ко мне руку, а я, робея, потрогал его тонкие пальцы – прохладные.

«Я человек, как видишь. Ты это. Главное – приезжай в Москву. Всё объясню».

«Ты же сказал, что не можешь проникать во сны».

«Разумеется, не могу! Я твоё подсознание, дурень! Просто надо же напрямую сказать то, о чём ты наяву вряд ли размыслишь».

Резко он потянул меня к себе, за руку, и спокойно, очень тихо проговорил – впервые я видел его лицо так подробно – умиротворённое, глаза – как у гипнотизёра:

«Ты многое повидал, Дим. Но всё будет хорошо. Не в наивном смысле – ты всё забудешь, нет. Просто знай – ответы всегда придут. Вопросов не останется. А если и будут – это уже несущественно».

«Но… Что мне делать?»

«Не думай. Отдайся вихрю истории! Он единственный покажет тебе выход».

Мгновение – и колесо обозрения заканчивало свой оборот, а девушка, ухмыляясь, грызла рожок:

«Ты представь, как круто! Ты, получается, архитектор?»

«И инженер».

«Мне вот любопытно…»

Причудливо было смотреть на ту, кто здесь, в моих грёзах, никогда не сжимала в руках оружие, не убивала людей, не тряслась под ракетными залпами:

«Что же?»

«Почему ты до сих пор не руководитель?»

«Чего?»

«Ну, города хотя бы. Ты же так всё разъясняешь!»

«А зачем мне это?»

Лиза склонила голову:

«Незачем».

***

Пелена развеялась – свет сменился тьмой – я дрожал на чердаке, а надо мной сидел Фатеев – напряжённо прикусывая губы, он возился с марлей и какими-то лекарствами.

Хрипнув, я закашлялся – будто переключаясь, вдруг окончательно пришёл в себя:

– День.

– Четверг, 28-е декабря.

– Ещё трое суток! – Пролепетал я. – Почему так долго?

– Я почти залечил. Потерпите немного.

– Глеб Александрович… Куда он делся? Где мы?

– Там же. И никуда он не делся.

– Что ты несёшь?!

– Ничего, Костин. Говорю же – хорошо всё. Бои только завязались.

Вдалеке грохотали артиллерия, выстрелы, какие-то окрики (те уже – с нижних этажей здания). Олег Фёдорович проворчал:

– Идут бои за Игуменский парк. Цель – занять квадрат.

– Что за бред… Он немногим больше гектара!

– За каждый метр стоят. – Фатеев стянул бинты, и я, дрогнув от прилива боли, выговорил:

– А в остальных местах?

Осторожно положив мою ногу на пол, Фёдорович вынул из-под куртки свёрток и, разложив его, разъяснил:

– Взял карту у какого-то мёртвого командира буквально день назад. Вот такие дела.

Жадно я вгляделся в улицы и проспекты – только треть города! За неделю боёв пали лишь районы у берега – Ленина, Нахимова – пожалуй, были главной победой Федерации.

– Смешно.

– В каком плане? – Удивился Фатеев.

– Раньше брали города… Теперь празднуют взятие улиц!

Нежданно откуда-то снизу постучались. Олег Фёдорович, свернув карту, шагнул к крышке чердака, но я отдёрнул того за руку – вцепился со всей силы:

– Не надо.

– Почему?

– Тебя прибьют. – Резко я обследовал стены чердака и, взглянув на какую-то груду мусора в углу, прошипел: – Убирайся! Вон туда.

– Но, Костин…

– Ты что, хочешь своей смерти, а?! – Я сказал – вон!

За миг до того, как люк выбили солдаты, Фатеев ринулся к хламу, запрятавшись в углу. Сепаратисты вместе с санитарами показались в узком отверстии, пролезли вперёд:

– Вы что тут делаете?

– Я… Лечусь, как видите.

– Сами? – Недоумевающе произнёс военный.

– Да.

– Я ж говорю – странные дела происходят. То бинты пропадут, то ещё что. Я и подумал – вор какой затесался. – Высказался медик: – А это вы, оказывается. Вас даже в таком состоянии узнать можно.

– И кто же я? – Усмехнулся я.

– Дмитрий Георгиевич. – Ответил вместо врача солдат: – Пройдёмте с нами. Топин вас потерял. А вы тут лежите.

Когда несколько военных, взирая по сторонам, расхаживали по чердаку, я проверещал – один из рядовых остановился у хлама, где прятался Фёдорович:

– Передайте лидеру вашей республики, что он псих.

– Сами и передадите. И словами я бы не советовал раскидываться. Они дорогого стоят. – Обернулся тот солдат, что обследовал угол, и, вздохнув, обратился уже к своим: – Чисто.

Меня протащили вниз, спустили по лестнице – сколько же было раненых! – в подъезде, квартирах, на 1-м этаже. Напоследок тот медик, что шёл с военными, произнёс:

– Врачей критически мало. Передайте Топину, что я…

– Что вы? – Нахмурился рядовой.

– Мне нужны люди.

– Увы, военное время.

– Иначе я просто уйду. Я не спал трое суток. А раненых с каждым днём всё больше.

– Терпите.

– Вы же понимаете, что это агония?

Солдаты переглянулись, один из них подошёл к доктору:

– Что вы хотите сказать?

– А что? Повесите меня как того чиновника? Молодой, а такой глупый! Чего встал передо мной, а?

Рядовой, с автоматом в руках, вдруг дрогнул, отшатнувшись от невысокого медика:

– Пошли.

Оставив врача позади, мы вышли на разрушенный проспект – меня усадили в бронемашину. И мы поехали по уничтоженным улицам. Некоторые горожане стояли в очереди – военные раздавали еду у обломков.

Рядовые перешёптывались.

– В Москве митинги.

– Угу. И в Петербурге.

– Да по всему западу. – Подытожил третий.

– Протесты… Но мирные. Слышал тоже. – Четвёртый, похоже, командир взвода, что замер тогда в углу чердака, сдвинул брови: – А верховный руководитель молчит. Знаете, какой он приказ издал?

– Какой же?

– Поставить полицейских по периметру, но не мешать. Сотни тысяч вышли! Против войны!

– И всё же?

– Всё же большинство понимают, что не Роман Константинович её развязал. Было пару стычек, но быстро скрутили. Таких протестов в истории ещё не было.

– Ещё лидер республики… Вы его видели?

– Ага…

Всё застыло, прямо как тогда, в том сне. Зазвенело в ушах. Меня швырнуло в потолок, по стенкам машины, и я, прокатившись, оказался снаружи.

Ноги, итак сломленные всем произошедшим, не двигались. Я пополз, давясь дымом и пылью, по раскрошенному асфальту. Докарабкавшись до 230-го типа, облокотившись о бледно-жёлтую, вырезанную узором кирпича, стену, я посмотрел на улицу.

Колёса бронемашины вертелись, как юла, кабина смялась, а кузов, согнувшись, сдавил солдат. Чья-то обездвиженная рука торчала из-под ЛАЗ-706[3].

Приподнявшись, я, с удивлением обнаружив трость под рукой, посмотрел на здание – Гоголя, 58. Преодолевая себя, зашагал дальше. Совсем немного… Не больше сотни метров, даже меньше, мне оставалось пройти.

В небе, сделав круг, уходил бомбардировщик – наверное, он и подорвал бронемашину. На месте одного самолёта показались десятки других – но те не бомбили.

Эмблема десанта... Они стремились дальше, на восток. Там, вдали, раскрылись парашюты. Некоторые сразу сгорали от залпа артиллерии или оставшихся ПВО, однако это не помогло.

