Сибирский рубеж, или летопись восьми воскресений

Предисловие

Все события повести, а также государственные формирования, упомянутые в тексте, являются вымыслом автора и не имеют сходств с действительностью.

Действие произведения разворачивается в альтернативной ветке истории/ином времени/пространстве – этот вопрос разрешит для себя сам читатель.

Автор выступает против сепаратистских движений, подрывающих государственность и ведущих к беспорядку. Повесть – исследование, как и любое художественное произведение.

Примечание

Тринадцатого ноября [данные зашифрованы]-го года Топин Глеб Александрович от партии Государственная партия независимой Сибирской республики (ГПНСР) провозгласил последнюю. В её состав вошли Новосибирская, Кемеровская, Омская, Томская и Тюменская области.

Пролог

Прекрасное далёко… Не будь ко мне жестоко, не так ли?

Автобус взвизгнул, свернув вправо, к восьмиполосному мосту.

На серо-малиновых опорах, замыкающихся в арку с выгравированным на мраморе названием:

«Мост Южный»

Были следы помёта. Его очищали губками рабочие.

Город модернизировался – стройка разворачивалась на проспектах и улицах, перекинулась и на левый берег Томи.

Автобус, проскочив мост, осел у остановки «Западные ворота[1]».

[1] До [данные засекречены]-го года остановка называлась «Лагерный сад» (здесь и далее прим. автора)

Томск встретил меня своей особенной, июльской, жарой. Пиджак, если б не ветерок, прилип бы ко мне намертво. Впрочем, от солнца ветерок не особо спасал – он то бежал ко мне, то сворачивал в закоулки, обходя стороной.

Пройдя от Лагерного сада вдоль Университетского проспекта[2], чудом не зажарившись, я вышел к улице Градостроителей[3]. Через пару шагов наткнулся на серо-изумрудное здание с недавно пристроенными молочно-бежевыми колоннами. Здание жилищного департамента.

[2] До [данные засекречены]-го года – проспект Ленина

[3] До [данные засекречены]-го года – проспект Фрунзе

Белые деревянные двери и окна, узор блоков у самих колонн…

Влажный холодный бетон, сама тень здания спасали от зноя.

Где-то вверху ещё возились с краской маляры, и пиджак мой вмиг попортило зелёное пятнышко. А второе такое же пятнышко коснулось моего любимого чёрного портфеля-дипломата.

И вдруг из-за дверей показался невысокий мужчина средних лет и, посмотрев наверх, погрозил кулаком.

– Вы чего учудили, э, гады?! Прибил бы! Будете отрабатывать два дня дополнительно!

На лице его проступила улыбка. И вызвал такую перемену в его тоне явно не маляр, что, завидев меня и мужчину, перекрестился:

– Костин! Это сам Костин!

– А ну цыц! Простите, Дмитрий Георгиевич, за такое «гостеприимство». – Вынимая из тёмного клетчатого пиджака платок, Парнов (глава жилдепартамента Томской области) попробовал очистить мой костюм.

– Не стоит. – Я перехватил его руку.

– Как не стоит-то, Дмитрий Георгиевич? Ещё как стоит! Как по-другому, если не так? Если кто попало будет на вас краской… Я уволю их, не беспокойтесь.

– А вот так, не стоит. И увольнять тоже.

Парнов отступил, а я запрокинул голову.

– Дмитрий Георгиевич?

– Да?

– С вами всё хорошо?

– Угу. Правда удивительный контраст? Как фасад режет небо? Как форпост, Парнов, понимаете? Ну скажите, разве он не прекрасен?

– Прекрасен кто?

Вид режущего небо жилдепартамента сменился обратно бульваром и дверью. Лысина мужчины сияла на солнце, как обмазанная маслом, а голубые глаза вовсе заплыли, щёки налились румянцем.

– Я про ампир. Государственный ампир. Пройдём в кабинет?

– К-конечно, пройдёмте. – Потаптываясь на месте, переваливаясь, Парнов открыл двери.

Ветер подхватил галстук, и тот забил меня по лицу. Мужчина, сдёрнув тот, повторил:

– Пройдёмте.

Веяло книгами, бесконечными папками с отчётами, канцелярией и одеколоном с примесью лаванды. Молодая девушка у стойки, расправляя волосы, смутилась, завидев нас. И вернулась к работе.

Деревянная чёрная лестница пропустила нас ко второму этажу, где на двери справа от неё висела матовая табличка:

«Александр Сергеевич Парнов,

Глава ЖДТО[4]»

[4] Жилищный департамент Томской области

Александр Сергеевич раскрыл двери, прошёл внутрь, уводя меня за собой, и провалился в кресло:

– Присаживайтесь, Дмитрий Георгиевич.

Почему он не обращался ко мне по фамилии?

Усевшись в кресло за стол против него, туфлями поглаживая шелковистый ковёр, я принялся ждать.

Томами по зодчеству, урбанистике и, само собой, архитектуре, забились все стеллажи у стен. Их нескончаемый ряд прерывался окнами, закруглёнными кверху.

Из одного такого, уже углового, окна, ко мне смотрел пятиэтажный дом 275-го типа, с прямыми колоннами на желтоватых бетонных плитах.

Парнов наклонился вперёд.

– Так что вам предоставить?

– Сводки по нынешней ситуации.

Александр Сергеевич уткнулся куда-то вбок.

– Как строительство у вас проходит? – перевёл на человеческий язык я.

Парнов, расстёгивая верхнюю пуговицу белоснежной рубашки, протёр лоб платком. Как он успевал ещё и говорить, и стучать пальцами по столу?

– Хорошо идёт строительство, Дмитрий Георгиевич.

– Как Ленин?

– А что с ним? – А! Вы про площадь Ленина?

– Да.

– Пу-пу-пу… Оставили его.

– Ещё бы не оставили. А развилку? Расширили?

Парнов засуетился, и ответ его был невпопад волнению:

– Разумеется.

Подозрительно это. Но кто я, чтоб так на этом заостряться?

– Так… – Я вытащил из портфеля карту Томска с планом строительства, разложил её, ткнул в старые, ещё лет [данные зашифрованы] назад построенные панельки: – Этих уродов снесли?

– Да. Замест них построили всё по плану. Новые типы – 189-й и 245-й.

– А 348-й?

– Да.

Из утверждённых правительством проектов зданий (списка 500-т, как его называли, что должен скоро расшириться до 1000) в Томске отстроили около двухсот.

Не точечно, а так, вразброс и не в одном «экземпляре».

– Мне тут дали. – Я вынул из-под пиджака конверт, снял печать и отдал Александру.

Тот выхватил письмо, но так и не зачитал его.

Парнов постукивал пальцами, извечно оглядывался куда угодно, но не на меня. Что он скрывает, неужели бессовестно лжёт и мне, и государству? Промышляет ли он чем-то в тени госнадзора[5]?

[5]Госнадзор, он же госдозор (также встреч. «госсин/сидзор») – «канцелярская» аббревиатура Государственной Оперативной Санации (Службы Исполнения) Наказаний за/по делу Должностны(е/х) Злоупотреблени(я/й) и Расхищени(я/й) (ГОС (СИ)НДЗР).

В широком кругу (среди населения) ГОС (СИ)НДЗР распространилась как «Сантехники», «Лекари», «Санитары» ввиду своего названия (Санация) и деятельности.

– Берёте взятки?

Вопрос прозвучал нежданно и для меня самого.

– Вы… В-вы что, Дмитрий… – Александр хрипнул, втягивая шею в воротник.

– Обращайтесь ко мне по фамилии.

– Костин, поправка в уголовный кодекс запрещает мне…

– Не запрещает, а предупреждает.

Наконец Александр Сергеевич посмотрел на меня прямо.

– Костин Дмитрий Георгиевич. – Я ясно выражаюсь? – Голос Парнова дрогнул. – Теперь довольны? Так к вам обращаться?

Бесцеремонно, даже нагло, Александр Сергеевич закурил.

– Послушайте, Костин. Я всё прекрасно понимаю, вы проверяющий, выездная комиссия. Суёте мне свой план, а я отчитываюсь, что, где, когда и как выполнили, что ещё не привели, что надо сделать…

– И что дальше, Парнов?

– Что дальше? Не тыкайте меня носом в...

– Вы будто боитесь назвать мою фамилию!

– Не боюсь. Просто не нравится, когда приезжают такие, как вы, и начинают указывать, что…

Не ослышался ли я?

– Что? Что вы сказали?

– Я… Я… Мне таких, как ты, по горло хватает. Устал я от вас! От проверок! Я тридцать лет тут работаю, а…

– Много слов говорите, Парнов.

– И скажу ещё больше. Наверное. Нервы, Дмитрий Георгиевич.

– Продолжайте.

– Можете обвинять меня в чём угодно, но я не взяточник! А щёки у меня, простите за выражение, потому что пригубить люблю. Это раньше, давным-давно, было, что толстый человек – богатый чел…

– А теперь можете не продолжать. Прочитайте конверт.

Сипя, Александр Сергеевич увлёкся письмом. Через минуту Парнов положил письмо на стол, посмотрел на него ещё раз, потом ещё и ещё, и сказал:

– Что это?

– Как что? Указание!

– Ребров… Сам Ребров, глава…

– Специального госжилищного управления, да.

– Но разве это не перечит Лазунскому, тому приказу о госсписке? Он хочет перевести всё… Ввести новые типы домов? До 800-го?

– Да. И не беспокойтесь – он выполняет поручение самого Лазунского.

– Хорошо. Какие новые типы?

Опустошив портфель, я попеременно стал указывать то на карту города, то на очередной чертёж:

– Вот здесь – 614-й, там – 783-й, тут – 800-й.

Куда монументальнее казались мне новые номера списка.

Будь то десятиэтажный серо-коричневый 703-й тип, состоящий из двух корпусов, что соединялись на 8-м этаже аркой. Под её дугами тянулась аллея; последние же два этажа, уже единые, воплощали закрытую террасу.

Или тип 555-й, квадратный замкнутый «замок» с четырьмя проездными арками, подземной парковкой и сквером во внутреннем квадрате двора.

Ещё полчаса шли распоряжения, возникла и замялась дискуссия. И вот новый план разбит на этапы. Александр Сергеевич Парнов пожал мне руку:

– Прошу простить за…

– Бывает. Если хотите, государство выпишет вам отпуск.

– Нет, благодарю. Мне и так неплохо.

– Ну, как знаете.

– И взяток, Костин Дмитрий Георгиевич, я не беру. Я честный чело…

Мой взгляд упёрся в портрет верховного руководителя, Лазунского, что висел позади Парнова. Пока Александр Сергеевич настороженно оборачивался, выслеживая направление моих глаз, я уже тихонько покинул кабинет.

***

Лестница черна из-за тёмного дуба, как во всех жилдепартаментах, думал я, спускаясь по ступеням.

Худой парень лет 20-ти резко выскочил мне навстречу. И ненарочно толкнул в плечо, от чего я выронил портфель. Замотав пышными, зачёсанными назад волосами, незнакомец подобрал портфель и протянул его мне.

Линзы его очков, сверкнув, ненадолго ослепили меня. Я даже не посмотрел на ступени, только нащупал ручку портфеля в руках, и не успел ничего сказать, как парень, бросив:

– Извините.

Забежал куда-то выше по лестнице.

Подёргивающийся силуэт в тёмном гладком пиджаке скрылся за коридором вместе с зажатым в руке портфелем.

Так у него тоже был дипломат? – Вслед за мыслью потянуло раскрыть портфель.

Ну конечно же чертежей не было! Да и к тому же… Портфель-то был не мой!

– Эй!

Издалека, откуда-то слева, ещё доносились шаги.

Ринувшись наверх, проскочив несколько пролётов, я забрался на пятый этаж. Оттуда по золотому сечению винтовой лестницы выбежал за вором на крышу.

Ветер подхватил поддельный дипломат, чуть не отобрав его. Парень же, щеголявший по краю крыши, выпрямился, вбирая воздух, и широко расставил руки.

– Уничтожен ваш план, Дмитрий Георгиевич!

Вскинув руку, я постарался подойти к нему. Но парень всё время оказывался в трёх шагах от меня. Балансируя на ограждении, он раскручивал портфель каруселью.

– Послушай… Давай ты вернёшь чертежи. Хорошо?

– А если не верну? Что тогда, а?

– Я…

– Агась? Внимательно слушаю!

– Верни чертежи! И убирайся, или охрану вызову!

Поправив развевавшиеся густые тёмные волосы, колеблясь у самого края, парень расстегнул портфель.

Бумаги листопадом разлетелись по всему проспекту.

– Стой! Чёрт тебя…

Я бросился к нему, но сам едва не оказался у балюстрады. А парень ходил прямо по ней, ограждению, этим перилам поверх резных отштампованных по форме столбиков.

Но даже так незнакомец, ловко вывернувшись, прыгнул метра на два в сторону, удерживаясь на одной ноге.

– Не приближайся, Костин!

– Я тебя прибью!

– Не прибьёшь.

– По какой такой причине?

– Ну, таких причин нет.

– Я…

– Да, я знаю, кто вы, Костин.

– Кто… Кто ты тогда такой?

– Тот, кто только что раскидал по всему проспекту ваши бумажки.

– Сейчас же уйди с края!

– Так мне отвечать на вопрос, спрыгнуть или… Я отвечу. Ты погляди кругом, а, Костин! Что видишь?

Позади парня и вокруг него бурлил проспект – автомобили, люди, здания – как с обложек лучших проектов, разноцветные, с колоннами и без. Справа от меня наискось переливались на солнце плиты 275-го типа.

Незнакомец, что пропал с моих глаз, как навязчивая муха, вновь заговорил, вернув меня к проблемам насущным.

– Лазунский хорош, согласись?

– Что значит «хорош»? Он – глава Федерации[6], и… Ты сейчас же спустишься и поднимешь чертежи. Иначе я…

[6] Федерация – государство в Евразии площадью около 17,5 млн км², образованное в [данные засекречены]-м году. Столица Федерации – город Москва. Глава Федерации – Роман Константинович Лазунский, верховный руководитель.

– Мне не особо охота, знаешь ли. И хватит уже треклятой бюрократии! Ты взгляни на город, этот ампир, да чего они, ты посмотри на балюстраду, где я стою, ведь верно сказал, да? Балюстрада?

А! Неважно… Повсюду неоклассицизм, а ведь построено всё из дешёвых стройматериалов, иногда, по большей части даже – из отходов!

– Да, так везде. Что ты…

– А чтобы не воняло мерзкой утопией, этот Лазунский заложил основы 500-та типов! В твоём дипломате их было ещё больше, так?

– Это гостайна, – выдержал я выпад.

Как он узнал о типах, что массово внедрят только через пару месяцев? Может, успел подсмотреть список?

Да и вообще, я запутался, кто из нас у кого что своровал.

– «Это гостайна». – Он завёл пальцы в кавычки. – Нет гостайны, когда всё…

Осекаясь, парень начал совсем иное.

– Надо ж додуматься! Построить из серой безвкусицы – конфетку! Из тех же материалов, что в былые времена казались серыми районами… Да что казались! Были серыми, пусть и инженерно выверенными, районами, из этой унылости, использовав эту рухлядь, возвести новый, Лазунский ампир!

Я уж молчу про то, что это экологически безупречно! Никаких тебе огромных свалок, ну, за редким исклю…

Не упуская его слов, я зажался в сомнениях. Руки вспотели.

– Ты будешь арестован. Я не знаю, откуда ты узнал, но…

Но ты просто юноша, видно, ещё и не дружащий с головой. Ты ведь не преступник, парень.

Зачем вот только он чемодан мой опустошил?

– Ну Костин! Ты чего? Не помнишь меня?

– Мы не знакомы.

Я всё стоял у балюстрады, как незнакомец осторожно спустился на ограждение. Сев туда, он заиграл карими глазами, будто вкапываясь в весь мой вид, костюм, лицо, пока взгляд его не остановился на мне.

Опираясь руками на перила, заводя ноги за балясины (те самые фигурные столбики), парень подвинул матово-серые очки на переносицу, и от улыбки проступили ямки у рта.

– Хочешь меня скрутить? Скручивай на здоровье, весь в твоём распоряжении. Только скажу пару вещей.

– Кончай придуриваться.

Он подвинулся ко мне поближе.

– В кошки-мышки играть люблю, понимаете? Поймаешь – не поймаешь, а? Так что ты, точно меня не узнал?

Сидеть и молчать? Вызвать охранников? А охранников-то и не было. А я и забыл. Да и полиции было мало. При Лазунском стало мало…

В чертах незнакомца и впрямь проглядывало что-то… знакомое.

– Знаешь, тот, кто реально имеет власть, о ней напоминает крайне редко, если вообще напоминает. Хотел бы меня скрутить, уже бы это сделал, не так ли?

– Я не… Да мне просто жаль тебя!

– Ага, как же, жаль! Хочешь присесть?

И я, словно поддаваясь чужой воле, опустился на перила. Лицо парня стало ещё ближе ко мне и моим воспоминаниям.

Если я сейчас прыгну на него, свалимся ли мы оба, или…

– Ну! Посмотри внимательно. Ещё разок.

Ничего я не понимал, но сходства отрицать не мог. Оно было слишком очевидным, как будто преднамеренным.

Ямки у его рта пропали.

– Буря. Грядут настоящие буря и шторм. Там будет… Не могу сказать. Мне придётся это сделать. Точнее, пришлось. Да и как там говорится? – Сам себя не похвалишь, никто не похвалит?

Потеряв равновесие, я перехватился за балюстраду тогда, когда уже вниз головой видел проспект. Подтянувшись, я покосился на незнакомца.

– Не могу… Понять. Это невозможно. Просто бредово.

– Сама концепция Федерации ещё лет [данные зашифрованы] казалась бредовой. А теперь оглянись на мир, на ампир, на всё кругом!

Закинув голову набок, он пропел, отстукивая ногами по кровле-террасе:

«От Си-бир-ских ле-сов,

От Охот-ского мо-ря,

От Кам-чат-ских бре-гов

До равнин-ных прос-торов!»

Гимн Федерации… Я его учил ещё в школе. Все учили его в школе.

Парень, его силуэт, пиджак, улыбка…

– Ну? Кто ж возглавил эти просторы, когда разгорелось пламя? Кто создал всю эту «конфетку»?

Пиджак мой прилип к телу.

– Роман Константинович… Лазунский. – Вырвалось у меня.

И вновь я чуть не свалился, но тут же под руку меня подхватил… Лазунский? Самозванец? Меня подхватил этот некто и опустил так, что я, распластав ноги, прильнул спиной к балясинам.

– Спокойнее, Костин, будь спокойнее! Пусть мы вообще не знакомы, ну, точнее, на данный момент мы вообще не знакомы, но я знаю тебя как одного из лучших деятелей жилищного фонда, градостроительного министерства…

– …Утверждённого тобой в [данные зашифрованы]-м году. Но это не ты… Я…

– Вы посмотрите! Ему плохо, а он кидается датами, как историк!

– Это преступление! Выдача себя за главу Федерации…

– Вот опять ты начинаешь, Дмитрий Георгиевич. Я прибыл сюда не вас успокаивать. Просто… Петля должна замкнуться. Это всегда так бывает, знаю. Машина времени… Её изобрёл не только я.

– Ма-машина времени?!

– Да, потом… Всё потом. Мои идеи, пожалуй, из тех, что опережают время. Или время опередило меня? Не это главное. Мне всегда казалось странным, что Лазунский объявился в нужное время и тогда, когда всё уже было потеряно.

– Но вы… Ты… Я не верю. Зачем ты раскидал бу…

– У вас, чинуш, один язык – сухих отчётов и канцелярии. По-другому на чистую воду тебя никак не вывести. – В повисшую паузу засвистел ветер. – Ты, наверное, думаешь: «откуда я сбежал?»

– Как ты уз…

– Но ниоткуда я не сбегал. Тебе простительно, и всё же. Петля сложная. Очень сложная. Я как раз должен отправиться дальше в прошлое, начать свою политическую карьеру, пробиваясь в самые верхи и набираясь опыта.

И я знаю, что будет сейчас. Вернее, через несколько месяцев.

– Ты меня предупреждаешь? О чём?

Его холодная ладонь коснулась моего плеча, освежила. И я перестал задыхаться от зноя, от удушья фактов, да не их даже, а скорее около бредовых гипотез.

– Я уже всё сказал.

– Когда?!

– Как заевшая пластинка, ну правда! – Глаза его устремились в небо и вернулись ко мне. Парень, всё это время стоявший на коленях около меня, поднялся:

– Я ведь не наставник или ещё кто. Просто предостерегаю.

Мои пальцы поползли по неровной раскалённой крыше. Запрокинув голову, я ловил изнуряющий зной.

– Даже будь всё это правдой, как я…

– Делай так, как поступал всегда, – прервал незнакомец. – Я не могу приоткрыть тебе завесу. Не уходи сильно в работу, учись видеть романтику.

– Романтику? В чём?

– Да хоть в этом заносчивом солнце! Как жарко. Хорошо хоть, у меня кондиционер.

– Кондиционер?

– Да, прямо в костюме. У вас разве не так? Н-да… Придётся осваиваться.

– Ты точно сумасш…

Глаза стали слипаться, и я бы осушил целое озеро, лишь бы утолить жажду.

– Держись. Скоро тебя ждёт Новосибирск. А после него возвращайся в Томск.

– Как ты узнал о поездке в…

– Фома неверный! Зачем же ты усомнился во мне? – На уверенном лице задвигались вопросительные брови. – Вроде, так говорилось, да? Да, вроде так. Извини, Костин, если что напутал. Но ты просто неверный Фома.

– Богом себя возомнил?

– Конечно, нет! С чего ты взял такое?

Было всё-таки что-то прекрасное, то, что я знал несмотря на жажду и явно пойманный солнечный удар. Он мне просто привиделся… Надо проверять, утверждать новые планы.

– Думаешь, у тебя солнечный удар? Галлюцинации?

– А что у меня ещё?

– Это побочный эффект времени. Когда субъект… Кхм. Когда я пересёкся с тобой, а ты у нас, Костин, субъект действительной, для меня прошлой, реальности…

– Я ничего не… Субъект? – Язык не слушался, кое-как слова мои ещё не превращались в мычание.

– Когда я столкнулся с тобой, пространство как бы сжалось вокруг нас. Мы оказались в поле парадокса. Оно чем-то схоже с магнитным полем. Я потому сюда и выбежал, чтоб оно на других не влияло.

Отсюда и чувство лёгкого опьянения или «солнечного удара». Подойди ты ещё ближе, как сейчас, меня бы не поймал. А ты «пьянеть» начал, как только меня увидел. Всё пройдёт, как только я отправлюсь дальше в прошлое.

Точно! Язык запутался, руки не слушались. И всё это – от какого-то якобы магнитного поля.

– Из какого ты вообще века? – спросил я.

– 30-го… 40-го? Какая разница? Послушай меня – несколько месяцев, помнишь?

– А потом? Что дальше?

– Если выживешь – отправляйся в столицу, ко мне. Ну а если мне не веришь, всё равно отправляйся ко мне, то есть к Лазунскому. Выпроси у Реброва аудиенцию. Но только после того, как останешься здесь.

– Что-то случится?

– Да. Ты уже дважды уточняешь одно и то же. Или даже трижды. Ты всё поймёшь. Доверься мне, даже если не хочешь. Мне пора.

Лазунский, самозванец, просто парень в матово-серой титановой оправе очков – положил руку мне на колено.

От его ледяной ладони прошёл ток, но он освежил, разлился по всему телу, как мятный чай перед сном. Свело руки, ноги сомкнулись крест-накрест, и я свалился набок на горячую, но отчего-то приятно освежающую крышу.

Пространство сузилось. Парень, вышвырнув поддельный портфель вниз, застыл перед фиолетовой дырой в небе, похожей на проезд в горе или под рекой.

И тут я провалился в сон.

***

Я бежал за ним, этим самозванцем. Бежал по крышам домов, перепрыгивая с одной на другую. Мне хотелось одного – поймать его, и делал я единственное, что мог – бежал.

Но бег не помогал.

Наоборот, от него становилось всё хуже, беглец – всё дальше, а я – всё сильнее задыхался зелёной облупившейся краской, засохшей на пиджаке твёрдым, липким слоем, что сковывал движения.

Вот я добежал до высокого здания, которое откуда-то помнил, но не мог определить – лишь расплывчатый образ чего-то схожего из реальности.

Взбираясь по его ступеням, я споткнулся и слетел вниз, обжигая затылок мрамором. Не понимаю, откуда я знал, что это мрамор. Но почему-то решил, что его холод ни с чем не спутать.

Через мгновение я уже стоял в десяти метрах от своего тела.

Двери скрипнули, из-за них появился незнакомец. Под его ногами крошились ступени, а когда он подошёл к моему трупу или чему ещё, всё здание рухнуло в бездну.

Беглец погладил по лбу моё тело:

«Спи, моя радость, усни».

А потом запнулся.

«Так ведь, вроде, поётся, да? Не знаю я ваших устоев, традиций. Разве что по учебникам истории. В проклятое время я попал, не думаешь?»

Вдруг он разогнулся, посмотрел на меня. Как он меня заметил? И с чего я взял, что он меня не заметит? Я что, серьёзно решил, что стал призраком или духом?

Самозванец кинулся ко мне, но провалился в белую бездну так же, как и ступени, и мой труп. А потом исчез и я сам…

Рука свисала, касаясь шёлков ковра. Вдалеке, на полке, глиняные белые глаза Роберта Адама[7] свысока взирали на меня. Перед носом маячили мнущиеся ноги.

[7] Роберт Адам (1728–1792) – британский архитектор, лидер неоклассицизма в Великобритании, создавший изящный «стиль Адамов» в интерьерах и архитектуре.

Александр Сергеевич размахивал папкой перед лицом.

– Отставить!

Парнов съёжился, а я же рывком приподнялся с мягкого глубокого дивана, усаживаясь прямо.

– Где вы меня нашли? – уточнил я.

– На крыше. Не знаю, как вы туда пробрались, Костин…

– Не знаете? Что это значит?

– Проход ведь закрыт, ключ есть только у меня. А дверь была распахнута, замок сломан.

– Парень! Вы видели парня?

– Какого парня? – Он потупился, пододвигая одно из кресел к дивану и с облегчением опускаясь в него.

– Неважно… Было что-то странное?

Одеколон с лавандой казался уже не таким отвратным. Он даже успокаивал.

– Не считая раскиданных папок…

– Чёрт! Вы их собрали?

– Отправил двух ребят. Часть чертежей разлетелась по городу. Горожане, благо, помогали.

– Это хорошо… А ещё что-то видели?

– Нет, Дмитрий Георгиевич.

Сознание расслаивалось на части, голова загудела, и всплыл тот необычный разговор, та возня на крыше. Может, мне всё приснилось?

Времени не было.

Возле книжного стеллажа, у двери, стоял тёмный портфель.

– Мой?

– Да, Дмит…

– Спасибо, что нашли. – Наспех я проскочил к двери, схватил дипломат и уже взялся за ручку.

Выдох и наступившая следом пауза вынудили обернуться. Парнов сомкнул руки:

– 800-й тип… Мы его не нашли. Всё остальное собрали.

– Как не нашли?

– Ну… Упустили.

– Бывает. У меня есть электронные копии.