Десантники заполонили раздираемое снарядами небо – сотни, тысячи? На минуту я застыл, глядя наверх, кое-как улыбаясь. – «Окружат их со всех направлений, зажмут в штабе» – Твердило мне сознание.

Остановился я возле двухэтажного дома, где в прошлом проводились собрания РСДРП. Военные, сновавшие у мотоциклов, пушек и грузовиков, расставленных в круг, молча отошли в сторону, пропуская меня.

Деревянная дверь, сворот налево, по коридору, и вниз, по скрипучим ступеням – так я очутился в кабинете, что ничем не изменился за 1,5 месяца. Леонтий кивнул, удаляясь.

Глеб Александрович Топин сидел, барабаня пальцами по столу. Осунувшийся, бледный, крутил он в руках ПВ:

– Как думаете, это конец?

Медленно я прошёл по доскам, что хрустели от каждого шага, и уселся напротив него:

– Да. Пожалуй, да.

– Ясно… Я ещё дам бой. Они высадились… Окружают. С севера, там, уже у Ушайки. Взяли Северск, гады. На востоке десант. Но я буду держаться. Мы будем держаться!

– Зачем?

– Вы никогда не думали, по какой именно причине я затеял всё это? Что же… Вам следует рассказать.

Закурив, он опрокинул в себя стакан коньяка:

– Только он меня и бодрит. Конечно, прикрытие неплохое – мы хотим построить свой мир, отдельный от Лазунского. И всё же, Костин… Вы же не идиот, верно?

Молча я помотал головой. Лидер республики продолжил, поднимаясь с кресла, заводя руки за спину:

– В Сибири находятся огромные запасы нефти и газа, природных ископаемых. Под видом ампира и градостроительства Федерация продолжала выкачивать их из регионов.

За пару месяцев до восстания я узнал о перераспределении природных богатств. Единственная причина, по которой стоило развязывать войну, уходила из-под ног.

Роман Константинович издал некий указ о закреплении за областями права на 60% добываемых в них ресурсов. Ещё немного, и Сибирь бы стала богаче Запада! Представляете?

– И что же? – Выдавил я – почему-то тяжело было дышать.

– Представьте! Похоже, Лазунский сошёл с ума. А вы знали о его плане?

– Догадывался. Однако Ребров мне ничего не говорил.

– Перенести столицу в Новосибирск! Ну не психопат ли? Вот почему он так готовился, возводил всё это, отстраивал ампир во всех городах – и запада, и востока.

Желал закрепить двухуровневую систему управления – мощный комплекс, город-государство Полометьск на западе, и Новосибирск, важнейшая артерия, на востоке!

Ошеломлённо я пробурчал:

– Даже я не знал.

– А я был уведомлён. В плане его была одна крохотная деталь. То, что звучало несколько странно. Знаете, что?

Выжидая, я приподнял брови.

– На бумагах – 60%. На деле – от силы половина. Почти столько же – 30-40% – он хотел переправить в Полометьск.

– Для чего же? Развитие технологий?

– Возможно. – Топин кивнул на карту Сибири – республика стала ещё меньше, ужалась в вытянутое кольцо.

Молниеносно Глеб Александрович сорвал её, и за ней показалась другая – Европы, от Лиссабона до Уральских гор. С ухмылкой Топин посмотрел на меня:

– Знаете, кто такой Пётр Григорьевич Вилин?

Я содрогнулся – имя его было на слуху у всех:

– Конечно.

– Где сидит главный оружейник страны?

– В Полометьске.

– Для чего ему столько ресурсов?

– Для… Войны. – Пробормотал я.

– Он хочет объединить весь континент. Отстроить и там ампир, сохранить уникальную архитектуру Парижа и Лондона, но разбавить её стилизацией. Интернационалист! Безумный!

– Из безвкусицы – конфетку.

– Вот именно! Насколько он расширит список? 1000? 10000? Чёрт его знает – в разнообразии ему не отказать. Коммунист-имперец, желающий когда-нибудь встать под эгидой объединённого человечества!

«Или…» – Я проплыл в мыслях, складывая несовместимое. Выходила неровная, причудливая картина. Однако, что он задумал? Неужели всё это иллюзия?

Мне не верилось, хотелось вскочить с места, бежать, но тут же я принял решение – узнаю обо всём у него. Лично. Если смогу выжить, если не погибну под развалинами умирающего города.

Лидер СР, подкошено опустившись в кресло, снова закурил:

– Я хотел только одного – отделить Сибирь от этого безумия. Пусть ваш Лазунский промышляет что угодно, но вмешивать в это нас я не намерен. План с Тимоновым был прекрасен. А ты его уничтожил.

Представьте, Дмитрий Георгиевич – без ресурсов востока, с одним лишь западом от Минска до Урала… Что бы сделал верховный руководитель? А если бы мы ввели эмбарго, Федерация, до этого обеспечившая себя и ресурсами, и пропитанием, без упора в торговлю медленно бы умерла, загнулась.

– Ты хотел задушить страну!

– Ради спасения Европы и Сибири!

– Роман Константинович… – Впервые я ожил, вновь, как до войны, во мне появились силы сопротивляться: – Не торговал с миром. Вы бы просто заморили голодом. Миллионы!

– Незачем было тогда строить автаркию.

Невольно я ухмыльнулся, смотря в его отдающие притворно-обеспокоенным блеском глаза:

– Топин, ты не учёл одной вещи. Ракеты деблокированы. Тимонов мёртв. Тюмень, Омск, Новосибирск… А, судя по карте (я запомнил её, перед тем как Глеб Александрович ту сорвал), ещё и Кемерово, Сургут… Всё пало.

Федералы везде. Томск сжался до узкого прямоугольника в центре. Сибирская республика уже проиграла.

Судорожно лидер СР выхватил пистолет со стола, прижал к виску. Я ринулся вперёд, перехватывая ПВ:

– Не стоит!

– Отцепись! – Он отшвырнул меня одной рукой, а я, пошатнувшись, опёрся на целую ногу, упираясь в стену.

В кабинет вдруг влетели солдаты. Один из них нёс карту города. Топин, убрав пистолет, смахнул со стола всё:

– Раскладывайте. Мы будем держаться.

Леонтий докладывал:

– Вот здесь и тут… Уже высадились.

Подходя к карте, опираясь на трость (как она, интересно, мне досталась? Кто владел ею до войны?), я увидел то же, что уже говорил – Томск сжался до небольшого квадрата между Комсомольским проспектом и улицей Белинского.

Государство шириной в полтора километра, а длиной в три! По площади – как две трети Гибралтара.

Глеб Александрович приподнял глаза:

– Мы будем стоять. Понятно?

– Да. – Закивал Леонтий: – Иначе…

– Не знаю, что будет иначе. Мы встанем плечом к плечу. За независимость Сибири! Взять грузовик, проехаться по всему периметру с записанной речью.

Безумие! – Тот, кто раскрыл мне чудовищный план экспансии Лазунского, сам, похоже, был не в себе. О чём он говорил? Что хотел? Неужели ему было плевать на потери?

– Сколько уже погибло? – Спросил я.

– 60-т тысяч гражданских – от бомбардировки. 20-т тысяч федералов, может, 30-т. Почти все силы республики уничтожены или попали в плен. 200-ти тысяч бойцов… Из них четверть – мертвы. Ещё столько же ранены либо в плену. – Отрапортовал Вишин, появившийся словно из ниоткуда.

– У нас порядка 90-та тысяч солдат и ополченцев. – Осталось. – Выдохнул Топин: – Костин, убивать вас я не собираюсь. Наверное. Лёня, посели его на первом этаже.

Меня вывели из подвального помещения, указали на какую-то комнату, и я, пройдя в неё, свалился на кровать. Агония – как по-другому назвать то, что я видел?

***

Весь следующий день я лежал, прислушиваясь к грохоту боёв где-то вдалеке. А в субботу, 30-го декабря, я решил выйти на улицу. И обомлел. Там, вдалеке, на юге, громоздились обломки.

Сверху прожужжали авиакрылья. Наклонившись, я подобрал одну из листовок, что рассылали по небу:

«Сдавайтесь. Незачем сопротивляться. Город сжался до размеров Ватикана».

Справа, на проспекте Фрунзе, уже шло сражение. Минуя груду техники, бродя по обломкам, я шёл вперёд. Лишь небольшой пятачок земли – всё, что осталось от республики.

И на что он уповал? Может, хотел сделать иначе? По-другому, лучше, чем прежде? Неожиданно по улице пронёсся мужчина – не в военной форме, обычный.

Вдруг он наткнулся на сепаратиста, а тот, отшвырнув незнакомца в сторону, отбивался, перезаряжая автомат. Со здания в стороне сверкала в лучах запёкшегося, но холодного солнца сталь.

С визгом обрушилась очередь – из-за окна обвалившегося дома высунулся пулемёт. Солдат, наводя прицел наверх, вскинул руки и повалился на раздавленный бульвар.

За пулемётом показался молодой парень в экипировке федералов. Приглядываясь, он вдруг крикнул:

– Бои, не то слово?

– Ага.

– Ты ведь Костин? Айда к нам!

– Как? – Я повернулся назад, откуда плотным рядом уже шли сепаратисты.

– И то верно. – Он развернул ВИЛ’у[4].

Зарокотал огонь. Несколько рядовых покосились, другие засели за бронемашинами. С противоположной части улицы нахлынул шквал из остатков артиллерии.

Через пару минут всё затихло, и солдат Федерации, осторожно высовываясь, посмотрел на меня – голубые искры метались из-под линз:

– Я Прохор! Можно Проха!

Мы замялись. Когда где-то в небе прозвенело, а снег западал вместе со снарядами, мы держали тишину. И лишь всё смолкло – всего на четверть часа, как Прохор произнёс, поправляя очки:

– Я Ябов. Ну, фамилия такая. Кличут ябедой! Смешно, ну?

– Возможно.

– Тебя спасать или как?

– Вряд ли получится. – Я оглядел всё вокруг и нашёл сепаратистов, что уже шли ко мне.

– Я это… Ты прости за 13-е число. Ты, пожалуй, тоже там был?

– Где? – Безразличие пропало, я вмиг оживился.

– Ну, в администрации этой… Чёрт возьми, ну куда вы прёте-то, гады?

Очередь загремела так, что я, выронив трость, рухнул в обломки. Обомлев, пытался расшевелить хотя бы руки – не получалось. И вот, приподнявшись, я пробурчал:

– Они тоже люди.

– Знаю. Больше того – братья мои. По духу хотя бы. Но знаешь… Представляя, что я бью безликих исполнителей одного психопата по имени Топин, мне легче становится. А по-другому и с ума сойти можно, верно?

– И что же? Что с того?

Прохор насупился:

– Ты о чём?

– Почему ты со мной разговариваешь? Пытаешься… Понять? Или развеселить?

– Если меня за это в тюрьму не посадят, хочу сказать вам пару слов.

– Говори.

– Дурак вы, Дмитрий Георгиевич! Самый настоящий! Вы поглядите где я сижу!

– Деревянный дом, ещё и отреставрированный.

– Ну. А теперь пошевелите мозгами!

Недоумевающе взглянув на федерала, я встал и, схватив трость, застыл.

– Кто проверял ремонт? Кто возвёл это?

– Ну…

– Вы! Вот-вот! Вы построили то, что даже сейчас, в войну, сложно разрушить.

– Не я…

– Бросьте! Вы всё сверяете. И народ вас любит, между прочим. Знаете, что о вас говорят?

Я промолчал.

– Что типов сотни, а вы – один. И везде! От Калининграда до Владивостока! Всюду с проверками ездили. А вы молодой.

– Ты ещё моложе.

– Знаю, и у меня в голове не укладывается, как можно столько всего знать!

– Что? – Выдавил я.

– Вы разве не понимаете?

– Нет, совсем… – В голове что-то стукнуло, а Ябов продолжил:

– Смотрите. Ещё в июле было 500-т типов, так?

– Допустим. А в октябре официально расширили до 800-т.

– И вы знаете их все! Наизусть! Везде тащитесь со своим чемоданчиком и сверяете! Да я, коренной петербуржец, знаю родной город хуже, чем вы! А вы там побывали раз пять, не больше.

В голове что-то запульсировало. Седьмая симфония Шостаковича отбила тусклым заунывным ритмом. А я, только сейчас осознав то, что всегда лежало на поверхности, выдал:

– Точно… Всё.

– Сотни городов! По всей Федерации! Новосибирск, Тюмень, Воронеж! И более того – вы их наверняка в сознании представляете! Это ж какая память должна быть!

– Но я…

– Вы должны жить. Иначе никак. Лазунский… О нём много хорошего можно сказать. Но именно вы, Костин, энциклопедия его ампира! Живой справочник!

Ябов, махнув мне рукой, спрятался в здании. И через секунды раздались выстрелы. Успел ли он скрыться? – Мысль проскочила ураганом и ушла, не оставив ничего.

В ступоре я глядел на приближавшихся ко мне сепаратистов. Леонтий, хмыкнув, протараторил:

– Игуменский парк пал утром…

Из глубин деревянного резного дома донеслось:

– За него полегло больше двух тысяч! Я вам ещё покажу, сволочи!

Помощник Глеба Александровича повелел:

– Зачистить периметр. Срочно. Что за придурок туда засел?

– Сам таков! Я – герой войны, Ябов!

Опустив голову, Леонтий наклонился к моему левому уху:

– Топин вызывает вас.

Невольно я усмехнулся – будто у него вообще хоть что-то осталось! Из дома вывели брыкающего Прохора, а тот, тщетно отбиваясь, выкрикнул:

– Я – Прохор Алексеевич Ябов, сержант федеральной армии!

– Так что с того?! – В рывок Леонтий оказался возле солдата, пнул того в живот и обернулся к рядовым: – Увести. И расстрелять.

«Нет, так нельзя поступать!» – Приказал мне внутренний голос, и я, отойдя от шока, кинулся вперёд, сбивая с ног того, от кого уже устал слышать вечные: «вас вызывают».

Несколько дул АК-10 тут же развернулись ко мне.

– Не совершай глупостей.

– Вы его не убьёте. Отпустите! – Указал я, прижимая автомат солдата себе к груди: – Иначе – пристрелите вместе со мной! Ну же!

Леонтий ошарашенно поднялся, стряхнул пыль и, вздохнув, рявкнул:

– Обезоружить.

Прохора обыскали сверху донизу, скинули на асфальт ножи и пистолет. Ябов изумлённо замер – даже улыбка сошла с его лица. Выхватив ПВ, Леонтий прострелил Прохору ногу:

– Раз вы все такие. Пусть хоть похожи будете. А теперь – беги!

Ябов, не издав и вопля, кивнул мне:

– Если бы не вы… Я бы не сдвинулся с места.

– Что ты там несёшь? Убирайся, пока не словил пулю! – Крикнул Лёня.

Повернувшись, Прохор Алексеевич ринулся вперёд, а Леонтий, толкнув меня в плечо, провёл к лидеру СР – в прошлом – сейчас он возглавлял разве что пару десятков домов на двух улицах.

Поникнув головой, Топин смотрел на карту. И я, наконец, осознал масштаб кошмара, что творился последние пару дней. Дрожа, я, кое-как сдержавшись, пробурчал:

– Что это?