– Вы не…

Но я уже проскочил в дверь, забежал по лестнице и, споткнувшись об ступени, пошатнулся и схватился за перила. Клюнул вниз, держась на одной ноге, и ринулся дальше. Мелькнул перед девушкой в холле и оказался на улице.

Вперёд, к отелю «Гранит»[8], тому пассажу чуть выше по проспекту Ленина, серому четырёхэтажному дому ещё старинных времён – заселиться и перепечатать весь список, а потом…

К сердцу Сибири.

[8] До национализации и реставризации в [данные засекречены]-м году отель назывался «Сибирь»

СМЕЖНЫЕ ССЫЛКИ (ОПРЕДЕЛЕНИЯ)

(1) Реставризация – процесс повторной реставрации старинных домов, в основном застройки XIX-го века и ранее, учитывающий композицию и стиль конкретного здания, с соблюдением деталей, изредка – добавлением тонких современных изысков. Данный процесс направлен не только на внешнее оформление, но и на внутренний дизайн. Правила реставризации, как и списка 500-т, запрещали использование открытых батарей, пластиковых дверей и окон, минимализм и «грубость» околосовременных «недоархитектурных» излишков, предпочитая деревянные рамы и закрытые отопительные узлы, обогревающие дома не хуже открытых.

(2) «Авангард – это не хайтек, лофт или модерн. В прошлом мы грешили излишеством форм, называя это минимализмом – как наивно! Новый стиль и убранство, интерьер уберёт классические излишки, оставляя само изящество форм без ненужных деталей.

Приказом от сего года я утверждаю курс на «новый Авангард», что имеет много общего с прошлым, немного – с будущим, и совсем противоположен Авангарду навязанному. Прекрасное направление настолько зачернили нагромождением хаотичной геометрии, что в нём, этом самом Авангарде, наконец пробуждается его первоначальная форма – высший, филигранный порядок». (Из речи П. М. Реброва от 2-го января [данные засекречены]-го года)

***

Замявшись у регистрации, я на секунду отвлёкся от стойки: от люстры-корзины, сужающейся кверху, её ламп, имитирующих свечи, и обрамляющих бронзовых обручей меня оторвал вибрирующий телефон.

Павел Миронович Ребров…

– Как дела идут?

– Нормально.

– Костин, по протоколу отвечай.

Я улыбнулся девушке, что отдавала мне ключ-карту, и прошёл к завихрённой лестнице.

– Мироныч, сказал же – неплохо всё идёт. В Новосиб лечу. Вернее, еду.

– Что-то по звукам ты явно не в поезде.

Туфли предательски стучали по ступеням. Чёрт!

– Я заскочил в «Гранит».

– Зачем? Отправлялся б сразу.

– Произошла заминка.

– Да, и какая же?

– Небольшая. Я… Мне нужно тут кое-что оставить, распечатать план для Новосиба.

– Он разве не у тебя с собой?

– Нет.

Разумеется, я лгал, и пауза, повисшая на мгновение, была ли она… принятием лжи, молчаливым согласием?

– Хрен с тобой, Костин… Новосибирск! – Ребров тяжело дышал, похоже, опять с утра был на излюбленной пробежке. – Впрочем, не настаиваю всё сильно менять. За 30 лет только 60% отстроили. Из запланированного.

– Цель моего визита?

– Заскочишь к Фатееву. Спросишь, что да как. Сильно не дави.

– Это почему же?

– Дим, вопросов много задаёшь. Так нужно. Сейчас обстановка накаляется.

Я застыл, вспоминая о буре, туманном предостережении сумасшедшего, выдавшего себя за Лазунского.

– Понял, Павел Миронович. Тогда до связи.

– Угу. Отчёт отправишь в столицу, анонимно. Администрация примет. Давай, удачи.

Пройдя на третий этаж, пронырнув в номер, я рухнул в кровать.

На несколько месяцев остаться в Томске. Но что меня ждёт? Сначала съезжу в Новосибирск. Зачем я следую поручениям этого… парня? Но если он правда из будущего…

Надо проверить его слова, разве не так? Да и то не могло быть просто солнечным ударом.

Да и как можно сломать железный замок еловой двери толщиной в тридцать сантиметров?

***

Электричка стучала.

Ту-ту-ту-тум,

Ту-ту ту-тум…

За окном неслись лесные массивы. Что-то было в Сибири – нечто такое, что заставляло меня заезжать сюда чаще других регионов Федерации.

***

На месте одноэтажных частных домов, этого пригорода, где несмотря на 12-полосное шоссе, ползли в пробке сигнализирующие автомобили, «рассадили» двух и трёхэтажные типы, с 100 по 110-й.

Электричка шла дальше, к центру, выворачивала к станции НСБ-Восточный, где высились пяти-семиэтажные желто-бежевые «лазунки» – 203-й тип.

Выйдя на вокзале, НСБ-Главном, я пронырнул мимо бесчисленных толп, сгрудившихся на площади и у автобусов. И торопливо зашагал по улице Челюскинцев. Минуя кварталы, усеянные 9-10-этажками с прямоугольными декоративными колоннами[9], я свернул к серо-синему семиэтажному дому.

[9] Имеются в виду 380-389-е типы, в народе прозванные «трёхсотвосьмидесятками».

Коричневато-светлые двери, панорамное полукруглое окно на верхнем этаже и, как без него, шов плит, такой аккуратный, что его едва можно было заметить.

Никто меня, как в Томске, не встречал, да и колонны, высочайшие, словно мраморные, прохладные на ощупь, никто не красил, хотя уже было пора.

По одной из двух винтовых лестниц, наверх, к пятиметровой хрустальной люстре, любуясь каждым поворотом ступеней, я, задыхаясь, поднялся на самый верхний этаж. Хотя лифт, что находился в центре внизу, работал и доставил бы меня за пару-тройку секунд.

Кабинет – во весь этаж.

Я ворвался без стука.

Панорамное окно повернулось к северо-западу города, на барельефы и крыши, террасы домов на километры кругом. Иногда их прерывали чёрные 322-324-е типы – центры научных исследований, мастерские, дома искусств.

Витиеватый книжный шкаф сомкнулся аркой над тридцатиметровым в длину окном.

Потолки… Эти потолки 3,5 метра – «Лазунский» стандарт, кресло справа от меня и стол, за которым, щёлкая ручкой, возвысился белокурый средних лет мужчина.

Лазурные глубоко посаженные глаза закачались маятником – Фатеев указал на кресло:

– Добрый день, Дмитрий Георгиевич!

– День добрый. – Усевшись, я поставил на стол дипломат, сдвигая канцелярию. – Как идёт стройка?

– Бойко.

– А вы шутник. Что с колоннами?

– Колоннами?

– Они должно быть серыми. Но не «асфальтными»! Где маляры?

– Вы про…

– Про это здание, да.

На его лице прорезались скулы.

– Ну, мы работаем над этим.

– Что-то я не вижу.

– А вы-то и не обязаны видеть, Дмитрий Георгиевич.

От моего взгляда Фатеев потупился.

– Олег Фёдорович, я подустал – переезд, электричка, пешком сюда шёл. Но мне нужен выезд. – Вынув карту, я ткнул пальцем в пригород. – Посмотрим, как там справились.

– Нормально справились, Костин.

Ну и наглый приём! Даже в Якутии было полегче.

Видно, замечая заминку, Фатеев окликнул:

– Костин? Всё хорошо?

– Как нельзя хорошо. – Я схватился за царгу[10]. – Вы берёте взятки?

[10]Соединительная рама под столешницей

Пусть я и знал, что если и есть честный градостроитель, то среди таких самым невинным будет Олег Фёдорович, меня он изрядно взбесил.

– Нет… Кхм… Дмитрий Георгиевич, какие взятки?

– Без хорошего пинка в одно место вы работать не будете, я прав?

Фатеев облизал иссушённые губы.

– Так что, поедем? – Или могу с вами «нормально справиться».

Нравилось мне играться с ролью, напускать вид автократа-чиновника. Как в детстве, когда играешь в прятки, и вместо того, чтобы засесть в углу, дышишь в спину водящему.

– Да, конечно поедем.

Вот попугай!

На длинной служебной машине мы проехали на северо-запад, через улицы, крыши домов которых я уже видел в кабинете.

Через полчаса мы наткнулись на забор, мявшиеся оранжево-синие комбинезоны и гудевшую стройтехнику. Проехав на стройку, мы увязли в гравии. Фатеев указал водителю заглушить автомобиль, и мы наконец вышли.

Возводился 435-й – семиэтажный, с мини-аллеей внутри. Бетонная пыль поднялась в воздух, когда кран опустил двухметровый цилиндр – из десяти таких состояла колонна.

Но предназначалась она уже для другого, 327-го, типа, а к первому, той семиэтажке, уже ставили жёлтые панели с вырезанным на них узором кирпича. Жёлтый кирпич…

Если взойти на стену, пройти по ней, как по бульвару, эта дорога из жёлтого кирпича увела бы в прошлое, туда, где фабрики выглядели произведением искусства.

А взобравшись на крышу по этой спирали, я столкнулся с Лазунским.

Зачем он выкинул бумаги? Мне просто показалось! Такого не могло быть… Сам, наверное, всё расшвырял.

– Вот, Дмитрий Георгиевич. Строим.

– Вы, конечно, молодцы, что строите…

Надо было видеть Фатеева и его довольную морду!

– …Но этот дом по плану вы должны были сдать ещё месяц назад!

Олег Фёдорович покраснел.

– Но, Костин…

– Проехали. Когда достроите?

– Скоро.

– Сроки, Фатеев.

– Два месяца, не больше.

– Два месяца?!

– Постараемся побыстрее.

Я схватил за руку Олега Фёдоровича, потянул на себя и развернул, перехватывая под локти:

– Посмотрите. Мы строим век XIX-й с удобством века нынешнего. Строим из дешёвых материалов. Из строительного мусора.

– Да, я знаю.

– Я проверяю, что-то делаю, суечусь тут, как загнанный в клетку. Понимаю, Новосибирск – это не Якутск, та «Венеция на вечной мерзлоте», главу жилдепартамента которого меняют чаще, чем перчатки; не Иркутск, та мешанина зодчества и ампира, где тоже всё не просто. Не Каза…

– Вы к чему? Говорите конкретнее! И отпустите меня, я вам не…

– Кто, Олег Фёдорович?

– Я вам не щенок!

Кашлянув, я выпустил Фатеева. А тот развернулся ко мне:

– Ну? К чему эта речь?

– У Новосибирска нет и никогда не было своего стиля. У большинства городов был. И есть. Вы же сдавали экзамены, проходили аттестацию, работаете тут дольше меня.

– Вот именно. Дольше вас! А вы просто…

– Просто «кто»?

Олег Фёдорович стиснул зубы, с трудом выговаривая то, что наверняка говорить не хотел:

– Извините, Костин, за…

– За грубость? Ничего страшного. Но я хочу вас проверить.

– Меня? Вы?!

Я же спросил:

– Что такое чёрный список?

– Здания, подлежащие сносу. – Заплетаясь в словах, Фатеев ошарашенно смотрел на меня, но я не давал ему продыху.

– Что туда входит?

– Все строения, возведённые после 1950-х.

– Есть исключения?

– Да.

– Отношение 70/30.

– 70 – государственный, Лазунский ампир; 30 – региональная культура. Введено почти для всех регионов Федерации. К чему такие детские расспросы?

– Внутрирегиональная.

– Что?

– 30 – внутрирегиональная культура, а не региональная.

– Велика разница!

– Сколько процентов составляет?

– Ну, наверное, 30. Да, наверняка 30. Это вы сдавали по новым требованиям! А теперь меня этой детской мазнёй…

– 15-45% – внутрирегиональная. 15-45! То есть: «30+-15».

– Вы меня убьёте…

Прицыкнув, я, потерев влажные ладони, неохотно воскликнул:

– Упёртый козёл!

– Что?! Костин, ты… Вы… Ты охренел?!

– Вот видите! Осталось в вас что-то живое! Этот город до Лазунского –отвратительное во всех смыслах уродство стали, бетона и стекла. Вы небоскрёбы-то снесли?

– Д-да… Поставили 123-й, 212-й…

– Семи и десятиэтажные… Красные во всех смыслах, с окнами в резных рамах, а где-то – узоры, украшения стен. Фатеев, я хочу, чтобы вы понимали свою задачу.

Олег Фёдорович впервые, казалось, за весь мой приезд, слушал меня.

– Мы строим всё это не только для искусства. Для красоты. Мы возрождаем из руин того пламени…

– Пламени… Да, пламени. Я понимаю, Кос… – Фатеев прикрыл глаза, словно вспоминая тот мир, что я ещё не застал.

То время, где я не жил, но о котором столько слышал, столько всего узнавал в школьные и университетские годы.

– …тех событий, что чуть не погубили всё 30 лет назад, новый мир. Мы реставрируем старинные дома и возводим новые, уничтожая остатки бетонных и застеклённых коробок забытых эпох.

И делаем мы это, даже вводим региональные списки для тех 15-45% отдельных строений, не просто так. Вы же понимаете, почему мы экономим.

– Понимаю.

– Так что, вы точно не берёте взяток, Фатеев?

– Да.

– Воровать нельзя быть честным. Где тут стоит запятая?

– Вы совсем с ума посходили в столице.

– Так где запятая?

– «Воровать нельзя, быть честным». Довольны?

Но я уже не смотрел на него, а приковал внимание к крану, что ставил третью часть колонны.

– Ну вы и козлина, Дмитрий Георгиевич. Причём особенный тип. Не тип здания, а вы – тип.

– Не переходите в школьные стены.

Он молчал, а я же нашёлся, что ещё сказать:

– Приеду – проверю. Месяц.

– Будет исполнено.

За бравадой я услышал какое-то бурчание – небось, уже покрывает меня такими же трёхэтажными, как 100-е типы, матами.

Лёгким шагом я прошёл к автомобилю, сжался в мягких объятиях кресел, отмечая виски у подлокотника.