– Томск.

– Это трёхкилометровый периметр… Здесь же… Почти ничего нет! Это меньше, чем было в Берлине, когда он пал!

Глеб Александрович стучал пальцами, напевая странную мелодию.

– Сколько… Погибло?

Он молчал.

Разъярённо смяв карту, я швырнул её в лицо Топину. Леонтий тут же сдвинулся с места, но Глеб Александрович мягко, спокойно произнёс:

– Не стоит.

– Сколько, нахрен, полегло за этот клочок земли?!

– Всего с 22-го числа – Позади расслышал я голос Харитона Игнатьевича: – Погибло 70-т тысяч гражданских. В основном в первые дни. Ещё столько же – ополченцев и солдат республики.

– А федералы? – Я поравнялся с Вишиным.

– 35 тысяч.

– А до этого?! – Воскликнул я.

– В первом сражении за город – ещё 25.

– Вас казнят!

Генерал-полковник положил худощавую руку мне на плечо – сжал с такой силы, с какой ни один рядовой не хватал меня нигде, где я бывал:

– Сядьте. И утихните. Для чего вы позвали его?

Топин не отзывался – закурив очередную сигарету, поднялся с кресла:

– Я хотел задать один вопрос. Покиньте помещение.

Подчинённые слушались беспрекословно – после того, как все ушли, повисла пауза.

– Лазунский знал?

– Возможно.

– Кто он такой?

Во второй раз в жизни я решил сказать то, что будоражило подсознание, вслух:

– Путешественник во времени.

Сигарета выпала из зубов – Глеб Александрович посмотрел на меня, не улыбаясь. Прищурился так, как смотрел всегда, и только потом прохрипел:

– Мне достаточно этих слов. Я вам верю.

Трость вылетела из пальцев:

– Что?!

– Вам незачем врать. Вы не сошли с ума. Не знаю, как он всё это провернул, но теперь я хотя бы докопался до правды. Поэтому вы остались в Томске?

– Да.

– Вы общались с ним лично?

– Сложно сказать. И долго объяснять.

– Понятно. Он всё знал. Мне конец.

Усмехнувшись, он протянул мне руку. Полминуты ждал он, пока я пожму её:

– Ну же! Мы единственные в мире знаем истину! Я приоткрыл вам одну сторону правды, а вы – другую. Теперь все нити сошлись. Не отвергайте это.

– А ведь правда. – Промямлил я.

Странно было пожимать эту грубую ладонь:

– Ты ведь тиран. А я…

– История этого не вспомнит.

В тот же момент мне почудилось, что это всё же попадёт в анналы учебных справочников. Ничего не говоря, я вышел из подполья и, рухнув в постель, закрыл глаза.

Как же я устал.

***

В воскресенье, 31-го декабря, я никуда не выходил. Проснувшись с набитой воспоминаниями головой, не понимая, где оказался, я посмотрел на телевизор. Возле меня, переключая каналы, сидел Леонтий:

– Очнулись, значит?

– Ага.

– Они идут… К улице Герцена. Буфф-сад пал. Ещё немного.

– Сколько времени?

– Шесть вечера. Вы спали 26 часов.

– Голова…

Он вытянул ко мне таблетки, дал выпить из стакана. Комната метров 5 на 4, такая уютная – может, она станет моей крепостью, островком безопасности, пока за окном всё ещё разрываются снаряды?

На экране вдруг показался репортаж, прямой эфир. Леонтий прибавил звук, закурив сигарету прямо тут:

– Вы не против?

– Конечно.

Телеведущая в углу плазмы бурчала:

«Сегодня на Красной площади собрались десятки тысяч. Некоторые из них приехали с окрестностей. Люди задают один вопрос – когда закончится война?

Напоминаем, что верховный руководитель не выходил в эфир почти два месяца, начиная с 1-го ноября. Жители привыкли к молчанию, но в столь тяжелый час все надеются услышать речь…»

Она вдруг замолкла. Дрон, снимавший сверху толпу с плакатами, приблизился к узкому крыльцу на Кремлёвской стене. В столице шёл снег, но солнце… Как же оно слепило! Казалось, и оно согрело меня через экран.

К трибуне вышел, заведя ладони за спину, человек в классическом костюме. Люди стали затихать, а когда он (а то был, разумеется, Лазунский) механически облокотил обе руки на балкон, легко стукнув о перила, толпа застыла.

Редко я мог такое вспомнить – чтобы тысячи кричащих вмиг замолчали. Тишина ощущалась повсюду. Леонтий так и замер с сигаретой во рту.

«Война», – ровно продекламировал он, – «закончится в ближайшие дни. Я хочу, прежде всего, принести соболезнования семьям всех погибших. Единственное, что я способен сделать – предоставить льготы, а также выплаты всем пострадавшим.

Не я развязал эту войну. Но именно я, как руководитель Федерации, допустил её проявление. Я лично несу ответственность за то, что было устроено.

Топин Глеб Александрович досрочно приговаривается к смертной казни через расстрел. Я не буду говорить лестных слов или оправдываться. Я спрошу у вас – расправим ли мы вновь крылья?»

По толпе прошлись крики – сложно разобрать, какого характера. Но по глазам Романа Константиновича было видно – он потерял доверие. Совсем немного, и всё же.

«Мы отстроим ампир. Заново. По-другому…» – Он выдержал паузу, сверкнув глазами: – «Никак».

Люди прогудели – но уже воодушевлённо. Красная площадь ожила, выйдя из-под хватки слов Лазунского. Неужели он вернул надежду? Но как? – В любом случае, Леонтий выключил телевизор и, докуривая сигарету, хлопнул меня по плечу:

– Отдыхайте.

А я, расположившись поудобнее, прикрыл глаза.

***

Меня разбудил гул вдалеке и резкий грохот. Перекатившись, я упал с кровати. Дом пылал. Стояла ночь. Мороз заковал пальцы – те кое-как разжимались.

А я смотрел вперёд. Отовсюду летели звёзды. И только спустившись, они обращались в пепел. Карабкаясь через обломки, я чудом вышел к подвалу. А там, в кабинете, спокойно сидел, отпивая коньяк из горла, Топин.

– А я думал, мы с вами распрощались.

– Почему я опять… Пришёл к вам? – Пробормотал я.

Глеб Александрович изумлённо приподнял брови:

– «Вам»?

Я развернулся, выходя из помещения. Позади раздался смех, а сразу за ним – щелчок и выстрел. Что-то громко рухнуло – «наверное, сам Глеб Александрович» – вынес мне разум.

Карабкаясь мимо грузовика, Леонтий тянул ко мне руку, другой сжимая рану на ноге:

– Вытащи.

– Я вызываю вас.

– Что? – Простонал он, скорчиваясь от боли.

– Вас ждёт Топин. – Произнёс я, перешагивая через него.

Перебираясь через руины, без трости, ни на что не опираясь, я застыл в центре улицы Гоголя. Обернулся к горящему двухэтажному зданию – сколько он простоял? Лет [данные зашифрованы]?

Отводя взор от дома №52, я сделал два шага и, подняв руки, опустился на колени. Вдалеке промелькнули силуэты – выползая из тьмы и решающих залпов – надеюсь, последних – они взяли меня под плечи и как-то аккуратно, бережливо, увели.

[1] Имеется в виду застройка до 1917-го года.

[2] Подразумевается проспект Ленина.

[3] Подвид бронемашин, разработан П. Г. Вилиным.

[4] ВИЛ-122 – модернизированный П. Г. Вилиным пулемёт на основе «Печенега»

Эпилог

Очнулся я под вечер. Передо мной, в больничной палате 23-го типа больницы, сидел, играя на флейте, пожилой мужчина в тёмно-зелёной форме. Заметив меня, он улыбнулся:

– Не всё потеряно, не так ли?