– Не в этот раз.

Шёпот мой никто не услышал.

Олег Фёдорович же появился позже.

***

Через сорок минут мы усаживались в кабинете. Уныло объяснив о новых типах, я схватил дипломат и напоследок отвлёкся на панорамное окно.

– А если не успеем, Дмитрий Георгиевич?

Полётом над крышами, шершавыми колоннами и обелисками, немного сырыми от прошедшего дождя… Всем этим я пренебрёг, лишь бы ответить Фатееву.

– Успеете.

– И всё же…

– Статья 232 подпункт 2 уголовного кодекса Федерации – неподчинение приказу, дача взятки карается высшей мерой наказания[11].

[11] Постановление о смертной казни в виде расстрела (из обновлённого УК Федерации).

– Я не беру взяток! Уже говорил вам! И причём тут это? Задрали уже со своими взятками, честное слово.

– Возможно, так и есть. Я вам верю, Фатеев, и всё же – будьте благоразумны. Просто постарайтесь успеть в срок, хорошо?

– Да. Конечно. И то, что я назвал вас козлиной, я…

– Вы не хотели.

– Да. Я…

– Я тоже не хотел называть вас козлом. Мы в расчёте.

– Высшая…

– Высшая инстанция здесь я. Никто об этом не узнает. До скорой встречи, Олег Фёдорович.

Захлопнув дверь, я забежал по лестнице. Закружился по светло-коричневым ступеням, что под светом из вытянутых окон переливались янтарём и уводили меня далёкой спиралью жёлтого кирпича.

Может, я уже давно сошёл с ума?

Кто не сходит с ума, пересекаясь с человеком из будущего? А Фатеев, Парнов… Их однотонные чинушьи повадки сводили с ума больше, чем мои галлюцинации на крыше того изумрудного дома.

Спрыгнув с десятой ступени, не помыслив, что запросто мог вывернуть ногу, я перескочил холл. И обеими руками распахнул массивные двери. Нещадное солнце, от которого я спрятал дипломатом лицо, заблаговременно преградил мне девятиэтажный 382-й.

– Ну и славно. К чёрту жёлтый кирпич. – Опустив портфель, я проулками вышел к Красному проспекту.

Грядой расстилались здания парадной улицы, ютились между собой дома разных веков. Там, чуть дальше по левую сторону, серый купол НОВАТ’А отдавал белизной[12].

[12] Новосибирский государственный академический театр оперы и балета

Перейдя проспект, я прошёл к скверу – на газоне вразброс топтались подростки и женщины. Куда меньше там было мужчин, ведь почти все они мялись в тени деревьев или на аллее вдоль всей площади, от статуи Ленина и до самого театра.

Толпа колыхалась, разносились лозунги, какие-то призывы, а там, среди мужчин, у аллеи мелькали и девушки с парнями. Ухоженное узковатое лицо с блекло-голубыми глазами вынырнуло из океана столпившихся, вновь в нём скрываясь.

Прижав дипломат к ноге, я оттёр пальцы о брюки, пробурился через прямые и низкие спины. Вышел к самому театру и остановился возле его входа, у самых ступеней.

Роста чуть выше среднего крупный русоволосый мужчина, в джинсах и зелёной футболке, навесил себе на шею плакат: «ДОЛОЙ СТОЛИЧНЫХ ОККУПАНТОВ!»

Развернувшись, я пронёсся по хмурым, изредка безразличным лицам, попытался протиснуться назад, но толпа протолкнула меня вперёд. Ну, будь что будет.

И я снова оказался возле пикетирующего мужика.

– В каком это смысле – оккупантов? – выкрикнул я, и люди будто притихли.

Протестующий заметил меня:

– В прямом! В каком ещё? А я посмотрю, вы из Москвы!

– Да? И почему же это? – Я встал почти вплотную к нему.

– Интересно. Почему же он у нас столичный? – Сложив ладони возле рта, разнёс он свой вопрос по округе.

Людей, что меня заметили, стало больше. Они сжимались кольцом вокруг.

– Слухи о вас ходят. Знаете, какое прозвище у вас в народе?

– И какое же? – Обтирая ладони о пиджак, я усмехнулся, вильнул влево и наткнулся на чьё-то плечо, что вытолкнуло меня обратно в центр.

– Вы виляйте, виляйте. Всё равно немного осталось. А насчёт того, как вас кличут. Люди, слыхали? Перед нами сам Костин! Тёмная лошадка Реброва!

Зачем я сюда залез? Но он ведь ничего мне не сделает, просто не сможет навредить.

– Да, правда. Это я. Ну а вы… Сепаратист, так?

Какого чёрта его не связали? Согласовали пикет? Лазунский не боялся выступлений, он разрешал митинги. Да и цензуры не было. Но это уже перебор.

Люди приближались, их было всё больше, и в их выражениях проглядывал страх. Страх перед чем? Они то почти прижимались ко мне, то отступали, как приливные волны, а мужик с плакатом решился ответить:

– Да. Возможно, я и сепаратист. Но вы… Все слышат? К нам приехал господин проверяющий!

Кто-то ткнул в меня пальцем, толпа закрыла от меня мужика и его плакат, стало душно. Дипломат, только его я щупал, лишь он один держал меня на ногах.

– Тварь!

– Сюда иди!

Надо прорваться, бежать. Не это ли говорил Лазунский, об этом предупреждал тогда, на крыше? Нет, крыша была одна – моя голова, и она готова была вот-вот съехать.

Пригнувшись, я отступил назад и врезался в женщину. Ударив меня в спину, от чего я чуть не упал (а там меня бы и затоптали), она безумно рычала.

– Ты что же творишь, мерзавец?!

А что я творил? Что я делал… Я ведь ничего не сделал!

Но выкрикнуть всё это я не смог. Горло сдавило от спёртости. Сколько ненависти! Сколько страха!

Почему они меня не трогают? Хотели бы, уже задавили!

Я мельтешил меж тысячной толпы, проходил в разные стороны, и в один момент оказался на ступенях, повыше протестующих, опять рядом с тем мужиком.

Выступив к нему, я дёрнул плакат.

– Не так скоро, Костин. – Он выхватил плакат обратно и столкнул здоровой рукой, как кота с подоконника.

Я рухнул, покатился по ступеням вниз, прижимая к себе портфель.

Не успел меня придавить ни один ботинок, как я поднялся, и перед лицом блеснул пистолет. Отшатнувшись, я перекатился в сторону, прячась за спинами.

Может, всему виной то, что я давил на Фатеева? Чёрт… Руки! Я ободрал все руки, пиджак порвался в нескольких местах.

Спины разомкнулись, и в двух метрах от меня, как лучник перед мишенью, застыл со вскинутым ПВ[13] какой-то парень с бело-зелёным флагом за пазухой.

[13]Пистолет Вилина. Из энциклопедии Федерации:

«Пётр Григорьевич Вилин (2010 – н. вр.) – оружейник, создатель усовершенствованной модели пистолета Макарова».

– Смотрите, как он ходит! Без охраны!

– Чувствует полную власть!

– Столичный выродок!

Пока парень замялся, перехватывая флаг и снимая пистолет с предохранителя, я ринулся вправо, но и там десятки рук вытолкнули меня обратно. Нападавший же, не теряя времени в метаниях, в отличие от меня, уже прицелился, щёлкая курком:

– Знай, Костин. Мы – Сибиряки!

– Стойте! Прошу, стойте! Я всё объясню!

«Прошу» было лишним.

Толпа, внезапно и всего на мгновение, утихла. Парень, чьи каштановые волосы заплетались в пучок, резко куда-то обернулся. А я, выскочив вперёд, пролез наискось.

И грудью упёрся в холодный металл.

– Тихо! – закричал я так, как только мог.

Разъярённые вконец утихли. Дипломат соскользнул с рук, и я обратился к парню, чей прижатый ко мне ПВ вздымался с каждым моим вдохом, упираясь под рёбра:

– Убери эту хрень! Живо, я сказал. Убрал!

Пистолет дрогнул в его руках, и я отступил, высвобождая дыхание будто для того, чтобы ненормальный снова нацелился, но уже в ноги.

Руки парня свились возле ПВ, не поднимаясь выше.

– Повторяю в последний раз! Убрал… Пистолет!

Пока мялся нападавший, я заговорил, надрываясь, чтобы мой голос не утонул в гаме.

– Послушайте! Я приезжаю с проверкой! Знаете, как я живу, а? Взгляните! – Под крики вновь взволновавшейся толпы я вытянул из-под пиджака карту. – Я езжу на метро! Ну, посмотрите!

Пистолет с глухим стуком упал на плитку, и парень, что секунду назад прикончил бы меня, оказавшись рядом, выхватил из рук проездную карту. Но плевать мне было на какую-то там карту.

Теперь толпа бурлила, но уже по-другому. Свирепо, но будто не по отношению ко мне, как ещё полминуты назад.

– А вот мой кошелёк! – Я достал из последнего банковскую полупрозрачную карту. – И ключ от моей квартиры[14]! Двухкомнатной!

[14] С [данные засекречены]-го года большая часть жилого фонда была национализирована. Государство обязалось взять на себя социальное обеспечение граждан, в связи с чем квартиры выдаются либо по службе, либо по количеству детей в семье, либо по вкладу в развитие Федерации (в любой области) и т. п. (что вызвало резкий рост численности населения).

Карта была и ключом для квартиры, и средством хранения денег – всё прямо как раньше.

И мысль о карте успокоила. Подняв портфель-дипломат, я, осмотрев все эти уже приструнённые лица, прошёл вперёд, снова по ступеням вверх. Туда, где раньше стоял мужик, что уже куда-то подевался.

– Вы чем недовольны? Я что, шикую? Да я недавно прилетел сюда! Аэропорты ни к чёрту. Пять с половиной часов с Толмачёво до Западных ворот, спал на прямом не откидном кресле! А обратно сюда – на электричке.

Просто матрёшка какая-то… Говорите, что я хожу без охраны. А я вам доверяю. Я ведь абсолютно такой же, как вы!

Тот, кто минуту назад хотел меня подстрелить, вернул, взбежав по ступеням, карту, и кинулся куда-то по скверу, продираясь через всех подряд.

С портика[15], где я стоял, открывался вид на аллею, куда со стороны проспекта уже съехалась гурьба чёрных тонированных автомобилей.

[15] Ступенчатый парадный вход в монументальное здание с возвышением и лестницей (иногда колоннами)

К тому времени протестующие почти растаяли. Лишь некоторые, не успевшие впопыхах сориентироваться, расталкивались щитами спецподразделений.

Оглядывая недоумевающих митингующих, что не в силах были пошевелиться даже несмотря на усилие финов[16], я рассмеялся. Рухнув на колени, хватаясь за живот, я поглядел на серые колонны. И выдохнул.

[16] Фины (также «финки») – простонародное и канцеляритное наименование ФИНК (Федеральной Инспекции Надзорных Корпусов).

А ты неплохой переговорщик, чёрт тебя подери! Сохранил юмор, придурок! Да тебя чуть не подстрелили – Дим, ты с головой-то в порядках, нет?

Меньше пары минут, и толпа рассосалась. Чудилось, вся полиция области, раскидывая людей направо и налево, но не уводя их к автозакам, оказалась возле меня.

Но перед тем, как меня подхватили под локти и осторожно потащили к машинам, угрожавший мне парень, мелькнувший в силуэте елей, с шорканьем ткнулся подбородком в плиты. За полминуты его упаковали в автозак.

Когда я сам сидел в машине, но уже как пострадавший, один из финов спросил:

– Вы как? В порядке?

– Полном.

– Тот парень… Мы по камерам увидели его с пистолетом. Он покушался на… Сразу, в прямом эфире увидели. И сюда.

– Кто вас вызвал?

– Анонимный звонок.

– Анонимный звонок! Меня хотели у… Почему раньше не ввязались?!

– Не могли, у нас…

Пахнет всё это какими-то нечистотами. Где проклятый губернатор? А другая администрация? Что вообще происходит?

– Где Пираков?

– Захар Пираков?

– Да, мэр! Как вы это допустили? Какой нахрен анонимный звонок? У вас что, по анонимности всё работает?

– Мы… Простите… Я… – Даже под шлемом было видно капельки пота. – Сэр, я…

– Лучше уж товарищ. Ещё мистером назови.

– Я… Дмитрий Георги…

– Костин.

– Костин, мы не ожидали, что так всё выйдет.

А что ещё ты мог ожидать, дурень? – так и хотелось вырваться у меня, но я, тронув под локоть служителя закона, выхватил у того дубинку, покрутил в руках и сунул обратно.

Зачем я это сделал? Да просто так, надо же как-то успокоиться.

«Сильно не дави» – вот что мне сказал Ребров. А я…

– Не надо было давить.

– Не давить? Протестующих?

– Я не про это. Сам виноват. Мне надо идти.

Я промолчал, спросил совершенно иное, прыгая с кузова на дорогу:

– Скольких в автозак кинули?

– Двух.

– Немного…

Я прошоркал дальше, вдруг услышав позади:

– Вас отвезти?

Обернувшись на автозак и ещё трёх финов рядом с тем, что болтал со мной, я замотал головой. Да, лучше было бы меня отвезти.

***

Уже на следующее утро, так и не повидавшись ни с Фатеевым, ни с Пираковым, я выдвинулся обратно к Томску, в этот раз на самолёте.

Весь интернет уже облетели кадры с портика НОВАТ’а. И что удивительно! – После тех событий ко мне стали относиться ещё лучше, чем прежде.

Засиживаясь долгими летними вечерами за ноутбуком в номере «Гранита», особенно в первые дни после «бунта Сибиряков»[17], я находил приятное в лестных отзывах о том, как развернул свирепую толпу и не дал себя растерзать.

[17] Бунт Сибиряков (также «Сибирский бунт») – неофициальное название митинга в сквере «Центральный», возле НОВАТ’а, произошедшего 16-го июля [данные засекречены]-го года.

А фото, где я показываю ключи от квартиры, стало таким популярным, что Ребров в одном из наших разговоров назвал меня, цитирую: «умным болваном».

Запечатав в памяти слова самозванца Лазунского, я решил-таки остаться в Томске. И если разговор на крыше пугал меня не так сильно, то тот клубок невидимых интриг, сплетённый вокруг меня, веял чем-то более опасным.

Не раз я хотел позвонить Пиракову, но так и не сделал этого. Да что говорить! Даже к Фатееву, к которому клялся вернуться с проверкой через месяц, я не поехал.

А ведь если я и взял отпуск, рано или поздно против меня введут санкции если не Лазунский лично (какое ему до меня дело?), так точно мой начальник.

Надолго же я засел тут.

Вот уже миновал и август, сентябрь, даже октябрь подходил к концу. Тогда-то всё и началось.

Неделя 1-я

Не меньше раза в месяц звонил мне Павел Миронович Ребров, всё время спрашивая:

– Долго ты ещё там? Другие дела нужно делать. Не задерживайся с отпуском. Что тебя потянуло там остаться? Я б на твоём месте куда-нибудь на юга…

– Не знаю, Мироныч. Этого не могу сказать.

– Не можешь?! Почему?

– Потому.

– Дерзкий ты, Костин. Ладно, не это… Пофилонишь, и на работу. В августе. Хорошо?

– Посмотрим.

– Посмотрим? Что это значит? Алло!

Всегда разговор наш кончался то «потерей связи», то нежданным завтраком, которых у меня, ясное дело, не было. Один раз я просто опустил свой непромокаемый телефон в аквариум, где мельтешила рыбка-клоун, и ушёл на выставку в галерею.

Опомнился я только через два дня, когда, придя вечером с прогулки, завидел звенящий телефон в декоративных водорослях.

В начале сентября Ребров не выдержал:

– Сроки, Дим! Подошли сроки. Где ты?! Отпуск кончился. А у тебя задание – регионы объездить. Уже месяц там торчишь!

Та галлюцинация на крыше… Точно ли она была галлюцинацией?

Кинувшись к окну, я взглянул на проспект, влево, но изумрудный дом скрывался за поворотом там, где-то в полукилометре от меня. Лишь отшлифованные гладкие рамы окон вернули меня к Павлу Мироновичу.

Впервые в жизни мне хотелось закурить.

Прикусывая белый халат, я швырнул телефон на кровать, встал перед стеной и, всматриваясь в пейзаж почти во весь мой рост картины, заговорил:

– Лазунский. Ему всё объяснишь. Он продлит мне отпуск… Лаз-з-унский. Нет, не пойдёт.

Схватив телефон, я сказал:

– Роману Константиновичу всё буду объяснять. Если не веришь – свяжись с ним лично и перезвони мне.

В трубке раздался выдох, словно прыжок перед криком.

– Лазунский?! Ты издеваешься, Костин?

– Н-нет. Я…

– У тебя даже связи с ним нет! Да ты его в жизни ни разу не видел!

– Зато ты видел.

– Лапшу мне на уши не вешай! Если я дёрну верховного руководителя, сразу полетят списки. И ты будешь первым! Устроил себе отпуск… Понравились сибирские блины и имбирный чай?

– Свя-жись.

Паузу заглушил свист пожарных машин.

– Ладно. По долгу службы. Сделаю.

Телефон замолчал. А я, вороша волосы, рассмеялся, падая в кресло:

– Ну конечно! Конечно, это был солнечный удар!

***

За неделю я, отрываясь в участии госпрограммы, коей всегда пренебрегал, обходил несколько библиотек, театров, музеев. И Томск напомнил мне культурную столицу.

Настолько я желал отвлечься, что даже посетил экскурсию на перерабатывающий завод. За несколько лет работы накопил столько пробелов… Да и посещение всех выставок было неограниченным, а к тому же бесплатным. Можно ходить хоть сто раз в месяц, хоть тысячу.

На заводе я во второй раз в жизни увидел, как со всего города самосвалами свозят обломки. Двухметровые диски колёс вертелись, создавая узор, похожий на эмблему федерации, трёхглавого орла.

Подавившись от выхлопов очередного мимо проезжающего самосвала, я, глядя то на груды вдалеке, то на снующих повсюду туристов и самих горожан, ощупал лист.

Он упал мне на пальцы, а я, перехватив его, положил в ладонь.

Оранжевый, чёрный в нескольких местах лист…

Этот сырой промозглый воздух. Эта влага, исходящая от, казалось бы, сухого песка и гравия. И эти шестиэтажные берёзы, обрамляющие полигон, как оправа – линзы; всё это успокаивало.

Временами останавливаясь, я прошёл дальше и, несмотря на окрики рабочих, взобрался к грудам. Когда какой-то мужик в каске схватил меня за запястье, я обернулся.

Не знаю, почему, но он отступил, приоткрыл рот, силясь что-то промямлить, но так и не смог.

А я, смотря на кучу мусора, что втрое выше берёз, взобрался на неё, побрёл по самому краю, не доходя до вершины. И тут же огромный кузов повернулся, как будто нечто раскрыло свою пасть, и выплюнул гору бетонных объедков.

Закашлявшись, я упал на колени, потом – на четвереньки, нащупал маленькую, сантиметра 2 на 2, плитку, которой раньше украшали серые панельки. И рядом с ней, между двумя плиточками, положил лист.

Кинувшись дальше, обходя мчавшихся ко мне рабочих, я, пару раз чудом не навернувшись, спустился.

Высокое плоское здание, 47-й, со врезанными в плиты колоннами и редкими окнами, напоминало хаотичный улей.

Завод раскрыл пятиметровые двери, пропуская внутрь с полсотни человек, и я протиснулся к ним.

Ряды станков, какие-то устройства, роботы и лента, по которой гнали плиты размера 4/4 метра – повсюду стоял терпкий привкус земли после дождя.

– Мы перерабатываем строймусор и синтезируем его с геополимером. А затем из него выплавляем всё, что нужно – плиты, колонны, даже барельефы. Ну и красим. – Говорил гид.

– А двери?

– Извините, кто там?

Продравшись через толпу туристов, к гиду вышел я. А мужичок средних лет с залысиной, уже седой и с заметным пузом, побледнел:

– Ко-Костин? Вы с проверкой?

– Я с любопытством. Просто я редко видел всё это.

Потолки, уводящие на десятки метров, суетящиеся люди в комбинезонах и красная линия возле каких-то станков или аппаратов.

– Двери на другом заводе. Это ж…

– Понимаю. Глупый вопрос. Сколько плит в день отливаете?

– Две-три-четыре сотни. Пик был пару лет назад, когда за 24 часа в две смены выплавили 1034 плиты.

– А это… – Я мотнул головой на конвейер в ширину трёх плит, что шёл к какой-то «коробке» в половину потолка высотой, кончаясь узким «проходом» у линии.

– Щелевые пропарочные камеры. Там уже отфильтрованный строймусор синтезируется с полимером. Ну, как печь.

– А из скольких плит дом состоит?

– Да по-разному. Один из 500-та, другой требует несколько тысяч, иной – и вовсе сотню.

– А дома…

– Вот это уже не по моей части. Но мы ж выплавляем «детали конструктора». А дома потом собираются за месяц, иногда – за неделю. Вон ЖДТО – тот «второй изумрудный дом», собрали всего-то за пять дней.

– Один завод – одна область, так?

– Да.

– А как мусор в… – Землю я ощутил чётче, прямо языком. – Мусор сюда доставляете? Полигон в пятидесяти метрах.

– Спокойно доставляем. Полигон сначала «собирается» – иногда приходится ждать недели, прежде чем… Место опасное, понимаете?

– Опасное? Почему?

– Полигон построен лучшими инженерами – такие на каждом заводе. Под ним работает дробилка, что потом выводит мусор на ленту, как багаж поступает в брюхо самолёта.

– Из-под земли? – Меня тряхнуло, я увидел груды, по которым шёл, десятки лиц, кричащих мне свалить.

Резко я развернулся – за окном в четверть полукилометровой стены высилась свалка, возле которой, как муравьи возле муравейника, суетились самосвалы.

И за несколько секунд всё пропало. Груда куда-то исчезла, а я расслышал металлический звон возвращающихся на место шлюзов.

– Твою ж мать…

– Что-то случилось? Вы в порядке?

А я, ничего не ответив, зашагал назад, к остановке, куда должен через четверть часа приехать автобус.

Вот идиот! Моё любопытство, ещё мгновение, пара минут, и я…

Дробилка…

Из бетона высовывается рука, она тонет в арматуре и строймусоре. Кровь мешается с пылью, и пыли поначалу немного, но потом и вся она становится красной.

Но мусора больше. Он побеждает.

Одна рука – и тысячи тонн бетона приобретают чуть тёмный оттенок. Совсем немного, отличия заметит разве что ювелир.

И всё же…

Всё же ты идиот, Дим.

Что же стало с тем листом в дробилке?

***

И вот по прошествию недели, когда вечером я засиделся за закрытием школьного гештальта (чтением «Дубровского»), затрезвонил телефон.

– Костин, ты что-то мутишь?

– Нет.

– Не знаю, как вы там связались, как ты понял. Но Лазунский… Отдал распоряжение предоставить тебе бессрочный оплачиваемый отпуск.

Я промолчал – телефон едва не выскользнул из рук.

– Я хрен знает, что произошло, но воля верховного руководителя – воля верховного руководителя. Он подписал указ лично.

– Л-лично?!

– Да, лично! Лично, твою ж мать, Лазунский! Подписал приказ на отпуск тебе, Дим. Ты мне ничего рассказать не хочешь?

– Нет, я ничего не…

– Ладно. Может, мне этого знать и не стоит. Наверное, не стоит. Лезу не в своё дело. Извини, Костин. Давай… Больше докучать не буду.

Зазвенело в ушах.

Вновь шум сотен рабочих и конвейера, прямо как на заводе. Полка, забитая Достоевским и Толстым, Булгаковым и Набоковым, Петровыми и Диккенсом, затрещала.

Вот бы и эта полка не попала в дробилку.

***

Два месяца.

Два месяца, и я уже переслушал всего Бетховена и Моцарта, таял от Шостаковича, а Вивальди и его времена года я различал так же, как восьмиэтажный серый 220-й от бордового трёхэтажного 345-го.

Пожалуй, давно я не был нахлебником. По правде, никогда им не был. А ещё… Ещё я научился играть на пианино. Я проглотил три десятка книг, самых разных, в основном классики.

Теперь я, кажется, понимал, почему люди любят литературу. Была она ничем не хуже справочников по инженерии и архитектуре.

И вот, ближе к середине ноября, я, после обеда выйдя на балкон, выпил кофе, как всегда сейчас делал. И решил отправиться на очередную выставку, картинной выездной галереи из Петербурга.

Как обычно засматриваясь на люстру, я неспеша вышел на улицу, и тут же ослеп.

На меня, похоже, набросили мешок. Стало душно, всё потемнело.

Крикнуть я не успел, а уже через секунду тонул в мягком сиденье. Гул мотора. Полчаса езды, несколько поворотов, что я стал путать, и меня вытолкнули, провели по лестнице (по ощущениям, та вела вниз).

Рухнув на твёрдый стул, я спросил:

– Теперь можете снять?

Зрение ко мне вернулось. Но те, кто меня похитил, отняли кое-что другое – два месяца культурных изысканий.

– Вы охренели?! Что происходит? Кто…

Деревянные половицы, шкафы по обе стороны и массивный стол, за которым высился русоволосый мужчина – глаза его сверкали изумрудом. Кого-то мне этот незнакомец напомнил.

– В прошлый раз, я, увы, не мог вам представиться. После бунта Сибиряков я приказал не выходить на митинги. Мы ждали, Костин Дмитрий Георгиевич. Чёрт подери вас, мы затихли. Нам пришлось. В том числе из-за вас.

Это он… Он стоял с плакатом. Он толкнул меня с портика НОВАТ’а! Из-за него меня могли убить!

– Кто ты такой?

– Как вы тогда и сказали – сепаратист. – На его матово-румяном овальном лице показалась улыбка. – Глеб Александрович Топин. Я полностью к вашим услугам.

Он наклонился вперёд, от чего я завидел зелёно-белый флаг на стене позади него.

Заиграла 7-я симфония Шостаковича. Заиграла, уводя меня туда, к полотну флага. Мысленно гуляя по его зелёным просторам, я всматривался в белое, безличное небо.

– Давайте успокоимся, Дмитрий Георгиевич. – Глеб поднялся с места, поправил тёмный классический костюм и нашивку с медведем на левой руке. – Я не собираюсь вас убивать. Хотел бы – давно сделал.

Придирчиво смотря на меня, он произнёс:

– Вы так ничего и не ответите?

Конечно, я ничего не отвечал. Что мне ему сказать? Что вызову финов или гвардию?

– Вы, может, не в курсе новостей. – Топин глянул на механические ручные часы. – Ровно в три часа дня будет провозглашена Сибирская республика. Мы выйдем из подполья. Прямо сейчас.

– Причём… А я здесь причём?

– Знаете, как вас называют в народе?

– Опять ты с этим!

– Тёмная лошадка Реброва, главный архитектор. Шпеер нового века!

– Шпеер? Я не Шпеер! Не называй мне имя этого недоучки! Он даже школу, небось, не окончил! И Лазунский – не… И я не архитектор. Я не умею проектировать. Я проверяющий.

– Как вас легко задеть! А вот насчёт Альберта Шпеера вы ошибаетесь. Взгляды-то его вряд ли кто разделяет, не спорю, но человеком он был учёным.