Посмотрел на календарь у стены – 2-е января, вторник.

– Всё закончено?

– Да.

– Это вы, Пришин? Или я умер?

– Пока что – нет. Но да – это я.

– Но как…

– Когда я распрощался с вами, мы быстро сдали позиции. Много же погибло. – Его передёрнуло: – Меня схватили федералы. И сразу, по законам военного времени, провели в штаб.

– А дальше? Вы живы… Это…

– Знаю! – Чего вы? Плачете?

– Нет, я…

– Бросьте. Так вот, Дмитрий Георгиевич – не знаю, каким чудесным образом всё так вышло – за пару минут до того, как меня повели к стенке, раздался звонок.

Главнокомандующий, тот, кто меня взял (а меня, между прочим, ещё в плечо ранили!), подняв трубку, выправился как по струнке. Пот с того тёк ручьём.

Не знаю, возможно ли это… Меня тут же помиловали, и более того – назначили управлять армией. Это я отдавал приказ о штурме Томска. По моему распоряжению произошла высадка.

– Но… Столько погибло! Столько…

– Иначе бои бы затянулись на месяцы. Умерло бы ещё в несколько раз больше. Понимаете?

– Да… – Произнёс я: – Вы правы.

Морщинки сгладились на его лице – он вдруг недоумённо вскинул брови. А я, приняв правду Григория Андреевича, улыбнулся:

– Так кто звонил? Кто вас спас?

– Роман Константинович! Лично! Я как его шёпот из-под трубки расслышал, сам чуть не поседел… Вернее, не облысел. Волосы у меня ещё лет двадцать назад выцвели.

– Так он…

– Помиловал меня! Лично! И что уж это… Я до сих пор теряюсь в догадках – как он мог знать, что я попаду в плен? Ему никто не докладывал. Такое чувство, будто он всё предвидел. Прямо минута в минуту уложился.

За окном раздались окрики. Генерал-подполковник, словно приходя в себя, поднялся:

– Не хотите взглянуть?

– На что?

– Последнюю жестокость войны.

Под руку Пришина я поднялся с кровати и, минуя коридор, вдруг пересёкся взглядом с медиком:

– Это вы…

– Я… Работать не мешайте.

И всё же он едва усмехнулся, провожая меня взглядом. А я зашаркал дальше, под руку Григория Андреевича. Мы вышли на задний двор. И удивлённо я отметил:

– Это ж не Томск.

– А вы как думали? Конечно, нет.

– Новосибирск…

Пришин изумлённо оглядел двор:

– Не знаю, как вы догадались, но… Вот, правая рука Топина. Тот, кстати, застрелился, знаете?

– Угу.

Несколько солдат Федерации вели Харитона Игнатьевича.

– Жаль, вы не застали тот момент – он подписал акт о капитуляции республики. Прямо в том подвале сожжённого дома. А со стороны Федерации его принимал я.

Вишин и Андреевич переглянулись. Генерал-подполковник лишь молча кивнул:

– На войне как на войне. Завяжите ему глаза.

Его подвели к стене, уже изрешечённой пулями других, прошлых боёв. И Харитон Игнатьевич Вишин, выпрямившись, выкрикнул:

– За Сибирскую республику!

Рядовые встали ряд, перезаряжая АК-10. Мгновение – и эхом в голове отдала очередь. Тело генерала-полковника обмякло. Я только заинтересованно оглядел Пришина:

– Вас куда-то отправляют?

– Да. В исправительный лагерь.

– Такие разве существуют?

– Не знаю. Похоже, да.

Мы обменялись рукопожатием, и Григорий Андреевич, смотря на то, как мертвеца обливают бензином и поджигают, выдохнул:

– Покойся. Но не с миром.

Так я и распрощался с генерал-подполковником, а через неделю, 9-го января, вспомнив о бескровном воскресенье, раздумал – а таким ли оно было? Ну разумеется, нет.

Меня выписали лишь к середине месяца и, усадив в грузовик, повезли в сторону аэропорта. Вот сбоку лежали останки колеса обозрения, того музея, где я играл на пианино. Над городом повис туман.

Однако он рассеивался – один из мостов уже отстроили, а ампир… Когда я ехал по правобережному Новосибирску, с тоской глядя на мусор и груды руин, что похоронили под собой, помимо зарядов и пуль, ещё тысячи жизней, то ни на что не надеялся.

Но вот на той стороне, едва задетый, высился 344-й тип, за ним – 129-й и 5-й. Школа и НИИ, больница. Олег Фёдорович Фатеев (его эвакуировали из Томска, и он лежал в палате, смежной с моей, не меньше пары дней – как оказалось, заботясь обо мне, он получил серьёзное обморожение) протянул:

– Ну, теперь справимся.

– Иначе я справлюсь с вами.

Чиновник робко покосился на меня.

– Шучу! – Рассмеялся я: – Вы посмотрите – мост отстроили. Когда только успели?

– Один из десятков…

– Отремонтируем, Олег Фёдорович.

Лишь Лиза бежала за нами по мосту, но вот в его центре она остановилась, с рожком мороженого в руках:

«Я буду ждать, Дим! Ты не беспокойся!»

Болинов, приобняв её, только улыбнулся.

– Конечно. Ты навсегда останешься тут. – Прошептал я, глядя назад.

В зале аэропорта, с застеклённой стеной и колоннами, уводящими вверх, на потолке размещалась мозаика. Люди сновали повсюду. Военные сопровождали горожан и раненых. Другие вереницей вытягивались к стойкам регистрации.

Меня провели вперёд без досмотра, усадили в автобус. Через пять минут я стоял у трапа. Фатеев заискивающе улыбнулся:

– Возвращайтесь.

– И обязательно вернусь. С проверкой! – Пожав ему руку, я взобрался на борт.

И вот, когда самолёт уже с рёвом взлетал, я, невольно вздрогнув, вспомнил об авиакрыльях и Вивальди, о развороченной набережной и бомбардировке города во второй день войны.

Новосибирск расстелился серо-разноцветным узором. Какой резкий контраст! – Повреждённые районы даже с высоты километров можно было отличить от ярких и нетронутых кварталов.

Обь, покрывшись льдом почти до конца (в последние годы редко бывал полный ледостав), извивалась змеёй, рассекавшей мегаполис на две части. Закрыв глаза, я погрузился в долгожданный, спокойный сон.

***

Как только я приземлился в Домодедово, мне позвонил Павел Миронович Ребров:

– Я жду. Ты поправился?

– Да. – Я покрутил в руках тростью.

– Отлично. Хочешь, выделю отпуск? Дополнительно.

– Последний такой раз закончился… Ты сам знаешь, чем.

– Смотрю, чувство юмора у тебя не пропало. Или мозги повредились?

Тяжело я вздохнул:

– И то, и другое.

– Ладно, давай. Увидимся в красных стенах, как говорится.

Медленно я побрёл вперёд, через зал. Люди, странно смотря на меня, расступались. На минуту я почувствовал себя какой-то знаменитостью. А толпа, рассасываясь передо мной, вновь смыкалась, как только я проходил дальше.

Усевшись в скоростной экспресс (точнее, метро, что изрыло все пригороды столицы), я отправился в центр. Выйдя на Площади Революции, дошёл до Кремля.

Мавзолей Ленина снесли ещё лет 30 назад. Тело коммуниста перевезли в Санкт-Петербург, на одну из улиц, в музей его же имени. Солдат у Спасской башни молча отступил, и я, пройдя за стены, побрёл к зданию правительства.

Ребров, стоя на крыльце, махнул мне рукой:

– Ну как ты?

Крепко пожав руку, он хлопнул меня по спине:

– Вид у тебя помятый. У Романа Константиновича совещание.

– Где он?

– Да вот. По коридору прямо.

– Мне идти?

Павел Миронович ухмыльнулся:

– Хочешь тут остаться?

Повернувшись, я раскрыл деревянные двери и зашагал по длинному ковру. Почти пустой коридор… Когда я приблизился к кабинету, за которым велись переговоры, только и смог, что сглотнув, два раза стукнуть в дверь.

– Входите. – Сказал кто-то.

Отворив двери, я очутился в вытянутом помещении. За овальным столом сидели люди в костюмах и военные – некоторых из них я видел лишь по телевизору или в интернете.

А там, за центром стола, у дальней стены, скрестив пальцы, уткнувшись руками в лоб, сидел Лазунский. Взглянув ко мне, он тихо проговорил:

– Совещание окончено.

Как по мановению, подобно роботам, поднялись десятки людей. Через несколько минут кабинет опустел, и Роман Константинович, поднявшись, подошёл ко мне.

Мы поравнялись. И вдруг верховный руководитель (был он, кстати, такого же роста, как я) внезапно улыбнулся и, пожав руку, приобнял под плечи:

– Как долго я тебя ждал, Дим!

Трость так и выпала из рук. Лазунский, сверкая глазами, попросил усаживаться рядом:

– Будет интересный разговор, гарантирую!

– Вы… – От смеси страха и недоумения я застыл.

– Напугал я тебя? Помнишь наш разговор на крыше?

Как в бреду я подошёл к столу, усаживаясь в кресло. Лазунский продолжал:

– Я родился 5 июня 3225-го года. Прибыл, чтобы ты понимал, я из того государства, что… Долго говорить. Ты представь – страна, что изобрела телепортацию и освоила Солнечную систему, билась над способами перемещения во времени!

– Роман Конст…

– Брось! Чего как не родной?

Удивился ли я? Скорее, мне нечего было сказать. Лазунский осёкся – впервые я видел такое оживление на его лице – глаза метали искры, руки то и дело вскидывались:

– Точно, мы ещё не дошли до этой части. Да, я путешественник во времени. Чтобы всё корректно объяснить, вот. – Он прошёл к доске позади, выхватил маркер, чертя линию: – В 3243-м году, в возрасте 18-ти лет, я нашёл в отстроенной в Новосибирске библиотеке (той самой, где побывали вы), книгу.

Она называлась «Временные аномалии и квантовая физика». Благодаря тем сведениям, что получил из неё, я вместе с учёными через два года, в 3245-м, когда мне было 20, изобрёл машину времени и отправился более чем на 1000 лет назад! Первым делом я заскочил в Томск, где мы поговорили на крыше.

А затем нырнул дальше в прошлое, ещё на 30 с лишним лет, в начало своей карьеры.

– Вы – путешественник во времени.

– И Топин это узнал перед своей смертью.

– Как вы…

– Дело в том, что в будущем Сибирская Гражданская война войдёт в историю. И одним из главных документов для её изучения станет повесть современника той эпохи – Дмитрия Георгиевича Костина, вас. Вы напишете книгу «Сибирский рубеж».

– Простите, я ничего не…

– Повесть будет представлена в двух версиях – официальной, принятой в программе, где убрана сюжетная линия со мной-путешественником во времени (так как её посчитали вымыслом), и первоначальное, полное издание.

Мой отец – Константин Лазунский. Отсюда такая фамилия. На деле же моя мать – Екатерина Костина.

– Что… Что вы…

– Я твой потомок, Дим! В 50-м или сотом поколении, неважно! Как мне тебя называть, а, прадед?

Ошеломлённо я поднялся, снова рухнул на место и улыбнулся:

– Но это… Всё правда.

– И да, хватит обращаться ко мне на «вы». Мне аж не по себе как-то. Кстати, не только благодаря книге о временных аномалиях я смог изобрести машину времени. Твой ген, Дим, сыграл во мне. Ябов же тебе всё сказал?

– Да. – Подожди. – Я содрогнулся, обращаясь к нему на «ты», а Лазунский лишь шире улыбнулся: – То есть каждый диалог, всё, что будет описано в повести…

– Ты даже этот разговор вставишь. Ну, в эпилог.

– И вы повторяете всё слово в слово, чтобы временная петля не схлопнулась?

– В этом и суть. Я не так много деталей поправил. Переименовал одну улицу в честь себя – в Новосибирске, там, где погибнет Лиза. Пообщался с тобой на крыше (не зная даже, что говорить!), оставил записки, послания. Так скажем, рассыпал подсказки. А время само направило всё в нужное русло.

– Вы его лишь подтолкнули. – Осознал я.

– Да. Только небольшое усилия – и вихрь истории сам затянулся в узел. Контролировать абсолютно всё невозможно.

– Я не до конца понял…

– Остались мелкие штрихи. Я сам пробую разобраться, но это парадоксально. Смотри – при рождении так всё сложилось, что я Роман Константинович Лазунский.

В школе, когда я читал твою повесть (вторую, полную версию я взял в библиотеке после того, как проглотил первую), то смотрел в зеркало, глядел на себя и думал – да кто такой этот верховный руководитель? Почему у меня такое же имя и те же очки? Тот же худощавый вид?

Тогда-то в голове и щёлкнуло – я и есть тот самый Лазунский. И мне суждено было оставить семью и друзей ради петли времени. Отправиться далеко в прошлое и заложить фундамент для будущего сверхгосударства.

– Так весь ампир, всё…

– Лишь основа. Подготовка почвы для того мира, где родился и прожил первые 20 лет жизни я. Мне уже за 50, но посмотри – не так уж и состарился, правда?

Бледное и худое лицо его с лёгкими морщинками выражало какую-то странную радость. Причесав волосы, он произнёс:

– Ну, одно не очень хорошо – приходится их красить. Я уже лет пять как седой. А в остальном – всё отлично.

Вконец запутанный – не объяснением Романа – его-то я как раз понял – а тем, как много образов пронеслось в мыслях, я протараторил:

– Каждая деталь… Вы всё знали. И допустили войну.

– Да. – Помрачнел он: – По-другому было невозможно. Кто знает, чем бы обернулось время?

– Ты… – Слова складывались сами собой: – Самый сильный и самый слабый человек одновременно.

– Как точно… Верно ведь – я игрушка в руках времени!

– А Европа? – Вспомнил я, отходя от потока информации и облегчённо вздыхая.

– Что с ней?

– Ты же читал повесть. – Насупился я.

Лазунский выставил вперёд руки:

– На меня так отец смотрел, если я нашкодил. А от тебя ещё страшнее упрёки слышать. Хорошо всё.

– Сколько умрут?

– Ноль.

– Что?

– Помнишь… – Роман Константинович поднял со стола какой-то том и, раскрыв его, зачитал:

«Генерал федералов поглядел на меня так, будто главным был тут я:

– Конечно, Дмитрий Георгиевич. Будет исполнено.»

Недоумённо я потянулся к книге, но Лазунский прервал:

– Да, это твоя повесть. Но тебе нельзя её читать. Ты её напишешь, через год или десять лет – не суть. По-другому никак. Петля времени уже запущена.

– К чему ты зачитал это?

– События с обменом книги. Угадай, кто был тот «полноватый мужчина в костюме генерала»?

Выжидающе я хмыкнул. Роман объявил:

– Пётр Григорьевич Вилин.

– Чёрт… Он что-то знал?

– Ну-ну! Конечно же, нет. Ты сам, когда будешь писать… Ладно, не об этом. Европу я не планирую захватывать. Но мой план – правда.