Цензуры-то нет, не забыли? Нет ни на что. Прямо идеальный мир! Никаких розней, национальных споров. Все едины и индивидуальны, все живут в ампире. Только вот это иллюзия.

– Иллюзия?

– Время… Всё покажет время. А теперь – свяжись с Ребровым.

– Стреляете себе же в ногу.

Затылок похолодел. Щелчок – пистолета, что прижали мне к затылку. Тщетно я попытался обернуться – Топин схватил меня за подбородок, сжимая грубыми пальцами:

– Попрошу не делать лишних движений. Марк у нас парень дёрганный. Нервы, правда?

Сзади донёсся грубый, низкий и почти детский голос:

– Угу. Вы вот чуть не мотнули башкой – ещё секунда – и пристрелил бы. Глеб Александрович вас спас. Благодарите его.

Скосив взор к левому шкафу, где висел АК-10[1], я, потирая ладони о колени, сказал:

[1]Модернизация АК-12, разработанная Вилиным.

– Глеб Александрович, раз уж мы решили так говорить. Приструни своего «дёрганного». Я позвоню и без угроз.

– Марк! – рявкнул Топин.

Холод пропал, а Глеб протянул мне листок:

– Вот. Читай. И поставь на громкую.

Всё было сделано – позади шуршал Марк, передо мной сидел самопровозглашенный лидер какой-то там республики, а Павел Миронович зевал в трубку:

– Что там? У меня сегодня выходной, ты же знаешь, Кос…

– Есть три города.

– Городов куда больше.

Переглянувшись с Топиным, я нехотя продолжил читать. Проклятые пальцы… Телефон то прижимался к уху, то отскакивал от него.

– Москва, Петербург и Томск.

– Тоже мне сравнение! Где Питер, а где Томск? Со всем уважением к сибирякам и твоей необъяснимой любви к Сибири! Могу тебя в Новосибирск перевести.

Будешь главой управления всего автономного округа – 15 республик и областей! Барнаул, Красноярск, Кемеро…

– Много лет вы унижали нас.

– Кого нас? Ты что, пил, Костин?

– Вы качали из нас ресурсы и оставляли ни с чем.

– Ни с чем? Ты Томск точно видел? Да я бывал там десять лет назад. Знатно отстроили, туристический центр теперь! И поаккуратнее со словами, разговор прослушивается. Да и какую стройку Федерация развернула!

Похоже, до упёртого Реброва наконец стало что-то доходить. Он помолчал ровно столько, чтобы не дать мне вставить и слова:

– Ты в плену? Костин, ты в заложниках? Я вызову вертолёт… Группу. Сколько нужно? Точно не выпивал? Ты пуга…

– Через несколько минут будет провозглашена Сибирская республика.

Замявшись, я посмотрел на Глеба. А тот показал клыки:

– Продолжайте.

Павел Миронович дышал тяжело. Очень тяжело.

– Я, Костин Дмитрий Георгиевич, взят в заложники лидером сепаратистского движения под наименованием Государственная партия независимой Сибирской республики, сокращённо ГПНСР.

Топин Глеб Александрович вместе с соратниками объявляет о создании Сибирской республики на территории пяти областей. Каких – гадайте сами.

Глеб замотал головой:

– Можете общаться о чём угодно.

Хитрый мерзавец – я же не знаю, где расположен штаб. А всю информацию о себе он и так выдал. Ничего иного я не нашёл, как:

– Я читал это по листку. Сейчас я свободен на пару слов. Что мне делать, Павел Миронович?

– Я свяжусь с Лазунским. Федерация подавит их. Быстро. Отправим армию. И зажмём с двух сторон тебя, Топин! Ты ведь слышишь меня?

Он слышал – разумеется, слышал, сам же и велел ставить на громкую.

– Топин, мы тебя затопим! – рассмеялся Ребров. – Не волнуйся, Дим. Благо, я в Кремле. Им очень скоро конец. Свяжусь с генералами.

– Спасибо на добром слове. Как вы там говорили? Сибирские блины?

– Не до шуток, Костин!

– А я бы поел. Пусть и недавно обедал.

– Ты от Лазунского выжидал… Не знаю, как он тебе сказал… Неважно. Вот почему ты в Томске-то остался!

– Ла-Лазунский?! – Глеб Топин дрогнул, облокотился об стол, румянец сошёл с его лица, губы посерели и заплелись. – Он знал?! Невозможно. Нет, нереально! Этого быть не может! Бред…

– Нет, там другая причина, – возразил я.

Услышали меня и Ребров, и Топин. А я и сам не верю, что тогда, там передо мной стоял Роман Константинович. Даже если так, неважно. Всё это неважно. Просто безумец какой-то – я, Лазунский, а может, мы оба.

Даже если это правда, никто об этом знать не должен. Абсолютно никто. А то этот самопровозглашённый лидер СР[2] совсем слетит с катушек.

[2] Сибирская республика

Однако боялся, гад, верховного руководителя!

Внутри аж гордость какая-то взыграла. От одной его фамилии – такой страх!

Эта авантюра очень быстро окончится. Надеюсь.

А запах смолы или чего ещё, может старых книг или подпольной плесени, окутал меня, и всё показалось затянутым сном.

– Заканчивай звонок. – Топин поднялся с кресла.

– Удачи вам. – Я сбросил трубку.

Глеб Александрович взял из моих рук телефон, разломал его пополам и вновь рухнул в кресло. А я-таки смог оглядеться – позади меня стоял двухметровый здоровяк с пистолетом – похоже, тот самый Марк.

И ещё двое в военной форме, у дверного проёма, за которым прореживалась лестница. Снова я посмотрел на лидера республики:

– Что ты от меня хочешь?

– Будешь со мной. Возможно, переговорщиком. Посмотрим. Меня другое интересует – по какой причине Лазунский… эм… Почему вы остались здесь?

– А какая причина чиновнику из Москвы оставаться тут?

– Так вы мне и скажите.

Откинувшись на спинке стула, я заговорил так, будто то был обыденный вторник:

– Сверял планы, отдыхал, отпуск взял. В моём чемодане, если обыщите номер в «Граните», куда я заселился, чертежи новых типов. До 800-го. Недавно расширили, а месяц назад это перестало быть гостайной.

– Ну конечно! – Он стукнул кулаком по столу. – Он не мог знать. Чего я сразу так? – Глеб вконец успокоился, тремор прошёл и, налив себе коньяка, он опрокинул рюмку. – Не против, если я? – Топин покрутил папиросу, вытащенную из портсигара.

А разве я мог бы быть против?

Папироса воняла какими-то травами. Как если бы обычную сигарету напичкали табаком, спрессовав его, и сделали так раз десять. От дыма я закашлялся.

Почему так холодно? Ладони высохли, окоченели.

В который уже раз Глеб Александрович поднялся с места, и теперь заходил кругами:

– Отдавайте приказ. Первым делом – войти в Северск. Связаться с подпольем Тюмени, Омска, Новосибирска и Кемерово. Наладить централизованное управление.

– Какой город объявить столицей? – спросил один из тех двух, что охраняли вход, какой-то сухопарый седовласый старик.

– Томск.

– Это не вызовет волнений?

– Томск – и точка. Во-первых, он берёт эстетикой. И историей. Испокон веков он – центр Сибири. Да и с точки зрения военной логики – далеко от фронта.

Резко кивнув, будто щёлкая головой как переключателем, старик ушёл, а следом за ним поплёлся и второй. Оба, судя по форме, были военными.

Потушив папиросу, Глеб захлопал меня по плечу, а Марк уткнул в спину пистолет:

– Пошли.

Половицы заскрипели – заведя руки, скрестив их на поясе, Глеб Александрович зашагал по ступеням, и от его прокуренного пиджака становилось не по себе.

Всё это мероприятие вряд ли обречено на успех. Скорее, просто обречено.

Оказавшись на улице, разглядев двухэтажный старинный деревянный дом, в подвале которого был, я уткнулся в чёрный автомобиль.

Здоровяк, с пистолетом в руке и АК-10 на плече (когда он его только взял?), обойдя меня, мотнул головой на моментально раскрытую им дверцу.

Глеб толкнул меня так же, почти с той же силой, как там, на портике у театра. И я рухнул в кресло.

Машина тронулась, и Топин, выглядывая в окно, спросил:

– Знаете, в каком доме мы были?

Гоголя, 52 – как я мог его не знать? Но сказал:

– Каком же?

– Гоголя, 52. Дом, где [данные зашифрованы] назад устроили подполье коммунисты-революционеры.

– Новый 17-й тебе не светит.

– Им говорили то же самое.

– Помирать, так с иронией?

– Федерация – колосс на глиняных ногах. Стоит лишь зашатать это гнилое строение – и оно…

– Гитлер также говорил о союзе. Прямо точь-в-точь. Начитались его мемуаров?

– Язык у вас подвешен, Костин. – И да, Лазунский сам уничтожил само понятие цензуры. Читать можно что угодно. Но я бросил чтение. Занудно, безумно, уныло. Записки сумасшедшего и то правдоподобнее. Не знаю даже, плохо это или хорошо. Психопатия ведь всегда где-то посередине.

– Можно, но не обязательно читать всё. Да и на такие опасные книги надо ещё получить разрешение.

– А оно у меня и было. – Отвернувшись, Глеб опёрся руками о передние кресла. – Лёня, давай правее! Харитон, свяжись ещё раз с точками.

Четыре точки… Наверняка имел ввиду четыре центра других областей помимо Томска.

Улицы, по которым мы проносились, как предвестники армагеддона, были слишком спокойны. Никто не кричал, не выходил с плакатами. Да и было нас всего пятеро. А это включая меня!

Он мне соврал… Ну какая ещё республика, если у него в подчинённых двое военных да один громила?

Ну конечно… Они едут в пригород!

– Штурм Северска, военной базы, на одной захудалой колымаге? – Я засмеялся. – Да вы точно безумны!

Топин смолчал. И на подъезде к северной развилке я понял, почему. Несколько бронемашин загородили проезды. Всюду шевелилось ополчение, десятки, сотни людей.

Опять Глеб растолкал меня:

– Будьте добры – мы прибыли.

Осторожно я вышел, и меня обступили несколько солдат с автоматами (похоже, то были дезертиры, перебежчики). Несмотря на мороз, было душно, даже жарко. Сторонники переворота, в обычных куртках, в повязках с медведем на рукавах, копошились возле пары десятков военных, что выдавали им оружие.

Но того было совсем мало – на моих глазах какой-то парень получил последний автомат. Стояли в основном с ножами, травматическими пистолетами, а некий дед и вовсе – с охотничьим ружьём. Разношёрстный сброд, парни, девушки, крепкого вида мужики и даже женщины с детьми.

Три дула упёрлось в грудь, и я вскинул руки. Пар вышел изо рта, мороз сковал дыхание, снег осел на ресницах.

Затормошенные ополченцы, завидев меня, а потом и моего похитителя, закричали:

– Топин!

Женщины и подростки, что сгрудились чуть поодаль от вооружённых, замахали плакатами, флагами Сибири:

– Топин! Топин! Топин!

И каждый раз, когда разносилась эта фамилия, по округе проходил гул. А у меня в висках отбивала наковальня. Закружилась голова, я пошатнулся, но выстоял на ногах.

Глеб поднял правую руку, как поднимают её дирижёры – плавно, только для того, чтобы в один миг резко опустить её, переключиться на другую ноту:

– Сегодня, сибиряки, мы покажем Федерации, чего стоит наш дух, наша воля! Пусть содрогнётся земля, пусть взревут самолёты! Мы стоим – не за власть, а за нашу родину, за наше право быть тем, кто мы есть.

Кем были всегда!

– Речь полна морализаторства. – Пусть я и возмущался, не мог не согласиться – заливать Топин умел.

Получив за бурчание прикладом автомата в живот, я скорчился в три погибели и засмотрелся на один-единственный БТР, что стоял в центре возле бронемашин.

Взобравшись на бронетранспортёр, под скандирование ненормальной, свихнувшейся толпы, Глеб Александрович взял рупор, что передал ему какой-то военный:

– Сегодня!

Люди вторили:

– Сегодня!

Топин выпрямился, сунул ту же дирижёрскую правую руку в карман брюк, левой прижал рупор к самому рту и закричал так, что заложило уши:

– Мы победим!

Толпа завизжала.

В сознании, за перламутрово-красной дорожкой, по которой ступал Глеб, позади лидера СР, брели мужчины с автоматами. Брели его солдаты. Брели бронемашины и грузовики.

Брели тысячи ног.

И вдруг дорожка становится трактом, что ведёт туда, на север.

А застава Северска, высокие её башни, контрольный пункт, берётся за пулемёт. Бойцы Федерации с нескольких точек стреляют, и ковёр, и тракт мешаются одним цветом.

Валится с бронетранспортёра Топин – высокая, широкая спина его выдерживает три пули, и последняя, в сердце, заставляет пасть сепаратиста.

Колёса дружеских бронемашин мнут под собой уже слившихся с ковром флажки и детей, что их несли. Матери ползут к ним. Они ползут через кучки трупов, как через груды бетонного мусора от древних панелек.

Красная пыль оседает в их лёгких, и они задыхаются в ней. А мужчины и парни, не сделав и шагу, один вслед за другим, с проломленными черепами, падают вниз – как очередная серая плита для того, чтобы её места заняла новая, жёлтая, оранжевая или даже изумрудная.

Наконец, падаю я.

Я – обычный проверяющий из штаба Реброва!

Образ потух. В жизнь меня вернул удар в плечо.

– Вперёд! – воззвал Топин.

Колонна выдвинулась на север. Я плёлся рядом с БТР, как послушный пёс на привязи хозяина. И внезапно четыре крепкие руки перехватили меня, затащили на бронетранспортёр, поставили рядом с Глебом, что, потрепав меня по плечу, провозгласил в рупор:

– Угадайте, кто сегодня здесь, с нами?