– Но как…

– Мы изобретём телепортацию. Скоро. Устроим митинги. Надо надавить. Постепенно все столицы от Лиссабона до Варшавы, от Афин до Осло, падут без боя. Это будет медленный процесс.

– А Вилин…

– Не только он работает в Полометьске. Я потрачу ресурсы на развитие технологий и усовершенствование оружия. Я уже знаю, как обезвредить ядерные ракеты. Но для создания защиты потребуются столетия.

Вопросов, казалось, почти не осталось – лишь один-единственный:

– А Пришин? Как ты его помиловал? Даже если напишу книгу – я же не знал, что его схватили!

– Справочник вызовов. За пару дней до начала войны я, во второй раз в жизни используя машину времени, телепортировался на пару месяцев вперёд. Той январской ночью я пробрался в свой же кабинет (пока я из будущего или уже я настоящий, вернее, прошедший… Забудь, не поймёшь. В общем, пока Лазунский спал) и перерыл архивы.

Нашёл точное время звонка в ставку командования Новосибирска. До секунды. Переместившись обратно, я ждал. И позвонил в нужную минуту, 4-го декабря.

– Так ты можешь в любой момент вернуться в свой мир?

– Мог. После того случая я уничтожил машину времени.

– Но можешь её воссоздать? – Предположил я.

– С нынешними технологиями это невозможно.

– А та книга, «Временные аномалии и квантовая физика». Кто её написал?

– Я.

– Однако она была всегда. У тебя не было времени её написать. Откуда она появилась?

Роман Константинович изумился – я никогда не видел его таким в эфирах:

– Точно! Это… Порождение времени. Чёрт подери…

– Или ты создал её, тем самым запустив петлю. Первое событие ушло в круг, и оно стёрлось из твоей памяти.

– Вероятно. Пожалуй, так и есть.

– Не знал, что в Федерации есть лагеря. – Ворошась в памяти, произнёс я.

– Так их и нет. Угадай, где Григорий Андреевич отбывает наказание за предательство?

– Сколько ещё ты хочешь мне рассказать?

Костин-младший (можно ли его так назвать?) пропустил моё замечание:

– В Швейцарии. На год.

Мы рассмеялись. Роман, нежданно поднявшись, потянул меня за руку:

– А теперь, напоследок, перед тем как я продолжу править (заглядывай ко мне хотя бы раз в неделю на семейный ужин!), а ты – проверять… Скажи – давненько ли ты смотрел на себя?

Встав, мы прошли к высокому зеркалу и замерли у своих отражений. Два худых кареглазых брюнета, один из них – помоложе, с тростью (поднял её по пути к зеркалу), другой, средних лет – в линзах.

– А ведь я поступил в отдел Реброва 10 лет назад.

– Думаешь, кто поручил ему это? Кто знал о твоём потенциале? Выпускников с университета не берут в жилдепартамент. А я его лично возглавляю. Просил, чтобы тебя не щадили и заваливали работой.

– Как странно! Ты мой двойник!

– Твоя кровь. Хочешь последний парадокс?

Я усмехнулся:

– Какой же?

– Ты старше меня на тысячу лет!

– Но моложе на двадцать.

– Вот-вот!

Вытянув из-под пиджака смятый листок, я вручил его Лазунскому:

– Это…

– 801-й тип, от того мальчика в метро.

– Он хочет занять моё место.

– Может, так и будет.

– Страшно слышать это от путешественника во времени.

Он пробормотал:

– Кстати, я считал – это уже твоя 4-я трость.

А я лишь хмыкнул.

Мы стояли, приобняв друг друга под плечи, и глядели в своё отражение. А из памяти… Нет, вряд ли оттуда ушли горы трупов и развалившиеся, разрушенные города.

– И да, замаскируй год действия. Если сядешь писать, вернее, когда примешься сочинять, вместо лет пиши [данные зашифрованы].

– Для чего?

– Просто… Интересно ведь. Так уже сделано.

– А век указать можно?

– Ага.

Так вот каким был конец третьей четверти 21-го века.

Война вспыхнула и окончилась, а я, что-то поняв, чаще стал заезжать в Сибирь. Прохаживаясь по улицам Новосибирска и Томска, я, под руку с Фатеевым, указывал, где и как стоял такой-то тип из списка 801-го.

Кстати, на Романе Константиновиче Лазунском моя линия не обрывалась – как оказалось, у меня много потомков. Но все они там, за границей, что я не в силах преодолеть.

Любопытно, когда я женюсь? Образ Лизы ещё тлеет в памяти. Неужели всё завершилось? Даже если так, воспоминания живы. В тот день, когда я сел писать эту книгу, стояло 13-е ноября. Ровно год прошёл с восстания Топина.

А заканчиваю я её весной. И как же радостно видеть расцветающие деревья и стройные широкие проспекты, раскинувшиеся здесь, в Томске. Но за фасадом домов сквозит тень тысяч погибших.

Восстановлюсь ли я когда-нибудь? Надеюсь.

Еженедельные встречи с Ромой всякий раз бодрят – раз он пожертвовал своим временем, так почему бы мне не сделать то же самое?

Дополнение. Хроника Сибирской гражданской войны

Аббревиатуры

СР – Сибирская республика.

ВС СР – Вооружённые силы СР.

ВСФ – Вооружённые силы Федерации.

СБПП – Сдан без боя/практически без потерь (менее 100 солдат ВСФ).

С – Сдан «с»:

СМП – сдан/минимальные потери (менее 500-т солдат ВСФ).

СНП – сдан/незначительные потери (от 500-т до 2000 солдат ВСФ).

СЗП – сдан/значительные потери (не менее 2500 солдат ВСФ).

СВП – сдан/весомые потери (более 5-ти тысяч солдат ВСФ).

СПСИХВ – сдан/потери, способные изменить ход войны (более 10-ти тысяч солдат ВСФ).

СПСУА – сдан/потери, способные уничтожить армию (более 50-ти тысяч солдат ВСФ).

Ноябрь

13-е, 15:00 – провозглашение СР на территории Новосибирской, Кемеровской, Омской, Томской и Тюменской областей. Начало боёв за Новосибирск. Левобережье заняли федералы, правобережье – сепаратисты.

Бескровное воскресенье – захват Северска без боя (генерал-подполковник Пришин переходит на сторону Топина, СР приобретает ядерный арсенал, лидер республики издаёт приказ «о недопустимости применения оружия массового поражения»), марш по улицам Томска, безнасильственный переход города под республику.

Правая рука Глеба Александровича – предатель Федерации генерал-полковник Харитон Игнатьевич Вишин.

Поднятие бело-зелёного флага над администрацией.

Тюмень – занята малыми потерями (бои шли только у здании администрации). Оставшиеся города (Кемерово, Омск) и области (соответственно) перешли под СР без сражений.

Ночь с 13-е на 14-е – переброска гарнизона Пришина и ополчения из Томска в Новосибирск, разработка 3-х линий обороны.

14-е, 15:00 – (Почти) всё население левобережного Новосибирска эвакуировано – около миллиона человек, правобережного – СР вывезли 700-т тысяч.

Ковровая бомбардировка города.

20-е – начало возведения линии обороны Топина в Томске, медленная эвакуации части населения.

21-е – обмен Ивана Эдуардовича Тимонова на Оби, завершение возведения линий укреплений (под руководством Фатеева, с 14-е по 21-е Костин пробыл в госпитале).

Ещё чуть более 300-т тысяч жителей правобережной части города – ушли/эвакуировались. Часть вступили в ополчение. Из 1,7 миллиона довоенного населения правобережья 1,05 миллиона всего – покинули город, 100 тысяч – в ополчение, порядка полумиллиона – осталось.