Из толпы послышались восклики, пару догадок, кто-то сказал:

– Костин?

Тень улыбки скользнула на лице Топина:

– Да! Дмитрий Георгиевич Костин! Он, этот бюрократ, цербер Лазунского ампира, сегодня здесь, с нами! Он связан, он порабощён! Он – уничтожен!

Мне захотелось провалиться хоть в ад, лишь бы не быть тут, среди этих людей и снега, что нёсся во все стороны. Снежинки залетали в рот, утоляли лёгкую жажду, но в то же время пробирали до костей.

– Чёртов сепаратист. Охреневший в край сепаратист.

Глеб замолк, даже не тронув меня. Ополченцы повыкрикивали пару оскорблений, будто и забыв или наоборот, вспомнив о том случае у театра в Новосибирске.

Странно… Я думал, что на весь интернет запомнился как честный, нормальный, если не хороший, человек.

– Мнение толпы переменно, Костин. – Топин отодвинул рупор. – Как думаете, выйдет у нас?

– Человек полагает, а…

– Может, без этих глупостей?

– Я вам одно скажу. – Вас прижмут. С запада и востока. А не прижмут, так… Не у того вы мнение спрашиваете. Я занимаюсь строительством, а не войной.

Закашлявшись, Глеб Александрович отошёл на пару шагов. А я дрогнул – мы приближались к заставе. Снег перекрыл обзор, и вдруг, как по щелчку, белесая пелена спала. Снежинки больше не обжигали горло.

Дверь коморки была прикрыта, а шлагбаум… поднят под 90 градусов.

Что здесь творится, как такое могло произойти?

– Как это… Понимать? – Топин развернулся к соратникам.

– Не знаю, товарищ главнокомандующий.

Глеб закатил глаза:

– Просто Топин – легко запомнить, нет?

– Может, отступили? – послышался третий голос.

Не сбавляя ход, колонна миновала заставу и свернула влево.

Навстречу БТР с рёвом выехал танк. Толпа зашевелилась, отпрянула. Люди спрятались за спинами немногих ополченцев.

Началось… – Заложив голову руками, я спрыгнул в сугроб. Шапка слезла на затылок. Рот и нос забились снегом. Но я дышал этой свежестью, прямо как когда я…

Я шёл по улице, общался с одноклассниками.

Подмечая снежные комы, что свезли с площади экскаваторы, я закричал, побежал к ним и зарылся. Друзья вскоре оказались рядом, и мы выкопали иглу, а от него прорыли тоннели. Мы копались в тех «шахтах» с обеда до самого вечера, и никто из нас даже не заболел, пусть и стояло -30.

Январь в Хамовниках. Небывалый мороз, моё «январское веселье»…

Исподлобья, наискосок я заметил трёх солдат (из числа дезертиров), что выступили вперёд. Танк заглушил мотор. А какой-то мальчишка с флагом оглянулся ко мне, улыбаясь и крутя пальцем у виска. Смутившись, я поднялся.

Из башни выкарабкались несколько военных в чёрных комбинезонах. Следом показался пожилой мужчина роста повыше среднего, судя по форме, генерал.

Отдав честь Глебу Александровичу, он прошёл дальше, останавливаясь у преградивших ему дорогу солдат республики:

– Спуститесь, Топин?

И Глеб вправду слез с бронетранспортёра и протолкнулся через подчинённых, скрываясь за их спинами.

Повисло молчание. И неожиданно генерал сказал:

– Всё к вашему распоряжению подготовлено.

– Вы – часть регулярной армии Федерации. Элита. Как это понимать?

Пробившись сквозь строй, я наткнулся на янтарные глаза офицера, ненароком ткнулся плечом в Топина и услышал чётче:

– Я оставляю Лазунского. Мы прознали о бунте. Тюмень пала, в Новосибирске завязались уличные бои – левый берег остался за Федерацией, мосты обрушили.

Генерал выдохнул, сняв фуражку и приглаживая густые седые, чуть длинные для военного, волосы:

– Кемерово, Омск – в вашей власти.

Топин, зажав руку одного из солдат, прошептал:

– Почему мне не сообщили?

– Мы сами только узнали. У федералов связь лучше налажена.

– Это не повод…

– Вы были заняты восстанием. Мы не могли отвлечь вас от…

– Понял. Начинай отбор добровольцев.

Топин обратился к офицеру:

– Какие у вас планы?

– У нас полсотни танков, ядерные ракеты. По всей Сибири. Мы – центр управления, контроля ядер…

– До применения оружия массового поражения дело не дойдёт в любом случае. Это первый приказ. Ещё… – Глеб Александрович прикусил обсохшие губы. – Сколько у вас солдат?

– Гарнизон пять тысяч человек.

– Оружие на складах?

– Сказать по-солдафонски или по уставу?

– А разве у нас есть устав?

Поправив погоны, военный сдвинул брови:

– Оружия – дохрена и больше, Топин.

– Ясно… Леонтий. – Когда соратник приблизился, Глеб заговорил тому на ухо, но я расслышал: – С логистикой нужно справиться. Отправляем военный состав в Новосибирск. Отбиваем город. Сейчас – триумфальное шествие через Томск.

– Понял. А с этим что делать?

– С Костиным? Чёрт его знает… Пусть здесь останется. Хотя… Берём его с собой, а потом… – Топин свистнул, поднимая взгляд: – Вьюх.

Так всё-таки ты умнее, чем я думал.

Уже вся Центральная Сибирь пылает в огне. А меня отправят на… В… В самый большой город, в очаг всего этого… А что там? Что стряслось? Когда они успели всё это провернуть?!

Для чего? Переговоров ради затащить меня туда?

Как черепаха под панцирем, кутаясь в пальто, я ощущал теплоту, разливающуюся в голове и груди. В мой мир, мир моего тела и пальто, что служило уютным домом с отоплением, закрадывался липкий пустынный холод.

Все мы сидели в своих домиках. Даже этот мерзавец Топин, пусть на нём был лишь пиджак и плевать ему было на двадцатиградусный мороз. Необычный для этого времени года, особенно в новейшую эпоху, мороз.

Генерал кивнул военным. БТР развернулся, выдвинулся назад, к городу. Загромыхали по асфальту гусеницы танков Т-120-ЛАЗ[3], под ворчание колёс бронемашин смешались ополченцы и солдаты.

[3] Разработка от 2-го февраля [данные засекречены]-го года, усовершенствованная модель среднего танка со 120-миллиметровой пушкой.

Люди обнимались, тянули друг друга под плечи, о чём-то разговаривали. Одна из женщин тискала молодого солдата из гарнизона Северска, болтала что-то о пирожках и борще.

Неужели хотела… Пошла ради туманных речей Топина против своего же сына? А если бы генерал не поменял сторону? Что бы стало с этим парнем?

Лидер Сибирской республики стоял на бронетранспортёре, указывал левой рукой куда-то туда, на юг. Я же уселся рядом – устал стоять. Хотелось пить… Вот бы снова пошёл снегопад. Пусть он обжигал, но утолял жажду.

Чуть больше получаса езды по улицам, мимо строительных лесов и уже сданных зданий. Среди последних красовались шестиэтажные 321-й и 325-й, схожие с чёрными 322-ми Новосибирска.

Обогнув семиэтажный бирюзовый 436-й, мы выехали на улицу Розы Люксембург.

Я развернулся – на танке позади, высунувшись наполовину из башни, с биноклем выглядывал генерал. А горожане, выходя из домов, приветствовали Топина.

Некоторые вывешивали на балконах флаги республики. Другие и вовсе молчали, а лица их омрачались тоской.

Мы ехали по трамвайным рельсам, как ледокол по намеченному маршруту. Двухполосная улица была свободна даже от машин.

Перед нами показался лишь трамвай. Но и он остановился, покатился назад. Ошеломлённый водитель, улыбаясь то ли искренне, то ли от страха, освободил выезд на улицу Обруб, к площади Ленина.

К той самой расширенной развилке. А я ведь её не проверил!

Но её, конечно же, расширили, отобрав место у реставризированного[4] театра Драмы.

[4] Реставризированный – дом/здание/строение, прошедшее реставризацию.

Пестрели плакаты, бело-зелёные полотна. Глеб Александрович что-то кричал, а ему вторили сотни и тысячи. Некоторые пугались, но многие, как казалось, очень многие улыбались. За улыбками, как за застывшими гримасами, терялись выражения лиц.

Мы притормозились у здания администрации Томской области, десятиэтажного длинного белого 455-го с монументальными колоннами и высокой лестницей у входа. Тот раскинулся на возвышении у пересечения Томи и Ушайки, как кит, выброшенный на берег.

Накинув чёрно-серый китель, Топин широко расставил ноги и поднёс рупор. Толпа к тому мигу уже обступила БТР, как воды – одинокий остров.

– Гарнизон Северска присягнул мне на верность! Вся центральная Сибирь объявила о своей независимости под эгидой единой Сибирской республики!

Прошу сохранять спокойствие! Томск… Объявляется столицей республики!

Люди вдруг перелились поближе к 455-му. И из этого здания, на портик под фронтоном[5], выскочила толпа каких-то чиновников, управленцев.

[5] Завершение (обычно треугольное, реже – полуциркульное) фасада здания, портика, колоннады, ограниченное двумя скатами крыши по бокам и карнизом у основания

Я заметил бело-розовые пятнышки их лиц.

Чиновники, поняв, что творится, забежали назад, за массивные деревянные двери. К ним кинулась толпа, откатились от дверей, «разбившись» об них.

Я вжался в поручни на стенках бронетранспортёра.

Вновь зашёл снег.

Внимание людей, всех их лиц, уже не таких радостных, переключилось к Глебу Александровичу. А тот, под окрики слезая с БТР, прошёл вперёд, через пропускающих его горожан, и обернулся ко мне:

– Сюда.

Но я не хотел к ним. Совсем не хотел. Но дуло АК-10 упёрлось в затылок, и я спрыгнул, нырнул в толпу.

Рядом маршировали солдаты, брели ополченцы и просто люди с флагами.

Когда мы шли, я еле слышно прошептал:

– Несколько часов. И никакой власти. Как это возможно?

– Верьте в историю, Дмитрий! Верьте – и воздастся. – Схватив под плечо, Топин потянул меня вперёд.

– Как вы…

– Не изумляйтесь – слух у меня хороший.

Он говорил и тихо, и так громко, что я слышал и крики, и его голос.

Глеб Александрович поднял руки, схватил рупор, что ему подсунул военный:

– Тихо! Всем успокоиться! – А какому-то бойцу, наклонившись, сказал: – Не допустите давки! Убери народ с площади. Быстро!

Почему все ему подчинялись? Как он это провернул?

Через десять минут солдат стало больше. Толпа, медленно, но всё же теснилась и чуть рассасывалась. А военные несли таран. Куда же делся генерал? Похоже, он был там, у танков и бронемашин.

Демонстративно отойдя в сторонку, Топин кивнул, отряхивая с волос снег. Снег… Он уже не обжигал. Он душил.

И четыре солдата ударили тараном по дверям… Шоколадным дверям с позолоченной ручкой.

Раздался треск.

Треск работы машин, что отполировали эту дверь, обучившись по коду. Коду, что написали программисты. Программисты, которых обучали сотни столяров.

Три удара, и четырёхметровая дверь рухнула. Высокие спины прошли вперёд, вскинули автоматы. Я, не зная, для чего, ощущая, как осыпается под ногами грунт всего, чего проверял, пробрался вперёд, вырываясь из хватки военных, что хотели меня задержать.

А там, в холле, за перевёрнутыми столами скрылись чиновники с ПВ, что выдавали всем управленцам для самообороны.

Прошли автоматные очереди, одиночные выстрелы. Несколько пиджаков потемнело ещё больше, а пара солдат свалилась. Пуля продырявила ворот пальто, и я, перекатившись, растолкав проклятых военных, оказался меж двух огней.

Медная люстра, больше, чем автомобиль, покореженная, с грохотом обвалилась. Успев проползти чуть вперёд, я оставил под её обломками только свой ботинок.

Пыль осела, и стрельба прекратилась. Но только на время.

– Ублюдки! Вас убьют! – Кричал какой-то чиновник.

– Сложите оружие! Вы окружены! – Говорил солдат.

– Мы вас… Мы уже связались с правительством.

– Вы врёте.

– Не врём! – сказал третий голос.

Как он тут оказался?

Пока они спорили, не решались перебивать друг друга, я развернулся к голосу. Схватил этот голос за плечи и вместе с ним взбежал по ступеням прямой лестницы вверх. А позади вновь завязалась стрельба.

Мне приставили пистолет к горлу.

– Оставь меня!

– Умрёшь!

– Не умру. – говорил гид с перерабатывающего завода.

Глаза его, карие в центре и сереющие к краям радужки, хлопнули несколько раз.

– Зачем ты это делаешь? Пошли, – сказал я.

– Куда?

– Не знаю. Пошли. Уйдём, говорю.

– Лучше уж подохнуть. Чем так жить.

Выстрелы всё чётче, всё ближе, и каждая пуля наверняка отнимала чью-то жизнь.

– Костин. Знай. Мы тебя не оставим. Но я не сдамся.

– Ты как тут…

– Отчёты сдавал. К середине месяца.

– Пошли.

Он наконец согласился, убирая ПВ, и зашагал следом за мной. А я, поднимаясь по лестнице, наткнулся на портрет Лазунского.

И, как завороженный, спросил:

– Что мне теперь делать? Если это реально был тогда ты… Что это значит?

И этот портрет мне ответил, пока шаги мной спасённого (или он спас меня?) становились всё тише, уходя наверх.

– Просто смотри. Не нужно пытаться всё контролировать. История сама понесёт тебя по своему руслу.

– Лазунский?! – Я смотрел на портрет, губы которого не шевелились и тогда, когда он говорил. – Как это возможно?

Ударив по рамке, я опустился на пол, на этот красивый узорчатый кафель.

Снизу донёсся топот сапог[6], ещё немного – и они меня схватят, и снова я в плену. Опять слышать его прокуренные речи!

[6] По постановлению Р. К. Лазунского от 24-го марта [данные засекречены]-го года армия была переобута с устаревших берцев на улучшенные сапоги.

За дырявый ворот меня потянула рука. И заставила бежать дальше.

– Ты чего застыл? Кхм… Вы почему остановились?

– Можно и на ты. Не обязательно оставлять манеру во время этого… – Стукаясь об ступени, переваливаясь с левого носка на правую туфлю, я вместе с гидом добрался до последнего этажа. Оттуда, раскрыв двери, мы вышли на крышу.

И упали.

Только сейчас я заметил на животе мужчины красное пятно, рассосавшееся по светлой рубашке. Приподняв гида, я потряс его за плечи:

– Ты как?

Тот приоткрыл глаза – сера завоёвывала больше места, словно на радужку опустилась пелена.

– Костин…

– Да?

– Спасибо, что спас.

– Я…

– Не звезди, начальник. Я ж тебя знаю. Ты это… Сбрось меня, ладно?

– Прятаться от снегопада пулями – не лучшая идея, так? – Я посмотрел на небо.

– Наверное. Ты это… Пойми. Это конец.

– Почему – конец? А Ла…

– Потому что это эти ребята – психи. Я и так умру… – Он кашлянул, прямо мне на руки, и в ладони моей было всё – и пот, и снежинки, и его кровь.

Там, внизу, ещё ревела толпа. Там, внизу, была ещё республика. А здесь, сверху, ещё существовала Федерация.

На флагштоке, в нескольких метрах от меня, развевался двуколор.

– Скинь меня, Костин. Пожалуйста. По-человечески просьба к тебе.

– Я по-человечески не умею, гид.

– Не гид я. Зови меня дядя Петя. Но для тебя просто…

– Петя, ты из себя не строй страдальца.

– Я и не строю. Мне пробили и так уже загаженную печень. А кто я без печени? Чем мне ещё заниматься, без печени-то?

Он заглотал воздух:

– И ты сам прыгай.

– Не буду.

– Почему? – спросил Пётр.

– Зачем мне?

– Пойми. Это конец. Всё. Ко-нец, если ты не понял. Собери уже волю в кулак, проверяющий, и сигани с крыши. Он же тебя замучает, этот, ну, главный среди них. У них по любому есть главный. Я даже не знаю, кто они. Это по всей стране? Везде? Кто они? Сторонники нового строя? А как на Западе?

– Всё лучше… – Щупая руку Петра, я глядел на двуколор Федерации. – Восстали только в пяти областях. Их подавят. Мне и не обязательно с крыши прыгать. Дурак ты старый, дядя Петя. Раз революция – так сразу везде, так, что ли? Недооцениваешь ты нашу…

Я наконец повернулся к нему. А гид, не знаю, насколько давно, уже уставился полностью посеревшими глазами в белесое полотно небо. Услышал ли он мои слова?

Может, я и впрямь трус?

Скорее, он старый дурак.

Размышления прервал чей-то пинок. Ударившись об крышу, я разбил нос.

***

– Поганый…

Марк не договорил – Топин увёл здоровяка от меня, протянул руку:

– Поднимайтесь, Костин.

Ощупывая нос, убедившись, что просто разбил его, а не сломал, я плюнул на руку Глебу:

– Ты же хотел убить меня там, У НОВАТ’а! Может, решишься наконец?!

Вскочив, я бросился на Топина, но меня перехватили пару военных. АК-10 уткнулся в шею. Сам Глеб Александрович отступил.

– Я тебя утоплю! Утоплю! Понял, Топин?!

Лидеру СР вручили рупор.

На крыше суетились солдаты. Военные обступили Топина, а тот, кивнув мне, выхватил из чьих-то рук бело-зелёное полотно и подошёл к двуколору.

Повернувшись, Глеб сказал:

– Сюда его.

Вот и конец… Сам спрыгнуть не смог, так меня скинут. Ну и зачем было объяснять этому дураку-гиду, что всё не так плохо? Всё плохо. Очень плохо.

Мне захотелось забить себя по лбу, так сильно, как только мог. А лучше проломить лоб молотком. Лучше уж самоубийство, чем такой позор. А я ведь развернул их против себя!

Может, и сейчас смогу?

На краю крыши нас, не считая солдат, было трое – Топин с флагом республики, бездыханный Петя, рука которого свисала, и я. Меня военные подвели к самому краю.

– Что с ним делать?

– Ну не скинуть же, идиоты! Чуть ближе ко мне, не на самый край! – Топин схватил за флагшток двуколор, выдернул его и сбросил вниз. Поднёс рупор:

– Федерация умерла! Ура!

Монотонно закричали рядовые, выступая к своему лидеру:

– УРА! УРА! УРА!

Толпа загудела и разбрелась по всей площади, от пассажа Второва и почти до самой администрации. Куртки, спецформа, бело-зелёные полотна – всё перемешалось.

– Скотина ты, Глеб Александрович. Лучше бы сразу меня скинул.

– Я вас убивать не намерен. Повторяю.

Топин резко вставил флаг республики в кронштейн, снова поднимая рупор:

– Да здравствует Сибирская независимая республика! Ура!

– УРА! УРА! УРА! – прокричали солдаты.

– УРА! УРА! УРА! – каким-то невероятным образом монолитно ответила толпа.

Я вырвался вперёд, ноги повисли в воздухе, и только руки военных не давали окончательно рухнуть.

Пара дюжин человек заметили меня, и среди общего гама я расслышал мальчишеский визг.

– Скинь! Скинь! Скинь…

А дальше было неразборчиво – то ли «Костина», то ли «предателя».

Однако меня не скинули, а наоборот, перехватили и затащили обратно на крышу.

– Ненавижу!

– Вот что вы брыкаетесь, Дмитрий Георгиевич? – Как больной! – Лучше поглядите! – Глеб Александрович вскинул руку.

По мановению какой-то солдат толкнул Петра, вернее, уже его труп.

Снова я выкарабкался к краю, взглянул вниз. Под окрики и восторженные вздохи сероглазый дядя Петя ударился о фронтон. И, скатившись по накату, распластался на земле.

– И… Действо кончилось! – заиграл руками Топин. – Вы же у нас человек около культурный, так, господин проверяющий?

Он умер хотя бы от пули. И это – одно из немного, что меня успокаивало.

Меня повели к дверям, оттуда по лестнице. Когда мы вышли на улицу и пошли к бронемашинам, я уже ничего не чувствовал – ноги мои плелись, меня несли военные.

Продравшись через толпу, взобрались на БТР. Только сейчас солдаты выпустили меня, и я сел, подмяв под себя ноги.

Озираясь, Глеб Александрович подозвал к себе генерала.

– Так. Как к вам обращаться?

– Генерал-подполковник Пришин Григорий Андреевич.

– Итак, Пришин, ты вместе с 35-ю танками, четырьмя тысячами бойцов из гарнизона, и, помимо прочего, ополчением – отправляешься на составе в Новосибирск. Цель – закрепиться, не дать федералам форсировать Обь.

– Будет сделано, Глеб Александрович.

– И ещё – прихвати с собой этого. – Топин указал на меня. – Он выступит переговорщиком.

– А если я откажусь? – Резко я поднялся.

– Не только у Федерации есть высшая мера наказания.

– Ну-ну! Ты вспомнил про меру наказания. Только вот меня не убьёшь.

– Почему же?

– Потому что… – Я подошёл к Глебу, посмотрел на него снизу вверх, ведь был он на полголовы выше, и прошептал. – Потому что у тебя уже была возможность убить меня.

Я ткнул его пальцем в грудь:

– Но ты меня не скинул с крыши. У тебя хватило смелости сбросить уже начинавший костенеть труп.

– Посмотрите! Какой умный! А нет… Просто вы, Костин, уже потеряли надежду. Не бросайтесь словами. Вы ведь понимаете – я не зверь. И вам ли не ясна причина, почему я вас не трогаю?

– Почему?

– Так вы не такой догадливый. Так что, поедете вместе с генералом?

– Какая причина?!

– Думаете, я вам отвечу? Так вы поедете или вас заставить?

– Поеду. – Отступая на шаг, я усмехнулся. – Раз я во власти сепарюг, позволь сказать вот что – удачи тебе с твоим планом. Падёт Новосибирск – конец твоей двухчасовой империи. Погибнут люди, понимаешь?

– А разве уже не погибли? Впрочем, это можно считать успехом… Десять раненых и три трупа. Почти идеально.

Григорий Пришин приподнял фуражку:

– А вы, Глеб Александрович? Останетесь?

– Да. Недовольные всегда найдутся. Нужно закрепить власть в Томске. – Топин развернулся ко мне. – Уведите его.

Хотел бы я харкнуть, но уже не смог – меня схватили крепкие руки, увели подальше. Закинули в кузов грузовика, к ополченцам. Машина затряслась по улицам.

Вскоре мы были на вокзале.

***

Башенки и тёмно-синие купола ж/д вокзала встречали нас на привокзальной площади, где возникло столпотворение. Развернули палатки военные, выдавались оружие и бронежилеты. Люди подходили записываться в ряды добровольцев.

Никто даже не требовал паспорт.

Дед с охотничьим ружьём, которого я, помнится, где-то встречал, пробурчав своё имя и фамилию, получил бронежилет и ПВ. Старик поправил телогрейку, как-то очень «по-пожилому», с детской неуклюжестью засовывая пистолет во внутренний карман.

Пробрал холод.

Холод этого влажного воздуха. Пар летел изо рта, остужая тело, вынуждая трястись, ещё больше кутаться в пальто. Солдатскими сапогами и ботинками горожан, гамом ополченцев и распоряжениями военных, отстучало Лето.

Лето Вивальди, его «гроза».

И мелодия уносилась всё дальше, вслед за шедшим под крутым углом снегом, куда-то за горизонт, туда, где кончаются скаты крыши вокзала и начинаются рельсы.

Завизжал поезд, затрещали моторы грузовиков и машин, прибывало всё больше людей. Те суетились под порывами ледяного ветра. Истаптывая снег в грязь, ополченцы собирались в группы, а из тех офицеры формировали дивизии.

Досмотра не было. Пройдя внутрь вокзала, я проскочил тот насквозь и вышел к платформе. Один из рядовых, толкая меня, как и прочих, закинул в вагон.

Несколько часов я просидел в купе, ни с кем не разговаривая. Узнал только, по слухам, что проносились по всему составу, что вагонов-купе было всего два.

Остальных размещали так, как придётся. Даже в вагонах для боеприпасов. В один момент, выглядывая в окно, я наткнулся на танк, что заезжал к платформе через раскрытые ворота.

Бело-чёрный, иногда сливавшийся с местностью, Т-120-ЛАЗ скрылся с моих глаз. В следующий миг состав чуть тряхнуло. Танк, похоже, въезжал на транспортёр – только такая тяжёлая платформа могла его выдержать.

– А я смотрю, вы тут, Костин. – Из-за раздвижных дверей показался Пришин.

Глаза его в полутьме казались тёмными.

– Да. Тут.

– Послушайте… Если вам интересно – две дивизии сформировали. Как знать, кто там отчитываться будет? – Генерал-подполковник, просунувшись между мной и каким-то мужиком, приоткрыл форточку и закурил, выдувая дым туда. – Одна – считай моя. Четыре тысячи из гарнизона! Четыре пятых моих бойцов.

– И что? Что вы хотите сказать?

– А то, что…

– И не называйте меня «Костин».

– Хорошо, Дмитрий Георгиевич. Так вот… – Пришин отряхнул пепел.

Мужик, смотря на сигарету, с возмущением поднялся с полки, завидел погоны Григория Андреевича и опустился обратно.

– Так вот, моторизованная, в примеси с ополчением, дивизия. Не хочу посылать их на фронт. А вторая – полностью из добровольцев. Как же так, а?

– Ну, вам легче.

Пришин повернулся ко мне – глаза снова были ярко-жёлтыми:

– Что? В каком плане?

– Не вы же умирать идёте. А ваши ребята. Вам-то что, генерал? Вы шкуру свою спасаете. А иначе как? Топин бы всё равно Северск добил. Это я в обед думал, что он псих. А он… Всё подготовил. Ну правда, куда вам деваться?

Пришин вышвырнул в окно недокуренную сигарету, наклонился ко мне, заскрипев зубами:

– Это сарказм?

– Что вы! Какой сарказм? Я ведь правду говорю! Ну чего это я, Григорий Андреевич? Вам нужно пузо набивать. Вы могли окопаться, но предпочли лёгкий выход. И нашему Григорию Андреевичу не хватает одного.

– Чего же?.. Чего мне не хватает? – Пришин плавно положил руку на полку надо мной. – Будьте добры. Говорите.

– А не хватает вам, генерал, одной единственной вещи – вы если выбор сделали, чего страдаете-то? Раз обрекли своих бойцов на смерть, к чему лить слёзы по тому, чего ещё нет? Может, эта проклятая республика добьётся своего.

– Это тоже сарказм?

– Вовсе нет.

Загудел состав. Поезд двинулся с места, застучали колёса по стыку рельс, закачало, я прикрыл глаза. Внезапно я устал, а может, просто не давал этой усталости проявиться, вот она и накатила махом.

– Дмитрий Георгиевич? – дышал на меня генерал. – Что значит – республика добьётся своего?

– Того.

Он потряс меня за плечи:

– Дмитрий Георгиевич?

– Отстаньте… Молю вас, Пришин… Рыжий мальчик.

– Мальчик?

– Рыжий мальчик… Зачем ты хотел убить меня?

Неожиданно, как по щелчку, я провалился в тревожный, неглубокий сон.