Лидер СР выжидает – не решается перебрасывать войска на Алтай, боясь сдачи Новосибирска.

22-26-е – Топин стягивает Федерацию мелкими боями на западе, у Тюменской области, и на востоке, у Киселёвска (Кемеровская область).

27-е – форсирование Оби, применение «Шторма» ВСФ. Уничтожение первой линии обороны Новосибирска, высадка речного десанта.

28-30-е – уличные бои, полная сдача первой и второй линий.

Ночь с 28-е на 29-е – Тюмень СБПП.

30-е – закрепление ВС СР на третьей линии обороны. Смерть мэра города Захара Пиракова.

Декабрь

2-е – Тобольск и Омск – СБПП.

Отступление ВС СР к дороге «Нефтюганск – Новый Уренгой» на северо-западе и Васюганским болотам, к селу Северное (Новосибирская область) – на юго-западе.

3-е – Обстрел позиций ВСФ трофейным «Штормом» (эвакуированным из Омска и Тюмени) с 3-й линии обороны СР.

Ночь с 3-е на 4-е – Уничтожение 3-й линии обороны наступающими частями ВСФ с применением бомбардировщиков и «Шторма».

Генерал Григорий Андреевич Пришин попадает в плен как предатель.

4-е – Неожиданное помилование генерал-подполковника Пришина лично от верховного руководителя. Григорий Андреевич отныне возглавляет группу армий ВСФ в Новосибирске.

Прибытие Дмитрия Георгиевича и Олега Фёдоровича в Томск, расселение их в отеле «Гранит».

Новосибирск – СПСИХВ.

5-11-е – Медленное, стратегическое наступление к Томску с Новосибирска. Пришин остаётся в городе до прибытия подкреплений. Часть дивизий федераций бьются у Юрги.

6-е – Костин договаривается с Фатеевым о свержении Топина. Заговор получает название «Союз градостроителей».

7-е – Ханты-Мансийск и Новокузнецк – СМП.

7-8-е – отход ВС СР по линии «Сургут – Новый Уренгой» на западе, сдача половины Кузбасса, закрепление в Кемерово на юго-востоке, стягивание боеспособных частей и трофейной техники к столице СР (Томску), эвакуация жителей из городов на север.

9-е – К заговору «Союза градостроителей» присоединяется Александр Сергеевич Парнов.

10-е – Отмена комендантского часа в Томске, празднование дня независимости Сибири. Речь Глеба Александровича на площади Ленина, получившая название «Обличение созидающих».

Ночь с 10-е на 11-е – Подход частей ВСФ к левому берегу Томи, начало первой битвы за Томск. ВС СР применяет трофейные ЗРК «Буря», перекрывая доступ авиации.

13-е – Свершение заговора «Союза градостроителей», попытка государственного переворота.

Подвиг Прохора Алексеевича Ябова (заметив в окне на том берегу Топина, командир взвода приказал открыть артиллерийский обстрел несмотря на угрозу гибели).

Тимонов взят в заложники Костиным. Второй план СР (помимо нереализованной стратегий взять Алтай и окружить Новосибирск и Барнаул) по обезвреживанию ракет Федерации провален.

Как итог, сохранение ядерного паритета между СР и Федерацией (что был на протяжении всей войны).

Самоубийство Ивана Эдуардовича Тимонова. Арест Дмитрия Георгиевича, бегство Парнова и Фатеева.

Из-за артобстрела администрации СР сепаратисты открыли ответный огонь с левого берега. Разгром позиций ВСФ. Окончание первой битвы за Томск.

14-19-е – Прибытие подкреплений к почти уничтоженным частям ВСФ на том берегу Томи во избежание попытки реванша со стороны республики.

17-е – Вывод Костина из искусственной комы, принуждение к убийству невольного помощника заговора Болинова Семёна Лаврентьевича.

19-е – Кровавая бойня на Томи, так же известная как операция «Обезумевшая толпа» или «Тирания непричастных». Подписание Р. К. Лазунским указа о назначении даты ежегодным «Днём траура». Объявление минуты молчания в Федерации.

Взятие частями ВС СР позиций ВСФ на левом берегу, захват техники. Начало наступления с двух направлений (Кемерово и Томска) к Новосибирску.

С 20 ноября по 10-е декабря – из Томска эвакуировано около 600-т тысяч человек.

19-21-е – Разгром и окружение наступающих частей ВС СР группой армий ВСФ под командованием генерал-подполковника Пришина.

22-е – Крупнейшая десантная речная операция в сибирской гражданской войне (СГВ). Начало второй битвы за Томск.

Обстрел города – сначала «Штормом» для уничтожения «Бури», а далее – ковровая бомбардировка.

Высадка десанта по всему правому берегу, уничтожение линии обороны Топина. За первый день ВСФ продвинулись вглубь города на 1-1,5 километра и закрепились по проспекту Ленина.

Выслеживание предателей СР и повешение Александра Сергеевича Парнова.

23-е – Кемерово – СНП (де-факто сдача всего Кузбасса).

23-25-е – Бои за город, продвижение частей ВСФ вглубь Томска до улицы Белинского (430 метров). Падение южной окраины города и пригорода – Северска.

24-е – Сургут, Нефтюганск, Новый Уренгой (Тюменская область) –СМП.

25-е – Падение города Тара (Тюменская область) и села Северное (Последний центр Новосибирской области, взятие всей НО). Прорыв Федерации на юго-западе.

26-е – Ноябрьск – СМП.

26-28-е – Сдача северной части Томска, подход к Ушайке.

На юге – закрепление по улице Нахимова, ожесточённые бои за Красноармейскую у Южного кольца.

Центр – битва за Игуменский парк.

27-е – Нижневартовск – СНП (Последний крупный город Тюменской области, де-факто взятие всей ТО).

Выход к границам Томской области, начало боёв за «Северный форпост СР» – город Стрежевой.

28-е – Высадка воздушного десанта вдоль Комсомольского проспекта, в Михайловскую рощу и всю восточную часть Томска.

29-е – Когалым (Последний центр остатков Тюменской области) – СНП.

30-е – Стрежевой – СВП.

28-30-е – Бои за Томск, продвижение на востоке от Комсомольского проспекта до улицы Красноармейской (1 километр), на западе – с Белинского до Гоголя (200 метров), на юге – с Учебной до Усова (560 метров), на севере – с реки Ушайка до Фрунзе (700-950 метров).

Игуменский парк – СЗП.

Площадь сопротивления – 0,28 км².

31-е – Взятие Буфф-сада, продвижение к улице Герцена.

Ночь с 31-е декабря на 1-е января – Захват здания по улице Гоголя, 52. Самоубийство Топина Глеба Александровича. Окончание второй битвы за город.

Январь

1-е, 05:30 – Вишин в подвальном помещении исторического дома (что в 1905-м служил подпольем РСДРП), в кабинете Топина, подписывает акт о капитуляции СР. Договор со стороны Федерации принял генерал-подполковник Григорий Андреевич Пришин.

Томск – СПСУА.

Сибирская республика просуществовала 49 дней, 14 часов и 30 минут.

ГСВ унесла с собой жизни почти миллиона человек, из них 380-ти тысяч мирных граждан, 125-ти тысяч солдат ВСФ и 300-т тысяч – ВС СР.

Пропавшие без вести, умершие вследствие тяжелых ран и пр. – 70-80-т тысяч человек.

Общие потери составили 850-900-т тысяч.

2-е – Встреча Дмитрия Георгиевича Костина и генерала Пришина, руководившего второй битвой за Томск.

Вечер того же дня – расстрел, без суда и следствия, предателя Федерации Вишина Харитона Игнатьевича.